Читать книгу: «Гдебри»
Штабс-цирюльник Добреев к Вашим услугам.
Прежде чем мы начнём разговор, предупреждаю – я не нормальный. Не в смысле, что стану светить причиндалами перед обомлевшей публикой. Нет.
В том, что мои особенности и секреты выходят за рамки привычного понимания.
Я – не просто парикмахер при офицерском чине. Я ветеран тайной организации. Ныне на заслуженном отдыхе.
Вас, возможно, охватила лёгкая скука, когда вы решили, что мне уже семьдесят лет и я вот-вот откину копыта в дубовый сруб?
Простите, но Вы обсморкались.
Мне сорок пять и я в полном порядке.
Чего не скажешь про Вас. Ведь Вы, наше чудонько, наше благословеньеце, наш Светоч, ещё не знакомы со мной по-настоящему. Словно книга, открытая лишь на первых страницах.
И да, я тоже немного недокумекал: работаю ныне я все же обычным цирюльником. Всегда мечтал об этом на службе. Ухаживаю за прекрасными волосами на глупых головах.
По старой привычке я веду учёт всех своих посетителей: их имена, даты рождения, адреса проживания, пристрастия, темы для разговора. Идеи.
А когда веду приём, тонко вызнаю ещё больше данных о каждом.
Зачем я это делаю?
Вернитесь к началу — там спрятан ответ. Как в глубине озера — отражение, которое не видно с первого взгляда.
И нет, мой дорогой, но весьма опрометчивый гость, так легко суть на этот раз уловить у Вас не выйдет. Придется поработать над склеечкой, покопаться в отрывках, собрать воедино головоломку, а уж потом токмо её разгадать.
Как мастер-ювелир, я собираю драгоценные камни — слова, взгляды, тени, — чтобы создать из них нечто большее, чем сумма частей.
Пока ещё не понятно, я Вас не виню. Вы добродушно думаете, что штабс-цирюльник Добреев, этакий массовик-зайтеник, которому нечем заняться на пенсии и он решил книжку написать.
Наивность – удел слепых.
Вы полагаете, что штабс-цирюльник Добреев находится в Ваших руках и что якобы у Вас есть возможность отложить его, когда Вам(!) так заблагорассудится. Нет, мой друг, я — словно древний маяк, что светит сквозь мрак, и его свет не так легко погасить.
Я не сержусь. Я улыбаюсь, глядя Вам в глаза. Потому что они до сих пор напротив меня. И будут отвлекаться только по нужде и по причине сна.
Штабс-цирюльник Добреев галантный человек и посему не станет указывать на Ваши допущения. А просто пригласит на танец.
Танец, где стрекочут цикады ножниц и расчесок, а в воздухе разливается причудливый запах влажных волос, шампуней и людских судеб.
Добро пожаловать, дорогой гость, в цирюльню «Гдебри».
Займите своё место в очереди и ждите, когда на какой-то из страниц Ваше сердце навсегда останется со мной… штабс-цирюльником Добреевым.
Нигденистан.
Ну что, шуруповёрты, ищете куда можно вкрутить своё блестящее мнение? Вон туда поглядите, видите доску? Вся в саморезах.
Да-да, правильно, на ней жирным написано «задница». Там своё мнение можете оставить. В заднице.
Я сразу предупреждаю: в моём кресле могут сидеть не все. Но если допущены — будут подстрижены.
По красоте, чисто, филигранно — ни волоска лишнего, ни ворсинки мимо.
В моей цирюльне всё под счёт, как в армейском карауле.
И не ищите у меня зеркал — нет их тут, всё на веру, всё на слово. Домой придёте — глянете в отражение. Или по пути, в витринах магазинов. Если уж зудит узнать, что с вами сотворил Добреев. Чудаки!
Штабс-цирюльник не допускает ошибок. Ни в стрижках, ни в операциях, ни в постели. Нигде.
Не люблю лишней бравады, я просто лучший. Эталон. Эпоха. Во всём.
Изначальная мысль была посадить гостя опротив моего портрета в рост. Но позже решение сменил. Зрение будет отвлекать от речи, а мой главный козырь — это рассказ.
