Читать книгу: «Колдун для княгини»

Глава 1 Колдун

Глава 1. Колдун

Я мерно покачиваюсь в седле. Перед глазами только его руки: удивительно светлая кожа, сквозь которую просвечивает голубая сеточка вен, и жесткие, огрубевшие от мозолей ладони. Оружие он держал не раз.

Чувствую, как начинаю заваливаться набок — сил в теле не осталось вовсе, — но он ловко перехватывает меня и возвращает на место. В этот момент грубая ткань его рубахи чуть задирается, и я вижу на запястьях уродливые шрамы. Такие я видела лишь у колодников, которых отец велел гнать от нашего порога.

Я резко оборачиваюсь, и мы встречаемся взглядами. У него пугающе красивое лицо с тонкими, правильными чертами, черные как смоль волосы и пронзительные, холодные серые глаза.

Колодник? Меня только что вырвал из лап Змея колодник?

Все это кажется до абсурда неправильным, только я не понимаю, для кого из нас. Меня, княжну Светлояра, не смогли отбить лучшие батюшкины воины, а этот… справился в одиночку.

В памяти всплывают смазанные картины: Змей насылает на меня тягучий морок, но сквозь пелену скользит черный силуэт. Быстрый, бесшумный, невероятно изящный для лихого человека. «Кто же он?» — бьется в голове тревожная мысль.

И тут же по спине пробегает холодок. Не иначе как чародей.

— Спи, — его серые глаза вдруг вспыхивают.

Он легко касается моего виска, и голова тут же бессильно падает на грудь. Колдун. Проклятый колдун, который выглядит как истинный князь.

Я позорно часто вижу его во снах. Его стальные глаза, бледные руки, длинные, черные как смоль волосы, а еще — этот неотвязный запах грозы и крови.

— Спи, — звучит в ушах, и я расправляю плечи, глядя перед собой, между ушей лошади.

Каждый раз, когда мне снится тот, кого отец велел выслать с позором — человек, чье имя в княжеском тереме запретили произносить вслух, — он будто бы приходит на помощь. Я едва помню его лицо наяву, но чувствую: если бы не это странное наваждение, я бы давно поддалась другим снам — тем, где клубится холодная чешуя и чудится липкий ужас змеиного логова.

— Недолго ехать осталось, княжна, держись крепче в седле! — сквозь мерзкий, моросящий весенний дождь кричит мне Ратмир, батюшкин тысяцкий.

Я верчу головой. Глаза нещадно щиплет, ладони ноют от стянутых поводьев. Мы с верными гриднями в пути уже два дня, скачем почти без отдыха.

Наконец Демьян, старший из разъезда, приподнимается на стременах.

— Вижу! — кричит он, и, кажется, мы все разом выдыхаем.

Вот и закончен долгий путь.

Усталость тут же отступает. Я должна найти отца, который пропал в середине зимы: ушел в эти глухие леса разведывать, что за лихо разыгралось на границе, да так и не вернулся. Все, кто были с ним, сгинули бесследно. Я снаряжала отряд за отрядом, надеясь отыскать хоть след.

Теперь и я замечаю сторожевые огни вдалеке. Под плащом становится теплее при мысли о горячей каше и очаге. Мы переглядываемся с Ратмиром. Старый дядька, учивший меня держать меч, скупо улыбается — он делает это так редко, что на сердце сразу становится легче. Появляется та самая опора, с которой я больше не чувствую себя одинокой девчонкой, вынужденной держать в узде упрямых бояр и беспокойных соседей. Только батюшка с ними справлялся и я надеюсь, что он жив потому что владеет непревзойденной чародейской силой, которую не раз и народу и врагам показывал.

Я вскидываю голову и смотрю на заставу. С капюшона срываются ледяные капли, бьют по лицу.

Какой бы жесткой я ни пыталась казаться перед своими людьми, эти голодные волки за стенами чуют любую слабину. Поэтому я согласна с Ратмиром: местная стража порешит изловленного колдуна при первой же напасти. Как уже не одну невинную душу сгубила их паника.

Я пришпориваю коня. Ближние гридни замечают жест и тоже подгоняют уставших животных.

Тем временем передовой дозор уже ругается со стражниками, в ужасе таращащимися на них со стен.

— Что там? — оборачиваюсь я к Ратмиру.

Тот лишь криво усмехается.

— Да кто ж нас пустит, когда вокруг лихо бушует? Каждого за мертвеца считать будут, прикинувшегося живым.

Тогда я пускаю коня в галоп и последним усилием подскакиваю к запертым воротам. Гридни привычным кольцом окружают меня, но я уже чувствую, как ярость закипает в крови, выжигая остатки той благопристойности, которой меня учили в княжеском тереме.

В конце концов, мы, светлоярцы, привыкли стоять на самом краю — между дикой степью и русской землей. Трусов я, как и батюшка, на дух не выношу.

Откидываю капюшон, подставляя лицо ледяному дождю, и запрокидываю голову к слепому свету факелов на стене.

— Живо открывайте! Я княжна Настасья, а не гостья незваная! Прикажу гридням ворота высадить, а тех, кто меня не пускал, сведу в лес и оставлю с волками жить!

Угроза действует: наверху начинается переполох, скрипят тяжелые засовы.

Я влетаю во двор первой. Внутри — толпа мужиков с рогатинами. Неверные отсветы сторожевых костров пляшут на их лицах, и я не вижу в их глазах ни почтения, ни страха перед княжеской дружиной. Лихо, сгустившееся в лесах, пугает их куда сильнее моего титула.

Я на секунду прикрываю веки. Соберись, Настасья. Ты должна быть достойной своего отца.

Плевать, что никто в меня не верит, считает отмеченной лихом, потому что побывала в лапах Змея.

Пришпориваю коня и бросаюсь прямо к коренастому бородатому мужику в расшитом овчиной тулупе, которого выдает и осанка, и тяжелый серебряный знак старшины на кожаной перевязи.

— Где колдун?! — требую я, окинув мельком заставу: никакого скрученного пленника на дворе не видно.

Убили, — мелькает в голове. — Не дождались.

И тут же сами собой всплывают слова, которые передал гонец. «Земля платы требует» — именно так сказал мой отец, когда меня вернули из лап Змея. То же самое он повторил перед тем, как сгинуть в зимних снегах. Ни в каком другом случае я не бросила бы Красный Яр и не сорвалась бы на заставу по весенней распутице, зная, что того и гляди ударит в спину великий князь Берендей.

— Где он?! — повторяю я уже жестче.

Мужики переглядываются, и вид у них такой, будто они все разом замазаны в чем-то грязном.

— Так сбежал, окаянный! — наконец выдавливает старшина.

И в тот же миг один из моих гридней легко соскакивает с седла, в мгновение ока скручивает мужика и приставляет к его горлу клинок.

Я судорожно вдыхаю.

До сих пор ненавижу этот въедливый запах сырости и железа. Он слишком живо напоминает мне змеиное логово, из которого меня чудом вытащили. Тогда, задыхаясь от ужаса, я дала себе слово стать сильнее, чтобы больше никому и никогда не позволить решать за меня.

Я наклоняюсь из седла, заглядывая старшине прямо в глаза, и шиплю:

— Куда вы его уволокли? Если вы отдали его волколакам до того, как он открыл рот — я эту заставу по брёвнышку разнесу, а вас самих на те же колья посажу! Говори!

Глаза старшины распахиваются от ужаса. Явно не такие речи он ждал от молоденькой княжны, но пограничье не прощает мягкости.

Я выпрямляюсь, и мужик ломается, начиная бормотать:

— На межу… к старому осиннику! Мужики повели… Думали, волки из-за него лютуют…

Я на секунду прикрываю веки, сдерживая злость, и кивком даю знак гридням отпустить дурака. Резко натягиваю поводья, разворачивая коня к выходу, и бросаю отряду:

— За мной!

Отец за такое велел бы высечь всю заставу кнутами. Я никогда не стремилась к жестокости. Может, в том моя ошибка? В детстве мне казалось, что я буду сидеть в светлом тереме и вышивать узоры, пока в десять лет этот мир не показал мне свою звериную пасть. Спустя два года я впервые подняла с земли отцовский меч, а Ратмир показал мне первые приемы.

Один из гридней подхватывает старшину, перекидывает поперёк седла и рычит:

— Путь укажешь!

Мужики шарахаются от противоположных ворот, когда через них пролетает наш отряд. За спиной слышатся испуганные молитвы.

Я проверяю меч в ножнах. Только бы не пришлось его обнажать!

А следом приходит новая мысль: только бы он был жив! И всё равно, что колдун! Он знает хоть что-нибудь про моего отца.

Весь Светлояр уверен, что только князь Микула сумеет изгнать лихо из нашей земли. Сама я хоть и чувствую в крови отзвук колдовской силы, но с отцовским даром она и рядом не стояла — потому мне и не верят, потому и не слушаются до конца.

Я сильнее бью пятками коня. И пусть людям кажется, что я бросилась в этот безумный поход лишь за тем, чтобы укрепить власть, на самом деле я отчаянно мечтаю снова увидеть родное лицо, положить голову отцу на кони и почувствовать, как его тяжелая рука гладит меня по волосам, успокаивая. Так же, как в те дни, когда я только вернулась из Змеева плена, а он бережно отпаивал меня травяными отварами.

Конь срывается в галоп, меня резко подбрасывает в седле. Ледяные капли нещадно хлещут в лицо, капюшон срывает с головы. Порывом ветра уносит ленту, и пшеничные пряди мгновенно прилипают к мокрым плечам.

Но я не обращаю внимания. Успеть. Только бы успеть!

Мои гридни вырываются вперед — негоже княжне скакать в самом авангарде, подвергая себя лишней опасности. Но я чувствую, как чужая, темная сила бурлит за стволами деревьев, отзываясь на нашу тревогу. Там, в темном мареве леса, отчетливо мелькают хищные искры — готова поклясться, что это глаза волколаков, хотя сама никогда их не видела.

Лихо, насланное неизвестным чародеем, с каждым днем становится всё гуще, подбираясь к деревням и городам.

Позади надрывается старшина — он молит богов о спасении, и я понимаю, что мы близко.

Наконец из сумерек выныривает отесанный деревянный столб, вбитый на самой меже, у кромки черного леса.

— Оставьте его там! — вопит старшина. — Не тронут звери колдуна! Он так их скорее угомонит!

— Заткните его! — бросаю спутникам, не оборачиваясь.

Я снова бью коня. Этот человек знает про отца. Кем бы он ни был, а понадобится — я встану между ним и этой лесной гнилью. Хоть так, может, в Светлояре поверят, что княжна — достойная дочь Микулы. Ведь сыновей боги князю не послали, а я… после того страшного лета долго хворала до самой весны, а потом почти два года не произнесла ни единого слова, запершись в своей горнице.

Конь делает последнее отчаянное усилие, преодолевая остаток пути до осинового залома.

Староста с завязанным ртом заходится глухим криком.

— Заткнись! — рычу я. — А то самого здесь оставлю!

На самом деле внутри меня все сжимается от страха. Но я знаю: лучший способ скрыть собственный ужас перед темной ворожбой — выглядеть так свирепо, чтобы никому и в голову не пришло перечить моим приказам. Если бы они только знали, как я панически боюсь любого черного колдовства после встречи со Змеем! Мамки да няньки годами обкладывали меня оберегами, лишь бы отогнать дурной глаз. Но теперь защищать меня некому, кроме меня самой.

Я объезжаю столб, затаив дыхание, боясь увидеть в грязи окровавленные останки или растерзанное тело. Гридни замыкают кольцо, плотной стеной отсекая нас от гибельного леса.

И тут я замираю.

Вдруг наваждение последних лет рассеивается. Я узнаю его лицо — того самого человека, который вытащил меня из логова чудовища.

Он поднимает голову, изможденно глядя на меня тяжелым взглядом, и я с леденящим душу осознанием понимаю: его черты ничуть не изменились за те годы, что прошли с нашей первой встречи.

Он ни капли не постарел. И это значит, что передо мной вовсе не простой человек.

Я останавливаюсь перед ним, и пленник замирает. В его стальных глазах плещется узнавание. А я… я даже не знаю, что чувствую. Так странно смотреть на человека, который преследовал меня во снах, которого я пыталась вытравить из памяти так же, как и проклятого Змея, и к которому меня всё равно необъяснимо тянуло.

