Читать книгу: «Песочный человек»

 
Мистер Песочный человек, подари мне мечту.
Сделай ее самой милой из всех, что я видел.
Дай ей губы, похожие на лепестки роз и клевера.
И скажи ей, что ее одинокие ночи в прошлом.
Песочный человек, я совсем один.
У меня нет никого, кого я мог бы назвать своим.
Пожалуйста, пошли мне свой волшебный луч.
Мистер Песочный человек, подари мне мечту.
 

Mr. Sandman – SYML

© Маша Ван, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

Апрель 1961 года

Исландия

День первый

Элизабет царапает кожу на большом пальце ногтем. Она надавливает сильнее, и заусенец ползет вниз. Сначала кутикула краснеет, а после появляется небольшая капля крови. Боль успокаивает и помогает отвлечься.

– Мы выехали на окружную дорогу, – говорит Даниель тоном заправского экскурсовода. – Сейчас начнется самая красота.

– Да, это замечательно, – Элизабет рассеянно кивает в ответ.

В любой другой ситуации она бы смотрела на величественные горы и суровые волны Атлантического океана, раскрыв рот. Она изучила бы десятки карт и путеводителей, чтобы не пропустить ни одной местной достопримечательности.

Но сейчас все иначе. Элизабет здесь не за этим.

– До Вика пара часов езды, если не встрянем за каким-нибудь грузовиком, – продолжает Даниель. Белоснежная борода придает ему сходство с Санта-Клаусом. – Я могу рассказать вам о наших обычаях и легендах, или что вы, туристы, обычно любите слушать. – Он хитро улыбается и делает невнятный жест рукой. – О, – спохватывается Даниель, когда оборачивается к хмурой Элизабет, – вот же я старый дурак. Вы, должно быть, устали с дороги, – он бьет себя раскрытой ладонью по лбу и сокрушенно качает головой.

– Да, – она поджимает губы. – Я посплю, если вы не против.

Даниель кивает, и она разворачивается на переднем пассажирском сиденье старенького белого джипа к окну. Она не хочет показаться грубой, ведь у Даниеля она сняла дом на эти две недели. И он любезно встретил ее в аэропорту Рейкьявика, забросил все свои дела. Но Элизабет не имеет никаких моральных сил вести дружескую беседу с этим улыбчивым стариком.

Каждые несколько минут к горлу подкатывает удушливый ком. То ли от головокружительно чистого воздуха Исландии, то ли от переживаний, которые сжирали ее последние несколько недель.

Она проделала этот длинный путь из Великобритании не просто так, не из праздного любопытства.

Здесь, у подножия ледника Ва́тнайёкюдль, находится «Хепн» – лечебница для душевных расстройств, где вот уже год живут ее родители.

Цепь трагических событий и нелепых совпадений в итоге привела их в это место так далеко от дома.

Элизабет родилась и выросла в окрестностях графства Чешир.

Она любила свой городок. Некоторым Уоррингтон мог показаться мрачным захолустьем, где небо всегда затянуто свинцовыми тучами от дымовых труб огромного металлургического комбината Томаса Кросби.

Но Элизабет нравился этот пейзаж. Нравился неровный ландшафт цехов, складов и сталеплавильных ковшей. Нравился их гул и ощущение, будто даже без людей этот город будет жить своей собственной жизнью, тяжело вздыхать, переваривая тысячи галлонов бурлящего металла.

Отцу Элизабет, Теренсу Мерфи, пришлось начать работать еще в тринадцать, он успел окончить лишь несколько младших классов. Однако, даже будучи подмастерьем, Теренс не терял интереса к учебе, несмотря на тяжелый физический труд. Позже он записался на курсы при заводе, получив разряд слесаря на предприятии Кросби.

Элизабет считает, что своей тягой к знаниям обязана именно ему.

Небольшая комната, которую они занимали вплоть до ее поступления в начальную школу, казалась маленькой Элизабет по-настоящему роскошной и чудесной. В основном из-за того факта, что в социальном жилье для рабочих фабрики ютились десятки семей с ребятишками ее возраста.

Пока папа отрабатывал сверхурочные, а после шел на курсы повышения квалификации, чтобы поздно ночью заснуть прямо за кухонным столом, носом уткнувшись в учебник, мама Элизабет, Фло, брала две-три дополнительных смены.

Она убиралась в столовой и административных корпусах того же завода Кросби рано утром и поздно вечером, чтобы их семья могла хоть как-то сводить концы с концами.

Элизабет же на эти часы передавали в руки заботливых тетушек и соседок вместе с оравой других детей. Они клятвенно обещали вести себя сносно, но, как только за родителями закрывалась дверь, по коридорам многоквартирного дома разносился неистовый визг. Лестничные пролеты, закоулки и чердаки стали их игровой площадкой, местом встреч, расставаний и тайных заговоров против взрослых.

Да, то были тяжелые годы, но для маленькой Элизабет одни из самых счастливых.

Начальная школа Уоррингтона преподнесла ей первый урок – никто не любит зазнаек и выскочек.

Элизабет училась хорошо, просто отлично, чему не уставали удивляться местные преподаватели. Однако гордость за свои академические успехи быстро сменилась разочарованием и обидой – недавние друзья отказывались с ней общаться. Они давали Элизабет обидные прозвища, передразнивали всякий раз, когда ее рука вздымалась над партами классной комнаты, ехидничали и осыпали остротами.

Теренс всеми силами поддерживал в дочери эту любовь к знаниям. Он не был похож на типичного рабочего фабрики: ее папа предпочитал тихие семейные вечера шумным походам в паб, а любимым занятием у него всегда было чтение.

И вот уже они вдвоем поздними ночами корпели над учебниками.

Было несложно отказаться от прошлых игр и развлечений. Ведь чем лучше Элизабет училась, тем меньше друзей у нее оставалось.

Неизменно отличные оценки, поступление в Грамматическую школу для девочек¹, а после стипендия, почти полностью покрывающая обучение и проживание в Оксфорде, – предел мечтаний для такой, как она, и грандиозные планы, которым никогда не суждено было сбыться.

– Да проезжай ты! – громкий недовольный крик Даниеля заставляет ее вздрогнуть. – Приехали почти. Вон молодежь развлекается, – он кивает в сторону нескольких парней, которые остановились посреди дороги и производят какие-то странные манипуляции со ржавым «Лендровером». – А я говорил, что у вас ничего не получится. – Он останавливается возле них и опускает стекло с ее стороны, чтобы лучше слышать собеседников.

Даниель, по всей видимости, пытается звучать сочувственно, но выходит как-то слишком самодовольно.

– Мы его починим! Эта рухлядь еще тебя переживет, вот увидишь, я… – Темноволосый худой парень лет двадцати пяти сгибается, чтобы обратиться к Даниелю, но быстро осекается и впивается ошарашенным взглядом в Элизабет. – Ну и ну, – тянет он и присвистывает.

Элизабет напрягается. Нет, ее новый знакомый вовсе не отвратительный, но она не общалась с парнями уже очень и очень давно.

– Привет, – осторожно произносит она и улыбается, как ей кажется, вполне дружелюбно.

– Ну привет-привет, – тот хитро прищуривается и расплывается в широкой улыбке. – Я Лиам, – он протягивает ладонь через открытое окно, и Элизабет нехотя отвечает на рукопожатие.

В этот момент к машине подтягиваются еще двое, а после еще четверо человек. Остается лишь гадать, как все они планировали поместиться в кузове этой машины. Возможно, потому она и сломалась.

– Элизабет, – кивает она и тут же отдергивает руку, пряча кровоточащий палец под рукавом пальто.

– Привет, Элизабет, я Стефан, – парни наперебой выкрикивают свои имена. Они напоминают голодных чаек. Ей делается неуютно.

– Эй, а ну успокоились, – прикрикивает Даниель, пригнувшись и грозя им кулаком, и парни тут же тушуются. – Мисс Элизабет приехала к нам из Лондона, а вы как себя ведете? Настоящие дикари!

Они выглядят пристыженными ровно несколько секунд.

– О, так леди Элизабет к нам из самой Британии пожаловала, – нахально хмыкает тот, которого зовут Кристоф, кажется. – Надолго к нам? Не желаете ли прокатиться на нашем кабриолете?

– Кабриолет выглядит не так, идиот, – шикает один из них и тыкает Кристофа в бок.

– Да какая разница, в кузове ведь тоже нет крыши!

– Она никуда с вами не поедет, – решительный голос Даниеля прерывает рассуждения. – От вашей колымаги несет бензином за километр, и заводится она через раз. Мисс Элизабет небось такого позорища ни разу в жизни не видела.

– Тогда пусть просто закроет глаза и подумает об Англии, – прыскает Лиам, и вся компания громко ржет.

– Вот же полудурки, – фыркает Даниель и давит на газ. Элизабет все еще слышит улюлюканья и смех, доносящиеся сзади. – Вы не обижайтесь на них, – старик стыдливо поджимает губы. – Они, вообще-то, неплохие ребята, вас и пальцем не тронут. Просто народу у нас здесь мало, всего три сотни человек, а до ближайшего города два часа езды, вот они и сходят с ума от скуки. Каждый раз что-нибудь устраивают, когда новый турист приезжает.

– Все в порядке, – улыбается Элизабет. – Я понимаю. Даниель, я хотела спросить… – Она не хочет доставлять еще больше неудобств своим присутствием, но теперь становится ясно, что она не сможет сделать и шагу из своего съемного жилья, не став при этом сенсацией местного масштаба. – Мне нужно попасть в «Хепн» как можно скорее. Здесь есть прокат автомобилей или что-то в этом роде?

– Прокат? – по тому, как высоко поднимаются брови старика, Элизабет может определить, что арендовать машину ей не удастся. – В столице есть один, но для этого нам нужно вернуться.

Она шумно выдыхает и прикрывает веки, проклиная собственную глупость. Элизабет была настолько взбудоражена предстоящей встречей, что напрочь забыла об очевидных вещах. К тому же ей совсем не хотелось расстраивать Даниеля. По телефону он настойчиво предлагал свою помощь, и она не раздумывая согласилась.

– Так глупо вышло, – шепчет Элизабет и закрывает лицо ладонями. – Извините.

– Да не расстраивайтесь вы так, – весело отвечает Даниель. – У нас по несколько раз на неделе ездят и в «Хепн», и в Рейкьявик. Сейчас отдохнете немного с дороги, обживетесь, а я пока похожу поспрашиваю. Часа через три отправим вас в город.

– Спасибо вам, Даниель. Даже не знаю, что бы я делала без вас, – Элизабет благодарно улыбается.

– Пустяки, – отмахивается мужчина, но она не может не заметить румянца на его щеках.

Дом, который она сняла, на поверку оказывается обыкновенным шалашом, наспех сколоченным из отсыревшей древесины. Выкрашенный в алую краску, он будто вырезанное со страниц журнала изображение, по какой-то нелепой причине вставленное в суровый пейзаж Исландии. Но так выглядят практически все дома в деревне, и жаловаться ей не на что.

Внутри ее встречают беленые стены, одноместная койка, старенькие стол со стулом и покосившаяся вешалка. Посреди комнаты висит одинокая лампочка, которая не освещает ровным счетом ничего.

Бывало и хуже.

Она скидывает свой небольшой багаж на пол, оглядывается, а после, завороженная видом, подходит к окну. Небольшой лоскут зеленой травы обрывается буквально через несколько метров, а сразу за ним начинается бескрайняя холодная бездна.

Погода в Исландии меняется удивительно быстро, и за рассеявшимся туманом Элизабет видит полоску угольно-черного пляжа, на которую накатывают ревущие волны Атлантического океана.

Она так и стоит возле окна пять минут, десять, а может, и все полчаса, пока не раздается стук в дверь.

– Мисс Элизабет? – слышится голос Даниеля. – Я нашел вам сопровождающего. Через полчаса отправляетесь в «Хепн».

– Я развожу почту, – начинает Петер, хотя она не спрашивала. – Знаете, что самое важное на острове? – Элизабет хмурит брови и отрицательно качает головой. – Почта! Связь с внешним миром, – горделиво заявляет он, и нос мужчины поднимается так высоко, что она всерьез опасается за их безопасность.

Петеру на вид около сорока. Улыбчивое лицо покрыто загаром, веснушками и мелкими морщинками. Едет он быстро. Гравий из-под колес старого, еще довоенного джипа отскакивает в разные стороны. Он не тормозит перед ямами и не боится выбоин.

Элизабет негнущимися пальцами цепляется за приборную панель.

– Вообще-то, я езжу в «Хепн» раз в неделю, не чаще, – продолжает он. – У нас ведь как, все письма приходят в Рейкьявик, а оттуда их уже везут нам в Вик, но в эту дыру столичные пижоны ни ногой. Боятся не собрать здесь костей, на такой-то дороге.

В этот момент машина подскакивает на очередном пригорке, и Элизабет звучно ударяется макушкой о брезентовую крышу автомобиля.

– Я их понимаю, – цедит сквозь зубы она, потирая ушибленное место. – Я вовсе не тороплюсь, – пытается быть доброжелательной Элизабет, отчаянно намекая, что им стоит сбавить скорость.

– Да, верно, – тушуется Петер, явно расстроенный тем, что его водительские навыки не были по достоинству оценены приезжей гостьей. – Так вот, – говорит, все же снижая скорость. – Представляете, я уже тринадцать лет вожу почту в «Хепн». Каждый раз письма, газеты, всякие умные журналы для их главного доктора. А вот человека везу впервые.

Повисает напряженное молчание. Петер то и дело прочищает горло. Он ерзает на месте, бесконечно смотрит в зеркало заднего вида, хоть на дороге за это время Элизабет насчитала от силы пять автомобилей, и краем глаза косится на попутчицу.

Она понимает, что уйти от ответа не получится. Она видела тот же странный взгляд Даниеля, как только упомянула «Хепн». Но, должно быть, старик был слишком воспитан, а может, попросту забыл уточнить, зачем она прилетела на край света в лечебницу для душевнобольных.

– Я писатель, – выпаливает Элизабет первое, что приходит на ум. Она не была готова к подобному разговору, но теперь выходит, что каждому жителю деревни есть до нее дело. И одному Богу известно, какими подробностями обрастет сам факт ее пребывания в «Хепне» к моменту отъезда. – Познакомилась с директором клиники доктором Джонасом, когда он приезжал в Великобританию. Тема моей книги, она… Неким образом она затрагивает душевное равновесие. Он любезно пригласил меня посмотреть, как у вас здесь все устроено.

– А-а-а, – тянет Петер, делая вид, что информация эта нисколько его не волновала. Выходит скверно, потому как плечи мужчины тут же расслабленно опускаются, а из легких со свистом выходит воздух. – Тогда понятно, – кивает он.

Элизабет не любит врать, но и сказать правду не может.

Уже спустя несколько минут после возвращения Петера каждый в деревне будет знать, что родители их новой постоялицы душевнобольные, хоть это и не является правдой в полной мере.

Так будет лучше.

– И что же, вы каждый день туда ездить собираетесь? – спрашивает он. – Сегодня-то я вас подожду, как обещал Даниелю, а завтра – извините. Завтра мы выходим в океан. Разве что Лиам… – При упоминании имени парня, с которым ей довелось познакомиться пару часов назад, Элизабет невольно кривится. – Он возит туда рыбу, продукты разные, часто подменяет отца. Завтра как раз его смена. Да и вам будет о чем поговорить, как-никак молодежь, верно? – широко улыбаясь, спрашивает Петер.

Элизабет улыбается в ответ.

Она не может сказать этому простодушному, открытому мужчине, что к своим двадцати годам уже нестерпимо устала от жизни. Что черные синяки, залегшие под ее глазами, вовсе не от перелета, а от ежедневного недосыпа и сверхурочных, за которые она хватается, лишь бы скопить денег на оплату лечения родителей. Что с парнями она общаться не умеет, а единственная в жизни попытка построить отношения с ее лучшим другом закончилась сокрушительным фиаско. Что любой приятной беседе с самым привлекательным молодым человеком сейчас она предпочла бы чашку чая, книгу или крепкий двенадцатичасовой сон.