Поэтому прямо напротив Вас в кресле я возвысил другое кресло, но пустое. Точную копию Вашего, только цветом чёрное, без бликовое. Высшая проба темной материи. Никому на нём сидеть нельзя. Ни Вам, ни Вашим родственничкам, ни детям.
Однажды первый министр приходил с просьбой. Да что там, требовал! Посадить евойный зад в это чёрное кресло. Я все связи подключил, но министрушку выгнал. В смысле с поста его выгнал. Новый министр в стране.
Теперь лучше понятно? Никому нельзя на нём сидеть. Даже мне.
Усаживайтесь поудобнее, мы тут надолго.
Руками ничего не трогать. Аккуратно, как зритель в драмтеатре, только дышим и слушаем.
Я пока в пеньюар Вас укутаю. Смотрите какой красивый, атласный, расшитый белым золотом. На нём вышиты имена всех, кого он покрывал.
Да, Ваше небезызвестное тоже будет, но позднее. Обязательно покажу, не сомневайтесь, будем вместе пар над чаем раздувать и любоваться. А потом я Вам ещё гопак станцую, рублём золотым клянусь.
Наивность – удел слепых.
Прямо сядьте, не ерзайте. За порезы не беспокойтесь, шрамы я оставляю только в сердцах, а вот за своё терпение не отвечаю. Я же на пенсию вышел не ради того, чтобы терпеть, а чтобы терпели меня.
Ну вот, другое дело. Сидим смирно, слушаем, созерцаем чёрное кресло, мечтаем о своём имени на покрывале. И думаем, что же было раньше.
Почему об этом? Ну так для завязки сюжета, само собой. Вопросы у Вас дилетантские, даже скукой повеяло. Ничего, все привыкли, и Вы адаптируетесь.
А пока представьте…
…ночь подходила к концу, достигая своего высшего гребня — за ним уже маячило обрушение в рассветные сумерки. Мы с отрядом цирюльников, тогда ещё в низших чинах, крались мертвенно тихими коридорами огромного здания частной библиотеки одного преуспевающего нефтяного магната. Тени в доме, который спал.
Библиотека располагалась в левом крыле виллы, круглобоким брюхом утопая в садах. Розы, пальмы, фикусы, мозаичные тропинки — типичный декор для человека, покупающего себе и прошлое, и будущее. Нас здесь не ждали. И мы не должны были попасться никому на глаза.
Из всех операций эта казалась самой лёгкой и даже соблазнительно приятной: под ногами — мраморный пол, монолитно раскинувшийся по всей резиденции, не суливший ни скрипа, ни предательского эха, что обычно выдаёт незваных гостей. Двухэтажные окна плотно закрывали портьеры, отсекая малейшую возможность быть замеченными изнутри.
Людей в такое время здесь не было, да и кому придёт в голову охранять библиотеку? Даже самому богатому человеку страны не приходит в голову, что слова могут стоить дороже нефти.
Проникнуть внутрь не составило труда: нас впустила гостеприимно оставленная открытой дверь для прислуги — за это пришлось немного заплатить, но результат стоил свеч. Как мы перелезали через забор, думаю, упоминать не стоит — дело житейское.
Обычная библиотека. Ничего, кроме пустяковых ценностей и… обычных книг. Но нас интересовало не то, во что они одеты, а то, что они в себе прятали.
Мы искали одну, ещё не изданную книгу, написанную и ждущую своей публикации. Рукопись не сдавалась на редакцию, не подвергалась рецензии, ни одно уважающее издательство или даже скромная типография не ведали о её существовании. Она молчаливо ожидала выхода в тираж на личном печатном станке магната, чтобы потом разойтись по книжным магазинам, лавкам, развалам, по всей букинистической сети.
Книга должна была получить официальную огласку – ей предстояло стать сенсацией. А всех задающих вопросы заставили бы замолчать: документы подделают, реклама начнет отрабатывать деньги маркетологов — и вскоре весь мир узнает о величайшем творении. А её Идея хищным вирусом вцепится в сердце человечества.