— Княжна, — срывается с его разбитых губ.

И тут меня окончательно пробирает — словно ударом грома, молнией. Он узнал меня, хотя я изменилась. Сделала всё, чтобы не быть больше той испуганной, глуповатой девчонкой. Кажется, он видит меня насквозь — слабой, замерзшей, беспомощной.

А потом колдун прикрывает веки, опуская взгляд ниже. И я замечаю, как он цепляется глазами за массивную золотую застежку моего плаща и тяжелую гривну на шее, безошибочно выдающие моё происхождение. Сердце тут же пропускает удар: никакого колдовства — просто наблюдательность.

— Берегись, княжна! — звучит уже жестче, и в тот же миг Ставра, гигантского дружинника позади меня, сшибает с ног нечто тяжелое.

Мой конь шарахается в сторону, вздымаясь на дыбы, а гридни с криками пытаются заслонить меня щитами. Ратмир бросается в самую гущу схватки, оттесняя к кромке леса огромного зверя, сотканного будто из самой ночной тени.

В бледных лучах едва вынырнувшей из-за туч луны блещет сталь и горят хищным, зеленым огнем глаза чудовищ.

Доносящийся из чащи протяжный вой пробирает до костей. Конь храпит, осаживается назад и пытается сбросить меня. Я закусываю губу до крови, вцепляясь в поводья. Я не имею права выглядеть слабой — иначе Светлояр рухнет окончательно.

— Прикажи твоим людям освободить меня! — неожиданно громко выкрикивает колдун из-за моей спины.

Я бросаю на него мимолетный, яростный взгляд. Весь избит, правый глаз заплыл кровью. Да как он вообще собрался сражаться в таком виде?!

— Еще чего!

Я прекрасно помню суровые законы: чародеев цепями держат не ради прихоти. Пока он скован железом, он безопасен. Сердце предательски екает, стоит вспомнить тот давний день, когда этот же человек вынес меня из логова Змея: какими надежными были его руки, как тепло ощущалось его дыхание на моем лице…

— Не сдюжите вы без меня! — упрямо выплевывает он в лицо надвигающейся стае.

И откуда в нем столько наглости? Перед глазами на миг промелькает воспоминание о его прежней силе.

Я передергиваю плечами, отгоняя морок. Я бы отдала всё, чтобы навсегда выжечь из головы воспоминания о том дне! Убедить себя, что я самая обычная девчонка, что Змей не оставил во мне своего клейма, не нашептывал тогда в бреду: «Придет день, и ты всё равно отдашься мне…» Конь подо мной вдруг дико взбрыкивает, выбивая меня из стремян. Ноги и руки на секунду подкашиваются, предательски ослабев от липкого страха.

— Как неуклюже, — ехидно комментирует пленник.

Я вскакиваю на ноги мгновенно, не чувствуя ни ушибов, ни боли в спине.

Да как он посмел?! В ярости я резко оборачиваюсь к нему. Черные, спутавшиеся волосы треплет ледяной ветер, влажные пряди липнут к щекам и ко лбу. Сейчас, бледный и перемазанный землей, он до странности напоминает утопленника или лесного упыря — пусть и с по-прежнему красивым, резким лицом.

Но в следующий миг меня сносит с ног мощным толчком в спину — это Ратмир закрывает меня от бросившегося из темноты волколака.

— Назад, княжна! — отбиваясь мечом, орет старый воевода. — Не смей ввязываться, иначе…

Я прекрасно знаю, чем это грозит. Стоит волку полоснуть меня когтями, и — я начну терять рассудок, дичать, выть на луну, как уже сходили с ума десятки людей в Светлояре. Сначала волхвы пытались исцелить их, потом начали сжигать, чтобы не плодить стаи, а теперь лихо и вовсе забирает приграничные земли целиком.

— Правильно, — раздается из-за спины его насмешливый голос. — Девица беречься должна. Лучше сними с меня цепи, если сумеешь.

Я резко разворачиваюсь к этому нахалу.

— Только так я смогу усмирить их, — добавляет он уже тише, отрешенно глядя куда-то вглубь черной чащи, будто выискивая там невидимого врага.

Сердце пропускает страшный удар. Он что… правда признается? Он сам наслал на нас эту напасть? Я замираю в шаге от него, вглядываясь в избитое лицо, пытаясь разгадать чужую ложь. Врёт он, чтобы выторговать свободу, или действительно знает то, чего не знаем мы? И то, и другое не делает ему чести.

В этот момент звон стали за нашей спиной начинает стихать. Гридни перекрикиваются, докладывая, что твари отступили обратно в бурелом.

Колдун не сводит с меня тяжелого, пронзительного взгляда.

— Я рад, что ты снова говоришь, Настасья, — тихо произносит он. — Но геройствовать тебе пока рановато.

От этого спокойного тона внутри всё срывается с цепи. С размаху я бью его по щеке — звонко, от всей души, сама не понимая, как рука сорвалась с места.

— Вспомни, с кем разговариваешь! — вырывается у меня прежде, чем успеваю себя остановить.

Пленник под моим ударом безвольно повисает на железных цепях.

А в тот же миг тяжелая ладонь Ратмира опускается мне на плечо, оставляя на мокрой ткани походного плаща отчетливый, липкий след чужой крови.

Глава 2. Уговор

Вскоре отряд снова собирается у межи. Суровые мужчины окружают меня полукольцом; те, кто жарче всех бился с волколаками, торопливо осматривают себя.

До меня долетает облегченный шепоток:

— Ох, спасибо Марфушке… Вшила медвежий коготь в пододёжницу, как знала.

— А у меня лунница треснула! — хвастается другой, и товарищи шумно хлопают его по плечам.

— Зато живым к зазнобушке вернешься.

Я с облегчением выдыхаю. Обереги, которыми запаслась моя стража еще в Красном Яре, сработали как надо — но лишь потому, что схватка выдалась недолгой.

— Гляди-ка, зверь кожу не прокусил! — радуется Ставр, похлопывая себя по груди. — А я уж думал, поминай как звали.

Я прохожу мимо своего отряда, вглядываясь в изможденные лица верных защитников, и наконец могу честно признаться себе: больше всего я боялась даже не смерти, а того, что мне придется собственными руками исполнить закон, ставший привычным в наших краях.

Укусил волколак — убей несчастного, а тело сожги на костре, чтобы скверна не ползла дальше.

Я бросаю тяжелый взгляд на пленника, пытаясь заплести растрепанные, мокрые волосы в тугую косу, и замечаю, что колдун уже пришел в себя. Он упорно прожигает глазами Ратмира.

Мое сердце в этот миг пропускает удар: рукав на кафтане воеводы моего отца разорван в клочья. Рука висит плетью, и тут не нужно быть лекарем чтобы понять — багровая, рваная рана оставлена зубами чудовища.

Губы колдуна едва заметно дрожат, и в эту секунду я готова возненавидеть его всей душой: за то, что он отделался лишь синяками, а я лишаюсь Ратмира — человека, который учил меня держать меч, моего единственного надежного плеча в этом злом мире.

И по всем безжалостным законам Светлояра я буду вынуждена сама вынести Ратмиру смертный приговор.

Словно издеваясь над моим отчаянием, колдун медленно переводит взгляд на меня.

Я отворачиваюсь, потому что боюсь сорваться — мне совестно от того, что я ударила и без того избитого человека.

— Снимите его со столба! — бросаю гридням ледяным, чужим голосом. — Возвращаемся на заставу. Его еще расспросить надо.

Я на миг оглядываюсь назад. Сердце замирает от тревоги: смотрю, не косятся ли гридни на пленника, не пытаются ли шептаться о том, что закон нужно исполнить прямо здесь, у межи. Но мужчины заняты делом — они наконец ослабляют цепи, и колдун в тот же миг едва не валится в грязь.

И как, интересно, он собирался усмирить волколаков? Если только сам не умеет им приказывать…

— Княжна, — раздается за плечом голос моего воеводы.

Я молча смотрю на то, как тяжелые железяки, сковывающие пленника, приторачивают к луке седла. Он что, пойдет пешком? Не слишком ли сурово для того, кто едва держится на ногах?

Колдун меж тем оглядывается через плечо, бросает на меня тяжелый взгляд — и вопреки всему гордо расправляет плечи.

— Княжна, нам объясниться надо, — говорит за моей спиной Ратмир.

Я опускаю голову. Я не хочу произносить те жестокие слова, которых наверняка ждет от меня воевода, — Ратмир потребует прикончить его тут же, сей же час.

Резко оборачиваюсь, так что мокрый плащ очерчивает в воздухе черную дугу, и нападаю первой, указывая на пленника:

— Он пешком не дойдет!

Ратмир опускает взгляд, пряча в седой бороде усмешку — точно так же он делал много раз, когда учил меня держаться в седле и не показывать слабости. Мне становится не по себе от его спокойствия и от гнетущей мысли о том, как скоро мне, возможно, придется проститься с этим человеком.

Ратмир смотрит в сторону колдуна, по-прежнему неловко прижимая к груди раненую руку. Я жду от него упрека: мол, негоже княжне жалеть того, кто черным колдовством промышляет, пускай хоть на локтях ползет. Я сама смотрю на измазанную землей и кровью фигуру в лохмотьях и не понимаю, почему все внутри меня противится этому жестокосердию.

— Дядька… — срывается с губ.

— Три коня у нас на переходе полегли, — тихо говорит Ратмир. — Но хочешь — отдай ему мою кобылу.

Я вновь перевожу взгляд на воеводу и чувствую, как начинают дрожать губы. С усилием проглатываю ком в горле, опускаю подбородок, чтобы Ратмир не заметил моего малодушия — я не позволю сорваться слезам.

— Я не могу ехать в заставу к людям, — примирительно говорит воевода. — Меня укусил зверь.

Я знаю, что это видят все: мои гридни, а главное… человек, которого я безуспешно пыталась вытравить из памяти и который вновь ворвался в мою жизнь с единственной вестью об отце.

Вместо ответа я вздергиваю подбородок и со злости бью воеводу кулаками в грудь.

— Почему не надел оберег?! — мой голос срывается на крик раненой волчицы.

— Так я христианин, княжна.

— Что же твой бог тебя не защитил?!

Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти до боли впиваются в ладони.

— У каждого свой бог, Настасья, — примирительно, сквозь стиснутые зубы выдыхает Ратмир. — Он душу мою сохранит.

И тяжело хлопает себя по груди.

А затем крепко прижимает меня к себе. Я пытаюсь отстраниться, оттолкнуть Ратмира — так не подобает вести себя с правительницей! — но медвежья хватка старого воина сильнее в стократ.

— Дай мне уйти с честью, — шепчет он над ухом. — Благодаря моему богу тело пойдет в сырую землю, а с душою ничего не станется. Буду ждать Страшного Суда.

С трудом вырвавшись, я отпихиваю воеводу.

— Мне надо чтобы кто-то расспросил колдуна! — рычу я, судорожно убирая со лба мокрые пряди волос. — Только ты знаешь как сделать так, чтобы он не солгал!

Ратмир тяжело, с надрывом вздыхает.

— Клянись, что сама порешишь меня, княжна, — требует он, глядя мне прямо в глаза. — Как только разум начнет мутиться.

Я отступаю на шаг. Ратмир перехватывает мою руку и сжимает так, что едва не хрустят кости.

— Ты должна научиться принимать такие решения, Настасья, от которых кровь стынет в жилах, — говорит он, пока над нашими головами висит мертвенно-бледная луна, а ледяной ветер треплет разорванную одежду. — Пока ты не сделаешь этого — ты всего лишь дитя.

Я резко вырываю руку, боковым зрением замечая цепкий, внимательный взгляд колдуна.

— Клянусь!

Никто в этом мире больше не посчитает меня слабой…

Мы возвращаемся в глухую ночь. Пленника ведут на цепи, и я периодически смотрю на то, как он шлепает босыми ногами по холодной весенней грязи — снега едва-едва сошли, — и с ужасом думаю о том, что к утру его стопы наверняка покроются болезненными струпьями.

Но никто из моих гридней и не думает смотреть на колдуна с сочувствием. Все дело, видимо, в его странных речах про волков.

Я еду впереди, гордо расправив плечи и запрещая себе поддаваться усталости — и все потому, что не горбится он. Тот самый человек, что вытащил меня из змеевой пасти.