– Даниель говорил, что местные часто ездят в Рейкьявик. Я могла бы добраться вместе с кем-то. Возьму там машину в прокате. Не хочу быть обузой.

Петер как-то странно смотрит на нее, а после пожимает плечами.

– Как угодно, – отвечает он.

Дорога тянется бесконечно. Все четче на горизонте проступают очертания многовекового ледника, вершины которого с большего расстояния были неотличимы от неба.

– Я заеду на ферму неподалеку, – говорит Петер. – Приеду за вами к восьми. Хотя, – он косится на наручные часы. – Ума не приложу, чего так долго делать с полоумными. Лучше бы на нашем пляже погуляли, ей-богу.

– Доктор Джонас показался мне интересным человеком, – переводит тему Элизабет.

Петер смеется, громко и заливисто. Спустя минуту-другую он все же берет себя в руки, утирает слезу из уголка глаза.

– Джонас просто псих, мисс. Такой же, как и его подопечные.

Внутри Элизабет начинает нарастать давящее чувство тревоги, что скручивает ее грудь тугими обручами. Она глубоко вдыхает и шумно выдыхает, отвернувшись от Петера.

Пейзаж за окном давно сменился: зелень стала редкой, а температура понизилась на несколько градусов. Яркое солнце, отражаясь от сверкающих вершин ледника, слепит глаза.

За очередным поворотом мелькает высокая черная кованая ограда.

– Ваша остановка, – расплывается в улыбке Петер, притормаживая у самой изгороди.

Элизабет не успевает запомнить, попрощалась ли она с мужчиной, поблагодарила ли его.

Каштановые кудряшки выбиваются из наспех заплетенной косы, их нещадно треплет морозный ветер с ледника.

Она плотнее запахивает свое тонкое, не по погоде, пальто, с силой хлопает пассажирской дверью.

Вскоре тишину разрезает лязг шин. Сердце отбивает оглушительный ритм. А над массивными железными воротами громоздится надпись: «Лечебница “Хепн”».

С доктором Джонасом Элизабет познакомилась случайно.

Шел декабрь пятьдесят девятого. Истерические приступы матери уже невозможно было контролировать.

Мигрени у Фло начались еще весной, после того происшествия на дороге. По крайней мере, так она это описывала. Но очень скоро выяснилось, что с головными болями ее состояние не имеет ничего общего.

Ее сердцебиение учащалось, пульс подскакивал, а лоб покрывала холодная испарина. Фло металась по комнатам, но не могла найти успокоения, пока приступ не сходил на нет.

Элизабет помнит, в каком ужасе была, впервые застав маму в таком состоянии.

После она наливала Фло горячий чай, накидывала на плечи старенький плед. Они подолгу сидели с мамой возле камина, разговаривая ни о чем. Это приносило успокоение, но лишь на несколько дней.

В июне на заводе произошла крупная авария, погибло около сотни человек. Элизабет не знает, кого ей благодарить за то, что оба ее родителя в тот день находились дома.

Город погрузился в траур на долгие недели. Металлургический комбинат Кросби был центром жизней десятков, сотен человек. Он обеспечивал рабочие места не только в Уоррингтоне, но и в окрестностях. В кругу своих знакомых Элизабет не встречала еще ни одной семьи, кого бы не затронула та жуткая катастрофа.

У кого-то погиб отец, кто-то получил немыслимые ожоги от раскаленного металла, что вытек из треснувшего ковша, а некоторые и вовсе остались инвалидами, лишившись навсегда возможности трудиться.

Тогдашнего владельца завода и сына основателя, Артура Кросби, взяли под арест, но совет директоров обещал в кратчайшие сроки наладить производство и выплатить значительные суммы семьям погибших рабочих.

Из еженедельных приступы вскоре превратились в ежедневные.

Она этого не знала. Уже было во всеуслышание объявлено о выдаче ей муниципальной стипендии на обучение в университете, однако Элизабет предстояло сдать серьезные вступительные экзамены в Оксфорд, и она трудилась вдвое усерднее, все свободное время проводя в библиотеке Грамматической школы для девочек, которую на летних каникулах для нее любезно отпирал местный сторож.

Тогда еще не было ясно, что все пошло под откос. Тогда еще была надежда.

Теренс был не на шутку встревожен состоянием жены, но походы по врачам не принесли значимых результатов. Папа даже возил ее в Лондон на обследование.

У Фло было все в порядке с сердцем, у нее отлично функционировала печень. С легкими и почками также не обнаружилось никаких проблем. Однако мама на глазах истончалась, превращаясь в бледную копию себя.

Поначалу отец скрывал от Элизабет, что дела стали совсем плохи. Теренс отвлекал ее разговорами об университете, о будущем поступлении, о том, что вот-вот цеха, закрытые местным констеблем для дальнейших разбирательств, откроются и все вернется в прежнее русло. К концу августа стало ясно, что этим планам не суждено сбыться.

Стипендия на обучение в Оксфорде должна была быть выделена из местного бюджета, целиком и полностью формировавшегося за счет металлургического комбината Кросби, который много лет был в Уоррингтоне градообразующим предприятием.

Теперь же бюджет был пуст. Компенсации выплатили лишь малой части семей погибших рабочих. Дымовые трубы, возвышающиеся над домами, потухли. Огромный комбинат замолчал на долгие месяцы.

Элизабет решительно отмела предложение отца о продаже дома. Да и с учетом оставшихся выплат по ипотеке этих денег вряд ли хватило бы даже на год университетского обучения.

Вместе с заводом Кросби постепенно начали закрываться места, которые, казалось бы, не имели к металлургической промышленности ровным счетом никакого отношения. Кинотеатры, кафе, пабы. У людей просто не было денег. Развлечения для Уоррингтона остались в прошлом – началось суровое выживание.

Каждое утро отец выискивал объявления в газетах, ходил на собеседования, хватался за любую подработку. Все безуспешно. Денег едва хватало, чтобы покрыть обязательные платежи.

Со складов завода по-прежнему распродавали остатки продукции, а административные корпуса еще функционировали, и Элизабет устроилась туда на полставки уборщицей. Точно так же, как и ее мать много лет назад.

С Фло они теперь виделись редко, несмотря на то что жили в одном доме. Мама поднималась к себе в спальню и подолгу сидела там в одиночестве, запершись.

Но это было неудивительно, ведь приступы теперь случались в самых разных местах. Во дворе дома или на рынке, в молочной лавке или в небольшом парке, куда под вечер пятницы стекалась большая часть жителей.

В такие моменты у Фло будто отказывали слух, зрение и всякая способность понимать человеческую речь. Ее глаза делались неестественно большими, а дыхание тяжелым и хрипящим, будто ей приходилось каждый раз напоминать себе, как совершить очередной вдох. Она старалась не показываться на людях, ведь в таких небольших городках сплетни и пересуды распространяются молниеносно.

Однажды вечером Элизабет вернулась со смены.

В доме было непривычно тихо. Даже в самые паршивые дни Фло старалась улучить час-другой, чтобы испечь свой фирменный пирог с картофелем. Это было условием их нормального существования. Знаком, что с мамой все в порядке, что болезнь ее лишь временная и вскоре все наладится.

Кухня встретила Элизабет рассыпанной мукой, разводами молока на полу, грязной посудой, в беспорядке валяющейся повсюду.

Она взобралась по лестнице за доли секунды, отчаянно постучала, но никто не ответил. Элизабет дернула ручку, и обычно запертая дверь спальни внезапно распахнулась.

Фло, свернувшись, лежала на кровати. Она тихо плакала, и, казалось, очередной приступ вот-вот должен был сойти на нет.

Она окликнула маму и сделала шаг за порог. На секунду-другую в глазах Фло что-то прояснилось, а после она начала кричать, так громко и почти безумно, что Элизабет застыла на месте, в ужасе распахнув глаза.

Мама выставила руки вперед, моля о том, чтобы она не приближалась. Стало очевидно, что Фло боится свою дочь.

От этого ужасного осознания Элизабет инстинктивно дернулась вперед, приговаривая, что все будет в порядке, чем сделала лишь хуже. Плач усилился.

В этот момент в комнату вбежал Теренс. Он накричал на дочь и буквально вытолкнул ее в коридор, хлопнув дверью перед носом.

Позже папа, конечно же, извинялся. Он говорил, что просто растерялся и не понимал, что делал. Что это был один из сильнейших приступов истерии, что это лишь совпадение и такого больше не повторится.

Но все повторялось. Из раза в раз, снова и снова.

Теренс все дни проводил рядом с женой, которая уже не могла обходиться без посторонней помощи. Элизабет стала единственной кормилицей в семье, хотя ее жалованье уборщицы выглядело как насмешка.

Она пробовала наладить отношения. В спокойные дни они могли даже перекинуться парой фраз. Но Элизабет больше не пыталась сжать мамину руку, опасаясь вызвать очередной приступ. Она не обнимала Фло и не делилась тем, чем обычно молодые девушки могут поделиться лишь с матерями.

Фло была все той же, но уже безнадежно далекой от своей дочери.

Отец предпринимал еще несколько попыток обратиться к врачам. Все скопленные деньги были потрачены на очередные обследования, которые в конечном счете не выявили никаких проблем в физическом состоянии Фло.

Об обращении к мозгоправам Теренс и слышать не хотел. Это означало бы, что его жену упекут в психушку до конца ее дней – душевнобольные редко возвращались в общество, практически никогда. Это означало бы признать, что он сдался.

Но отец уверял, что наедине с ним Фло все та же. Что она лишь переживает из-за потери работы. Что нужно немного времени: еще неделя, месяц, год – и она обязательно пойдет на поправку.

Не задавая лишних вопросов, Элизабет собрала небольшой чемодан и отправилась искать работу в ближайший крупный город – Престон, – не без сожалений оставив в Уоррингтоне своих немногочисленных друзей и всю свою прежнюю жизнь. Но она рассудила, что так будет лучше для всех.

Вместе с еще пятью девушками она разместилась в комнате ветхой многоэтажки, подозрительно напоминающей самое первое жилье Элизабет.

Днем она сидела с детьми работниц местной ткацкой фабрики. Платили немного, но это было лучше ее прежней зарплаты уборщицы. А по вечерам подрабатывала официанткой.

Почти все деньги Элизабет отправляла отцу.

Временами Теренс навещал ее. Он приезжал ненадолго, когда Фло становилось лучше.

Элизабет заказывала для него самую большую порцию завтрака в кафе, где работала, а для себя ничего, каждый раз уверяя, что не дождалась его и поела совсем недавно. Она широко улыбалась и врала, что у нее все в порядке. Что ее новая работа – предел мечтаний, а денег с лихвой хватает на все необходимое, даже немного остается на развлечения.

В эти их встречи отец всегда выглядел поникшим. Он почти никогда не смотрел Элизабет в глаза. Потеря работы и возможности обеспечивать собственную семью больно ударила по нему.

Казалось, этот замкнутый круг ей уже не разорвать, пока однажды, промозглым ноябрьским днем, она не наткнулась на непримечательное объявление, висевшее у входа в кафе.

«Только один вечер! Лекция доктора М. Джонаса: Психоанализ и современные методы лечения душевных расстройств».

Элизабет затаила дыхание, уставившись на отпечатанные на желтой бумаге чернильные буквы.

Позже она увидит десятки подобных объявлений, развешанных по всему городу. Она одолжит у соседок четыре фунта и будет питаться раз в день следующие две недели, чтобы сэкономить.

Но седьмого декабря пятьдесят девятого она откроет двери в зал местной баптистской церкви и впервые увидит доктора М. Джонаса, директора лечебницы «Хепн».

Внутренний двор встречает Элизабет тишиной.

На первый взгляд территория клиники кажется необъятной. Она бегло насчитывает около пяти четырехэтажных корпусов из серого камня, над которыми угрожающе нависают гигантские глыбы Ва́тнайёкюдля.

Здесь, должно быть, содержатся не меньше сотни человек, но лавочки вдоль идеально прямой мощеной аллеи, ведущей ко входу в главный корпус, пусты. На клумбах сиротливо ютятся карликовые березы и мелкие кустарники. Местный сад выглядит пустынным и запущенным.

Она замедляет шаг и оборачивается в сторону ворот, но старенький джип Петера уже затерялся среди белоснежных вершин ледника.

Элизабет отвлекается на звук, похожий на далекий раскат грома, хотя в небе ярко сияет солнце. Она встряхивает головой, отгоняя по-детски глупые мысли о побеге, и решительно направляется вперед.

В залитом светом холле отсутствует малейший намек на жизнь. Элизабет неловко переминается с ноги на ногу, вертит головой.

Становится ясно, почему содержание в клинике стоит таких денег. Стены огромного зала отделаны роскошными деревянными панелями, под ногами скользит черный мрамор, а с потолка свисают, переливаясь тончайшим хрусталем, люстры.

Только диванчики и маленькие кресла безумного желтого оттенка, расставленные повсюду, кажутся ей донельзя странными.

Кто, ради всего святого, купил эту мебель?

Элизабет прикрывает рот, старается выглядеть серьезной и взрослой, ничуть не удивленной здешним убранством.

– Простите? – она прочищает горло и вытягивает шею, пытаясь рассмотреть за высокой стойкой в самом центре холла хоть кого-то из персонала. – Есть здесь кто-нибудь?

Ее голос эхом разносится в пространстве.

Медленно, но верно она начинает сомневаться во всех принятых ранее решениях. С доктором Джонасом она встречалась лишь однажды, но было в нем что-то, что заставило ее поверить в возможность излечения мамы. Да и письма…

– Ох, простите, – она слышит деловитый голос, поворачивает голову на звук шагов.

Женщина лет пятидесяти, в голубой униформе медсестры и с чепцом в цвет, спешит к ней со стороны лестницы, прихрамывая на одну ногу.

– Простите, я увлеклась. Сейчас обед, а Сеймур сделал отличные тосты с тунцом, обязательно угоститесь. – Она торопится, но выходит плохо, потому что холл просто огромный, а женщина явно страдает от болей в ноге.

Элизабет решает подойти ближе.

– Здравствуйте, я приехала…

– Мисс Мерфи, – кивает медсестра, останавливая ее объяснения. – Я знаю, кто вы, доктор Джонас уже ждет вас.

– Как? Разве я сначала не увижусь с родителями? Я думала… – Элизабет хмурит брови. Она жила этой встречей последние два месяца. С тех пор, как купила билеты в Рейкьявик.

Конечно, она должна поблагодарить лечащего врача ее мамы, но это можно сделать позже.

– Доктор Джонас распорядился, – пожимает плечами женщина. – Да вы не переживайте, если он говорит, что так нужно, значит, так нужно. Вы должны доверять ему, – медсестра смотрит на нее внимательно и серьезно. – Понимаете, о чем я?

Элизабет не понимает.

– Да-да, – она согласно кивает, чтобы как можно скорее покончить с этим разговором. – Конечно.

– Вот и славно, – женщина хлопает в ладоши и одаривает ее широкой улыбкой. – Вам нужно подняться на третий этаж на лифте, после пройти два коридора и свернуть налево, там будет лестница вниз, еще один коридор и поворот направо, там вы увидите…

Элизабет часто моргает, пытаясь вникнуть в подробности хитросплетений лестниц и коридоров больницы. Да, у нее хорошая память, но с ориентацией на местности всегда возникали проблемы.

– Запомнили? – проходит около двух минут, прежде чем женщина заканчивает свои объяснения.

– Не уверена, но, думаю, разберусь, – поджимает губы Элизабет и улыбается.

– О, я уверена, что разберетесь, – подмигивает она. – Я не смогу вас проводить, уж простите. С моей хромотой мы доберемся до места только часа через четыре, – она указывает на правую ногу, которая при ближайшем рассмотрении оказывается несколько короче левой.

– Ничего страшного. Спасибо за помощь, – Элизабет кивает и нажимает на кнопку вызова лифта, наблюдая за желтым табло, где механическая стрелка отсчитывает пройденные этажи.