Ведь ей предназначалась большая и очень опасная роль. Она должна была изменить мировое сознание, вдохнуть искру революции, дать толчок к расколу нынешнего порядка. И начать создание нового.
Именно этого исхода наше начальство не желало и посему отправило на задание нас - лучших из худших. Шанс проявить себя, доказать преданность стране и проверить свои навыки на деле. Дело было не первым, но — первым по важности.
Вы можете подумать, что мы хотели украсть и утилизировать труд, а может быть пойти ещё дальше и ликвидировать автора. Это простительное невежество — оно лишь подтверждает высочайшую секретность нашего подразделения и успешность его сохранения в тени.
Но нет. Мы не собирались избавляться ни от автора, ни от его творения. Многовековая практика научила нас: Идею нельзя убить. Её можно лишь… подменить. Вырезать сердцевину и вшить на её место другую. Чуть более удобную. Чуть менее опасную.
Иначе Идея сохранит себя и реализуется через произведения других писателей.
Поэтому мы, отряд цирюльников, этой ночью под покровом тьмы и тишины забрались в резиденцию нефтяного магната с одной-единственной целью — задушить идею. Ту, что прорывалась сквозь строки, словно ядовитый пар из трещины в скале. Если точнее — провести óбрив.
Óбрив — это не цензура. Это — выскабливание до зеркального блеска. Мы выскребаем, вычищаем каждого персонажа изнутри, лишая его всякого лоска, харизмы, драмы, трагедии, - всего, что способно пленить и увести за собой читателя. Мы вытравляем одухотворённость, оставляя лишь замызганное, покрытое жирными пятнами клише, заурядного героя бульварных историй. За таким не пойдут на баррикады. Такого выкидывают на помойку или ставят на дальнюю, самую верхнюю полку этажерки, где он покроется толстым слоем пыли и забвения.
И вот так, обещавший стать новой вехой в истории главный герой и его верные спутники обращаются в непримечательную стопку макулатуры, подробно и безвкусно исписанную чьей-то терпеливой, почти изуверской рукой. Наша цель в этой предрассветной мгле — обесцвечивание. Вымывание самой сути.
Судя по чертежам и данным разведки, рукопись покоилась в неохраняемом кабинете второго этажа, за закрытой частью библиотеки. Доступ был лишь у владельца и у безымянного автора — того, в чьих руках должен был вылупиться дракон революции.
Я был молод и очень горяч, и, как мне казалось, щепетилен в вопросах подготовки к заданию. Но в тот раз, изучая материалы предстоящей миссии я безалаберно отнёсся к крайне существенной детали: в отчете разведки не было отражено ничего про автора. Ни имени, ни биографии. Он буквально был инкогнито, чёрная лошадка, на которую поставил один из богатейших людей в мире.
Это была вопиющая недоработка отдела «П.А.Р.И.К» - Поиск Аномальных Рукописей и Книг. Автор, как творец произведения, должен быть известен. Его биография, вкус к еде, любимый цвет, пристрастия, зависимости. Его тайная ненависть к Толстому или любовь к Борхесу — это ключи. Это идеальный компас, ведущий нас прямиком в центр сюжетных переплетений, где прячется ядерный заряд, способный низвергнуть порядок вещей и воздвигнуть новый на его руинах.
А здесь – ничего. Зияющий пробел в истории.
И я, почему-то, только сейчас услышал в нем звон тревоги.
По неписанному закону, писатель вкладывает в главного героя частичку себя, своего мировоззрения. Иногда полностью излагает свою суть на бумагу, изливая до последней капли промокшую в чернилах душу. Поэтому подробный анализ личности творца строго обязателен. Без него процедура óбрива даст сбой.
Если бы я только знал, насколько чудовищный…
Настоящего цирюльника не прельщает ни роскошь, ни богатство — для нас не существует ни соблазна званий, ни прелести чинов. Мы служим только на благо стране, родине и её народу. Поэтому трое мужчин, прокладывая себе путь во мраке чужого дворца, не обращали внимания на дорогие безделушки, раскиданные, словно крошки после пира тщеславия. Наш взор не застилала зависть при виде мраморных колоннад, переливающихся прожилками настоящего золота, оливковых статуй, вырезанных рукой мастера, и обложек книг, обтянутых мягкой кожей и усыпанных драгоценными камнями, как ночное небо звёздами. Нас нельзя было купить.