Мне кажется до странного нелепым, что я позабыла его имя — ведь точно слышала его тогда, в лесу. А потом батюшка приказал вытравить любое упоминание о колдуне во всем Светлояре, потому что он дерзнул оскорбить и Мать Сырую Землю, которой служит наш род, и самого князя.

Не знаю точно, что именно он сделал или сказал, но помню: гнали его до самой границы с позором.

Мой взгляд то и дело соскальзывает на скованного пленника. Зачем он вообще вернулся, прекрасно зная, какую память оставил здесь по себе? Ратмир наверняка сказал бы, что ради мести — и был бы прав, это самое разумное, самое простое объяснение.

И тут я снова натыкаюсь на его взгляд. Стальной, холодный, но подернутый мечтательной поволокой — он смотрит на меня, как будто вспоминая что-то.

Я зябко передергиваю плечами под промокшим насквозь походным плащом, понимая, что дело теперь вовсе не в холоде. Этот взгляд достает куда глубже — до самой души. Колдун смотрит на меня уже не как на девчонку, а — кажется, единственный из всех — как на княжну.

На сей раз двери заставы распахиваются куда легче. Мужики, чьи лица непроницаемы, провожают нас тяжелыми взглядами. Мы спешиваемся перед крепким теремом старосты.

— Я… — подает голос Ратмир, глядя в сторону окраины. Его рука уже плотно забинтована, да так неуклюже, что и не поймешь сразу масштаб беды. — Побуду в дальнем срубе.

Я молча киваю, чувствуя, как мороз пробирает до костей, а ноги едва держат после долгой дороги. И в этот момент мимо меня проводят колдуна. Демьян и Ставр заставляют его низко наклонить голову, но пленник упирается, с силой зарываясь ногами в грязь, и на миг сбрасывает с затылка тяжелые руки дружинников.

— Рискуешь, княжна, оставляя в хлеву волка! — выдыхает он в лицо ночи, а я на секунду замираю: неужели он рискует быть избитым лишь для того, чтобы донести мне эту очевидную правду?

Ставр уже заносит над ним тяжелую руку, но я останавливаю гридня резким движением головы: не смей!

Колдун в этот миг вскидывает глаза прямо на меня.

— Я знаю, как помочь, княжна! — хрипит он, и от стального блеска его взгляда у меня подкашиваются ноги. Я слишком отчетливо помню этот взгляд из детства: он преследовал меня по ночам во снах, а видеть его наяву — все равно что испить хмельного меду.

Демьян грубо толкает пленника в спину, заметив мое внезапное оцепенение, и рявкает:

— Вперед! Нечего с княжной до суда говорить!

Тот наконец опускает плечи и подчиняется, тяжело шагая в темноту сеней. Вскоре до меня доносится глухой, скрипучий скрежет массивных засовов на двери, ведущей в подклет.

Я отправляю с Ратмиром сильнейших из оставшихся людей — они устраиваются в дальнем срубе на самом краю двора. Сама же захожу в терем старосты, ничего не объясняя местным.

Внутри жарко натоплено, можно наконец сбросить тяжелые, пропитанные сыростью вещи. Остановившись у раскаленной печки, я невольно думаю о том, каково колдуну там сейчас — в подклети ведь наверняка не полы, а ледяная, прелая земля.

Но тут же с гневом гоню от себя эти мысли. Демьян прав: от человека, оскорбившего мой род, отца и весь Светлояр, глупо ждать добра.

Наскоро поев, я устраиваюсь в маленькой, бедно обставленной горнице, но сон не идет. Я сажусь на лавке, растираю кулаками усталые глаза и выхожу к гридням, берегущим мой покой с той стороны двери.

— Проверь, как там воевода, — шепчу я Демьяну тихо, чтобы не разбудить домашних.

Тот тяжело поднимает голову, а потом встает и отправляется в предрассветную тьму. Возвращается дружинник с нехорошими новостями: у Ратмира начался жар, а это значит, что со дня на день мне придется пронзить кованым мечом его сердце, а тело предать огню.

Выслушав ответ, я решительно поднимаюсь с лавки и приказываю:

— Ведите меня к колдуну!

— Княжна… — недоумевает Демьян. — Он же…

— Если он и впрямь знает, как совладать с волколаками, — чеканю я, — то я заставлю его открыть этот секрет.

Демьян кивает, но по всему его виду я понимаю, что гридню эта затея не по нутру. С нами отправляется и гигантский Ставр. Я же плотнее кутаюсь в просохший плащ и уверенно шагаю на улицу.

На самом деле я тешу себя надеждой, что колдун откроет мне, как именно собрался помогать. Змея же он когда-то одолел! Может, и от волчьей скверны средство знает? Без Ратмира мне будет слишком тяжело бороться со столичными интригами и боярами — так я оправдываю перед собой это решение, пока тяжелая дверь, ведущая в подклет, со скрипом ползет на нас.

Ставр выше поднимает лучину, Демьян кладет ладонь на рукоять меча.

— Если он что дурное задумает, княжна… — предупреждает дружинник. Киваю, пряча руки в складках плаща: снизу, из подпола, тянет стылым, почти зимним холодом.

Первое, что выхватывает из темноты неверный свет — бочки да припасы, бревенчатые стены, покрытые изморосью. Следом раздается тяжелый звяканье железных цепей. Мои спутники, словно псы, разом поворачивают головы в сторону звука.

Тусклый свет падает на пленника, отражается от оков и… от нательного креста на его груди. Я замираю: раньше я не замечала на нем этого оберега. Но мои гридни, заталкивая колдуна в подклет, разорвали его нательную рубаху едва ли не до пояса.

Свет лучины выхватывает литые мышцы груди, сплошь покрытой свежими кровоподтеками и синяками. Я медленно опускаю взгляд ниже, на дорожку темных волос, уходящую за пояс портов, и невольно сглатываю.

Не то чтобы я никогда не видела воинов без одежды — летом на реке, купаясь с сенными девками, я часто наблюдала полуобнаженных гридней или работающих на жаре мужиков. Вспоминаются даже шепотки и смешки моих помощниц.

Но сейчас я чувствую не пустое озорство, а мучительное смущение, смешанное с внезапным жаром, прилившим к щекам. Потому что воображение предательски дорисовывают то, что скрыто в полутени, а этот мужчина смотрит на меня совсем не как подданный.

— Боишься меня, Настасья? — колдун с видимым усилием поднимает голову, и я замечаю, как под железным ошейником вздулась и покраснела кожа: значит, в нем и правда течет чародейская сила, противящаяся железу.

Но как же он тогда носит святой крест? Отрицательно качаю головой, выдерживая его тяжелый взгляд.

— Тогда зачем тебе охрана? — хмыкает он. — Думаешь, одна из меня ни слова не вытянешь?

Я оглядываюсь на Демьяна и Ставра. Мужчины напрягаются так, что видно, как бугрятся мышцы под рубахами.

— Так уже не вытянула вся застава, — я снова поворачиваюсь к пленнику. — Оттого меня и отвели к меже.

Его глаза дерзко поблескивают в полутьме, словно он вызывает меня на поединок.

Делаю шаг вперед:

— А я смогу.

Он откидывается назад, прислонясь спиной к промерзшему бревну, и рубаха на груди распахивается еще шире. Теперь я ясно вижу следы от батогов: его били, жестоко и долго.

— Я буду говорить только на равных, — скалится пленник.

— Да кто ты такой?! — срывается с места Демьян.

Я останавливаю его, вскинув руку:

— Оставьте мне лучину и ступайте за дверь! — приказываю я.

— Но княжна…

— Не смей перечить! — бросаю я слишком резко. Ужасно неловко было бы показать пленнику, что я не хозяйка собственным людям.

Гридни, помявшись, нехотя выходят из подклета. Мы остаемся вдвоем. Не пойму: меня дрожь пробирает от холода или от страха показаться перед ним слабой? Но он смотрит сейчас так, будто оценил мою смелость.

— Почему ты сказал, что умеешь справляться с волколаками?

Колдун чуть склоняет голову.

— Ты услышала то, что захотела, княжна. Я сказал, что могу их убить, — сейчас, в полутени, на его лице играет лишь широкая, хищная и пугающе уверенная усмешка.

— Ты едва стоишь на ногах! — взрываюсь от негодования. Неужели он заставил меня выставить охрану только ради глупой насмешки?!

— Меня нельзя взять в честном бою, — он поднимает взгляд, и меня снова завораживает стальная глубина его глаз: он говорит это как истину.

— И как же ты тогда мужикам попался? — скрещиваю руки на груди. Уголок его губ дергается.

— Оглушили. Сзади. Когда устроил привал в лесу.

Я опускаюсь на колени прямо в холодную грязь перед колдуном, близко-близко поднося к его лицу лучину. Хочу увидеть малейшую ложь, вывести его на чистую воду, как это умел делать батюшка. Свободной ладонью касаюсь стылой земли — она всегда помогала нашему роду, она не соврет — и мысленно призываю ее силу.

Но происходит странное: вместо могильного холода подклета от земли вдруг толчками поднимается живое, густое тепло. Я удивленно вскидываю глаза. Наши лица оказываются совсем рядом. Колдун смотрит на меня — мгновение его взгляд задерживается на моих губах, а потом становится довольным: его мое положение если не радует, то откровенно забавляет. И тут меня осеняет: он требовал разговора на равных — и только что, заставив меня опуститься перед ним на колени, получил желаемое.

Я тут же вскакиваю.

— Мать Сыра Земля... она откликается на тебя так же, как на моего отца! Она щедро одарила тебя своей силой.

Его взгляд довольно сложно прочитать. В нем не злоба и не ненависть, что-то другое.

— Чем ты оскорбил князя Микулу?! — вырывается у меня слишком громко. В голове крутятся мысли: кто он? Неужели еще один из нашей крови?

Колдун отводит взгляд.

— Я ждал этого вопроса, — глухо говорит он. — Я отказался служить ей так, как требовал твой отец. Я вообще отказался служить…

Его глаза блестят вызовом: как тебе такое, девочка? Я снова сглатываю, но не позволяю себе показать собственного волнения.

— Откуда ты знаешь слова о том, что земля платы требует?

Он ухмыляется.

— Ты же сама слышала, их сказал Змей.

Невольно передергиваю плечами от холодного, пришедшего на ум воспоминания. И правда… Мы оба могли слышать это тогда. И это значит, что он ничего не знает о моем отце?!

— Зачем ты сказал ее гонцу? И что ты здесь делаешь?

Он подается вперед, звеня железом.

— Чтобы не умереть, княжна, так глупо как вчера. Я тебе полезен, потому что ищу того, кто плодит волколаков.

Я делаю шаг вперед, выставляя лучину перед собой. Свет ярко освещает лицо колдуна. Оно словно высечено из камня — такое же бесстрастное и красивое.

— Разве это был не ты? — шиплю я.

Он снова хищно скалится.

— Нет, княжна. Я ищу этого… человека, потому что он мне кое-что задолжал. Поможешь освободиться, и я спасу твоего Ратмира. По рукам?

Я выдыхаю. Похоже, он действительно сделал достаточно для изгнания. И это значит, что заключить с ним сделку — добровольно шагнуть в капкан.

Резко разворачиваюсь, собираясь уходить. Но сердце словно сжимает ледяная рука. Мой воевода… колдун… — обоих я должна казнить до начала завтрашнего дня.

— Подумай. У тебя есть три дня прежде чем он обратится, — летит мне в спину его спокойный голос.

Уже ступив на первую скрипучую ступень лестницы, я оборачиваюсь. Подумать только… Он сидит в цепях, на коленях в грязи, а все равно умудряется ставить мне условия. Совсем как настоящий князь.

Я возвращаюсь в горницу и, изможденная, падаю на лавку. Тревога за смертельно раненого Ратмира и тяжелый разговор с колдуном выпили из меня последние силы. Глаза смыкаются сами собой, и кажется, проходит всего одно темное мгновение, прежде чем меня выдергивает из забытья резкий стук в дверь. Вскакиваю. Сердце бешено колотится об ребра, в горле застрял сухой ком, а по спине ползет липкий холодный пот.