От ковровой дорожки с красными, черными и оранжевыми ромбами начинает рябить в глазах уже через пару минут. Кажется, коридоры не закончатся никогда.

Больница выглядит странно пустой, будто люди оставили ее много лет назад, а время здесь застыло. Возможно, все дело в расположении корпусов и это какое-то административное крыло. Насколько ей известно, сотрудников в лечебнице «Хепн» не очень много.

Она выдыхает с облегчением, когда замечает ту самую лестницу, о которой говорила медсестра. Элизабет очень сильно сомневается, что ее стал бы искать здесь хоть кто-нибудь, заблудись она в бесконечных коридорах больницы. Об этом красноречиво говорит тот факт, что она встретила здесь одну-единственную живую душу за двадцать минут.

Под бледным мерцанием ламп в самом конце коридора поблескивает металлическая табличка: «Доктор М. Джонас. Директор». Элизабет заносит руку, чтобы постучать, но слышит голос по ту сторону:

– Войдите.

Она открывает дверь.

– Здравствуйте. Я Элизабет. Элизабет Мерфи.

Кабинет доктора Джонаса по ощущениям занимает половину этажа. А еще он почему-то овальной формы, хотя снаружи она не заметила ни одной башни или пристройки.

Элизабет пытается вести себя воспитанно, но не может не глазеть. Синяя отделка, синие диваны, синий невесомый тюль на огромных окнах в пол, полностью занимающих одну из стен.

И завораживающий вид на мертвые, безжизненные прозрачно-голубые льды Ва́тнайёкюдля, простирающиеся на много миль вокруг. Такие ослепительные, что линия горизонта постоянно ускользает.

Элизабет думает – это самое красивое, что она когда-либо видела в жизни. А еще она думает, что здесь легко можно сойти с ума.

– Элизабет, – протягивает мужчина, вальяжно расположившийся в кресле за столом. – Конечно, я ждал вас. Прошу, проходите, – указывает он на стул для посетителей.

Доктору Джонасу на вид не больше сорока пяти. Сухой подтянутый блондин с грязно-соломенными волосами, что свисают на лоб немного засаленными прядями. Острые черты лица, короткая щетина, дорогой костюм в клетку.

Его можно было бы назвать привлекательным, но что-то в этом мужчине заставляет Элизабет внутренне сжиматься. Наверное, это цвет его глаз – такой же прозрачный, как тысячелетняя мерзлота за окнами его кабинета.

– Я хотела вас поблагодарить за то, что позволили мне встретиться с родителями. Я знаю, что здесь обычно не бывает посетителей. – Она устраивается на краешке стула и робко улыбается.

Из памяти успели стереться воспоминания о том, какое странное влияние доктор Джонас имеет на окружающих его людей. Она здесь гостья, но Элизабет не оставляет ощущение, будто в данный момент ее изучают и делают соответствующие выводы.

– Я рад был сделать исключение для вас, – он улыбается уголком губ и склоняет голову немного вбок, осматривая ее от макушки до пят. – Тем более что отдых вам явно не помешает.

Элизабет натянуто улыбается, прячет носки множество раз залатанных ботинок под стул. Из отражения в зеркале напротив на нее смотрит болезненно худая девушка с растрепанными волосами, с серым цветом лица. Одежда на ней та же, что и в их первую встречу в Престоне полтора года назад.

Эта девушка когда-то выбирала нарядное платье на воскресной ярмарке и строила планы на жизнь. Этой девушки давно уже нет.

– Как вы добрались? – прерывает ее задумчивость доктор Джонас. – Уже успели где-то остановиться?

– Все хорошо, спасибо, – кивает Элизабет. – Я впервые летала на самолете, это волшебно. – Щеки краснеют от этого глупого сравнения, пока доктор Джонас понимающе улыбается и кивает. – Я остановилась в Вике.

– Путь не близкий, – отвечает он.

– Верно, но это ближайшее к «Хепну» место, где можно было арендовать жилье.

– Я не могу поселить вас здесь, простите, – хмурится доктор, хотя на его губах все еще играет ухмылка. – Я и так сделал исключение, позвав вас сюда, поскольку вы сильно переживали за душевное равновесие своей мамы. Я нарушил с десяток местных правил, а их устанавливал не только я, но и совет директоров. Боюсь, они не одобрят.

– Нет-нет, – спешит перебить Элизабет. – Вы уже и так сделали для нашей семьи очень много, доктор Джонас. Я хотела еще раз лично поблагодарить вас за беспроцентную ссуду, которую вы выдали на лечение мамы. Если бы не это, я бы не смогла оплатить ваши услуги.

– Ну-ну, Элизабет, – добродушно улыбается он. – Вы можете намного больше, чем предполагаете. Я только лишь подтолкнул вас к переезду в Лондон. Работа телефонистки довольно уважаемая и хорошо оплачивается к тому же.

– Откуда вы… – в изумлении поднимает брови она.

– Вопреки моему первому впечатлению, Теренс оказался очень разговорчивым мужчиной. Особенно после настойки Мадса. Кстати, у нас тут имеется буфет, и вполне приличный. Загляните как-нибудь, вам понравится. И все-таки, – он ударяет ладонями о бедра, – как вы планируете добираться до нас каждый день? Кто-то из местных вызвался помочь? Петер, Лиам?

– Я сглупила, когда только прилетела, – сжимает губы в досаде она. – Мужчина, у которого я сняла дом, Даниель, он предложил встретить меня в аэропорту, а я даже не подумала, что прокат автомобилей есть только в Рейкьявике. Надеюсь, завтра кто-то из местных поедет в столицу. Жаль только, что я пропущу целый день – по таким дорогам я едва ли доберусь до «Хепна» затемно.

– Ну с этим я вполне могу вам помочь. – Доктор так резко поднимается, что Элизабет вздрагивает от неожиданности. Он хватает с вешалки отутюженное, с иголочки пальто, какие носят все модники Лондона и какое совершенно не подходит для здешней погоды. – Пойдемте же! – весело зовет он.

Элизабет выбегает в коридор вслед за ним, едва поспевая за широкими шагами мужчины.

– Куда мы…

– Сейчас все увидите!

За ближайшим поворотом оказывается лифт, который несет их все ниже и ниже, пока механическая стрелка не застывает на минус первом этаже. Это выход к заднему двору клиники. Должно быть, только для персонала.

Элизабет с нескрываемым недоумением смотрит на три пляжных шезлонга, установленных прямиком напротив ледника.

А еще здесь целый автопарк. Она насчитывает около десятка машин самых разных моделей – от стареньких «Лендроверов», какие она видела сегодня в Вике, до нового блестящего красного кабриолета, который вообще неизвестно почему здесь находится. Доктор Джонас копается возле припаркованного неподалеку автомобиля, захлопывает переднюю дверь.

– Прошу, – трясет связкой ключей перед лицом он. – Ваша карета на ближайшие две недели. Можете пользоваться.

Элизабет расплывается в широкой улыбке. Солнце светит так ярко, что слепит, но, когда она подходит ближе, перед глазами ясно вырисовываются очертания предложенного ей автомобиля.

– Я не… – в горле пересыхает. Элизабет начинает кашлять, прочищает горло. Отрывистым движением заправляет выбившийся локон за ухо – так бывает каждый раз, когда она нервничает.

Перед ней стоит новенький, начищенный до блеска «Форд Англия» бледно-голубого цвета.

– Все в порядке? – уточняет доктор Джонас с притворным волнением в голосе, хотя Элизабет прекрасно понимает – он знает.

У нее в голове крутятся десятки вопросов, сотни нецензурных выражений, использование которых ее мать никогда бы не одобрила. Но произносит она только:

– Я вполне могу воспользоваться прокатом. Не хочу обременять вас, спасибо.

– В чем дело, Элизабет? – Он делает шаг вперед, тогда как она инстинктивно отступает назад.

– Зачем вы так?

– Это довольно популярная машина в Исландии. Надежная к тому же. Хотя вам самой об этом наверняка известно, – издевательски протягивает он.

Шумит ветер, треплет ее волосы, а вдалеке вновь разносятся глухие раскаты грома.

– Вы пригласили меня сюда, чтобы поиздеваться, верно? Это какой-то глупый эксперимент?

Элизабет грубит, хотя это вовсе ей не свойственно. В Лондоне десятки, сотни таких машин. Она видит их каждое утро по дороге на работу и каждый вечер, возвращаясь в общежитие, но предпочитает не замечать.

– Элизабет, – слышит она будто издалека. – Элизабет. – Ее накрывает паника. Она вновь корябает большой палец, сдирая кожу до крови. – Элизабет, посмотрите на меня, – спокойный, размеренный голос доктора Джонаса заставляет ее отвлечься. – Это лишь обыкновенная вежливость.

– Вежливость? – переспрашивает она. – Вот как вы лечите своих пациентов, доктор? Ставите опыты? Давите на самое больное, чтобы понаблюдать за реакцией? Что вы делали с мамой все это время? Это просто бесчеловечно! Я доверила вам самое дорогое, что у меня есть, своих родителей! Я доверила вам…

– Как вы проводите свободное время, Элизабет? – внезапно спрашивает доктор Джонас. Она моргает. – Походы в кино? Сплетни с подружками за пинтой? Прочные, надежные отношения? Возможно, связи со случайными партнерами?

– Что? Я не понимаю… – Она даже отвлекается от своей ярости и гнева, настолько неуместным и странным кажется ей этот вопрос.

– По вашей мимике, вашим жестам, по тому, как кровоточит ваш большой палец, – он кивает в сторону ее руки, и Элизабет тут же отдергивает ее, привычным жестом спрятав кисть под длинным рукавом, – я могу судить, что вы не развлекаетесь вовсе. Вы напряжены, сжаты, словно тугая пружина. Но вы же знаете, что на любое действие найдется противодействие, – продолжает он умиротворяющим тоном, пока Элизабет молчит, не в силах хоть что-то произнести. – Рано или поздно нить порвется, пружина распрямится, и тогда произойдет взрыв. Пуф, – он вытягивает губы в трубочку и делает жест, широко разведя пальцы. Звонко лязгает связка автомобильных ключей. – Каким бы эффективным ни было мое лечение, вашей матери придется вернуться во внешний мир. Вам придется вернуться. И вы увидите десятки «Фордов Англия», рассекающих дороги. Вы увидите то, что осталось от вашего некогда процветающего городка. Вы увидите свой старый дом, который уже вам не принадлежит, и представите жизнь, которая так и не сбылась. Вам придется через все это пройти, Элизабет. В «Хепне» лечение лишь начинается, с реальным миром вам придется справляться самостоятельно. И лучше, если вы подготовитесь к этому здесь, под моим присмотром.

– Господи, – Элизабет закрывает лицо ладонью.

Долгие месяцы попыток лечения, походы к специалистам, которые не давали никаких результатов. Она представляла тысячи раз, как услышит эти слова от одного из врачей: «ваша мама здорова». Ей снилось это почти каждую ночь.

И вот она здесь, рядом с человеком, который исправил все то, что она натворила. А она накричала на него и устроила разнос.

– Простите меня, доктор Джонас, – оправдывается Элизабет. – Просто я очень испугалась, что отдала маму не в те руки. Я так боюсь за нее…

– Фло чувствует себя великолепно, – спокойно говорит он, будто этого инцидента не было вовсе. – Медперсонал уверен, что она уже считает местную оранжерею своими владениями, столько времени ваша мать там проводит, ухаживая за цветами. В случае с Фло мы использовали ежедневные сеансы гипноза и травяные отвары. В горах Исландии можно найти редчайшие растения, таких нет нигде в мире. Ее травма чисто психологическая, не требующая инвазивного вмешательства или медикаментов. Разум Фло находился в состоянии серьезного стресса последние несколько месяцев, ей недоставало лишь немного покоя. Ей нужно было узнать, что у вас все хорошо.

Элизабет сама не замечает, как начинает плакать. Слезы бесконтрольно льются по лицу, то ли от счастья, то ли от пережитого недавно.

Она всхлипывает и чувствует себя настоящей идиоткой. Доктор Джонас впервые оказал такую честь кому-либо из родственников пациентов, он пригласил ее в гости, а она ответила черной неблагодарностью.

– Лечебница «Хепн» – удивительное место, Элизабет, – вдруг произносит он задумчиво. – Здесь не бывает случайных людей или событий, – широко улыбается доктор Джонас. – Ваши родители уже ждут вас внизу, пропуск для въезда на территорию вам выпишет Рита. Впрочем, с ней вы уже знакомы.

Он передает ей ключи. Элизабет кивает и направляется обратно в клинику. По всей видимости, разговор окончен.

– Спасибо, доктор Джонас. И еще раз извините.

Идея отправить сюда только Фло, без мужа, даже не обсуждалась, доктор Джонас настоял.

После лекции Элизабет была настолько взбудоражена, что решилась подойти к нему, попросив уделить пять минут для беседы с глазу на глаз. Она так нервничала, что, кажется, начала даже заикаться, чего с ней не случалось еще ни разу.

Она и не надеялась на положительный ответ, ведь зал церкви был заполнен до отказа студентами и людьми старшего возраста довольно представительного вида. Посему она решила, что доктор очень важный и к тому же занятой человек. Однако, к ее удивлению, он согласился.

Она рассчитывала на какой-то совет или, быть может, лекарство, о котором знает только такой именитый и опытный доктор. Но волшебной пилюли не оказалось.

Доктор Джонас слушал ее внимательно и не перебивал, хотя по ощущениям ее рассказ затянулся намного дольше пяти минут и бесконечно прерывался всхлипами.

Он сказал, что ее матери можно помочь, после этого Элизабет внимала каждому его слову.

Он рассказал о клинике нового типа, что находится далеко в Исландии. Он сказал, что она радикально отличается от всех ныне существующих лечебниц для душевнобольных, где пациентам не только не помогают, но и вредят, откуда не возвращаются.

Он достал красочные буклеты лечебницы «Хепн» – настоящего города в городе.

Было в его взгляде, в его манере речи что-то такое гипнотическое. Что-то, что она не могла объяснить даже самой себе. Редко можно встретить человека, каждому слову которого ты безоговорочно веришь, даже если совсем не знаешь, кто он есть.

Элизабет в тот момент будто вновь обрела давно утраченную надежду, но та с треском разбилась о суровую реальность, когда она дошла до последней страницы буклета, где были обозначены цены на реабилитацию.

Чем дольше доктор Джонас описывал благоприятные исходы лечения ее матери в его заведении, тем мрачнее становилась Элизабет. А учитывая то, что обязательным условием доктора было помещение в клинику и ее отца, ведь только с ним Фло находилась хоть и в хлипком, но душевном равновесии, а переезд в чужую страну на долгий срок мог негативно сказаться на ее состоянии, цена удваивалась.

– Мне это не по карману, – сказала Элизабет. – Извините, что отняла у вас время.

Доктор лишь снисходительно улыбнулся. Он вручил ей буклет и свою визитку, попросив дать обещание, что она подумает.

– Престон довольно небольшой городок, – задумчиво сказал он. – Представьте, сколько возможностей может открыться в Ливерпуле или, скажем, в Лондоне.

Элизабет, в тот момент находящаяся под огромным впечатлением от всего услышанного, не слишком сильно вдумалась в смысл последней фразы.

Она побрела домой, совершенно поникшая и злая на себя за то, что вот так просто спустила целых четыре фунта, хотя могла бы отправить их родителям.

Но время шло, а маме становилось все хуже. Даже из редких, явно приукрашенных рассказов отца она понимала, что дела совсем плохи.

Спустя пару месяцев одна из соседок заметила край пыльной брошюры, торчащий из-под стопки книг у кровати Элизабет.

– О, я знаю это место, – сказала она. – Там лечился младший брат хозяина фабрики, об этом весь город судачил.

– И что же? – спросила Элизабет, затаив дыхание.

– Да ничего, – пожала плечами девушка. – Он такой агрессивный был, совершенно неуправляемый. Полежал там месяц-другой и теперь будто новый человек.