Но можно было обмануть.
Наша сосредоточенность была сродни часовому механизму. Наши действия отлажены на уровне заданных программ. Непоколебимая уверенность выточена на станках. В нас была присущая хищнику концентрация, поглотившая всю его сущность. Не тревожа частицы воздуха, мы пропускали окружающее пространство через себя, двигаясь к намеченной цели с безмолвной решимостью. Если бы только кто-то мог это увидеть. Мы были призраками этой ночи.
По крайней мере, так нам казалось.
Мы довольно быстро отыскали кабинет. Он был отмечен на нашей карте, начерченной особым графитом - его невозможно стереть или отмыть, но который через заданное время рассыпается самостоятельно. Очередная мера секретности.
Изнутри библиотека была точной копией морской ракушки — завитой спиралью, где каждый новый виток, сужаясь к центру, нес ряды высоких стеллажей, похожих на рёбра древнего моллюска. Чтобы добраться до середины ракушки, стороннему посетителю пришлось бы терпеливо прошагать всю её длину, вежливо кивая гиду и разглядывая поделённые на отделы этапы книжного царства.
— «Литература Венецианской эпохи», — прогнусил бы экскурсовод с надменностью чистокровной прислуги.
Такой маршрут отнял бы минимум полчаса. У нас же была лазейка. Хозяйский ход.
Он открывался двумя потайными рычагами, спрятанными по разные стороны мраморного Аида. Один человек не мог нажать их одновременно — значит, хозяин всегда приходил сюда не один. Со слугой. Или с тем самым таинственным автором.
Я не силен в искусстве и архитектуре, но прямой коридор, скрытый за статуей, оказался воплощением ультрасовременного дизайна. Мягкий ворс ковра поднимался чуть выше горловины ботинок, его материал — упруго-резиновый, светился нежным молочным светом, когда нога оставляла на нём след, и ещё слабее — при простом касании.
Сам коридор представлял собой идеальную цилиндрическую трубу матово-чёрного цвета, будто выстланную бархатистым ворсом. А по его стене, повторяя спираль архитектуры, струился и переливался кислотно-фиолетовый поток. Не просто свет — именно жидкий свет, люминесцентная субстанция, игравшая всеми оттенками ночного неона. И вместе с ним — тихий, влажный шелест, похожий на отдалённое журчание ручья, если бы тот тек не по камням, а по шёлку. Звук был едва уловим, но настойчивый, вползающий в уши и оседающий где-то в висках.
Я не удержался и дотронулся до его мерцающего русла —пальцы ощутили приятную, почти живую прохладу. В тот же миг шелест на секунду стих, будто затаился, а затем возобновился с новым, чуть более высоким тембром, словно поток что-то обсуждал или перестраивался. Вблизи стало ясно: это не проекция. Это была светящаяся жидкость, текущая не по жёлобу, а свободно ползущая по стене, смещаясь и перетекая по неведомой технологии.
Спираль на всём протяжении чёрного прохода казалась огромной светящейся змеёй, извивающейся в темноте. Мерный, гипнотический шелест нарастал, сливаясь с биением собственной крови в ушах. Все рецепторы бунтовали, голова кружилась. Эта красота не спасала — она пугала. Возникало дикое желание поскорее заткнуть уши и покинуть это место.
Выйдя наружу из чертового аттракциона, где тишина оказалась громче любого шума, мы упёрлись в винтовую лестницу, ведущую на второй этаж — прямо к кабинету с рукописью. Там, к нашему облегчению, стояла обыкновенная, благословенная тишина.
- Тут всё закручено в спирали, как в водовороте. - задумчиво прошептал Небигудинов, поднимаясь следом. Он старался не греметь подошвами по бронзовым ступеням. - И этот шепот… Ты слышал?
Я ничего не ответил. Не требовалось — подобные мысли, холодные и неприятные, вертелись и у меня в голове.