На сей раз во сне я видела не своего спасителя, а Змея. Того самого, который начал мне сниться, когда мне исполнилось десять весен. Красивый, ласковый юноша с удивительными золотыми глазами… Он возвращался раз за разом, манил сказками о заморских странах, пока однажды не обернулся чудовищем, не сгреб меня когтистыми лапами и не взмыл в облака.

«Земля платы требует», — именно это он прошипел мне тогда.

В висках еще стучит отзвук кошмара, когда на пороге вырастает Демьян. Я молча киваю дружиннику, давая понять, что готова слушать.

— Гонец из Красного Яра, княжна, — глухо отчитывается он.

— Зови в терем, — с трудом разлепив сухие губы, выговариваю я. — Только принеси сначала напиться.

Вскоре Демьян подает мне ковш, полный студеной воды. Я осушаю его почти залпом, чувствуя, как ледяная струя смывает остатки лихорадочного сна. Быстро встаю, разминаю затекшую шею, привычными движениями переплетаю растрепавшуюся косу.

Снизу, из трапезной, доносятся тревожные голоса — слышу, что посланника тоже поят с дороги. По обрывкам фраз понимаю: он гнал коня без остановки до самой заставы. Это заставляет меня поспешить вниз.

Стоит мне ступить в трапезную, как гонец тут же валится в ноги, кланяясь прямо в пол:

— Матушка-княжна!

По его виду — измазанному грязью лицу, впалым серым щекам и красным, воспаленным глазам человека, не спавшего ни днем, ни ночью, — ясно без слов: вести не из тех, что захочешь выслушать с утра. Но я уже привыкла. С той самой зимы, как пропал Микула, я без устали тащу на себе отцовский удел. И выслушала уже немало такого, от чего предпочла бы навсегда закрыть уши.

— Говори! — приказываю я, выпрямившись.

Гонец протягивает мне скрученную харатью:

— Вот, Настасья Микулична, от ваших бояр из стольного града.

Беру и разворачиваю плотный, тяжелый пергамент. В глаза сразу бросается красная вязь киновари: посольство Вышгорода в Красном Яре. Прибыли как раз тогда, когда ни Ратмира, ни меня в столице нет! Шиплю сквозь зубы, вчитываясь в надменные строки.

— Подлый лис! — с этими словами я швыряю грамоту на пол, и вислая свинцовая печать глухо звякает о деревянные половицы.

Лисом все соседи зовут вышгородского великого князя. Он и его род в незапамятные времена заключили договор с самим Велесом. С тех пор любая подписанная Берендеем грамота имеет мистическую, непререкаемую силу. Так на своих землях и сидят, хоть и выродились давно из храбрых воинов в презренных хитроплетов.

Демьян молча смотрит на меня, но по его хмурому лицу читаю: дружина горит желанием узнать, что сейчас творится в нашем доме.

— Он думает, что сделает меня женой своего третьего сына! — я начинаю яростно мерить трапезную шагами.

Верные гридни и гонец напряженно следят за каждым моим поворотом.

— Прислал посольство! — бросаю я людям, жаждущим правды. — Великий князь Берендей! Пишет, что сиротой и бесхозной вдовой осталась наша земля без Микулы!

Широкая ладонь Ставра ложится на рукоять меча. Я останавливаю воина коротким, властным движением головы: не горячись, не время.

— Наверняка притащил с собой своих чародеев, — хмуро басит Демьян.

Я на миг прикрываю глаза. Наверняка.

Зеленый, сильный удел отца не дает покоя Вышгороду вот уже много лет. Но Берендей до дрожи боялся связываться с Микулой, а теперь решил, что отдав меня замуж за своего белоручку Мстислава, он наконец-то заграбастает Светлояр без боя и выполнит свою давнюю мечту.

Как же!

Решение созревает в голове мгновенно.

— Ведите ко мне колдуна!

Я сажусь на лавку за столом и силой заставляю себя не барабанить по дереву пальцами, хотя сердце бьется как заполошное. Почему я так волнуюсь? Потому что этот человек уже однажды спас меня?

«А потом оскорбил моего отца, — напоминаю я себе. — Да так, что справедливый Микула приказал гнать его прочь». Он точно непрост, и ждать от него добра глупо, неправильно. Я должна заключить сделку — и только так буду уверена, что останусь в безопасности.

Наконец гридни вытаскивают колдуна из подклета. При дневном свете он выглядит еще хуже, бледнее, правая скула уже налилась фиолетовым. Он едва стоит на ногах — ночь в холодном подполье не прошла даром, — и я даже чувствую смутное разочарование. Мне казалось, сильнее его нет.

Но все меняется, как только я встречаюсь с ним взглядом. Таких уверенных, гордых глаз я давно не встречала. Колдун расправляет плечи, встает прямо и смотрит на меня так, словно это не он тут бродяга и нарушитель спокойствия.

— Зачем понадобился, княжна? — а вот это уже звучит с откровенной насмешкой. — Надеюсь, не для расправы.

Я поднимаюсь медленно, понимая, что должна заключить с ним договор, взять клятву, иначе нет смысла держать его здесь — очевидно, колдун опасен.

Светлоярских чародеев одного за другим как будто нарочно истребили волколаки. Многие думают на Вышгород, но мне кажется, что великий князь хоть и искушен в ведьмовстве, но все же не такой страшный.

А этот по его же собственным словам, волколакам не дастся.

Я не успеваю вставить и слова, как он говорит:

— Я не стану ничего делать в ошейнике.

Он двигается, и цепь тяжело звенит.

Мы снова встречаемся взглядами.

«Ну вот, Настасья, настало время побыть правительницей, — говорю я себе. — И взять его на поводок». Потому что посольство Вышгорода, и гадать не надо, заслало в Красный Яр не одного чародея. Мне нужен тот, кто поставит на место прихвостней Берендея.

— Сними, — колдун поднимает руку и касается своей шеи.

Боковым зрением я замечаю, как напрягается Демьян, готовый уложить чародея на пол, если тот попробует коснуться его княжны. Колдун замечает это, но ни на шаг не отодвигается.

Я чувствую себя так, словно стою с голодным волком в одной клетке. Приподнимаю голову, понимая, что должна приручить его, а не сломать.

— Чтобы ты тут же сковал нас своей силой? — мой голос звучит обманчиво мягко, и я начинаю обходить мужчину по дуге.

— Нет у меня никакой силы! — это вырывается у него, пожалуй, слишком резко. Почти как вопль отчаяния.

— Ты сам признался, что управляешь волками, — я захожу ему за спину.

Колдун закатывает глаза, но поворачивает шею, напряженно следит. Возможно, он просто не любит, когда кто-то стоит сзади, но я чувствую в его взгляде нечто большее, чем просто опаску.

— Я должна тебя казнить, — говорю я, останавливаясь перед ним.

Я чувствую себя совсем не так уверенно, как пытаюсь казаться. К тому же я помню, как он видел меня зареванной сопливой девчонкой — и теперь должен поверить в то, что я велю вогнать ему осиновый кол в сердце?

Я вскидываю голову, боясь, что колдуну очевидна моя игра.

Но он вдруг сглатывает, глядя мне куда-то пониже шеи, и я чувствую, как жар приливает к щекам. Он всё это время смотрел, как на моей груди натягивается рубаха, вместо того чтобы слушать?! Вот нахал!

— Я прикажу растянуть тебя между кольями! — от стыда и злости вырывается у меня. — Раздробить все суставы и только потом прикончить!

Колдун невозмутимо переводит взгляд на мое лицо.

— Такова твоя благодарность? — в его голосе снова только ядовитая насмешливость. Мог бы — скрестил бы руки на груди, показывая, насколько ему безразличны угрозы.

— Ты перечеркнул всё, оскорбив моего батюшку!

— Как будто бы ты слышала наш разговор… — мне кажется, он вновь близок к тому, чтобы закатить глаза. Какой самодовольный!

— Я предлагаю тебе выбор, — вздергиваю подбородок, храбро глядя колдуну в глаза. — Я дарую тебе жизнь, а ты отплатишь за нее…

— Я не буду цепным псом! — он прерывает меня раньше, чем я успеваю договорить. Верные гридни угрожающе дергаются, но я останавливаю их коротким движением руки. Это мой поединок. Я либо выиграю его, либо Вышгород вонзит Светлояру нож в спину.

Отступаю на шаг, и он будто бессознательно тянется за мной, но вовремя пресекает свой порыв, делая шаг назад и бледнея еще больше.

— Княжна, — его щеки бескровны. — Я не тот, кто нужен для службы.

— Ты не услышишь от меня ни одного приказа, — я разворачиваюсь к нему спиной, но оглядываюсь через плечо, чтобы видеть, меняется ли его лицо. — Но будешь охранять мою жизнь и Светлояр так, как если бы он был твоей собственной вотчиной.

Он замирает, уставившись перед собой. Я оборачиваюсь, увидев, что колдун крепко-накрепко стиснул кулаки. Костяшки пальцев стали совершенно белесыми. Любой другой лихой человек счел бы такой договор щедрым подарком! Твори, что хочешь. Но я не предложила бы этого, не будь у меня такой отчаянной нужды в том, кто напугает Берендея и его сватов, и не знай я, что в прошлый раз этот человек отказался от платы.

Где-то глубоко внутри, в его черной душе, всё еще живет честный человек.

— Взамен я дам тебе право охотиться в моих лесах на того, кто тебе задолжал. Возьми хоть мою дружину и суди, как вздумается, — мне кажется, это очень разумное условие.

Колдун отмирает и переводит тяжелый взгляд на меня.

— Жизнь за жизнь, — холодно произносит он. — Если я спасу тебе жизнь, княжна, то буду свободен.

Я растерянно смотрю на Демьяна и Ставра. Договор с этим диким волком становится всё более сложным.

— Мои люди должны будут это признать, — говорю я.

Между нами повисает густая тишина. Колдун молча меряет меня взглядом.

— Можно уже как следует ему наподдать? — срывается Ставр. — Еще думать будет, ушкуйник!

— Да, — тихо произносит колдун, глядя прямо мне в глаза.

Тогда я призываю силу Матери Сырой Земли и, чувствуя ее глубинное тепло в своих ладонях, протягиваю руку пленнику.

— Назови свое имя.

Он пару мгновений нечитаемым взглядом смотрит на мою кисть. В этот момент Демьян брезгливо ослабляет его цепи, и моих пальцев касается холодная, покрытая жесткими мозолями мужская рука.

— Добрыня.

Глава 3. Тот, кто не подчиняется

— А теперь раскуйте меня! — через плечо обращается Добрыня к гридням.

Те хмыкают и переглядываются.

— Что скажешь, княжна? Может, проверим, насколько он верен словам, для начала? — предлагает Ставр.

Бросаю взгляд на колдуна и понимаю, что у него, может, и черная душа, но кто-то ведь должен показать ему, каково это — быть честным.

— Снимайте ошейник! — распоряжаюсь я и скрываюсь за дверью.

Надо найти ему чистую рубаху. Не должен же чародей княжны в чем попало шастать и пугать добрый люд своим видом.

Я перебираю вещи своих людей и наконец нахожу рубаху, которая кажется мне подходящей. Мне хочется хорошо его одеть, чтобы Добрыня понял, что служба князю лучше, чем его удел вечно шляться по дорогам и спать под открытым небом.

Когда я выхожу, его нигде нет. Нахожу своих гридней на крыльце.

— Где он? — срывается с моих губ.

Те кивают за угол.

— Умыться пожелал, — хмыкает Демьян.

— И вы не дали ему лохань? — удивляюсь я.

Мужчины переглядываются и взрываются смехом.

— Гордый твой чародей, Настасья, что великий князь! — поясняет Ставр. — Потому пошел снежком последним растираться.

— Да куда он голый денется! — летит мне в спину голос Демьяна, когда я спускаюсь с крыльца.

Это они прекрасно придумали! Добрыня и так едва на ногах держится. А если он захворает, сляжет в лихорадке? Я ведь обещала выдать ему его врага.

Я огибаю угол и сразу же взглядом натыкаюсь на колдуна. Он обливается водой из огромной бочки, куда стекала с крыши талая вода. Черпает ковшом и опрокидывает ледяную воду прямо себе на голову.

Вот совсем ему себя не жалко.

Я комкаю в руках шерстяную рубаху и подбитый мехом плащ, беззвучно глядя на промокшие насквозь порты, которые облепили его сильные ноги. Кожа у Добрыни от холода еще сильнее побелела, но он даже не дрожит, а просто молча смотрит на меня, откидывая назад мокрые пряди.