Соседка хохотнула и умчалась дальше по своим делам, не уточнив, зачем именно Элизабет хранит возле своей кровати буклет лечебницы для душевнобольных, чему та была несказанно рада.

С этого времени мысль о лечебнице «Хепн» сделалась для нее навязчивой. И всюду, куда бы она ни шла, где ни упоминала бы вскользь об эксцентричном докторе, что в декабре давал лекцию в баптистской церкви, находились знакомые, которые знали друзей знакомых их знакомых, что успешно прошли лечение у доктора Джонаса.

Элизабет нашла в глубине прикроватной тумбы спрятанную месяцы назад визитку, дрожащей рукой набрала номер, ни на что всерьез не надеясь.

Позже последовал долгий разговор с отцом, который к тому времени был уже настолько вымотан, что, к удивлению Элизабет, согласился без лишних расспросов. Пришлось выставить на торги дом, чтобы покрыть хотя бы часть расходов.

Доктор Джонас купил билеты для ее родителей и оплатил первые три месяца их пребывания в клинике из своего кошелька с условием беспроцентной рассрочки.

В последние мартовские выходные шестидесятого она отправилась в столицу, купила газету в киоске у вокзала и сделала пометки карандашом о вакансиях с приличным жалованьем, надеясь на прекрасное образование Грамматической школы для девочек Уоррингтона.

Через неделю самолет по маршруту Хитроу – Рейкьявик унес ее родителей в Исландию.

Теперь она жила в Лондоне.

– Папа, – Элизабет угадывает фигуру Теренса, едва спускается в холл.

Отец облокотился о высокую стойку и разговаривает о чем-то с Ритой. Той самой медсестрой, что встречала ее около часа назад.

Пациенты все прибывают. Похоже, закончился обед. Ярко-желтые диванчики и кресла почти все заняты людьми самого разного возраста.

На первый взгляд Элизабет не находит в них ничего необычного или сумасшедшего, разве что какой-то пожилой мужчина играет в шахматы в одиночестве, отгоняя всех желающих присоединиться, а полная дама громко беседует о чем-то сама с собой. Но это ничего, с ней такое тоже случается.

– Привет, доченька. – В уголках его глаз залегли маленькие паучки морщинок. Высокий, стройный, темноволосый, лишь в последние месяцы маминой болезни он начал всерьез сдавать, а теперь все понемногу возвращается в норму. Кажется, он был здесь действительно счастлив весь этот год и очень много улыбался. – Как я рад тебя видеть. – Она повисает на отце, уткнувшись носом в его шею. – Ну-ну, перестань, все хорошо. – Ее плечи сотрясаются от беззвучных рыданий, пока Теренс гладит ее по спине, успокаивая.

– Как вы тут? Как мама? – Она отстраняется и заглядывает в его лицо. – Все в порядке?

– Ты нашла отличное место, дочка, – улыбается он. – Все эти процедуры, массажи, а уж вечерний криббедж!² – он мычит и закатывает глаза, изображая райское наслаждение. Элизабет не может не улыбнуться в ответ. – Кажется, я вернусь домой богатеем, здесь никто не умеет играть.

Папа выглядит отдохнувшим. Совсем не таким, каким она запомнила его в их последнюю встречу.

– Играешь на деньги, значит? Вряд ли персонал клиники такое одобряет.

– Скажи это Мадсу, – хмыкает Теренс. – Местный бармен, – поясняет он. – Прикрывает нас, пока Рита не начинает ворчать и звенеть ключами. Угощает всяким. Я перепробовал почти все напитки. – Элизабет вскидывает бровь, и он спешит оправдаться: – Чисто с ознакомительной целью, разумеется. Но, как ни крути, пинта английского пива мне ближе всего.

– Я смотрю, ты времени зря не терял. – Она берет папу под локоть, пока они направляются к выходу из лечебницы. – Маме стало лучше? Доктор Джонас сказал, что она почти полностью поправилась.

Элизабет знает, что мать ждет ее на улице, но по мере приближения к выходу шаги ее становятся все медлительнее, а речь – сбивчивей.

Она ждала этой встречи так же сильно, как и боялась. Она думала об этом очень много раз.

Что, если оставить родителей в Исландии? Зарплата телефонистки была вполне сносной, а еще очень помог ее школьный друг из Уоррингтона, Фредди. За эти месяцы она полностью расплатилась с доктором Джонасом. Элизабет могла бы взять ссуду и купить для них небольшой домик, тем более что в Вике жилье стоило на порядок дешевле, чем в ее родном городе, а уж тем более в Престоне или Лондоне. Она могла бы писать им письма каждый день, но никогда больше их не видеть.

Вначале она ужаснулась собственной мысли, но после та не показалась такой уж плохой.

Им было хорошо здесь. Они смогли выдохнуть, оправиться от всех потрясений, излечиться. Лучшее место, чтобы начать новую жизнь.

Но папа был непреклонен. Он говорил, что они с мамой целыми днями беседовали, разговаривали о ней. Что Фло давно пришла в себя и безумно скучает по дочери.

– Элизабет, – зовет Теренс. – С ней все в порядке.

Высокие двери открываются, и Элизабет видит пустынный замерзший сквер, посреди которого одиноко стоит ее мама. Ее губы сложились в тонкую линию, а глаза влажно блестят, то ли от ветра, то ли от подступающих слез.

– Мама, – шепчет она. – Мамочка. – Фло храбрится изо всех сил, но, как только Элизабет кидается вниз по лестнице со всех ног, женщина не выдерживает и начинает плакать. – Я так скучала, так скучала по тебе…

Она обнимает маму и зарывается носом в ее каштановые кудри, такие же, как у самой Элизабет, уже не пытаясь сдерживать плач.

Она мечтала столько долгих месяцев вдохнуть родной запах, прижаться к теплой щеке, рассказать ей обо всем на свете. Она хотела, чтобы мама снова любила ее, как и раньше. Чтобы она не боялась Элизабет, никогда больше не плакала. Чтобы все вновь стало как прежде.

– Все хорошо, родная. Все хорошо.

Фло и Теренс успокаивают ее так, будто это она провела год на реабилитации в чужой стране. Будто они были виноваты в травме, нанесенной ее психике.

– Я так рада тебя видеть, так рада, что ты поправилась, – всхлипывает Элизабет.

С отцом они не виделись год, но мама исчезла из ее жизни намного раньше. С тех самых пор, как она впервые без спроса ворвалась в родительскую комнату.

– Теперь все в порядке, – мама обнимает ее лицо ладонями, вытирает большими пальцами капли с ее щек. – Теперь мы будем вместе.

– Да, – кивает Элизабет. – Еще две недели, и вы вернетесь домой.

Она просиживает в палате родителей около пяти часов. Элизабет рассказывает о своей работе и о новостях из Лондона, а Фло и Теренс наперебой хвалят местную кухню, бассейн и роскошный зимний сад. Они договариваются осмотреть его завтра с утра. Элизабет планирует проводить все свободное время с родителями, хотя они настаивают на экскурсиях и прогулках, ведь их дочь никогда не покидала пределы Великобритании.

Кажется, за разговорами проходит почти весь день, уже без десяти восемь. Элизабет накидывает пальто и нащупывает в кармане связку ключей, о которых успела забыть.

Она моментально теряет нить беседы. Она так и не отважилась сказать отцу, а тем более маме, об услуге, так любезно оказанной доктором Джонасом.

«Форд Англия» долгое время был мечтой ее отца. Именно такой, бледно-голубого цвета.

Автомобиль, который они в конце концов смогли себе позволить.

Автомобиль, на котором они мчались по недавно отстроенной объездной дороге Престона к морю на выходные.

Автомобиль, за рулем которого Элизабет, только получившая права, попала в аварию, что чудом не унесла жизни всей ее семьи.

С этой аварии все началось.

Это она виновата. Виновата в том, что случилось с ее родителями. Виновата в том, что все пошло под откос.

Виновата, виновата, виновата.

Она прячет кровоточащий палец под длинный рукав не по размеру большого джемпера. Натянуто улыбается, пока родители провожают ее к выходу. Пытается вслушиваться в мамины объяснения о том, как именно доктору Джонасу удается содержать целый ботанический сад в столь суровых условиях, но мысли ее далеко отсюда.

Она помнит то время в мельчайших подробностях. Казалось, даже солнце светило ярче в мае пятьдесят девятого.

Небольшой домик на окраине Уоррингтона, взятый в ипотеку ее отцом еще во времена учебы Элизабет в начальной школе, наконец оказался обжит.

Папа получил Высший национальный сертификат спустя два года бессонных ночей над учебниками после тяжелых смен в цеху. Это обещало ему повышение на работе по крайней мере до бригадира, и вся семья безумно им гордилась. А мама вот уже несколько лет как оставила мытье полов. Теперь она работала в столовой завода Кросби, и у нее получались самые восхитительные пироги во всем Чешире и его окрестностях.

Кроме жены, дочери и их дома, была у Теренса Мерфи и еще одна большая любовь – автомобили.

Ее отец никогда не жаловался, никогда не требовал чего-то для себя. Даже будучи владельцем старенького подержанного «Остина» седьмой модели, он буквально боготворил свою машину.

Маленькая Элизабет могла подолгу наблюдать, как отец часами натирал крылья, менял масло, до блеска начищал стекла. Он шутил, что этой старушке уже двадцать один, но дашь ей от силы девятнадцать.

А еще он тайком от матери выписывал The Motor³ – подшивка журналов с пятьдесят третьего года, аккуратно уложенная в сундук, хранилась в сарае на заднем дворе.

Переругавшись со всеми ребятами в школе, Элизабет не слишком жаловала прогулки. Справившись с домашним заданием, она спешила к отцу. Подавала ему чистую ветошь для полировки капота, приносила миниатюрную воронку для заливки масла и чувствовала себя при этом невероятно важной.

Пока Фло суетилась на кухне или заканчивала работу в столовой, Теренс сажал малышку Элизабет к себе на колени на водительское сиденье. Они долго катались по окрестностям, а отец победно вскрикивал и радовался как ребенок каждый раз, стоило дочери вывернуть руль в правильную сторону. Хоть это наверняка и было случайностью в ее-то семь лет. К пятнадцати годам она уже уверенно чувствовала себя за рулем даже такой довоенной развалюхи.

Как только ей стукнуло семнадцать, Элизабет отправилась на почту и там, под снисходительным взглядом кассирши, за пять марок купила себе временные водительские права.

Отец безумно гордился ей.

Дочь простых рабочих с фабрики, первая в их городке поступившая в Грамматическую школу для девочек. Первая, кто шел на стипендию, и не куда-нибудь, а в Оксфорд. Первая девушка, осмелившаяся получить права, хоть и временные, в столь юном возрасте.

Она думает, что последний факт грел сердце ее папы больше всего.

Повышение по службе Теренс получил не так давно и каждый шиллинг откладывал на будущее образование дочери. Он был человеком старой закалки и привык рассчитывать лишь на себя. Даже озвученная внушительная сумма стипендии не смогла его переубедить.

Но Элизабет и Фло решили иначе.

В конце апреля пятьдесят девятого они упросили Теренса отвезти их на ярмарку в Престон, а там уже Фло вручила ему добрую часть отложенных ими денег – сто фунтов, чего как раз должно было хватить на первый взнос, – и подвела к натертым до блеска дверям автосалона.

Элизабет не помнит, когда в последний раз видела своего отца таким по-детски восторженным. Конечно же, он не смог устоять. Тем более что зарплаты родителей с лихвой хватало на покрытие оставшейся незначительной части выплат на проживание.

Да и Элизабет в Оксфорде не собиралась бездельничать. Несмотря на уговоры родителей, она хотела устроиться на подработку в кампусе, чтобы содержать себя самостоятельно.

В то утро Уоррингтон уже начал шумно готовиться к празднованию Дня весны⁴, а они с родителями решили уехать подальше от городской суматохи.

Объездная дорога Престона огибала заполненные машинами и людьми улицы центра и вела дальше, к морю. Подобного Элизабет не видела раньше: шесть полос, гладкий асфальт и полное отсутствие пешеходов.

Автомагистраль сразу полюбилась местным гонщикам или просто парочкам, что устраивали на обочине пикник, наблюдая за проносящимися мимо автомобилями. Это стало новым развлечением.

Утро выдалось ясным и безветренным, на небе ни облачка.

Элизабет с придыханием заняла водительское место новенького автомобиля. Она долго отказывалась, но папа уверил, что все уже начали отмечать праздник и разбрелись по пабам, так что переживать тут нечего. На дороге будет не много машин.

Она жутко нервничала, но освоилась уже после нескольких поворотов. Под чутким руководством папы у нее всегда все получалось.

По радио заиграл Bobby Darin «Dream lover». Фло запела, и Элизабет тут же подхватила. Папа сопротивлялся дольше всех, но хватило его лишь на полминуты. Они с мамой держались изо всех сил, лишь бы не засмеяться, когда Теренс вошел во вкус, пытаясь вытянуть хоть какую-то ноту.

Город остался позади. Они выехали на автомагистраль, когда набежали тучи и начал накрапывать дождь. «Это ничего, – сказал Теренс. – Скоро доберемся».

До конца дороги оставалось немного, каких-то сотни метров, когда на их полосу на скорости вылетел встречный автомобиль.

Элизабет растерялась на мгновение, но быстро взяла себя в руки. Все происходило будто в замедленной съемке.

Она помнит, как резко вывернула руль влево. Как повело машину, ведь из-за дождя потерялось сцепление с дорогой. Она помнит большие испуганные глаза женщины, стоящей возле припаркованного на обочине автомобиля.

Она помнит лязг тормозов и кувырок, что сделал новенький бледно-голубой «Форд Англия», пытаясь уйти от очередного столкновения.

– Завтрак заканчивается в половине девятого, но тебе вовсе не обязательно приезжать так рано, – слышит Элизабет голос отца, что вырывает ее из воспоминаний. Она и не заметила, как оказалась на пороге клиники. – Выспись, подыши свежим воздухом. Природа здесь чудесная.

– Я могу подышать воздухом и во дворе больницы, – улыбается Элизабет. – Я здесь только из-за вас, вы же знаете. Я безумно соскучилась, – она обнимает маму и папу за шею. – К тому же я уже не могу дождаться, когда увижу ваш знаменитый зимний сад, – смеется она.

– Ты точно сможешь добраться до Вика? – хмурится Фло. – Здесь ведь часа два езды, да и погода портится, – она поднимает голову и оглядывает хмурое небо. Даже в сумерках видны сгущающиеся над «Хепном» тучи.

– О, не переживай. Доктор Джонас, он… – Элизабет решает умолчать о деталях и говорит лишь: – Он одолжил мне автомобиль, чтобы я смогла навещать вас в любое время. А сейчас приедет Петер, который подвез меня из Вика. Я поеду прямиком за ним, а завтра возьму карту у Даниеля. Не волнуйтесь, все будет в порядке.

– Ох, доктор Джонас просто душка, – мечтательно улыбается Фло, пока Теренс неодобрительно косится в ответ на это ее замечание.

– Да, он такой, – поджимает губы Элизабет, вспоминая сегодняшнее сумасшедшее утро.

Они расстаются на пороге клиники. Элизабет спешит к выходу по мощеной дорожке, постоянно оборачиваясь. Она машет рукой родителям, пока те не скрываются за массивными дверьми лечебницы, но даже тогда она не может отвести взгляд.

– Ох, что… – она громко вскрикивает и падает, неловко оступившись, когда врезается во что-то или в кого-то.

Элизабет пикирует прямо в грязь и потирает ушибленное плечо, а после поднимает глаза на свое неожиданное препятствие.

Перед ней стоит высокий парень с тростью. Его одежда выглядит дорого: черные брюки, черное приталенное пальто, черные ботинки. Но на его голове красуется странная шапка ярко-красного цвета с какими-то зимними узорами, вокруг шеи шарф в тон.