Вскоре перед нами возникла аккуратная узкая дверь, запертая на примитивный замок-личинку. Чёрный вход в кабинет писателя. Пара ловких движений отмычкой — и мы внутри. С обратной стороны дверь оказалась искусной имитацией книжного стеллажа.
Стопка бумаги, как положено, ровной колонной лежала на столе, словно башня, выстроенная из слов и замыслов. Рядом — несколько исписанных заметками страниц, вырванных из большого блокнота.
Небрежно замазанная тряпкой, чёрная доска для мела, стояла на закруглённых ножках со встроенными колёсиках - готовая к перемещению, как шахматная фигура на поле идей.
Поверх её полотна раскинулась паутина сюжетных хитросплетений — разноцветные нити, магнитные камни, карточки с именами и событиями. Это был не план. Это был чертёж взрывного устройства, где каждая связь — проводка, а каждый персонаж — детонатор.
С первого взгляда было ясно: перед нами не просто сценарий, а сложнейший механизм, чья цель — спустить курок в самое сердце социума.
Мы часто встречали подобные схемы — каркасы будущих произведений, где каждая линия — нерв, а каждый узел — пульсирующая мысль автора. Но эта схема дышала особой, холодной яростью.
По периметру кабинета выстроились стеллажи с редкими и бесценными произведениями литературы. Огромный глобус цвета осенней листвы. Несколько изящных статуэток девушек, застывших в вечной грации.
Окон в кабинете не было, но почему-то горела одинокая потолочная люстра в роскошном витом исполнении — то ли забытая уставшим писателем, то ли нарочно оставленная гореть. Маяк для того, кто должен был вскоре войти.
Нас это насторожило недостаточно, чтобы принять должные меры предосторожности. Мы по стандартной схеме оцепили кабинет, завели секундомеры, оценили обстановку и принялись к ритуалу.
Последний ритуал перед тем, как сюжет выскочил из русла.
Я был самым «прокаченным» и опытным цирюльником в нашей бригаде, поэтому взял на себя самую сложную часть ритуала — óбрив главного героя. Мне предстояло выскоблить его, вытравить из него ту самую искру, что делает идею заразной.
Небигудинову, второму по опыту и компетенциям цирюльнику, по плану досталась роль брашера.
На протяжении всего процесса он должен помогать мне причесывать острые углы, подавать нужные инструменты и в целом быть правой рукой, если что-то пойдёт не по задуманному.
Третий был рецептором.
Эта роль — тонкая и опасная. Через неё проходят немногие. Рецептор не работает с текстом. Он работает с границей. Для этой должности нужен особый склад ума и характера. Он должен удерживать нить между нашей реальностью и миром автора, пока мы с Небигудиновым будем проводить операцию внутри. Он — наш якорь. И наша страховка.
Рецептор Ле Гранж, цирюльник по обмену из Франции.
Ле Гранжа нам порекомендовали как лучшего. «Комиссованный из-за рубежа» — звучало солидно. Мы сходили с ним на пару мелких заданий, чтобы притереться. Чтобы попробовать поверить. Но серьёзное дело — всегда лотерея. Особенно с чужим рецептором.
И вот втроём, как отлаженный механизм, где каждый выполняет свою отдельную функцию, мы должны провести ритуал погружения в óбрив.
Часы, где каждый винтик знает свой поворот. Я — резец. Небигудинов — фиксатор. Ле Гранж — проводник.
Наша цель — погрузиться, провести óбрив и вернуться.
Его цель — не дать порваться связи.
Нам с Небигудиновым отводилась активная роль — выхолащивание главного героя, а Ле Гранжу — обязанность ни в коем случае не допустить нарушения линии связи между реальностью и вымыслом.
В противном случае, мы застрянем навечно — внутри сюжетной арки, словно в ловушке, из которой нет выхода. Когда люди становятся персонажами, а жизнь – сюжетом.
Я был уверен, что всё просчитано до мельчайших деталей. Что каждый шаг — это точное движение ножниц и лезвий по намеченному контуру.
Но стоило нам начать, как воздух в кабинете сгустился. Напряжение стало осязаемым, будто сама тень в углу ожила и встала в наш круг, став незримым участником ритуала.