— Что? — его взгляд вдруг становится хищным. — Пришла одеть свою куклу?

Он произносит это с издевкой, и тут из-за моего плеча вылетает Ставр. Я не успеваю ничего сказать, как дружинник замахивается и летит на Добрыню.

— Княжна тебе подарок принесла! — басит за моей спиной Демьян, тоже бросаясь в атаку. — Благодарить должен!

Я, потерявшая дар речи от болезненного упрека Добрыни, понимаю, что надо немедленно это останавливать. Сейчас они просто добьют моего колдуна!

Но Добрыня справляется сам. Ставр бьет с размаху, тяжело и прямолинейно, а колдун даже не встает в стойку. Он неуловимо смещается с линии удара, перехватывает запястье пролетевшего мимо гридня, с силой дергает его на себя и бьет под колено. Ставр с грохотом рушится на мерзлую землю. Демьян налетает следом. Добрыня плавно уходит под его замах, бьет коротким, безжалостным ударом локтя под дых и бросает второго тяжелого воина поверх первого. Всё заканчивается за три удара сердца. Колдун возвышается над моими поверженными гриднями, даже не сбив дыхания.

Мы молча меряем друг друга взглядами: он — яростным, я — удивленным.

— Об этом я тебе и сказывал, — роняет Добрыня, перешагивая через тела стонущей стражи. Следом он бесцеремонно вырывает одежду из моих рук и утирает лицо чистой рубахой. — Я очень плохая игрушка для молодой княжны.

Мимо меня проплывает запах степных трав, смешанный с запахом крови. Одновременно притягательный и отталкивающий, как и он сам.

Я понимаю, что должна броситься к Демьяну и Ставру, дать им сил, как умею одна я, но не могу даже отвести глаз от Добрыни.

— Ты вылечишь Ратмира?

Он уже натянул длинную рубаху, скрывшую его бедра и мокрые порты. Его глаза блестят ледяным огнем.

— Я же обещал.

— Тогда иди. — Я почему-то не могу перестать смотреть на него. Как будто стоит отвести глаза, и он прыгнет… как загнанный в ловушку зверь.

Добрыня сжимает губы — я замечаю, какие они у него бледные, — и разворачивается, очевидно собираясь исполнить мой приказ.

Я оборачиваюсь к Демьяну и Ставру, которые, отряхиваясь, встают на ноги. Выглядят они сейчас оба побитыми псами. Я должна радоваться, что нашла защитника, достойного Светлояра, но на душе почему-то лежит камень.

Добрыня тут же подтверждает мое ощущение: когда я поворачиваюсь обратно, он прямо на ходу стаскивает мокрые порты и кидает их в грязь.

Я снова не знаю, как реагировать.

Демьян и Ставр ошарашены вместе со мной, но на сей раз не пытаются остановить разошедшегося колдуна.

— Ну, хоть рубаха задницу прикрывает, — замечает Демьян.

Следом Добрыня набрасывает плащ и оказывается почти целиком скрыт.

Я прибавляю шаг, вновь забывая про гридней, и равняюсь со своим… уже не знаю, как его назвать. Проблемой?

— Ты должен выглядеть достойно, раз служишь Светлояру, — шиплю я.

— Я ничего тебе не должен, — отзывается Добрыня. Его серые глаза блестят. — Княжна.

— Ты заставила меня служить, — прибавляет он, сделав небольшую паузу. — Но как — не сказала.

Он прибавляет шаг, и я понимаю, что тут осталось недоговоренным: «Ты пожалеешь о моей службе». Прикрываю глаза. Только бы он голым не ходил по Красному Яру.

Добрыня оборачивается через плечо, сделав несколько шагов.

— Пол негоже было бы грязью залить.

Я смотрю на его босые ноги. Ну да.

Меня нагоняют мои гридни.

— Снесите ему сухие порты, — сквозь зубы цежу я. — И пусть лечение без них не начинает.

Я скрываюсь в тереме старосты, но на душе все равно неспокойно. Что, если колдун уложил в грязь еще парочку гридней?

Поправляю волосы и выхожу проверить, хотя собиралась дождаться гридней с отчетом о том, как удалось исполнить приказание. И нахожу его практически сразу же: Добрыня сидит у поварни — под навесом во дворе с огромным очагом, где готовится еда для всей заставы, — и поглощает кашу с мясом.

И, слава богам, колдун в добротных шерстяных портах, на ногах у него чуть сношенные, но все еще крепкие кожаные сапоги — видно, достали у местных.

Демьян и Ставр нависают над колдуном и выглядят так, словно задобрили дикого зверя, но ожидают, что он вот-вот с цепи сорвется.

Перед глазами сами по себе встают картинки: как мой отец пировал с соседями и как меня увещевала нянюшка — князья зубами хлеб не рвут.

Я-то знаю. Мой батюшка, прежде чем взять под свою руку Светлояр, был простым пахарем — и ел всегда как мужик, а уж меня княжной воспитывал.

Добрыня отрывает хлеб тремя пальцами, мясо режет засапожным ножом, а спину держит прямо, словно ему к спине привязали жердь. Любой голодный дружинник — а я уверена, что колдун давно не ел, — уже утопал бы носом в миске.

Я замечаю на себе серый блестящий взгляд. Добрыня тут же убирает нож за голенище, вытирает рот рукавом и опрокидывает в себя остатки содержимого миски.

Потом встает и в три шага оказывается напротив. Мне приходится слегка запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза — он выше.

— Ну, показывай, княжна, где твой болезный, — скалится колдун, ковыряясь птичьей косточкой в зубах. — Что время даром терять?

Я жестом подзываю Демьяна и Ставра, расправляю плечи, а потом первой иду вперед. По дороге я поочередно касаюсь рук моих дружинников, шепча короткий заговор, и моя связь с Матерью Сырой Землей делает свое дело: следы недавней драки испаряются.

Затем оглядываюсь на чародея, задавая себе вопрос: готова ли я его исцелять? И тут вижу, что моя помощь Добрыне без нужды. Еще недавно алые следы ошейника почти совсем побледнели, а на запястьях вновь проступили шрамы от цепей. Я передергиваю плечами: он как-то сам исцеляется, и это значит, что колдун — совсем не обычный человек.

Если он вообще человек…

Мы вчетвером заходим в дальний сруб, и я тут же замираю: из глубины доносится утробное рычание и глухой стук.

Закусываю нижнюю губу, чтобы не заплакать. Дядька, который держал меня на руках, который вложил мне в ладонь мой первый меч, теперь превращается в волколака.

Добрыня оттесняет меня плечом и толкает тяжелую дверь, отделяющую сени от горницы. И я вижу, как двое дружинников уже пытаются скрутить неестественно исказившуюся фигуру Ратмира. Тут и меня охватывает животный ужас. Как удержать эдакое чудовище?

Добрыня бросается на моего воеводу, мимоходом отшвыривая одного из воинов к стене. Я замечаю, как колдун плавно уходит из-под удара, подныривает под замах, бьет Ратмира в живот и валит его на лавку — и все это одним выверенным, слитным движением.

Он передавливает предплечьем шею Ратмира, заставляя того захрипеть, и рявкает на гридней:

— Веревку скорее несите, пеньковую!

Те растерянно переглядываются.

— А вы думали, я зверя заговором скручу?! Руку надо отнять пораженную!

Мужики бросаются в сени. А у меня словно горло стягивает железным обручем. Он будет резать руку…

Вскоре Ратмир уже надежно прикручен к лавке. Его держат несколько хмурых дружинников, а Добрыня заносит нож.

— Потерпеть придется, дядюшка, — говорит колдун, и меня поражает неожиданная теплота, прозвучавшая в его голосе.

Значит, Добрыня не лишен сочувствия.

В следующий миг Ратмир воет не своим голосом, на пол брызжет кровь. Я опускаю взгляд на разрастающееся темно-вишневое пятно, разворачиваюсь на пятках, и ноги сами выносят меня из сруба на свежий воздух.

А потом все кружится, словно в водовороте. Я делаю судорожные глотки воздуха, потому что мысли затапливает страшная память: пещера Змея, десятки гниющих, разорванных тел...

Прекрасный юноша с золотыми глазами протягивает мне оторванные пальцы.

— На, закуси.

Он издевается. Знает, что я скорее умру, чем попробую человечину, чем стану такой, как он. Но Змей надежды не теряет.

Содержимое моего нутра оказывается в весенней грязи. Кровь громко шумит в висках, отсчитывая удары сердца. Все перед глазами плывет, и тут кто-то сзади молча протягивает мне кусок чистой льняной ткани.

Я вытираю губы.

— Спасибо, Ставр.

И только сказав это, замечаю, что пальцы, держащие ткань — слишком длинные, тонкие, изящные. Оглядываюсь.

Позади стоит Добрыня.

— Он будет в порядке, — холодно сообщает колдун. — Я свое дело сделал.

После этого Добрыня как ни в чем не бывало спускается с крыльца и неспешным, хозяйским шагом пересекает двор. Я провожаю его взглядом, преодолеваю липкий ужас, смешанный с отвращением, и возвращаюсь назад в тяжелый дух сруба.

Дядька Ратмир лежит бледный как полотно, на лбу выступила холодная испарина, а отсеченное плечо туго перетянуто кожей и замотано свежим отрезом белого льна. Он что-то бессвязно бормочет в бреду, но в этих звуках больше нет страшного, клокочущего волчьего рычания. Я бессильно опускаюсь на край лавки рядом с ним и глажу его по седеющим волосам, забыв об осторожности и княжеской гордости — я просто чувствую, что обязана быть рядом.

— Настасья… — едва слышно шепчет Ратмир.

Я снова провожу ладонью по его щеке и вдруг с леденящей ясностью осознаю: колдун вовсе не исцелил моего воеводу светлой ворожбой. Он просто… впитал его скверну в себя. Забрал проклятие.

Холодок бежит вдоль позвоночника. А что, если всю эту заразу с самого начала наслал он сам?! Я с трудом унимаю частое, сбивающееся дыхание. На чужой обман и морок у меня теперь нюх тонкий — после того, как в детстве мне ласково заговаривал зубы Змей, прикинувшись прекраснолицым юношей.

Я резко встаю и мысленно обрываю свой страх: «Нет, глупая. Если бы он был врагом, он не стал бы связывать себя клятвой на крови и земле».

Весь этот долгий день я провожу подле Ратмира, меняя повязки и поя дядьку отварами. Воеводе на глазах становится лучше. Он шепчет благодарности своему христианскому богу, истово крестится здоровой рукой, а я нет-нет да ломаю голову над тем, что не было в его спасении никакого чуда. Лишь суровая, прагматичная сделка, которую я заключила с человеком, которого толком даже не знаю.

Ближе к ночи я решаю разыскать Добрыню, выхожу во двор и узнаю весть, от которой на миг теряю дар речи: он ушел. Этот невероятный, непробиваемый наглец просто пришел к моей страже, не моргнув глазом заявил, что княжна лично назначила его своим ближним телохранителем, выбрал себе лучшую кольчугу, добрый клинок и припасы, после чего спокойно вышел за ворота заставы и… растворился в сумерках!

Несколько мгновений я просто стою, хватая ртом морозный воздух. Жгучий стыд затапливает до самых кончиков ушей: похоже, я только что собственными руками вооружила и отпустила на волю причину всех бед Светлояра — того самого колдуна, который породил эту волколачью напасть! Лишь одна заноза в сердце мешает мне поверить в это до конца: если он враг, зачем тогда бросился меня от Змея спасать? И как сумел пересилить клятву, которую я скрепила самой Матерью Сырой Землей?!

Впрочем, на последнее слишком быстро находится горький, обидный ответ: сила текла во мне едва заметно. Мне мало что досталось от могучего богатыря Микулы, разве что упрямство да эти пшеничные, непослушные волосы. Всем остальным я пошла в мать — тихую, хрупкую искусницу Марью. Куда уж моей ворожбе тягаться с древним колдуном!

— Найти подлеца! — приказываю я своей дружине, сверкая глазами.

Это все, что мне остается. Не признаваться же отцовским людям, что их княжна позволила какому-то бродяге обвести себя вокруг пальца!

