Читать книгу: «Жги меня, Пари!»

ГЛАВА 1.

Париж. 1924 год. Ранняя весна.

«Простите, что пишу Вам... тебе... Имею ли я право писать “ты”? Да и вообще — писать? С того самого вечера, когда я встретил Вас в холле “Ритца”, сон покинул меня, а мысли мои принадлежат только Вам. Вы стали настоящей madame, и, когда я смотрел, как Ваши тонкие пальцы перебирают письма... как мне хотелось коснуться их губами, мечтать о том, чтобы среди прочих одно оказалось моим. Если Вы всё ещё так же упрямы — не отвечайте, прошу. Надеюсь, Вы счастливы со своим мужем... как мне сказали, у Вас прелестный ребёнок...»

На этом письмо обрывалось — без подписи, без даты, будто на полуслове растеряло всю свою смелость. Маленький листок, а в нём столько чувства, что у Зельды не возникло ни тени сомнения, кто его автор. Этот нервный, чуть отчаянный тон она узнала бы и без подписи. К счастью для неё — и к несчастью для отправителя — письмо отправилось к остальной пачке признаний, лежавших в её личном ящике. На такие письма она никогда не отвечала. Муж подобной переписки не одобрял, и потому все подобные послания раз и навсегда исчезали в запертом шкафчике.

Она накинула на плечи кружевную пелерину и была почти готова к выходу. Вечером они с Хэнком шли на один из тех званых ужинов, что устраивала парижская богема, — из тех, куда приглашают скорее ради приличия, чем из искреннего желания видеть гостей. По-хорошему, следовало бы отказаться, но Андерсоны, к раздражению приглашающих, всегда являлись.

В кабинете Хэнк сидел за письменным столом. Высокий, сухощавый, гладко выбритый, если не считать строгих чёрных усов, — это и было его единственным знаком отличия. Сбрей их, и он бы совсем затерялся в толпе. Он быстро писал что-то на плотной бумаге; каждая буква была аккуратной, строгой, будто выведенной не для письма, а для рапорта.

«Любящий тебя всем сердцем, Х.»

— Хэнки, — Зельда вошла без стука, — я готова! Кто вообще придумал, что женщины всегда опаздывают?

— Женщинам вообще не присуща пунктуальность, — не поднимая головы, ответил он, убирая письмо в конверт и проводя языком по клапану.

— Ты дурно думаешь о женщинах.

Она опустилась в глубокое кожаное кресло напротив. Кабинет был завален книгами, юридическими кодексами, письмами и папками: бумаги громоздились повсюду, кроме узкой дороги к его столу. Ещё немного — и хозяина за этой грудой уже не было бы видно. Всё остальное вокруг, впрочем, оставалось безукоризненно чистым.

Хэнк терпеть не мог ни пыли, ни суеты, ни громких звуков, зато к бумагам относился так, будто это были святыни.

— А ты о мужчинах. Потому мы и женаты, — с усталой усмешкой сказал он.

— Кому писал?

— Матери. Ей плохо. Возможно, нам придётся к ней переехать. Всё серьёзнее, чем я думал.

— Но мы только-только обустроились!

Он посмотрел на неё тем особым взглядом, который сразу даёт понять: спорить бесполезно. Письмо — в ящик, пальто — на руку, и он уже идёт к двери. Всё настроение что-либо праздновать у Зельды рассеялось, как дым, и выходить ей расхотелось. Какой смысл, если впереди снова маячит переезд?

— Ты идёшь? — донёсся голос мужа из другой комнаты.

— Может, нам не стоит? — неопределённо бросила Зельда, поднимаясь. — Боюсь, там нас не слишком-то ждут.

— Не говори ерунды, Зельда.

Они вышли в промозглый парижский вечер. Над городом висело тяжёлое небо, с севера тянуло сырой прохладой, и больше всего хотелось не идти в гости, а спрятаться у камина с чашкой хорошего чая. Они свернули с бульвара на улицу Флерюс и остановились у дома под двадцать седьмым номером. За дверью уже слышались голоса и смех.

Это была не просто квартира — целая студия, уставленная картинами: знаменитыми, полузабытыми, только что написанными. Гул голосов, табачный дым, жёлтый свет ламп, людская теснота и жар идей — всё сливалось в единую суету. Одни гости молча разглядывали полотна, другие яростно спорили о литературе, третьи держали бокалы так, словно весь Париж принадлежал им. Кто здесь хозяин, понять было невозможно: каждый вёл себя почти как главный.

— Хэнк! Старина, я уж боялся, что не дождёмся! — сквозь толпу к ним пробился Жан Жирар, молодой человек, подрабатывавший у Хэнка секретарём. — Рад, рад — безмерно рад! Позвольте, я всех представлю!

Не успели они толком поздороваться, как его окликнули из другого конца комнаты. Жан помахал в ответ рукой и с театральным рвением повёл их за собой к женщине, которая решительно не вписывалась ни в одно банальное представление о салонной красоте. Она сидела на подоконнике, поглаживая белую шерсть пуделя. Тёмные волосы жёстко блестели под лампой, плотная тяжёлая фигура казалась незыблемой, а резкое лицо завораживало почти неприступной властностью. В ней не было светского лоска — в ней была сила.

— Дорогая Гертруда, — пылко произнёс Жан тем благоговейным голосом, каким только бедные поэты умеют выговаривать имена могущественных меценаток. — Позволь представить: мой друг и благодетель, Хэнк Андерсон, и его восхитительная супруга, миссис Зельда Андерсон. А это — наша муза, светоч, критик и просто великая женщина, мадам Гертруда Стайн.

Гертруда лениво скользнула по ним взглядом.

— Андерсон? Надеюсь, не родственник Шервуда Андерсона? Хотя, очевидно, нет. А вы его читали?

— Нет, мадам, — коротко ответил Хэнк.

— Жаль. Он, по крайней мере, занят делом. А вы чем занимаетесь?

— Я юрист.

— Юрист, — с подчёркнутым равнодушием повторила она. — Катастрофически скучно. И зачем юристу приходить сюда, если он не писатель, не художник и не издатель?

— Мы пришли по приглашению Жана, — попыталась вмешаться Зельда, но её голос утонул в общем гуле, будто его никто и не услышал.

— Неважно, — бросила Гертруда, как бы милостиво разрешая им оставаться рядом. — Чувствовать себя как дома не стоит, но выпить можете.

— Merci, ma chère, — Жан учтиво поцеловал ей руку, весь сияя.

Жан Жирар был из тех молодых львов творческих кругов, которых Париж производил с небрежной щедростью: поэт без успеха, охотник поужинать за чужой счёт, всегда модно одетый, с живым, ещё не потухшим блеском в глазах, который жизнь особенно любит заливать ледяной водой. Себя он считал будущим великим, Хэнка — нераспознанным талантом или по меньшей мере несостоявшимся писателем, а каждого знакомого был готов, смеясь, вытянуть на сцену. Этим, кстати, охотно подбрасывал хозяйке поводы для иронии.