Синхронный щелчок трёх секундомеров — и время для мира снаружи остановилось. Для нас же оно зашагало иным метрономом — мгновенно, как удар молота по наковальне, начался наш погружной танец — отмеряя ритм операции, забирая бесценное время, отведённое на вход в чрево прозы.
Далее - чётко отлаженная схема.
Рецептор разложил на письменном столе вытянутый чемоданчик из тёмного дерева. Внутри, на бархатном ложементе — загадочное устройство, артефакт нового времени. Один из инструментов нашего ремесла.
Пустотелая лампа из матового стекла на гибкой металлической стеле. При открытии крышки она плавно выдвигалась вверх, замирая под углом.
По бокам, на тонких кривых ножках, располагались клавиши. На них — не буквы, а символы-руны, оставленные неизвестным мастером. Не просто знаки, а ключи. Ключи к лейтмотиву атакуемого произведения, к его внутреннему ритму, к той самой «мелодии», на которую нужно настроиться, чтобы не разорвать ткань повествования.
На самом деле значение символов было нам хорошо известно — это некий усреднённый алфавит, Универсальный Литературный Код, язык, на котором можно описать всё. Мечта вавилонян, воплощённая в металле и чернилах. Особый язык Цирюльников.
На внутренней стороне крышки чемоданчика — гравировка. Наш символ: раскрытые медные ножницы, между лезвий которых застыл в тревожном ожидании хрупкий голубой мир.
Ле Гранж коснулся клавиш. Устройство ответило тихим, нарастающим гудением. Он начал декодировать рукопись, вводить нас в её код. Мы с Небигудиновым, следуя строгому регламенту, приготовились к погружению в ее глубины. Готовились шагнуть в текст, как в ледяную пучину.
И именно в этот миг я поймал взгляд Ле Гранжа. В его глазах, обычно холодных и сосредоточенных, мелькнуло нечто подозрительное. Быстрый, как вспышка, отсвет не от лампы устройства, а откуда-то изнутри. Оттуда, куда мы собирались войти. Это было странно, но я не заострил на этом внимание.
Наша задача в ритуале сродни гипербдительной медитации. Пока Ле Гранж набирает декодирующий шифр, мы должны отслеживать малейшие изменения в окружении: колебания воздуха, едва уловимые сдвиги в освещении, лёгкую вибрацию пола под ногами.
Параллельно мы сканируем изнутри: первые признаки головокружения, спутанность мыслей, обрывки чужих воспоминаний, просочившиеся, как вода сквозь трещину. Это признаки того, что граница истончается.
Для синхронизации и защиты нейронной активности нам с Небигудиновым предстояло принять капсулу нейротрансмиттера-стабилизатора. Препарат должен был согласовать электрические паттерны наших мозгов, создать буфер и не дать сознанию сгореть при входе в ядро чужого замысла.
Что касается инструментов. Первой позиции в связке – то есть мне, - специальные приспособления не нужны. А вот у Небигудинова — пресловутый набор брашера, арсенал мастера, решающего любые задачи.
Каждый цирюльник сам решает, что в него входит, сверх минимального комплекта, а также где и в каком виде он его хранит.
Небигудинов предпочитал куртку-лабиринт — казалось, в её внутренних карманах, отсеках и потайных держателях можно было уместить целую мастерскую. Я никогда не знал точного содержимого, но на практике убеждался: всегда есть то, что нужно. И даже больше.
Был один случай. Мы продирались сквозь словесные джунгли строптивого романа, где главный герой обладал сверхъестественной силой убеждения. Мой напарник — тот ещё искусник — следовал за мной по пятам, на ходу проверяя бесчисленные карманы своей куртки-лабиринта.
Наша работа напоминала высокоскоростное чтение с хирургическим скальпелем. Мы пролистывали всё, что не касалось цели, обходили застойные сюжетные топи, перешагивали через второстепенных персонажей, как через придорожные камни.
Знаковые повороты мы аккуратно сбривали или причёсывали, меняя русло основной сюжетной реки. Рутина.
Пока не наткнулись на засаду.