– Смотреть надо, куда идете, – недовольно выплевывает он. Голос ей странно знаком, но она никак не может рассмотреть лица из-за наступившей темноты, и что-то в его внешнем виде кажется ей неправильным, но она никак не может определить на глаз, что именно.

– Вам бы тоже не мешало иногда смотреть под ноги, – зло бубнит Элизабет, поднимаясь и отряхивая джинсы от сухой листвы. Она уже не обращает ни малейшего внимания на этого грубияна.

– Посмотрел бы, если б мог, – он усмехается язвительно, но в его тоне слышится горечь.

Элизабет останавливает свое копошение и еще раз оглядывает стоящего напротив парня.

Так вот что показалось ей странным в его виде: он не смотрел на нее при разговоре, как это обычно делают люди. Он вообще никуда не смотрел. Его взгляд был отрешенным, направленным куда-то вдаль. Он даже не повернул голову, когда обращался к ней.

Он слепой.

– Простите, я не знала… – начинает неловко оправдываться она.

– В следующий раз будьте внимательнее, – цедит он сквозь зубы и ловко обходит ее, будто кожей чувствует, где именно Элизабет находится.

Он расчищает себе дорогу тростью, отбрасывая булыжники побольше и ощупывая путь, а Элизабет молча наблюдает за высокой фигурой в черном пальто и нелепой красной шапке, пока он совсем не скрывается из виду, исчезнув в дверях больницы.

Она слышала этот голос, она определенно знает его. Даже несмотря на то, что она не смогла рассмотреть лицо парня и цвет его волос, она совершенно точно сталкивалась с ним раньше.

Элизабет отмахивается и выходит за пределы лечебницы «Хепн», где уже ждут Петер и ее припаркованный «Форд Англия». Кованая калитка жалобно скрипит под порывами усиливающегося ветра.

Позже, сидя напротив растопленной печки в своем домике, она вспомнит – этот голос напомнил ей Уильяма Кросби. И она не придала бы этому большого значения, вот только есть одно «но»…

Он исчез почти два года назад.

Глава 2

День второй

– Здесь у нас искусственный пруд с гигантскими кувшинками. Говорят, они родом из Африки, но я не уверена, что в Африке вообще есть кувшинки, – Фло жестикулирует и в подробностях описывает каждое растение в огромном ботаническом саду лечебницы.

Она так воодушевлена и горда, будто вырастила все это собственными руками. У Элизабет болят щеки от улыбки, которая не сходит с ее лица все утро.

Странная на первый взгляд атмосфера клиники оказалась вполне дружелюбной. Самое главное – ее родителям здесь нравится. Они не просто слонялись по безликим стерильным коридорам больницы – они отдохнули, здорово провели время, многое узнали. Мама рассказала ей о киносеансах, тематических встречах, аэробике в бассейне, пятницах, проведенных в местном буфете под аккомпанемент потрескивающих пластинок.

И сейчас, видя горящие глаза родителей, Элизабет твердо уверяется в том, что каждый заработанный ею шиллинг потрачен не зря.

– Теренс, вам пора, – из-за кустов появляется сияющее лицо Риты в ее голубом чепце. – Вы записались на массаж несколько дней назад, помните?

Просто удивительно, как она смогла добраться сюда, ведь ботанический сад лечебницы находится в отдельном здании, значительно удаленном от административного корпуса.

– Это ненадолго, – говорит папа. – Не скучайте, девочки.

– Фло, у вас тоже процедуры через пятнадцать минут, – строго говорит Рита. – Я могу на вас рассчитывать?

– Конечно, – кивает мама. – Я буду вовремя, не переживайте.

Папа и Рита скрываются в зарослях какого-то кустарника, названия которого Элизабет так и не запомнила.

– Ну наконец-то, – шикает мама, выглядывая из-за ветки, и тут же оборачивается к ней с самым заинтересованным лицом. – Рассказывай.

Элизабет на мгновение теряется.

– О чем именно?

– О себе, – пожимает плечами Фло. – Обо всем на свете. Милая, я пропустила почти два года. И те письма, что я тебе писала… – мама отворачивается, но Элизабет видит, как сжимаются в досаде ее губы. – Я говорила о всякой чуши. О пальмах в ботаническом саду и о вечерних карточных играх Теренса, о которых, он думает, я не догадываюсь. Я истратила множество страниц на сущую ерунду не потому, что мне была неинтересна твоя жизнь. Я… – она осекается на полуслове. В глазах Фло стоят слезы. – Я думала, ты больше не захочешь ничем со мной делиться. Я так подвела тебя, доченька.

Фло начинает плакать, а Элизабет обнимает худые мамины плечи, гладит ее по спине.

– Глупости, – отвечает она. – Я писала вам обо всем, что со мной происходило. О работе и о моем общежитии, где каждый день походит на стихийное бедствие, – усмехается Элизабет. – Я тоже люблю музыку, но невозможно ведь слушать Клиффа Ричарда на полной громкости весь день.

– А твои соседи умеют отрываться, – поднимает бровь Фло, и Элизабет прыскает от словечка, которого ни разу до этого не слышала в мамином лексиконе. – А что насчет Сида? Он тоже переехал в Лондон или вы переписываетесь? Как дела у его родителей?

Улыбка в мгновение сходит с лица Элизабет.

– Мы больше не общаемся, – с сожалением говорит она. – Но это ничего, так бывает.

– Бывает? – встревоженно переспрашивает мама. – Что значит «бывает»? Вы ведь были дружны с самого детства. Мы с отцом были уверены, что вы поженитесь. Что случилось, Элизабет?

Фло берет ее за локоть и усаживает на ближайшую скамейку. В ее взгляде сплошная тревога. И Элизабет прилагает все силы, чтобы рассказать эту историю как можно спокойнее, без лишних эмоций.

– Случилась жизнь, мама, – говорит она. – Пока я жила в Престоне, мы еще общались, Сид приезжал на выходные, мы ходили в кино. До Лондона слишком долго добираться, да и у меня с новой работой почти не остается времени на что-то другое. Мы разошлись мирно, не было никаких драм. Просто решили, что так будет лучше.

– Долго ехать, значит, – ворчит Фло. – Ничего, доехал бы, было бы желание, – она хмурится, невидящим взглядом смотрит на кадку с пальмой. – А знаешь что? – внезапно поворачивается она к Элизабет. – Я не хотела тебе говорить, но он никогда не нравился отцу. Теренс считает ирландцев надменными.

– Я догадывалась, – улыбается Элизабет. И не то чтобы это был какой-то секрет: отец фыркал и делал недовольную мину всякий раз, когда Сид появлялся на их пороге, чтобы позвать ее гулять.

– Ты умница и красавица, – Фло берет лицо дочери в свои ладони, внимательно смотрит ей в глаза. – И таких, как этот Сид, за тобой еще выстроится целая очередь.

Мама вновь обнимает ее. В таком положении они застывают на несколько минут.

– Ну, мне пора, – говорит Фло. – Это ничего, что мы вот так бросили тебя? Рита очень суровая женщина, не дает никаких послаблений. Курс процедур надо закончить.

– Конечно, мама, не переживай. Я пока осмотрюсь тут. Место и вправду волшебное, – она оглядывает растения, цветы и деревья, которых не встречала ни разу в жизни. Сквозь прозрачный стеклянный купол ярко светит солнце.

– Если подняться по лестнице на балкон, можно увидеть весь сад, – предлагает Фло. – Попробуй. Вид завораживает. Встретимся через час за обедом.

– Так и сделаю, – кивает она.

Элизабет бродит вдоль нестройных, кажущихся на первый взгляд хаотичными рядов. Благодаря этому сад действительно больше напоминает джунгли, чем обыкновенную клумбу.

Она аккуратно дотрагивается пальцем до зеленого листа и тут же отдергивает руку, будто боится навредить. Она слышала, что в странах Содружества⁵ повсюду растут такие пальмы. Особенно ей запомнился урок по географии, посвященный Австралии.

Элизабет была под большим впечатлением. Она еще долго рассматривала изображения животных и растений в учебнике, когда вернулась домой. Представляла, как было бы здорово увидеть это вживую.

Она все дальше удаляется от входа, и за всеми этими пышными кронами действительно легко заблудиться.

Она с теплотой вспоминает огненно-рыжие волосы Сида, его веснушчатое лицо и вечно сломанные в уличных драках очки Фредди, заботливо перемотанные отцовской изолентой.

С ребятами она подружилась в двенадцать. Они были ее первыми и, пожалуй, единственными настоящими друзьями.

В пять Элизабет отдали в начальную школу. В Уоррингтоне она была смешанной, там учились и мальчики, и девочки, что было в новинку в те годы и вызывало немало головной боли у преподавателей, ведь детей и без того сложно организовать, а в разнополых классах дисциплина поначалу была из рук вон плохой.

В их первом многоквартирном доме все было просто – кто соглашается на предложенную игру, тот тебе и друг. Неважно, мальчик это или девочка. Они носились по этажам с дикими криками всей гурьбой, доводя до истерики пожилых соседок. Фредди и Сид тоже там жили.

Элизабет мало что помнит из того времени, ведь она была совсем ребенком. Но иногда приходят вспышки, какие-то проблески воспоминаний, и они всегда окрашены в самые теплые цвета.

Взятый в ипотеку домик показался Элизабет дворцом, ведь раньше они с родителями ютились в семи метрах, а теперь у нее была своя собственная комната. Настоящая роскошь!

Но восторг прошел быстро. Примерно через час. Очень скоро выяснилось, что иметь свою комнату хоть и невероятно почетно, но очень одиноко.

В доме было непривычно тихо. Ни тебе криков, ни разбирательств мальчишек, ни громкого смеха после.

С прежними друзьями Элизабет теперь виделась только в школе, а после они резвились на футбольной площадке неподалеку, выводя из себя старших ребят. Но спустя час или два после окончания уроков приезжал папа, чтобы забрать ее, – Элизабет все еще была слишком мала, чтобы добраться до дома самостоятельно.

Первые месяцы учебы пролетели быстро. Большая часть ее одноклассников, казалось, вообще не понимала, что от них требуется, тогда как Элизабет тщательно готовилась к каждому уроку. Ей нравилось учиться, она любила проводить время с папой, который помогал ей с домашним заданием даже после тяжелого рабочего дня. С ним ей всегда все давалось легко.

Уже после первого полугодия начались подковырки и смешки, которые она слышала за спиной. Элизабет искренне не понимала, что делает не так, ведь они приходят в школу учиться, и именно этим она и занимается.

Такая долгожданная раньше похвала от преподавателя теперь превратилась в испытание. Каждый норовил передразнить ее вытянутую вверх руку после любого заданного вопроса.

Больше всех злорадствовала компания ее бывших соседей по дому, которая по какому-то нелепому стечению обстоятельств объединилась с детьми толстосумов, учившихся с ними в классе.

То ли Элизабет слишком уж восторженно рассказывала им о своей маленькой комнатке, что стала теперь ее убежищем, то ли виной тому была ее успеваемость, она не знает. Только в один из дней ребята сказали, что сегодня поиграть на поле за школой не выйдет и все они отправляются домой. Элизабет пожала плечами и уныло поплелась на ближайшую скамейку ждать отца, ведь Теренс должен был приехать за ней еще нескоро. Как только она скрылась за поворотом, тут же раздался громкий смех. Ребята перекрикивали друг друга и каждый старался выдумать для Элизабет прозвище посмешнее, пообиднее. Среди голосов она узнала и Фредди с Сидом.

Нижняя губа Элизабет затряслась от обиды. Она решительно растерла рукавом школьной формы горячие слезы и отправилась домой пешком, не дожидаясь отца.

Фло принялась было отчитывать ее за такой глупый поступок, но, увидев заплаканное лицо дочери, замолчала и обняла.

С тех пор Элизабет входила в класс с гордо поднятой головой и никак иначе. Издевательства только усилились, но она старалась их не замечать. Больше ей не было горько.

Одно дело, когда тебя обижают друзья. И совсем другое – когда враги.

Через пару лет ее одноклассникам надоела травля, ведь она им попросту не отвечала. И Элизабет сделалась обыкновенным изгоем.

Фредди с Сидом и до этого не слишком обижали ее, скорее просто не заступались – по всей видимости, боялись потерять свой авторитет. Они даже не здоровались вплоть до выпускного класса начальной школы.

В одиннадцать Элизабет сдала экзамен на отлично, как и предсказывали учителя, и их дороги с бывшими обидчиками разошлись окончательно, ведь она смогла поступить в престижную Грамматическую школу для девочек, куда не попала ни одна из ее одноклассниц.

С Сидом и Фредди ее вновь свел случай, который произошел на каникулах после первого года обучения, проведенного в разных школах.

Об этом Элизабет до сих пор вспоминает со смесью стыда и гордости. Но ей не в чем себя винить – Уильям Кросби сам нарвался.

В тот момент мальчики смотрели на нее с таким восторженным трепетом, будто она была волшебным единорогом, не меньше.

С того дня и началась их с Фредди и Сидом крепкая дружба.

Спустя несколько минут бесцельных блужданий и любования она замечает причудливый кованый узор из лиан, которые обвивают перила винтовой лестницы.

Путь наверх неблизкий. Вероятно, балкон находится примерно на уровне третьего этажа, ведь снаружи прозрачный купол оранжереи практически такой же высокий, как и остальные корпуса больницы.

От влажного, насыщенного кислородом воздуха кружится голова.

Элизабет крепко цепляется за балконное ограждение и смотрит вниз.

– О-о, – только и может протянуть она.

Пальмы, тропические цветы, озеро – все это в отдельно взятом здании на краю света, где даже тщедушное деревце – большая роскошь. Природа Исландии поражает воображение, но она суровая, холодная и безжалостная.

Именно такое определение дала Элизабет этой стране, когда впервые увидела угольно-черный пляж с яростными волнами из окна своего домика.

– Невероятно, – шепчет она и раскрывает глаза еще шире, чтобы не упустить ни одной детали. Чтобы эти впечатления остались с ней навсегда. Яркие и захватывающие.

Ее взгляд бегает от одной части сада к другой.

Смотреть на это сверху так же прекрасно, как и находиться внутри, но с другими оттенками эмоций. Она чувствует себя на вершине, чувствует, что ей все по плечу. Впервые за долгое время может вздохнуть свободно и спокойно.

– Что за… – она прищуривается, вглядываясь в темное пятно где-то там, внизу, за густыми раскидистыми листьями пальм.

Она не знает, почему оно сразу привлекает ее внимание – расстояние до земли приличное и, возможно, это просто обман зрения.

– Эй, там есть кто-нибудь? – она немного повышает голос, не вполне уверенная, можно ли здесь кричать и нарушать покой пациентов своими воплями.

Внизу начинается какое-то копошение, но в ответ она не слышит ничего, кроме тишины.

– С вами все в порядке? – Она напрягает зрение, насколько это возможно, и чуть перегибается через перила.

Это чьи-то ноги.

То темное пятно, которое она вначале приняла за неодушевленный предмет, – это человеческие ноги, похоже, мужские. И обладатель этих ног лежит на земле, не подавая малейших признаков жизни.

– Черт возьми, – ругается она и спешит вниз.

Ее не останавливает даже старая боязнь высоты. Полет на самолете ввел ее в настоящий животный ужас, если быть честной, никакой он был не волшебный, а нахождение на последних этажах или открытых балконах всегда заставляло ее руки потеть.

Сейчас она мчится со всех ног.

Как только под подошвами ботинок чувствуется твердая почва, Элизабет теряется – обзор закрывает многочисленная зелень. Растительность в этой части сада неухоженная, почти дикая. Ей приходится приложить немало усилий, чтобы пробраться сквозь заросли.

– Кто там? Вы в порядке? – ее дыхание учащается, а в тоне возникают панические нотки.

Как можно пускать пациентов в такие опасные места? Возможно, это какой-то растерянный пожилой мужчина или напуганный подросток. Она уже сама не уверена, что сможет найти дорогу обратно.

– Кто-нибудь? – ее голос срывается на крик.

Одна из веток больно хлещет по лицу, наверняка останутся царапины.