Но проходит день, за ним тянется второй, а на третий конные разъезды возвращаются ни с чем. Как в воду канул, ни следа, ни сломанной ветки.

— Д-добрыня… — шиплю я, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Я клянусь себе, что теперь до конца своих дней запомню это имя.

И прикажу, как когда-то батюшка, без суда заковать в самые тяжелые цепи любого, кто посмеет им назваться!

Ратмир тем временем быстро идет на поправку. Лихорадка окончательно отступила — тот страшный, стремительный разрез, которым колдун отсек гниющую плоть, оказался поразительно точным, верным и чистым, нанесенным рукой истинного мастера.

После он еще и прижег рану так искусно, что воевода почти не потерял крови. Дядька уже способен самостоятельно держаться в седле, а весть из стольного Красного Яра свидетельствует, что медлить больше нельзя ни часа. Скрепя сердце, я оставляю бесплодные поиски беглеца и отдаю приказ дружине выступать в поход.

Глава 4. Предательство

И вот на рассвете всё готово к выступлению. По сырой земле стелется плотный, сизый туман, когда мужики с заставы налегают плечами и распахивают тяжелые дубовые ворота. Я гордо вскидываю подбородок, выпрямляя спину. Пусть наглый колдун обвел меня вокруг пальца и сбежал, на игры Вышгорода я не поддамся. Вернусь в стольный град и покажу этим заносчивым велесовым крючкотворам, чего стоит княжна Светлоярская!

И в этот миг вся головная колонна замирает: из белой пелены тумана на дорогу вышагивает одинокая фигура. Мужчины обнажают железо, но силуэт властно вскидывает руку, останавливая войско:

— Я ближний гридень Светлоярской княжны!

Я буквально давлюсь морозным воздухом, безошибочно узнав этот насмешливый голос.

— Добрыня… — сдавленно вырывается у меня.

А потом щеки заливает краской, но это уже не от стыда, а от ярости. Как он вообще посмел три дня кряду где-то прохлаждаться, а потом заявиться сюда с такими словами!

Я бью пятками в конские бока, совсем забыв о том, что по статусу должна была бы послать кого-то из гридней разобраться с нахалом. Останавливаю лошадь, едва поравнявшись с колдуном, и шиплю:

— Тебя никто не называл ближним гриднем. Ты всего лишь обычный лихой человек!

Мужчины за моей спиной одобрительно гудят. Добрыня вскидывает голову. Я вижу, как кровь отливает от его лица, и уже начинаю понимать, что именно так он выглядит, когда по-настоящему злится. Но я и не думаю отступать.

Пару мгновений мы молча меряем друг друга взглядами.

— Я прикажу своим людям заковать тебя в цепи, если не умеешь сидеть на месте, — еще строже произношу я.

Он смотрит на меня так, словно уже какое-то время ждал именно этой фразы, и вдруг улыбается. Я чувствую, что начинаю дышать чаще.

— Ты поклялась, княжна, что оставишь меня вольным человеком, — говорит колдун, поигрывая ножом: ловко подбрасывает его в воздух и тут же мягко ловит за рукоять.

Я лихорадочно ищу подходящие слова, чтобы осадить наглеца, как Добрыня веско припечатывает:

— Покуда я служу Светлояру.

Колдун отворачивается и собирается пройти дальше, на заставу — одни боги ведают, что он там забыл. Даже не соизволил дослушать свою госпожу! Это заставляет кровь бурлить в жилах.

— И как же ты служил ему в лесах? — бросаю бунтарю в спину.

Добрыня оборачивается вполоборота:

— А так, Настасья: я узнал, что на дороге к Красному Яру засада.

Мои люди тут же начинают возмущенно шуметь: да где это видано? Этих велесовых детей не пустит в Светлояр с оружием ни один дозор! Я стискиваю поводья так, что белеют костяшки пальцев, и озвучиваю очевидное:

— Ты лжешь!

— Скоро увидим, княжна, кто окажется прав, — бросает Добрыня, скрываясь в воротах.

Он уходит в сторону конюшни. Мужчины в отряде хмуро переговариваются — мол, ловко вывернулся, тать лесной: и не подкопаешься. Выторговал себе волю вести себя как вздумается, да еще и княжну при всем войске на смех поднимает. Я сжимаю кулаки еще крепче. Хватит быть с этим человеком вежливой! Я уже давала ему шанс — принесла одежду, позволила самому ставить условия.

— Настасья… — я встречаюсь с тяжелым, усталым взглядом Ратмира.

Но вместо ответа я со всей силы бью пятками коня. Колдун не смеет вести себя так безнаказанно! Галопом влетаю во двор заставы, торможу коня у конюшни и в следующее мгновение оказываюсь на земле. Колдун разве что бровь изгибает. Он уже спокойно приладил на кобылу седло и теперь затягивает подпругу.

Я направляюсь к нему скорым шагом, так что плащ летит за мной по ветру, словно крылья. Добрыня поворачивается. Мы оказываемся на расстоянии вытянутой руки.

— Княжна…

— Ты как-то связан с волколачьим колдовством? — перебиваю я. — Ты не должен врать своей госпоже!

Он делает шаг вперед. Встает практически вплотную. Я снова вдыхаю его потрясающий запах, который напоминает мне о свободе и весеннем лесе. Но сейчас он смешивается с жаром сильного мужского тела, и я чувствую, как меня прошибает дрожь…

Я отступила бы, если было куда, сердце ударяется о ребра так, что на миг становится больно. И проклятый колдун безошибочно пользуется моей заминкой.

— Заставь меня… захотеть рассказать тебе об этом, — хрипло выдыхает он, и его губы почти касаются моего уха.

Это звучит настолько бесстыдно и откровенно, что я мгновенно прихожу в себя. Секунда — и я вскидываю руку, приставляя лезвие кинжала прямо к его горлу.

— Отвечай!

Добрыня несколько мгновений смотрит на мою руку, как мне кажется, с затаенным восхищением, а потом упирается взглядом мне в основание шеи.

— Я не призывал волколаков на эти земли, — говорит он. — Можешь быть уверена, княжна.

Тогда я с силой нажимаю на лезвие. По белой коже скатывается алая капля, но он даже не вздрагивает. Не то что я… Перед глазами внезапно вспыхивают растерзанные тела и… тот, кто их прикончил. Я никогда не стану Змею парой. Я никогда не буду слабой!

Мы с Добрыней скрещиваем взгляды.

— Я тебе не верю, — одними губами шепчу я. — Потому что ты хуже, чем бродяга. Ты — боярин, который однажды уступил чудищу, и с тех пор ненавидит самого себя…

За этим следует ослепительная вспышка боли в запястье. В мгновение ока он бьет меня по руке, выбивая лезвие. Кинжал со звоном отлетает куда-то в дальний угол конюшни. Лицо Добрыни искажается от ярости лишь на долю секунды, а затем вновь становится бесстрастным.

— Княжна, тебе нужно больше упражняться в поединках, — ровным голосом говорит он, перехватывая повод своей кобылы.

Я возвращаюсь к своему отряду, не сказав ни слова. Как я объясню мужчинам, что колдун говорил мне бесстыдные слова, выбил у меня оружие — и я не заставила его за это поплатиться? Батюшка велел бы немедленно его высечь. Но я сама не знаю, почему не отдала такой приказ.

Наградой мне стало выражение лица Добрыни, когда я бросила ему слова про потерявшего дом боярина. Это оказалось вкуснее самого изысканного блюда. В пути он не держится особняком, как я ожидала: сидит у костров, играет с гриднями в зернь и бабки, а еще травит им какие-то небылицы.

Вот что он за человек? Стоит только подумать о нем одно, как он тут же все напрочь переворачивает! От этих его загадок у меня неспокойно на душе.

Ратмир же перед сном на привале примирительно говорит мне:

— Не тревожься, княжна. Колдун дело свое знает.

Я замираю, не донеся ложку с похлебкой до рта. Что?! И Ратмиру этот тать успел полюбиться? Не тем ли, что от верной смерти его спас? Кошусь на замотанный льном обрубок плеча своего воеводы и прячу глаза. Да, старого воина можно понять.

Но все же я нутром чувствую: колдун ведет свою игру. Не везу ли я сейчас в Красный Яр еще большую беду, чем вышгородцы?

Той же ночью Добрыня является мне во снах — и на сей раз это совсем не тот спокойный морок, что охранял меня от Змея. Теперь все иначе.

Я вижу его со спины: как он стягивает через голову рубаху, как скидывает порты и заходит в темную воду. А потом оборачивается ко мне и манит пальцем. И, что самое страшное, я не сопротивляюсь.

Я чувствую жар, тяжелой волной разливающийся по телу от одного его взгляда, и шагаю в воду следом за колдуном, лишь бы только остудиться. Он обнимает меня, крепко прижимает к своей груди и шепчет прямо в губы:

— Суженая моя… — а потом вдруг превращается в Змея!

Я резко вскакиваю в темноте, судорожно пытаясь отдышаться, и выбираюсь из палатки на холодный воздух. Дозорные у костров тревожно провожают меня взглядами. Иду к обнаруженному еще вчера лесному озерцу, чтобы смыть с себя липкие остатки сна. Демьян, мой ближний гридень, молча отправляется следом.

У берега я первым делом зачерпываю горсть стылой воды и жадно пью. Сердце все еще заполошно бьется под самым горлом. Потом выпрямляюсь и жду, пока вода перестанет идти кругами, — хочу взглянуть на собственное отражение.

Меж тем перед глазами снова встает обнаженное тело колдуна. Не иначе как оно приснилось мне лишь потому, что этот нахал сам его несколько раз бесстыдно показал! И от этих мыслей что-то внизу живота снова сворачивается жгучим, плотным клубком.

«Я никогда теперь не полюблю, нянюшка, — вспоминаются мне собственные детские слова после похищения. — Про каждого красивого молодца буду думать и бояться, что он Змей в человечьем обличье».

А она только ласково гладила меня по волосам:

«Полюбишь, ласточка, полюбишь. Придет твоя пора».

«А как я пойму, что пришла?»

Она тепло усмехалась:

«Поймешь… Посмотришь на него и сразу почувствуешь, как часто-часто забьется сердце, какой в груди разгорится жар…»

Но я же чувствую этот жар вовсе не в груди! Это не может быть…

По глади озера как нарочно начинают расходиться широкие круги. Я вскидываю голову и вижу на другом берегу Добрыню, который зачерпывает пригоршнями воду и умывается.

Я резко выпрямляюсь:

— Что ты тут делаешь?! — бросаю я через воду.

Нас с ним разделяет лишь небольшое лесное озерцо. За моей спиной Демьян привычно хватается за рукоять меча, но уже совсем не с такой готовностью, как еще пару дней назад.

Добрыня неторопливо утирает губы рукавом:

— Хочешь объявить, княжна, что я не имею права пить из твоих озер? — он чуть приподнимает подбородок и смотрит мне прямо в глаза.

— Мне не нравится, что ты ночами один бродишь по лесам, — мой голос звучит низко и угрожающе.

Добрыня распрямляется во весь свой рост и вдруг улыбается мне — так открыто, дерзко и хищно, что у меня внизу живота снова предательски екает.

— Я охраняю покой Светлояра, Настасья. И твой тоже.

Я невольно закатываю глаза к звездным кущам. Эту песню я уже слышала.

— Ловушка никуда не делась, — говорит он, сладко потягиваясь.

Ткань рубахи натягивается и потрескивает на его широких плечах, и я против воли шумно набираю в грудь воздух.

— Подумай об этом, княжна. Жалко будет людей зазря потерять.

Демьян хмуро провожает этого возмутителя спокойствия взглядом. На лице гридня отчетливо читается тяжелое замешательство.

«Ну вот, — мысленно фыркаю я с досадой. — И этого бойца колдун своими речами смутил!»

Интересно, зачем он все это делает?

Еще какое-то время я умываюсь холодной водой, но вскоре понимаю, что мне неспокойно. Внутри словно поселился тревожный зуд.

Поднимаюсь и киваю Ставру: я должна разговорить колдуна до того, как случится что-то нехорошее. Вдруг он и вправду что-то знает? Чует своей черной душой.

Нахожу его у костра. Добрыня как ни в чем не бывало откусывает вяленое мясо.