На очередной странице на нас обрушился шквал шаблонных фраз. Тяжёлые, унылые, сотканные из липкой паутины деепричастий. Казалось бы — обычный мусор, который можно обойти. Но наработанное чутьё зашевелилось тревогой. Здесь, под этой грудой клише, автор заложил мину — необратимый культурный код, семантическую бомбу, искусно замаскированную под графоманскую пошлость.
Остроумно. Дерзко. Для такого выскочки — даже изящно.
Вот тут-то и пригодились трюки Небигудинова…
- Добреев! Добреев, мать отчизна, отец Родина. – взрезая тишину, просипел второй цирюльник. – Нас качает! Это экскурс!
Да. Я встряхнул головой, пытаясь выгнать из сознания навязчивые образы чужого сюжета, и вновь сосредоточился на погружении.
У некоторых сложных рукописей бывают настолько громоздкие и вычурные тексты, что их значения, по своей природе, создают смысловой вакуум — невидимый барьер. Порой такой, что его преодолеть, кажется, невозможным. Словно сознание уносит в пучину ложных сценариев и вымышленных воспоминаний. Цирюльники называют это «экскурс».
В таких случаях мы принимаем вторую капсулу, иначе дальше — просто не прорваться.
В тот день я был в своей лучшей форме. И потому с горьким стыдом осознал, что допустил ошибку дилетанта. Но мысль эту я загнал в дальний угол. «Разберусь после операции», — как сейчас помню, подумал я.
Ритуал продвигался мучительно, как обмороженные ноги, продирающиеся сквозь густой снег. Несколько раз меня и Небигудинова выбрасывало в экскурсы. Только Ле Гранж держался молодцом — его пальцы порхали над клавишами. Голос, холодный и чёткий, возвращал нас в строй: «На точку. Держите линию».
Чем глубже мы погружались в рукопись, тем яснее прорисовывался образ нашей цели — главного героя, внутри лампы рецептора. В стеклянном брюхе чемоданчика.
Обычно достаточно было пары минут, и внутри — проявлялся персонаж, такой, каким его видел автор и всё, что нам требовалось исправить для его обескураживания. Выхолащивания.
Далее, как говорится, дело техники.
Но не в этот раз.
Образ не возникал. Внутри лампы колыхался туман, меняя оттенки от грязно-серого до ядовито-пурпурного.
- Плохие цвета, - громче, чем требовалось отметил я.
Очертания плавали, не находя формы: то мужской профиль, то женский силуэт, то нечто бесполое и многоногое. Тварь из сна. Поймать суть, понять мотивы, войти в семантику — не получалось. Вообще.
А время сочилось сквозь пальцы. Истекало наше время.
В ход пошла четвёртая порция капсул. Нарушение всех протоколов. Мы знали, что это значит: жуткое, выворачивающее наизнанку похмелье через несколько часов и долгая реабилитация в «комнате реализации».
Или — смерть на месте, если помощь не будет оказана благовременно.
- Ле Гранж, поднажмите, сынок. Мы на грани провала. – у Небигудинова нет особой тяги к драматизации. Но ситуация выходила из-под контроля. И несмотря на возраст, сейчас он говорил с французом как с учеником.
И тут же, сквозь пот, застилающий глаза, бросил на французском: - Dépêchez!
- В это верится с трудом, но произведение…закодировано. Зашифровано. – Не обращая внимания на фамильярность Небигудинова, отстранённо, словно констатируя погоду, картаво произнёс Ле Гранж, не отрываясь от клавиш. - Я обойду шифр. Но потребуется temps.
- Temps? – если шёпотом можно кричать, то Небигудинов сделал это. - Нет у нас temps! Добреева опять затягивает!
И это была правда. Я чувствовал, как стены текста смыкаются вокруг меня, как тяжёлые, мокрые простыни. Голоса товарищей доносились будто из-под толстого слоя воды. Я пытался ухватиться за реальность — за неверный пол, за дрожь в собственных руках, за металлический привкус крови на языке от закушенной губы. Но сюжетные вихри уже обвивали сознание, увлекая в очередной экскурс — на этот раз глубже.