Элизабет выходит из густых зарослей сада. На мгновение ее ослепляют яркие лучи солнца, проходящие сквозь прозрачный купол крыши. Она прищуривается и часто моргает в попытке отогнать белые круги перед глазами.

– Эй, – тихо зовет она, когда удается разглядеть сгорбленный силуэт парня, упавшего на колени. – Вам нужна помощь?

– Со мной все в порядке, – внезапный гневный рык, полный злости и отчаяния, заставляет ее вздрогнуть.

– Но… у вас кровь, – она делает два робких шага, словно боится спровоцировать пугливое животное, и заглядывает за его плечо.

По виску стекает тонкая струйка крови, светлые волосы вымазаны в грязи.

Вокруг них настоящее болото, а неподалеку валяется брызжущий водой шланг. Должно быть, полив дал сбой. Эту часть сада практически затопило.

Элизабет с трудом перешагивает через огромные лужи и не без усилий закручивает вентиль. Похоже, он поскользнулся и ударился о камень – на булыжнике осталось едва заметное красное пятно.

– Я не нуждаюсь в помощи, ясно? – выплевывает он, все так же закрывая лицо руками. – Ни в чьей-либо, ни тем более в вашей.

Ее собеседник, чьего лица Элизабет до сих пор не может разглядеть, очевидно, раздражительный и донельзя неприятный человек.

Но что-то в его голосе, в манере его речи кажется ей до боли уязвимым. Он как маленький напуганный ребенок.

– И чем же вам не угодила именно моя помощь? – все же уточняет она, но уже более спокойно. Не слишком захватывающее занятие – разговаривать с чьим-то затылком. Тем более если это затылок отъявленного грубияна.

– Вначале научитесь смотреть под ноги и сами не попадайте в неприятности.

Она открывает рот, пытаясь подобрать лучший ответ, парировать, но все мысли разом исчезают из головы, когда парень тяжело поднимается с колен и поворачивается к ней лицом.

Это он.

Уильям Кросби.

Она тупо моргает, оглядывая с ног до головы худощавый силуэт. Перепачканное грязью лицо, безнадежно испорченные брюки, лоб покрыт красными разводами.

Именно на него она наткнулась вчера поздно вечером, память никогда ее не подводила. Но как такое возможно?

Никто не слышал о нем почти два года. С тех самых пор, как на заводе его отца произошла авария. Викторию, его мать, взяли под домашний арест, а сам он исчез из поля зрения, будто испарился.

Разговоры и слухи ходили около месяца, а после все утихло. О нем все забыли.

Она не придавала этому большого значения в то время. У нее были друзья. У нее еще были семья, учеба и первые робкие попытки отношений с Сидом. Уильям Кросби никогда не являлся для нее кем-то особенным. Просто надоедливая мошка возле ее уха, несносный, избалованный мальчишка с невыносимым характером.

Элизабет склоняет голову вбок и прищуривается.

Она может поставить любые деньги на то, что он не узнал ее. Каково же будет его удивление, когда…

Она хочет сказать все, что думает о нем. Хочет заявить, что его не смогли изменить ни время, ни обстоятельства, что он все такой же отвратительный, вредный и недалекий, но почему-то Элизабет медлит.

Уильям растерян, это очевидно. Она видит его пустой взгляд, направленный в никуда. Она видит, как он постоянно облизывает пересохшие губы, как дергается его горло, когда он сглатывает. Она замечает, как дрожит его правая рука, а после находит глазами его трость, которая валяется в нескольких метрах. Скорее всего, он выронил ее при падении.

Она душит в себе все язвительности и остроты и шумно выдыхает.

«Будь выше этого».

Элизабет аккуратно обходит Уильяма, поднимает трость, а после вкладывает ее в его правую руку, стараясь не соприкасаться с кожей. Он едва заметно вздрагивает и поджимает губы.

– Кажется, это ваше, – шепчет она и, развернувшись на каблуках, кидается к выходу из ботанического сада.

День третий

– А что насчет того парня? Рыжего? – Теренс крутит в руках свою пинту и старается не выдать заинтересованности. У него ничего не выходит.

Сегодня Даниель отправился на ферму неподалеку на весь день и предложил побыть ее шофером, чему Элизабет была несказанно рада. Она хоть и водит сносно, но дороги в Исландии совсем не те, что в ее родном Уоррингтоне.

К тому же отец наконец-то смог показать ей свой любимый буфет. Они коротают здесь время, пока Фло проходит очередной сеанс гипноза.

– Папа, – Элизабет закатывает глаза и улыбается.

Ей почти двадцать, и иметь отношения в таком возрасте – это нормально, но она по-прежнему чувствует себя неловко, обсуждая личную жизнь со своим отцом.

– Ни за что не поверю, что мама тебе не рассказала. – Она отпивает немного местного шнапса из своей рюмки. Морщится и поджимает губы. – Все не заладилось почти сразу, как я уехала в Престон.

– Дочка… – Она видит стыд и раскаяние в глазах отца и уже жалеет, что сболтнула лишнего. – Прости. Я должен был раньше поинтересоваться твоей жизнью. Мы с матерью повесили на тебя все наши проблемы и…

– Прекрати, – она останавливает его и кладет ладонь поверх его руки. – Нет ничего важнее, чем ваше здоровье. И я очень рада, что ты не спрашивал, – смеется она. – На самом деле это жутко неловко.

Вокруг царят оживление и суматоха. Она даже не предполагала, что в клинике одновременно проходит терапию такое количество народа.

Теперь становится ясно, почему она не встретила ни одного человека в административном корпусе или во дворе: все они ошиваются здесь.

– Как такое вообще возможно, – протягивает она задумчиво.

– Что именно?

– Бар, – она указывает руками на окружающую обстановку, – и клиника. Бар в клинике.

– Доктор Джонас говорит, что нужно уметь отдыхать. Это может излечить любую душевную рану. К тому же никто тебе не позволит надраться до чертиков. У Мадса с этим строго, – он ухмыляется и салютует пинтой пареньку-бармену, который протирает бокалы за стойкой и оживленно беседует с какой-то пожилой дамой. – Всего бокальчик вина на ночь или виски на два пальца еще никому не навредили, – папа подмигивает, а Элизабет лишь качает головой. – И все-таки, – он прочищает горло и ерзает на стуле. Это может означать только одно – папа зачем-то собирается продолжить неудобный для них обоих разговор. – Мне казалось, ты была счастлива с тем парнем. Возможно… возможно, стоит попробовать с кем-то еще?

– Папа, – вновь шикает она и заливается густым румянцем.

– Я… Мне неловко об этом говорить. Плохо одному, – простодушно выдыхает отец. – Кто-то должен быть рядом. Поддерживать в трудную минуту, делить радости и горести. Ты очень многое сделала для нас, Элизабет. Я так тобой горжусь. – Она прикрывает глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом, и пытается улыбнуться. – Работала месяцами, содержала своих никчемных стариков, нашла это волшебное место.

– Если бы не я, этого всего вообще бы не произошло, – цедит она зло, сквозь зубы. – Если бы не я, она бы не заболела. Если бы не я, ты бы обязательно смог подыскать новую работу, ты не был бы прикован к дому, к маме. Если бы… – она всхлипывает, и ее стена рушится.

Ком из горечи, чувства вины, недомолвок и неверно принятых решений ломает ей хребет за долю секунды.

Это не впервые. Такое происходит регулярно. Раз в неделю примерно. Обычно приступы самобичевания случаются с ней в ночь с субботы на воскресенье.

Элизабет знает, как это начинается. Она готова к этому.

Когда все рабочие дела выполнены и ей нечем занять руки, в голову начинают прокрадываться мысли: тысячи мелких крупинок, которые складываются в огромную песчаную дюну. Они давят на грудь и не дают дышать.

Она могла бы поступить иначе. Не быть столь самонадеянной и доверить машину отцу, вывернуть руль в другую сторону. Тогда, возможно, они не улетели бы в кювет. Ей стоило догадаться сразу – что-то не так в поведении мамы.

И сейчас Элизабет бы общалась с друзьями, ходила в кино, держала за руку любимого человека – но эти мысли, как правило, приходят в последнюю очередь.

Она давно уже не думает о себе.

– Если бы не ты, возможно, мы погибли бы еще тогда, в пятьдесят девятом, – тихо говорит папа. – Не ты была виновата в той аварии. Не ты вылетела на встречную полосу. Ты сделала все правильно. Ровно так, как я тебя учил. Мы все остались живы и отделались легкими царапинами только благодаря тебе.

Он сжимает ее руку, потому что Элизабет уже с трудом сдерживает слезы.

– А что до болезни мамы… Доктор Джонас сказал, что невозможно предугадать, когда и как могут начаться эти самые истерические приступы, иногда их может спровоцировать любая мелочь, а Фло перенесла очень многое. В то время наша жизнь рушилась, и не по твоей вине. Пожалуйста, думай об этом в первую очередь, когда в следующий раз соберешься казнить себя за свои ошибки. Сделанного не вернешь, Элизабет, – в его голосе слышатся стальные нотки, и она отрывает от столешницы покрасневшие глаза, наконец может посмотреть ему в лицо. – Но мы здесь. Мы живы и счастливы. И ты тоже жива.

Стараясь подбодрить дочь, Теренс тепло улыбается и быстро меняет тему, заводя беседу о новостях из Лондона. Элизабет шмыгает носом, утирает глаза рукавом джемпера и тут же оживляется.

Они обсуждают верность решения Макмиллана по Африке, начало суда над Эйхманом, очередной выпуск «Панорамы»⁶.

Она отпивает из рюмки что-то, что приносит ей Мадс, даже не поинтересовавшись содержимым. На вкус такое же ужасное, как и на вид. Она щурит один глаз, пока отец громко смеется.

– Послушай, я хотела спросить, – она вспоминает вчерашнюю неожиданную встречу в ботаническом саду. – Вы не видели тут, случайно, никого из знакомых? Из Уоррингтона, например. Кажется, я наткнулась на кое-кого.

Отец крепко задумывается.

– Ты про парнишку Артура? – спрашивает Теренс. – Так это был он. А я-то думал, мне показалось. Знаешь, я ведь заметил его белобрысую шевелюру еще в первую неделю. Сказал Фло, но она так занервничала, что я не стал продолжать. Тогда ее все еще тревожили напоминания об этом проклятом заводе. Я видел его еще пару раз. Хотя тут столько народу. Может, я просто не обращал внимания. Как же его зовут…

– Уильям, – говорит Элизабет.

– Верно, Уильям! – улыбается он. – Ну, вы поболтали? Как же его занесло сюда?

– Нет, папа, – качает головой Элизабет. – Мы никогда не были друзьями, и говорить нам не о чем.

Она не знает, почему Уильям Кросби попал в ту же начальную школу, что и она. Это было дикостью, как ни посмотри.

Его дед, Томас Кросби, основал сталелитейный завод, названный в его же честь. Позже место директора занял отец Уильяма – Артур.

Она плохо помнит то время, ведь ей было одиннадцать, когда умер Томас Кросби, однако из разговоров взрослых на кухне она уяснила, что человеком он был суровым и жестким, но справедливым. В отличие от своего сына Артура.

Кросби уважали и ценили в Уоррингтоне. Это была самая богатая и могущественная семья во всем Чешире. Ходили слухи, что даже в мэрии не принималось ни одного решения без одобрения мистера Томаса.

По всему выходило, что Уильям должен был обучаться дома, пока в тринадцать лет его не отправили бы в какой-нибудь непозволительно дорогой и ужасно престижный интернат.

И каково же было удивление учителей и родителей, когда первого сентября на пороге самой обыкновенной начальной школы Уоррингтона появился Уильям Кросби – внук человека, на которого работали все без исключения в этом городе.

Все мало-мальски обеспеченные люди тотчас же кинулись определять своих детей в эту же школу.

Уильяма распределили в класс Элизабет. Он быстро нашел общий язык со всеми хулиганами и задирами, независимо от профессии их родителей. Им было всего пять. Они были слишком малы, чтобы понимать что-то в классовом неравенстве.

Все самые ужасные проделки и каверзы всегда были возглавлены им, но учителя и слова не могли сказать: они попросту боялись лишиться работы. Доставалось только его подельникам.

При этом Уильям учился отлично и отставал от нее лишь по нескольким предметам. И вот это маленькую Элизабет возмущало больше всего.

Что за лицемерие? Она за свое рвение получала лишь тычки и высмеивания, а он пользовался популярностью у всех вокруг и ходил по школе так, будто она принадлежала ему. Строго говоря, была в этом утверждении доля правды.

Чем старше они становились, тем невыносимее делался Уильям Кросби.

Стоило ему кинуть в сторону Элизабет кривую ухмылку после ее очередного ответа на вопрос, как это тут же подхватывал весь класс. Каждый старался развеселить его сильнее остальных. Каждый пытался заслужить его одобрение, соревнуясь в колкостях.

Элизабет думает, он попросту завидовал ей. Ведь кроме занятий в школе он брал уроки у десятка репетиторов, тогда как она делала свое домашнее задание на крохотной кухне, в одиночку или с папой. И все же по успеваемости обходила этого напыщенного индюка.

Ее сильно удивило, что в конце концов Фредди и Сид с ним подружились. Действительно подружились. Наверное, это потому, что они никогда не старались заслужить его одобрение. У ребят всегда и во всем имелось собственное мнение. Ей казалось, Уильям уважал их и относился как к равным.

К концу выпускного года начальной школы умер Томас Кросби, и город погрузился в уныние. Взрослые были подавлены и не на шутку встревожены переменами в руководстве завода. А дети на время забросили свои проделки и хмурые сидели в классных комнатах, ведь Уильям был главным зачинщиком розыгрышей и развлечений.

Она видела его мельком, когда ехала с отцом в машине. По городу двигалась траурная процессия, а Уильям шел за своим отцом и плакал.

Через неделю Артур Кросби забрал документы сына из начальной школы Уоррингтона, не позволив ему даже сдать выпускной экзамен, до которого оставалось несколько дней. Она знает, что потом его отправили на подготовительные курсы при Итонском колледже, где он и проучился следующие семь лет.

Шел июнь пятьдесят четвертого. Элизабет с отличием окончила первый год в Грамматической школе для девочек.

Она прогуливалась вдоль озера, больше напоминающего лужу, но там очень любили отдыхать все местные дети. Толпу ребят она заметила издалека.

Фредди и Сид стояли в оборонительной позиции, будто вот-вот готовы были броситься в драку, а напротив них мелькала белобрысая макушка Уильяма, который на лето вернулся из своего дорогущего интерната. По обе руки от него стояла пара увальней, в которых она без труда узнала своих бывших одноклассников – сыновей больших начальников на заводе Кросби.

Это показалось Элизабет странным, ведь в школе они с Сидом и Фредди дружили.

Она сказала себе не обращать внимания и идти дальше. Ей не было ровным счетом никакого дела до мальчишеских разборок.

Но, краем уха услышав обрывки фраз, которыми так просто раскидывался Уильям, Элизабет не выдержала. Они показались ей настолько обидными, настолько несправедливыми. А ведь она сама терпела насмешки все школьные годы. Она выросла, ей стукнуло целых двенадцать, и она решительно не могла больше допустить такого отвратительного отношения к кому бы то ни было. Жажда справедливости взяла верх.

Она развернулась и бодрым шагом пошла к берегу озера. Туда, где начиналась заварушка.

Уильям говорил ужасные вещи. Он говорил, что родители Фредди и Сида нищие, что в то место, где он учился этот год, таких, как они, даже не впустят.

– О чем вы говорите? – вопрошал он. – Вы мне не ровня и никогда ей не будете.

– Конечно нет, – выкрикнула Элизабет, подобравшись к ним незамеченной – настолько они были увлечены своей руганью. – Они будут лучше тебя. Даже у девчонки получилось тебя обойти.

Уильям на мгновение замер. Оглядел ее с ног до головы, а после сморщил нос, будто почуял нечто отвратительное.