Почуяв движение, он переводит на меня вопросительный взгляд. Тогда я жестом отсылаю прочь собравшихся у огня людей. Лишь Ставр неслышно встает у меня за спиной.

Выражение лица Добрыни меняется с вопросительного на заинтересованное. На губах появляется довольная улыбка, когда он смотрит мне в глаза. Колдун устраивается поудобнее, вальяжно положив руку на колено. Он словно собирается поболтать со мной, как парень с девкой на завалинке, — никакого уважения к тому, что перед ним хозяйка здешних земель!

— Не спится, княжна? — этими словами Добрыня бесцеремонно вырывает меня из мыслей.

Отвожу взгляд. Да уж, действительно не спится. А потом резко поворачиваюсь и смотрю колдуну прямо в глаза: нет, эту битву он не выиграет. Я здесь княжна, а он всего лишь возмутительный смутьян.

Поэтому я стараюсь принять максимально спокойную и гордую позу, сделать голос покровительственным и ровным — именно так меня учили в княжьем тереме разговаривать с послами.

— Откуда тебе знать, что ждет нас дальше, а?

Он улыбается еще хитрее, словно волк, глядящий на добычу, и я едва не вздрагиваю, вспомнив недавние его слова: «Заставь меня захотеть…» Тут же выпрямляю спину и откидываю косу назад. И отчего он такой своенравный?

— Ты должен говорить! — даже не замечаю, как подаюсь к нему. В нос бьет горьковатый запах степных трав. Он не отстраняется и как будто даже вытягивает руки, чтобы меня поддержать, но я вовремя вскидываю взгляд. Его глаза блестят холодной сталью. — Ты поклялся охранять Светлояр.

Он скупо кивает, как будто признавая, что в этот раз вынужден отступить, но — я ясно вижу по его взгляду — это не поражение.

— Я заговоренный, — он переводит взгляд в костер.

— Что? — я удивленно выпрямляюсь.

Тогда Добрыня как ни в чем не бывало подкидывает полено в огонь, враз становясь каким-то обманчиво домашним.

— Мать Сыра Земля, — неверные блики пламени пляшут на его лице, — дала мне эту силу.

— Ты колдун! — я едва не вскакиваю с места.

Он вскидывает голову и оборачивается ко мне.

— Называй как хочешь, Настасья… — и в этом тихом признании звучит напоминание о том, что я уже видела его мощь.

Точно, я ее чувствовала. Но подумать не могла, что Земля благословит еще кого-то, кроме нас с батюшкой! Тем более такого страшного человека.

Добрыня кидает в огонь новое полено.

— Я чую лихо, — ровно объясняет он. — И чем оно ближе, тем четче. Тебя я спасу, а вот насчет твоих людей — не ручаюсь.

С этими словами Добрыня поднимается и направляется прочь, широко потягиваясь.

— Ты куда?! — я не верю своим глазам. Я ведь не позволяла ему уходить!

Он оборачивается вполоборота:

— Княжна, я должен выспаться, чтобы долг свой перед тобой выполнить.

— Ты будешь защищать и остальных, — шиплю я, вскакивая следом. — Потому что никто тебя моим ближним гриднем не назначал!

На сей раз он разворачивается полностью и выглядит если не задетым, то явно озадаченным.

— Мой ближний гридень, — с нажимом продолжаю я, чувствуя, что моя взяла, — должен быть умнее и ловче всех других.

Он усмехается. Похоже, этот наглец вот ничуть в себе не сомневается.

— И доказать это в бою, — Добрыня распрямляет плечи, выслушивая мои условия.

— А еще он должен выглядеть так, чтобы смотреть на него было приятно! — припечатываю я.

И, круто развернувшись, возвращаюсь в собственную вежу с чувством полного, абсолютного удовлетворения. Наконец-то я сполна ответила ему за тот позорный разговор!

Во время нашего дальнейшего перехода он поразительно сосредоточен, как будто постоянно настороже — и меня поражает, что Добрыня действительно ведет себя так, как если бы был моим ближним гриднем. И мне приходится признать, что в этой роли он кажется сильнее всех тех, кого мой батюшка когда-либо ко мне приставлял.

«Но почему тогда Микула его выгнал?» — колет под ребром. Как пить дать, батюшка знал о нем что-то такое, что делает колдуна ненадежным или опасным.

Я крепче сжимаю поводья и тут вижу, как к нам возвращаются дозорные.

— Матушка-княжна, — тревожно говорят они, — впереди болото.

Вскоре весь отряд оказывается на берегу странно разлившейся реки. Когда мы проезжали здесь седмицу тому назад, в низине был крепкий мост и весело звенела мелкая речушка.

— Да вроде неглубокое, — говорит один из самых молодых гридней, спешиваясь и уже стягивая коня за повод к воде.

Как вдруг впереди него оказывается Добрыня. Он поднимает с земли тяжелую палку и единым усилием швыряет ее в центр болота. Все мы видим, что та не плывет. Темные воды с хищным шипением мгновенно поглощают дерево.

Мои спутники переглядываются, и тут слово берет колдун.

— Непростая это вода, заговоренная, — он смотрит мне прямо в глаза, чеканя каждое слово. — Кто-то, княжна Настасья, очень обидеть тебя хочет. Дальше по тракту ходу нет!

В моем маленьком отряде начинается ропот, ведь единственный путь до Красного Яра теперь лежит через Мертвую Падь. То самое проклятое место, куда Змей годами таскал женщин и детей, пока не пришел мой батюшка и не заключил с Матерью Сырой Землей уговор: он будет заботиться о Земле, сделает ее плодородной, люди станут приносить ей дары, а та взамен поглотит и скует супостата.

Так и засыпало чудище в его гнилом логове, и держала его сила Микулы, пока…

Я выныриваю из прошлого, ловя на себе внимательный взгляд Добрыни. Передергиваю плечами и бодро командую:

— Едем.

В конце концов, Змей не вернулся в свое старое логово, когда я по глупости и неосторожности открыла дверь его темницы.

Только этого не хватало — разуверить в своей силе колдуна, который наблюдает за мной с нескрываемым интересом! Судя по всему, то лихо, которое чуял Добрыня, и есть эта разлившаяся мертвая река. Вот вернусь в стольный Красный Яр и прикажу отыскать того, кто такими черными заговорами промышляет. А пока надо держаться.

Отряд трогается, и мы направляемся в глубокий стылый овраг, разрезающий непроходимый лес, что лежит на дороге к столице.

Люди тут почти не ездят, боятся с мертвецами встретиться. Но — я обвожу взглядом свой вооруженный отряд — кажется, я надежно защищена. Чего бояться памяти столетней давности?

Но стоит нам спуститься в падь, как отовсюду наползает удушливый сизый туман. Кони начинают ржать и хрипеть, а из глины поднимаются покойники…

Глава 5. Чародейка

Я с ужасом смотрю на то, как мой отряд рассыпается: лица гридней дико искажаются, и вот уже один заносит меч на другого с безумным криком:

— Навье отродье!

Меня сковывает ледяной ужас. Я вижу, как мои верные люди превращаются в покойников прямо на глазах: их кожа синеет, глаза глубоко западают, волосы начинают вываливаться клоками, а острые кости рвут кожу изнутри.

Зажмуриваюсь и исступленно твержу себе:

— Это не по-настоящему. Это не так страшно.

Княжий ведун Радогост рассказывал мне в детстве о мороках. Если верить старому волхву, именно так они и выглядят.

И тут мимо проносится Добрыня, грубо вырывая меня из оцепенения. Колдун уже спрыгнул с коня. Он с размаху бьет в челюсть того, кто посмел замахнуться оружием на своего брата — одурманенный гридень отлетает в грязь.

Второго он тоже умело скручивает. Я заторможенно наблюдаю за единственным человеком, который не поддался черному колдовству.

А навьи тем временем уже тянут ко мне руки. Конь подо мной дико храпит, перебирая ногами. Я изо всех сил натягиваю поводья, лишь бы удержать животное, не дать ему сорваться в слепой галоп и переломать ноги. Да и не могу я бросить своих людей… наедине со всем этим кошмаром.

— Княжна! — долетает до меня хлесткий голос Добрыни. — Выверни плащ, скорей!

Я машинально слушаюсь, ругая себя последними словами за то, что сама не вспомнила старый способ бороться с темной волшбой. Я же их княжна! Это должна была сделать я, а не беглый ушкуйник.

Быстро переворачиваю тяжелую ткань шкурой наружу, и в тот же миг мои люди снова становятся нормальными. То же самое делает Ратмир и еще несколько гридней — догадались и без меня.

— Берегите княжну! — властно командует им Добрыня.

Я смотрю вниз. Морок спал с дружины, но сама навь никуда не подевалась. Покойники плотным кольцом обступили моего коня, тянут свои сгнившие руки, беззвучно моля спасти их от Змея.

К горлу подкатывает удушливая волна тошноты, когда перед глазами вспыхивают горы тел в его лежбище.

В голове бьется только одна мысль: «Я должна двигаться. Должна действовать. Я не могу вечно оставаться жертвой!»

Ударяю пятками коня, выхватываю меч и с размаху рублю сгнившие головы, руки, скрюченные пальцы. Тошнота не отступает, кажется, меня вот-вот вывернет наизнанку, но в этот миг издалека долетает рык:

— Я достану кознодея, что Настасью задумал взять!

Это Добрыня. И тут меня словно молнией прошивает: он хочет спасти мне жизнь на глазах у моих же людей.

Так вот для чего он с гриднями моими братался и клятву не обманывать его с них брал! Я должна была раньше догадаться! Добрыня с самого начала знал про колдуна в Мертвой Пади. Он просто ждал момента, чтобы эффектно отдать долг и освободиться!

Я бью коня что есть сил. Жеребец пятится, но затем срывается в галоп, прорубаясь сквозь мертвые тела, сбивая призраков своей широкой грудью. Мерзкая слизь летит во все стороны. Сквозь это марево я вижу, как колдун уже карабкается по крутому склону оврага.

Спрыгиваю на землю.

Ну нет, я не отпущу его просто так! Выбью из него правду: что он задумал и зачем вообще подал мне ту весть о засаде!

В какой-то миг Добрыня оглядывается вниз — и такого искреннего изумления я никак не ожидала увидеть на его лице.

— Настасья?!

Мой сапог срывается со склизкого корня, но он успевает перехватить мою руку.

— Порчи не боишься? — рычит он.

Добрыня дергает меня на себя с такой силой, что мы оказываемся совсем близко. Густой запах степных трав и стали снова бьет мне в нос.

— Заговоренный здесь только я, — его лицо сейчас ближе дозволенного.

Делаю резкий рывок назад, упираясь свободной рукой ему в грудь.

— Именно поэтому я не дам тебе уйти просто так! — в ответ рычу я. — Пока не расскажешь мне всё, что знаешь. Зачем пришел, почему меня спас, как с отцом моим поссорился, и что ты забыл здесь сейчас!

Его серые глаза хитро блестят в полумраке.

— Пока не захочешь рассказать, — с нажимом прибавляю я.

И вот тут на лице Добрыни проскальзывает растерянность. Кровь на мгновение отливает от его щек.

Но договорить мы не успеваем: на нас сверху градом начинают сыпаться тяжелые комья глины. Добрыня с раздражением выпускает мою руку и продолжает карабкаться наверх.

— Мешаешь, княжна!

Я стараюсь не отставать.

— Он же людей твоих положит! — оглядывается через плечо Добрыня, когда я с трудом перекидываю свое тело через край оврага.

Выпрямляюсь, тяжело дыша:

— А что, если ты с ним заодно? Привел нас всех сюда, чтобы освободиться! — бросаю я в лицо колдуну.

Он выглядит одновременно пораженным и раздосадованным. А потом резко бросается на меня, прижимает к себе, и мы валимся на траву. Первая моя мысль: какой же он тяжелый.

Лишь через секунду в воздухе над нами свистит стрела, и я понимаю, что Добрыня закрыл меня своим телом. Меня вдруг укрывает тем самым забытым чувством безопасности, которое я ощущала много лет назад в его руках.

Я, кажется, даже касаюсь его рубахи — движение неосознанное, скользящее, но я чувствую, что он его замечает.

— Что делает с тобой, девица, этот супостат? — вдруг звучит голос, странно искаженный глухим шлемом.