В стеклянной лампе у Ле Гранжа бурлила и клокотала та же аморфная масса. Цвета сдвинулись в спектр, не имеющий названия — нечто между угасающим зелёным и гнилым пурпуром.
Время кончилось. Начиналось что-то другое.
…- далеко же занесло Вас, голубчик. Этак можно остаться не только без суточных, но и без головушки. Может чайку отведаете? На травах. Собирал не я, разумеется. Но лицо - доверенное. Ромашки, ягодки, коренья разные… Успокаивает, на мысли наводит. А может и покажет, где ошибочки допускаете.
- Вот только поглядите - сидите голый, руками затылок держите, довели себя уже до исступления, работой своей. А ведь себя любить надобно. Жалеть.
Божественно-голубая, неестественно яркая высь, раскинулась над бескрайней, абсолютно пустой площадью. В центре которой сидел цирюльник Добреев. Голый. Мелко дрожащий. Он сжался в комок, зажав голову между колен. Прикрывая затылок сцепленными в замок пальцами, будто пытался удержать разум от расползания. Он медленно покачивался и что-то мычал - нечеловеческий звук глубочайшей перегрузки.
А на него смотрели.
Через огромную лупу, края которой терялись в лазурной вышине, на букашку-Добреева взирал карий, испещрённый прожилками глаз. Гигантский. Безразличный, как у энтомолога, изучающего обречённое насекомое на стеклянной пластине. И оттуда же продолжал литься маслянисто-сладкий голос:
– До лекаря мне далеко, как Вам до моего персонажа. Но могу посоветовать… отвергнуть достижение ключевой цели. Подышать алтайским воздухом. Могу билетик достать, - со скидкой. Покамест у меня человечек свой в кассе работает. Иначе не выдержит сердце Ваше. Слышите, что говорю? Не-вы-дер-жит. Покайтесъ. Выдохните. Придите к любимому хобби, людей стригите... Не Ваше это, Добреев. Не Ваше…
Слова вползали в уши, как черви, неся с собой не угрозу, а нечто худшее — убедительную, милосердную правду. И от этого хотелось сдаться. Прямо сейчас. Превратиться в букашку под лупой навсегда. Лишь бы этот голос перестал быть правым.
У цирюльников рукоприкладство запрещено. Кодексом и неписаными правилами. Но в экстренных ситуациях — можно всё.
Из клейкого пузыря ложного повествования меня выдрала звонкая пощёчина Небигудинова. Он смотрел на меня яростно и умоляюще одновременно — словно бил не по лицу, а по стеклянному колпаку, под которым я задыхался. Умоляя прийти в себя и всё исправить.
Мне потребовалось несколько ударов сердца, прежде чем я осознал, что это был не просто экскурс, а настоящая западня. Хорошо спланированная и ожидающая именно нас. Именно меня.
И ровно в тот момент, когда я собирался дать отбой всей операции и свернуться, как уж на сковородке - в грохочущем шуме погружения воздух разорвала картавая, нарочито небрежная фраза Ле Гранжа, ставшая роковой:
- Bienvenue au prologue!
Нас ослепила тьма. Оглушила тишина.
Все исчезло. Осталась только лампа.
Но теперь она была гигантской, заполненной клубящимся туманом, в чреве которого бились и корчились тёмно-фиолетовые молнии. А в центре — фигура. Человек. Зловеще подсвечиваемый этими всполохами.
Лампа росла. Разрасталась вместе с содержимым. Очертания фигуры расплывались, не обретая четкой формы.
Мы с Небигудиновым, парализованные грубой силой перехода, впились в неё глазами, отчаянно выискивая хоть одну зацепку: лацкан пиджака, цвет волос, особенность характера, стиль речи — всё, что могло бы стать ключом.
Туман обнимал фигуру. Ласкал грудь и ноги - обвивая змеёй, заползал под одежду. Зарево молний выхватывало рельеф мускулов под чёрной тканью - но увидеть хотя бы деталь одежды или черту лица никак не удавалось.
Только силуэт. Мужской силуэт.
Когда лампа стала невероятной, закрыв собой весь обзор и нависая над нами, словно угроза природного катаклизма - предвещая только опустошение и смерть - нас настиг звук.