– Мерфи, – протянул он. – А ты все еще выскочка. – И два мешка с навозом за его спиной громко заржали. – Ты не можешь так говорить, я не сдавал выпускной экзамен, – задрал нос он. – А если бы сдавал, то баллов у меня было бы больше, чем у тебя, уж поверь. И вообще, тебя никто не спрашивал, проваливай.

Элизабет уперла руки в бедра – ужасная девчачья привычка – и пошла в наступление, сделав первый шаг. Уильям отступил назад.

– А может, ты потому его и не сдавал, что боялся проиграть девчонке? Стал бы городским посмешищем.

– Возьми свои слова назад! – выкрикнул Уильям и тоже двинулся в атаку, тыча ей пальцем в лицо. – Мой отец может уволить твоего. Может уволить всех ваших родителей, если я попрошу! Я слышал, твой папаша такой же никчемный и тупоголовый, как и его до…

Но договорить Уильям не успел. Его остановил удар кулаком в нос, из которого тут же хлынула кровь.

Он схватился за лицо и широко раскрыл глаза. Элизабет потрясла ушибленной рукой.

Она уже приготовилась к тому, что сейчас ее будут бить, ведь Уильям Кросби был отвратительным, мстительным гаденышем. Но, к ее удивлению, он развернулся и дал деру вместе со своими дружками.

Возле правого уха она услышала несмелые хлопки Фредди и Сида, постепенно перерастающие в бурную овацию со свистом. Она скромно улыбнулась и отвесила шутливый поклон.

В тот день они бродили вдоль озера до самого вечера. Смеялись, шутили и купались. Мальчики извинились за то, как вели себя в школе. За то, что не заступались за нее.

С тех пор Уильям обходил ее стороной. Он лишь хмыкал и злобно скалился, стоило им встретиться взглядом.

Но это все ерунда, ведь тогда они были детьми. Столько лет прошло.

Потом, вернувшись с очередного года обучения в Итоне, Уильям Кросби внезапно вырос и стал объектом воздыханий всех местных девушек.

Только вот… Это уже совсем другая история.

Она не помнит, когда в последний раз чувствовала себя такой пьяной. Всего три рюмки шнапса, и ей хорошо. Ей весело и беззаботно.

Они просидели еще час после того, как к ним присоединилась Фло, а потом Элизабет начала пьяно икать, и мама заказала для нее крепкий эспрессо.

Она никогда не умела ни пить, ни развлекаться по причине отсутствия постоянной практики.

Элизабет попрощалась с родителями, с трудом заставив их остаться внутри. На улице начинался дождь, сильные порывы ветра сбивали с ног, а холодные капли неприятно падали за шиворот. Незачем мокнуть втроем, ей просто нужно добраться до ворот лечебницы, где ее уже ждал Даниель.

Но, конечно же, день нельзя было бы считать официально законченным, если бы она не столкнулась в дверях больницы с Уильямом Кросби.

Она вдруг утыкается носом в его грудь и едва не падает, в последний момент схватившись за лацканы его пальто.

Он хмурится.

Уильям в своей дурацкой красной шапке и шарфе, как и в первый раз. Он придерживает ее за локоть одной рукой, и его взгляд направлен на нее. Так, если бы он действительно мог ее видеть.

Она ежится.

Элизабет ненавидит попадать в дурацкие ситуации. Это просто череда случайных совпадений, которая заставляет ее чувствовать себя неуклюжей каракатицей.

Если бы Кросби узнал, что это именно она, Элизабет слушала бы его порицания и издевательства минут десять кряду.

– О-о, – протягивает она. – О, извините, – она пытается сдержать пьяный смешок, когда узнает в белом узоре на его вязаной шапке очертания оленя. Он выглядит нелепо.

– Это снова вы, – выдыхает он как-то устало. Будто она специально попадается ему на глаза, как бы нетерпимо это ни звучало в подобной ситуации. – Я мог бы догадаться.

Когда Элизабет может уверенно стоять на ногах, Уильям выпускает ее локоть и делает шаг назад.

– Я тоже рада вас видеть, мистер Песочный человек, – она считает свою шутку удачной и не понимает, почему его лицо остается непроницаемым. Она уверена, что Уильям Кросби самый язвительный и неприятный пациент этой больницы.

Это ведь отличная аллегория: злобное существо, которое приходит за маленькими непослушными детьми. Но потом Элизабет вспоминает, что тот сыплет детям в глаза пригоршни песка. Он делает это до тех пор, пока они не наливаются кровью, а после он ослепляет их. Именно поэтому его и называют Песочным человеком.

Только в этот момент она понимает, какую глупость сболтнула.

Они могли бы просто разойтись на этом, и он бы запомнил Элизабет как безымянную недалекую девушку, бесцеремонную хамку, такую же грациозную, как и мешок с картофелем. Но он остается на месте, и она стоит тоже.

– Ужасная погода, – зачем-то говорит очевидную вещь она и тут же поджимает губы.

Видимо, эспрессо был недостаточно крепким, чтобы ее разум окончательно пришел в норму.

Уильям по-прежнему молчит и хмурит лоб. Она не знает, с каких пор он стал таким неразговорчивым, ведь в школьные годы его невозможно было заткнуть – он очень любил привлекать к себе внимание.

Сейчас он закрытый и угрюмый. Очевидно, новость о недуге давно выплыла бы наружу, если бы не старания его матери. Возможно, он уехал сюда сразу после аварии на заводе или чуть позже.

В любом случае она не собиралась говорить ему о том, кто она такая. Точно так же, как и рассказывать кому-либо о произошедшем: это не ее дело, ей незачем совать сюда свой нос. Кросби наверняка ужаснулся бы, узнай, что именно Элизабет Мерфи видела его слабость, видела его больным и беспомощным.

И пусть он никогда не был приятным человеком, она не опустится до такой низости – издеваться над слепым парнем и угрожать ему тем, что растреплет всем вокруг его секрет.

– Ладно, – кивает Элизабет, не дождавшись ответа. – Хорошо.

Она аккуратно обходит Уильяма, протискиваясь между ним и лестничными перилами, и спешит убраться как можно скорее. И так уже наговорила лишнего и выставила себя полной идиоткой. Хотя он и не знает ничего о ее настоящей личности, это все равно неприятно.

– Знаете, здесь говорят, если вам не нравится погода, нужно просто подождать пять минут – и станет еще хуже, – он окликает ее, когда Элизабет уже преодолевает полпути к выходу.

– Что?

Ветер усиливается, и она не может расслышать половины слов. Она уже даже не помнит, о чем они говорили до этого.

– Погода, – он поворачивается на звук ее голоса и делает размашистый жест. – Нужно подождать пять минут, чтобы она испортилась.

– О-о, – снова тянет она. – Здорово, – кивает Элизабет. – Да, это смешно.

На самом деле она ничего не поняла из этой околесицы, потому что услышала лишь конец фразы, но вид серьезного и напыщенного Уильяма Кросби в шапке и шарфе с северными оленями заставляет ее пьяно хихикнуть.

Уже вечер, и дождь накрапывает все сильнее. Крупные градины неприятно холодят кожу за воротником, но она продолжает смеяться и замечает, как на лице Уильяма появляется едва заметная улыбка.

– Как вас зовут? – внезапно спрашивает он.

– Эм-м, – тянет она, растерявшись, а после выпаливает первое, что приходит на ум: – Эмма.

Она не хотела врать. Вообще-то, она не планировала общаться с ним вовсе, но три стопки шнапса решили по-другому.

– Очень приятно, Эмма. Я Уильям. – Она смотрит на него снизу вверх, стоя у подножия лестницы. Одинокий фонарь освещает его худое лицо и порозовевшие от ветра и холода скулы. Он почти не изменился. – Вы здесь лечитесь?

– Нет-нет, – машет головой Элизабет. – Я навещаю здесь маму каждый день, через полторы недели я заберу ее домой. – Она тут же закусывает губу и хмурится. Она не должна слишком много болтать, иначе он может догадаться.

Хотя шанс, что Уильям знает что-то о ее родителях, которые лечатся в этой же клинике, ничтожен. Да и папа сказал, что они не разговаривали. Разве что услышит знакомую фамилию…

– Значит, завтра вы тоже будете здесь?

Она облегченно выдыхает, когда становится ясно, что Кросби не обратил внимания на эту оговорку, и спешит закончить разговор.

– Да. Еще увидимся, Уильям, – она говорит наигранно радостно и видит, как его правая бровь взлетает вверх.

«Что я несу?» – шикает Элизабет себе под нос и ударяет по лбу ладонью.

Она опрометью несется к выходу. Спокойно вздохнуть получается, лишь когда машина Даниеля трогается, а ворота лечебницы остаются далеко позади.

– Еще увидимся, – повторяет Элизабет неприятным тоном и кривит лицо, проклиная собственную тупость. – Сказать это слепому, настоящая идиотка.

Даниель странно на нее косится.

Какая, в сущности, разница, что именно она сказала Кросби. Элизабет в любом случае больше не собирается ни встречаться с ним, ни заводить какие-либо разговоры.

Ей это не нужно.

Глава 3

День первый

Я просыпаюсь.

Снова.

Это значит, что я все еще жив. Не скажу, что я в восторге от этого.

Лежу в постели еще несколько минут, мои глаза закрыты. Я больше не жду, что открою их и увижу свет, это было бы слишком глупо после года и девяти месяцев кромешной тьмы.

Просто привычка.

Когда я только потерял зрение, я всегда так делал – лежал в постели и надеялся, что вот сегодня все точно станет иначе, что это гребаная ошибка, ночной кошмар. Это не может происходить наяву, только не так, не со мной.

Конечно, все это бред. Как был слепым, так им и остался.

Но это уже что-то вроде каждодневной рутины, небольшого ритуала. У меня осталось не так много вещей, которые я могу делать самостоятельно, не прибегая к чьей-то помощи. Лежать в постели, словно идиот, не открывать глаза и надеяться на чудо – одна из них.

– Проснулся, сладенький? – в комнату врывается небольшой ураган по имени Мия.

Она никогда не стучит. Наверное, считает, что личное пространство – это просто чья-то глупая шутка.

– Доброе утро, – я пытаюсь отвечать вежливо, но сегодня я не в настроении. Голова раскалывается, а во рту сухо, как будто я прикончил бутылку виски вчера вечером.

Но я не хочу ее обижать.

Мия работает медсестрой в лечебнице «Хепн», где я торчу уже полтора года.

У нее высокий голос, и она всегда веселая. Я думаю, что ей около пятидесяти. Разумеется, я не спрашивал об этом, у дам неприлично узнавать о возрасте, но все в ней – манера общения, выражения, постоянные попытки заботиться обо мне – говорит о том, что она уже давно не молодая девчонка.

– На улице сегодня отличная погода.

Звук отодвигающейся шторы раздражает меня каждое утро. Зачем делать это снова и снова? Мне все равно, будь там снег, дождь, солнце, да хоть потоп – я этого не увижу.

Моя первая медсестра тоже постоянно настаивала на том, что я должен гулять и посещать местные мероприятия, что я не могу запереться в четырех стенах.

Конечно. Попробуйте мне запретить.

Но я сдался достаточно быстро, потому что просто сидеть на стуле в полной темноте и тишине – очень малопривлекательное и нудное занятие.

Это ничем хорошим не закончилось.

Помню, как в баре я выпил пару бокалов виски, а потом не смог дойти до палаты. У меня резко повысилось давление от алкоголя. Меня нашли через несколько часов, я лежал в одном из больничных коридоров.

В бассейне я поскользнулся и едва не разбил себе голову. Я растерялся, когда попал в незнакомое помещение, поэтому не смог вовремя сориентироваться и ухватиться за перила.

Еще здесь есть кинотеатр. Думаю, не нужно объяснять, почему я там не бываю.

День за днем я выполняю только простые и понятные действия, к которым успел привыкнуть за эти полтора года. Все новое пугает меня, я не хочу выглядеть идиотом или просить кого-то о помощи. Не хочу, чтобы меня водили за ручку, как маленького мальчика.

Я понимаю, что Мия так просто не отстанет, поэтому открываю глаза и сухо отвечаю:

– Прекрасно.

Я вижу туман – густой, молочный. Так бывает иногда, и это еще одна шутка моего мозга или этой болезни.

Когда я перестал видеть, перед глазами была лишь тьма. Она плела свой кокон, в ней невозможно было разглядеть ничего, даже силуэтов. Но когда впервые случилось это, я спрыгнул с кровати и начал кричать. Я смеялся и плакал. Думал, что иду на поправку.

Впервые я увидел туман еще дома. Я до смерти напугал маму. Она прибежала уже через три минуты из другого крыла поместья.

Мне казалось, что я могу различать тени и видеть очертания предметов, но, конечно же, это все чушь полная. Просто иллюзия в моем мозгу. Ничего я не видел.

Я стараюсь не расстраиваться, если это происходит вновь, но все равно каждый раз мое горло сжимается, а сердце бьется чуть чаще.

И я ненавижу ту надежду, что вспыхивает во мне, всей душой.

– Ну же, поднимайся, – настаивает Мия и поправляет подушку под моей головой.

Я знаю, что она невысокого роста и что она немного полная. Иногда она задевает бедром или животом мое плечо, когда пытается поднять меня с постели или, наоборот, уложить спать.

Я никогда не просил ее об этом, мне не нужна ее забота, просто Мия – единственный во всей больнице человек, который не бежит от меня как от чумы.

За полтора года у меня сменилось несколько медсестер, но Мия – самая стойкая. Она терпит мой отвратительный характер и мое плохое настроение. А еще у нее отличное чувство юмора, она умеет подколоть, поэтому я позволяю ей нянчиться со мной.

Однажды она сказала, что у нее был сын, но он умер. Она сказала, он был похож на меня.

– Дай мне еще пять минут. – Я снова закрываю веки, хотя в этом нет никакой практической пользы.

– Ты говорил это пять минут назад. – Она недовольна мной, и я нехотя поднимаюсь с постели. Пытаюсь всем своим видом показать, что не хочу этого делать, но на Мию никогда не действовали мои уговоры или ругань.

Я иду к раковине, включаю воду, выдавливаю зубную пасту на щетку.

По палате я хожу без трости уже давно – здесь все и всегда стоит на своих местах. Я могу безошибочно определить, где и что находится. В своей комнате я чувствую себя нормальным, я могу передвигаться без гребаной клюшки или посторонней помощи. Это мое убежище. Я могу не выходить отсюда неделями и делаю это, лишь когда Мия начинает кричать и ругаться.

Она говорит, мне нужен свежий воздух. А я считаю, что мне лучше сдохнуть.

Я ополаскиваю лицо и тянусь к полотенцу справа. Безошибочно нахожу его с первого раза. Я вытираюсь и расчесываю волосы.

Я знаю, Мия все еще здесь: я не слышал скрипа двери, но она молчит, и я напрягаюсь. Обычно она трещит без умолку, заполняя тишину палаты бессмысленными сплетнями и новостями о людях, которых я даже ни разу не видел, но сегодня что-то не так.

– В чем дело? – Я опираюсь на раковину и сгибаюсь над ней. Пытаюсь закрыть Мии обзор собственным телом, чтобы она не заметила, как сильно я сжимаю края умывальника.

Мне страшно.

– Доктор Джонас хотел поговорить с тобой, Уильям, – ее голос тихий и глухой. Он больше не звенит подобно колокольчику. Я знаю, что она тоже напугана.

Доктор Джонас гребаный садист.

В лечебнице «Хепн» есть разные, самые своеобразные методы лечения. Он испробовал на мне практически каждый из них.

Вначале меня пичкали таблетками, о действии и предназначении которых мне никто и ничего не сообщил.

Я чувствовал себя либо слишком спокойно, либо чересчур возбужденно, а порой мне казалось, что зрение возвращается, но я вижу чертовски странные вещи.

Джонас объяснил, что это лишь галлюцинации и мозг реагирует на раздражители, а значит, не все потеряно.

Затем в ход пошел гипноз. Ничего не менялось, но Джонас говорил каждый чертов раз, что видит положительную динамику. Хоть кто-то из нас.

В меня вливали отвары исландских трав, погружали в ванны с кипятком и льдом. А Джонас все говорил, говорил и говорил. Он любит беседовать, особенно на наших сеансах, а как по мне – это пустая трата времени.

Спустя несколько месяцев я будто и вправду начал различать силуэты. Зрение возвращалось обрывочно, вспышками, оно все еще было очень и очень замутненным, едва прояснявшимся, но все-таки.

Не знаю, что пошло не так. В один из дней я просто проснулся, и моя тьма вновь вернулась. Я разгромил палату и накричал на какую-то женщину из персонала, что первой попалась под горячую руку. Наговорил множество ужасных вещей, если честно.

Но она не смогла бы понять, и никто не сможет, каково это – ухватиться за слабый проблеск надежды и вновь его потерять.

Но я слышал разговоры в коридорах. Знал, что Джонас смог помочь многим людям. Пациенты выписывались из «Хепна» один за другим после реабилитации.

После того случая Джонас и настоял на переходе к более решительным действиям. Он убедил меня, что прогресс уже случился однажды и все можно вернуть. Нужно лишь сменить тактику.

Первой была ЭСТ⁷, так эту процедуру называла моя прежняя медсестра.

Иногда ночами я будто снова ощущаю спиной холод кушетки. Я двигаю запястьями, чтобы убедиться, что они не привязаны. Я будто издалека слышу свой истошный крик.

Кажется, я плакал тогда.

Точно плакал. Разрыдался, как какой-то щенок. Знаете, какой звук в мире самый отвратительный? Это хруст собственных позвонков.

Но Джонас не сдавался, и я тоже.

Несмотря на ледяной пот, который градом катился по моему затылку в ночь перед каждой процедурой. Несмотря на жуткие головные боли и спазмы по всему телу после. Несмотря на привкус крови и желчи во рту, к которому невозможно привыкнуть.

Однажды я уже увидел, на что он способен, и с упорством и тупостью, присущими лишь влюбленным и безнадежно больным, я соглашался на любое его предложение, на любой новый метод.

Хотя, строго говоря, выбора у меня никогда не было.

Тот месяц я помню плохо. Из-за постоянных сеансов я едва стоял на ногах. Пришлось закончить раньше – мама вовремя вмешалась.

Возможно, эксперимент бы удался и я бы прозрел. А может быть, я умер бы прямо там, на процедурном столе.

Уже не знаю, чего хочу.

Я больше не могу так жить – это просто существование, но покончить с этим у меня не хватает смелости. И еще мне жаль маму. Она не вынесет.

– Хорошо, – отвечаю и провожу языком по пересохшим губам. – Во сколько я должен быть у него?

– Он сказал, что зайдет к тебе, – ее голос срывается на последнем слове. Очевидно, здесь что-то не так.

Джонас никогда не приходит сам.

Возможно, он скажет, что все это больше не имеет смысла, что я никогда не смогу видеть и меня бессмысленно держать в лечебнице, хотя моя мать переводит за лечение сумму, вдвое или втрое превышающую нужную. Только полный идиот станет рубить сук, на котором сидит.

Но опять же – доктор Джонас никогда не отличался адекватностью.

Он появился в нашем доме в ноябре пятьдесят девятого, после моего восемнадцатого дня рождения.

На тот момент я не видел почти полгода. Мама была в отчаянии. Все осложнялось тем, что она не покидала пределы поместья – гребаный домашний арест, а я уже не мог обслуживать себя сам.

Доктор Джонас пришел в тот день, когда я впервые накричал на нее. До сих пор считаю это самым отвратительным своим поступком.

Раздражение копилось уже давно. Ни один врач не мог мне помочь или хотя бы поставить диагноз. Я понимал, что не имею права впадать в истерики, что должен поддерживать маму, как единственный мужчина, глава семьи, но я сорвался и устроил скандал.

Меня раздражало ее вечное желание говорить о моих чувствах. Как я? Не болит ли моя голова? О чем я думаю? Есть улучшения? А сегодня? Сейчас?

Я хотел кричать, раздирая горло, о том, что моя жизнь кончена. Я пытался дать ей понять, что моя головная боль не имеет ровным счетом никакого значения, если я все равно не вижу.

Но я сидел в ее компании напротив камина каждый вечер, потому что боялся оставаться наедине с самим собой, и отвечал:

– Спасибо, нормально, я чувствую себя лучше.

В тот день я попросту не выдержал. Никогда не думал, что чья-то забота способна быть настолько удушающей. Ее слова о том, что все будет хорошо, послужили спусковым механизмом на револьвере.

Я говорил ей об этом сотни раз, просил не утешать меня, не произносить всех этих банальностей… Теперь-то я понимаю, что она повторяла их больше для себя, успокаивала себя саму.

Когда в дверь постучали, я уже молил о прощении. Я всегда быстро отхожу, когда дело касается моей мамы.

Мужчина представился директором клиники в Исландии. Лечебница «Хепн», которая специализируется на сложных случаях самой разной направленности. Он сказал, что услышал о нашем несчастье от коллеги.

Пока мама сомневалась и задавала десятки вопросов, я нащупал ручку и поставил свою подпись на договоре, который Джонас положил перед моим носом, предварительно сообщив об этом. Сукин сын как будто знал, что я уже на грани, что я не откажусь.

Когда он ушел, мама заперлась в спальне и долго плакала. Я просидел под ее дверью около трех часов, может, больше. Она сказала, что нельзя ему доверять, пока мы не наведем справки, что я не могу вот так взять и уехать на неопределенный срок неизвестно куда, ведь она не поедет за мной. Ей нельзя не то что выезжать из страны, даже выходить из дома.

Но мама прекрасно понимала, что это наш единственный шанс. Пусть призрачный, пусть небольшой, но он есть. Потому что никто бы не приехал спасать меня, мы никому не нужны.

Через две недели я собрал чемоданы, и Джонас привез меня сюда.

– Уильям, – слышу шепот Мии. Я крепко задумался, но она все еще здесь. Ждет. – Ты хочешь поговорить об этом?

– Нет, – отвечаю резче, чем следовало. – Нет, Мия. Я не хочу говорить сейчас. Оставь меня, – я слышу ее тихий вздох и добавляю чуть мягче: – Пожалуйста.

Когда за Мией закрывается дверь, я зажмуриваю глаза и тру переносицу. Я соглашусь на что угодно, лишь бы не уезжать отсюда. Я знаю, что в Уоррингтоне не останется ни единого шанса на излечение. Сам я уже почти не верю в успех всей этой затеи, но мама еще надеется. Я не хочу, чтобы она наблюдала за тем, как я медленно схожу с ума, запершись в четырех стенах.

К черту это.

Сажусь за стол и достаю новый хрустящий больничный бланк. Сворачиваю бумагу сначала по диагонали и провожу ногтем по сгибу, чтобы он стал четче. Затем еще один загиб, но уже с другой стороны.

Мои пальцы ловко справляются с бланком, превращая его в бумажного дракона.

За полтора года, что я здесь провел, я сделал сотни таких драконов и птиц. Это помогает отвлечься.

Сначала я выкидывал их в мусорное ведро сразу после того, как мастерил. Так было до того, как появилась Мия.

Она отчитала меня и сказала, чтобы я не вздумал больше так делать. Она считает, что мне особенно хорошо удаются большие птицы, но я понятия не имею, говорит она правду или просто хочет поддержать – я ни разу их не видел.

Теперь все мои драконы и птицы аккуратно расставлены на стеллаже для книг. Он пустовал все это время по очевидным причинам.

Оригами – так это называется.

Я научился этому у Йонаса, бывшего пациента клиники. Он лечился здесь полгода, мы поступили в один день, и это был единственный человек, не считая Мии, с которым я мог разговаривать, не раздражаясь, дольше пяти минут.

Не то чтобы я хотел завести здесь новые знакомства или друзей. Вообще-то, я планировал не выходить из своей палаты до тех пор, пока Джонас не придумает, как вытащить меня из этой задницы.

Но время шло, а прогресса все не было.

Возможно, мне было бы легче привыкнуть, если бы лечебница «Хепн» специализировалась только на проблемах зрения, но здесь были разные пациенты с самыми странными диагнозами. Я тут один слепой.

Здесь хороший персонал, и иногда я сталкиваюсь с другими пациентами. Все они относятся ко мне доброжелательно, предлагают помощь, но я всегда отказываюсь. Я не вижу выражения их лиц, но кожей чувствую жалость. Такой молодой, а уже калека.

Мне известно это и без них. Уж лучше я посижу в своей палате, а в моей коллекции станет на одного бумажного дракона больше.

– Уильям, добрый день. Я могу войти?

Я слышу голос Джонаса, и мои руки начинают потеть. Я вытираю их о штанины и снова облизываю пересохшие губы.

– Здравствуйте. – Я слышу, что он отодвигает стул напротив меня. Ножки скрипят о паркет.

– Как ваше самочувствие?

Я ненавижу, когда он спрашивает очевидные вещи. Вопросы, на которые он прекрасно знает ответ. Я едва сдерживаюсь, чтобы не съязвить: «хреново, я все еще слепой».

– Нормально, – лгу я.

– Мия говорит, что вы не выходили на улицу уже три недели. У вас очень бледный цвет лица, Уильям.

– Если бы это было моей единственной проблемой, я был бы невероятно счастлив, – я не выдерживаю и грублю. Прекрасно понимаю, что он вправе вышвырнуть меня отсюда в любой момент, но ничего не могу с собой поделать.

– Как раз об этом я и пришел поговорить, – его голос спокойный и монотонный. Как будто бы он рассказывает о погоде, а не выносит мне приговор. – Ничего из того, что мы уже успели опробовать, больше не действует на вас. Динамика нулевая.

– Я заметил, – сухо отвечаю я. Чувствую, что он улыбается.

– Я знаю, что вы ни с кем не общаетесь, кроме Мии, и я уверен, это только потому, что она очень настойчивая женщина. – Не могу не ухмыльнуться. Это чертовски верное определение. – Вы не разговариваете с другими пациентами и не выходите на улицу.

– Я приехал сюда не на летние каникулы, доктор, – огрызаюсь я. – Мне не нужна компания или советы. Я просто хочу, чтобы вы делали свою работу. Кажется, моя мать платит достаточно денег, чтобы вы не прекращали пробовать.

– Очень многие проблемы можно уладить деньгами, Уильям, – говорит Джонас с издевкой. – Многие, но не все. Вы еще не поняли этого спустя почти два года болезни?

– К чему вы клоните? – я знаю, что вот-вот перейду черту. Или уже ее перешел. Не хочу, чтобы он гнал меня. Я привык к своей палате и к Мие. Если я буду рядом с мамой, она станет страдать только больше.

– Я могу держать вас здесь вечно, но вопрос в другом: нужно ли это вам?

Я теряюсь на мгновение, отчаянно ищу подходящий ответ.

– Вы хотите, чтобы я уехал? – в моем тоне проскальзывают панические нотки. Я готов умолять его, если понадобится, чтобы он позволил мне остаться.

Да, мне осточертела эта клиника. Здесь я не живу, а просто существую, но у меня не хватает смелости покончить с этим самому.

– Признаюсь, что рассматривал такую возможность, – произносит Джонас, и мои плечи напрягаются. – Есть люди, которые нуждаются в моей помощи намного больше, чем вы. Они наверняка вели бы себя куда благодарнее и сговорчивее вас, это точно. Но…

Он замолкает. С каждой секундой промедления тошнотворный страх окутывает меня все больше.

– Но? – переспрашиваю его, этот разговор вполне может довести меня до нервного срыва.

– Остался еще один вариант. Способ, который я откладывал на самый крайний случай. И что-то подсказывает мне, Уильям, что время пришло. – Вот сейчас и откроются все карты. Я узнаю наконец, что меня ждет. – Я бы хотел предложить вам небольшой эксперимент. Операция на мозге.

– Я думал, у меня проблемы со зрением, а не с головой, – пытаюсь отшутиться, но голос срывается.

– Не совсем так, – отвечает он мягко. Джонас только что назвал меня психом, произнеся это самым ласковым и сладким голосом. – Я наблюдал за вами все это время и выяснил одну интересную закономерность: ваше физическое состояние напрямую зависит от вашего настроения. Упадок сил, головные боли, приступы тошноты – все это происходит, когда вы злы и агрессивны. Дело не в вашем зрении, Уильям. Дело в вашем мозге.

Я слышу в его голосе нервное возбуждение. Интересно, он всегда радуется, как больной маньяк, когда выпадает шанс порезать кого-то на лоскуты?

– Я… я не понимаю, – ненавижу чувствовать себя слабым и беспомощным. Перебираю пальцами ткань больничной пижамы под столом, чтобы как-то занять руки.

– Я думаю, все дело в том, что в вашем мозге нарушена нейронная связь. Исправив это, мы сможем вернуть вам зрение. Эта операция проходит достаточно легко. – Мое дыхание учащается, я чувствую каплю холодного пота, стекающую по моему лбу. Джонас растягивает слова, лениво и безучастно. – Мы возьмем острый предмет с зауженным концом. Знаете, он чем-то напоминает нож для колки льда. И приставим его к кости вашей глазной впадины. Чтобы ввести инструмент, потребуется один точный удар молотком. Острие войдет в ваш мозг, достигнет лобной доли, и я проверну его один раз. Вот и все. Как я и сказал, операция простая.

Во рту появляется много слюны. Мое горло сжимается, я чувствую, что меня вот-вот стошнит. Представляю, как острый нож для колки льда входит в мой череп. В голове крутятся десятки вопросов.

– Вы сказали про эксперимент. – Я сглатываю и впиваюсь в бедра мокрыми от пота руками, пытаюсь подавить тошноту. – Это может не сработать?

– Скажем так… – Он ухмыляется. Этот ублюдок смеется надо мной. – Шансы пятьдесят на пятьдесят.

– Что будет, если у вас не выйдет? – Раздражает, что приходится вытягивать из него все клещами. Но это доставляет ему извращенное удовольствие – вызывать в людях самые разные эмоции: от страха и отвращения до фанатичной, слепой любви.

Если бы я не знал его полтора года, то уже бежал бы прочь из этого места. Но я успел изучить его за это время – доктор Джонас гений. А даже если бы он не был таким, мне плевать. Мне некому помочь, кроме него.

– Если у меня не получится, вы умрете, – сухая констатация факта.

На меня словно выливают ведро ледяной воды, становится трудно дышать. Я знаю, я думал об этом много раз, но слышать это от другого человека иначе. Как будто все мои размышления превращаются разом в неопровержимый факт – другого выхода нет.

– Я могу отказаться? – уточняю на всякий случай. Ищу пути к отступлению, если вдруг струшу в самый последний момент.

– Конечно, – отвечает Джонас. От напускного великодушия в его тоне воротит. – Я ни к чему вас не принуждаю. Вы вольны уехать отсюда, когда пожелаете. Но подумайте, Уильям, – говорит он, – чем вы рискуете? Потерять жизнь, которая давно не имеет для вас никакой ценности? Вы ведь заперты в этой комнате по собственной воле. Внутри своей головы. Вам нравится это?

Я понимаю, к чему он клонит. Лучше умереть, чем жить так. Для человека, который должен помогать другим, он очень жестокий и прямолинейный. Но какой бы отвратительной ни была его последняя фраза, я знаю, что он говорит правду.

– Ваша мать страдает, пока страдаете вы. Позвольте ей почувствовать облегчение.

Он забивает последний гвоздь в крышку моего гроба. Джонас говорит так, будто уже хоронит меня. Как будто я соглашаюсь на добровольную эвтаназию, но он знает, на что давить. Знает – мама единственное, что у меня есть. Я не хочу, чтобы ей было плохо.

– Когда вы хотите провести операцию? – мой голос глухой и тихий. Я уже все решил для себя.

– Через две недели, – говорит Джонас. – Если вы согласны, мы проведем необходимые исследования и прооперируем вас через четырнадцать дней.