Добрыня отрывается от меня и единым, текучим движением выхватывает меч. Выглядываю из-за его плеча и с огромным удивлением вижу витязя: он весь в сияющей броне, разодет, как столичный богач. По ветру вьется красный плащ.

— Я пришел спасти тебя, Настасья, — чуть ниже произносит это чудо.

— А вот и тот, кого мы искали, — хищно скалится Добрыня, кидаясь на моего «спасителя».

— Колдун?! — ошарашенно вырывается у меня.

Но он же одет как… как богатырь! В сознании промелькивает почти забытое слово. Так в древности звали воинов, призванных защищать простых людей от чудовищ вроде Змея. Поговаривают, те обладали непревзойденной силой, и ранить в драке их было нельзя.

Только вот почему-то в наших краях они давно перевелись.

Словом, тот, кого мы искали, выглядит как легендарный богатырь из сказок нянюшки.

— Княжна не просила тебя о спасении! — заявляет в этот миг Добрыня.

Его меч проходит по широкой дуге, едва не задевая шею витязя.

— Ты-то, Перун тебя раздери, откуда взялся?! — шипит богатырь, поспешно отступая.

— Не твое собачье дело, — Добрыня легко подныривает под замах, метя в грудь противнику, но его клинок снова лишь со скрежетом царапает чужую кольчугу. — Лучше сам назовись.

— Пошел к чертям!

Богатырь двигается тяжело и медленно. В то время как движения Добрыни сильные, экономные, плавные. Но ни одно из них, как ни странно, не достигает цели.

— Богатырь… Заговоренный, — потрясенно шепчу я.

И тут перед глазами встает воспоминание: батюшка сидит у моей постели после того, как я вернулась от Змея, и гладит меня по голове.

«Я найду тебе настоящего богатыря, и тот наконец прикончит проклятого Змея».

Добрыня на долю секунды оборачивается, и в этот миг меч противника достигает его щеки, оставляя на ней яркую кровавую полосу.

А я стою как громом пораженная: что, если батюшка не пропал? Что, если князь Микула прямо сейчас выйдет из-за деревьев и скажет, что разыскал этого воина из старых преданий? Нашел где-то в чужой земле и прислал за мной?

— Кто ты без своих оберегов?! — зло шипит Добрыня и снова бросается на противника.

Тот грузно пятится, и у меня создается стойкое впечатление, что и меч, и кольчуга ему непомерно тяжелы. Разве такими бывают непобедимые воины?

— Девчонку просто отдай, — пыхтит богатырь. — Тогда не пострадаешь.

— Ха! — выдыхает Добрыня. В этот момент над его ладонью вспыхивает призрачный огненный коготь. Он с силой замахивается и вспарывает кольчугу противника до самого мяса.

В тот же миг наземь с жалобным звоном падает разрубленная связка оберегов.

— Ты об этом пожалеешь! — срываясь на визг, орет богатырь, хватаясь за рану. — Оба! Пожалеете!

Он бросает тяжелый щит и меч, почти бегом скрываясь в зарослях.

Добрыня же тяжело дышит, замерев на месте и глядя в землю. Я подскакиваю к нему и вижу, как жутко изменились его глаза: зрачки сузились, став хищными, птичьими.

Я не решаюсь коснуться его плеча. Теперь я еще больше уверена: колдун — не человек. Но он и не дух, и не бог. Что же он тогда такое?!

В этот миг Добрыня шумно втягивает воздух и приходит в себя. Его глаза снова становятся человечьими.

— Думаешь, это всё, Настасья? — глухо спрашивает он.

И от этих слов я леденею.

«Убить всех, кроме девки!» — доносится до меня, и тут я понимаю, что это кричит точно не богатырь. По крайней мере, не тот, кого обещал прислать мне мой батюшка.

— Кому он это сказал? — шепчу я, но Добрыня слышит.

— Колдунам, что Мертвую Падь прокляли. Или думаешь, этот юродивый всё один сдюжил?

Земля под ногами начинает дрожать. Я оборачиваюсь, вижу, как осыпаются стены оврага, и бросаюсь туда.

— Нет! Там же мои люди! Дядька Ратмир!

— Настасья! — Добрыня пытается ухватить меня за плечо. — Надо уходить!

Я отбиваю его руку.

— Да как ты смеешь?!

Вижу, как бледнеют его щеки.

— Ты или не ты просила тебя спасти? — его глаза блестят сталью. — Я предупреждал, что всех не выведу. Не по чести мне лукавить, я с самого начала всё сказал.

— Ты ел с ними с одного ножа, кости кидал… — чувствую, как дрожат губы. Но не от сдерживаемого плача, как тогда, со Змеем, а от ярости, которой я сейчас не желаю давать выход. — Душегуб.

Он отшатывается, словно только что получил пощечину.

— Мое место с теми, кто клялся моему батюшке в верности.

Добрыня не успевает схватить меня за руку — я падаю на колени от очередного толчка. Не знаю, чего он хотел — быть может, закинуть на плечо, оглушить, а потом нести прочь и требовать со Светлояра выкупа. С него станется.

Но я этой земле хозяйка. Мой батюшка клялся собственной кровью, что защитит каждого, кто под его руку придет, и научит жить в мире с Землей.

Настало время и мне скрепить эту клятву.

Я припадаю к сырой земле и шепчу:

— Послушай меня, Матушка. Дай силу, как Микуле давала. Позволь мне, его крови, служить тебе.

В этот миг первородная мощь вливается в мои вены, и я распрямляюсь. Даже Добрыня испуганно отступает, глядя на меня во все глаза.

— Настасья... — шепчет он.

А я чувствую, как катятся по щекам слезы. Раз Мать Сыра Земля приняла мою клятву — значит, нет больше батюшки. Сгинул. Я так боялась оказаться недостойной, боялась, что сломаюсь, если попробую взвалить на себя такую ношу... Даже помыслить не смела о том, чтобы предложить клятву Земле.

Но сегодня у меня не осталось выбора. Я или выжгу это зло, или лягу тут со всеми.

Я чувствую, как моя воля вытравливает, вычищает чужую чародейскую гниль, как разверзается почва, затягивая в себя поднятых покойников.

А потом связь обрывается.

— Не будет больше в этой земле богатырей, — последнее, что я успеваю прошептать, прежде чем меня накрывает тьмой.

Я прихожу в себя от мерного покачивания — и тут же к горлу подступает тошнота. Дурнота накатывает с такой силой, что я невольно сгибаюсь пополам.

Меня немедленно перехватывает крепкая рука — надежно, как в забытом детском сне.

— Худо тебе, княжна? — раздается над самым ухом его низкий голос.

В памяти вспыхивает наш последний разговор, его жестокие слова, и я с ужасом решаю, что этот предатель все-таки исполнил задуманное — выкрал меня.

— Пусти, тать! — хриплю я, извиваясь в попытке вырваться.

— Убьешься же, — цедит сквозь зубы Добрыня. Он натягивает поводья, спрыгивает наземь и почти силой ссаживает меня с седла. — Вот так, Настасья.

Ноги меня почти не держат, и колдуну приходится меня подхватить. Оглядываюсь: надо мной уже шумит молодая зеленая листва. Весна в наш Светлояр всегда приходит раньше, чем в соседние княжества. Краем глаза замечаю свою дружину — и никак в толк не возьму, как они здесь очутились.

Ратники смотрят на меня чудно — во взглядах мешаются и глубокое почтение, и тревога.

Отталкиваю от себя Добрыню.

— Никто не дозволял тебе ко мне прикасаться!

Он на миг сурово сжимает губы. А я упрямо вздергиваю подбородок. Боги, теперь-то я вижу в нем уязвленную гордость! Поразительно, что она вообще у этого человека есть.

— Настасья, — подает голос дядька Ратмир, грузно спрыгивая с коня рядом с нами. — Это он вынес тебя к нам на руках. Ты едва дышала. Он от тебя не отходил, травами отпаивал.

Несколько мгновений я сверлю дядьку взглядом, до боли стиснув зубы. Как же тошно от того, что он за этого наймита заступается!

— А до того он готов был бросить вас всех в Мертвой Пади на верную смерть! — зло выдыхаю я. — Думайте, кому верите!

Перевожу взгляд на Добрыню и вижу, что он в ярости. Ну надо же, проняло. Только чем?

— Я мог бы увезти тебя в чащу, — бросает он, и голос его звучит низко, с угрозой. — Но предпочел вернуть своим.

Коротким кивком он указывает на широкий тракт впереди. И что хуже всего — никто из моей дружины этому наглецу слова поперек сказать не смеет. От этого кровь закипает пуще прежнего.

— Что ж, коли ты выбрал службу Светлояру, — ледяным тоном чеканю я. — Значит, должен знать свое место.

С этими словами я прохожу мимо, чувствуя спиной его тяжелый, нечитаемый взгляд.

Добираюсь до Светлояра я в седле, хотя это и стоит мне нечеловеческих усилий: меня то и дело мутит, перед глазами плывут темные круги, и тело так и норовит завалиться на переднюю луку седла. Я постоянно ловлю на себе встревоженные взгляды собственной дружины, но не позволяю себе слабости. Сижу прямо.

Они уже знают, что я принесла клятву Матери Сырой Земле — они чувствовали это там, в Мертвой Пади, — и теперь не должны видеть, что эта древняя магия выпила из меня все силы до дна.

Добрыня держится в хвосте отряда и смотрит на окружающие земли с непередаваемым, тяжелым выражением. Иногда я задумываюсь: что он должен чувствовать, возвращаясь сюда спустя столько лет? А потом зло гоню от себя эти мысли — да какая разница! Главное, чтобы он вновь не сотворил того, из-за чего моему батюшке пришлось гнать его взашей.

И вот тракт выводит нас к перепутью, где высятся четыре древних чура, вырезанных прямо в стволах живых, не срубленных под корень деревьев — суровые лики Макоши, Матери Сырой Земли, Перуна и Велеса. Дальше начинаются поля, отсюда уже совсем недалеко до стольного града.

Ратмир привычным жестом бросает в деревянную чашу перед идолами горсть медных кун. Иные ратники спешиваются, снимают шлемы и приветствуют своих богов, благодаря за то, что воротились живыми.

Я и сама невольно улыбаюсь. Ранняя весна — время гибельной распутицы. Туда мы ехали по черному бездорожью, утопая в ледяной грязи, а обратно земля под копытами как будто схватилась, подсохла. Сначала я думала, что мне это только кажется.

Но стоит миновать чуров, как вековые ветви надо мной тяжело, почтительно сгибаются. В лицо ударяет свежий, влажный ветер, пахнущий нагретым черноземом — и тут я окончательно понимаю, что Мать Сыра Земля откликается на мою кровь не единожды.

Когда мой конь ступает на тракт меж едва вспаханных весенних полей, я наконец вижу дорогу на много верст вперед. Вязкая грязь прямо на глазах затвердевает, послушно ложась под копыта монолитной твердью. Земля слушается меня, как свою Хозяйку.

Это удивительное открытие вдруг вливает в меня новые силы. Я — полноправная владычица Светлояра. Как бы ни сомневался во мне отец, я всё-таки смогла стать его достойной.

Но тут же мысль о гибели батюшки ложится мне на плечи неподъемным, каменным грузом. Не радуют даже крестьяне, собирающиеся по обочинам тракта. Завидев стяг, они бросают работу, стягивают шапки и падают на колени прямо в талый снег. Они прикладывают испачканные ладони к земле и ко лбам, в благоговейном ужасе приветствуя ту, кого признала сама почва. А я смотрю на них и с замиранием сердца думаю о том, как должна буду выйти к боярам и сказать, что князя Микулы больше нет.

И вот мы приближаемся к столице. Мой родной Красный Яр выстроен на алом глиняном кряже, на высоком берегу реки Червлёны. Река эта широкой лентой течет дальше, в земли Вышгорода — по ней, видимо, и приплыли к нам его посланцы, ибо весной по нашему раскисшему чернозему никому из чужаков не проехать.

Мстислав — еще одна дурная весть, с которой предстоит разобраться.

Я поднимаю голову и смотрю на исполинский земляной вал детинца. Он укреплен не только вбитыми дубовыми срубами, но и вековыми деревьями, чьи корни намертво прошили красную глину, превратив стену в живой монолит. Их кроны уже зеленеют первой листвой. Здесь наше место силы. Здесь мой отец принес свою клятву, и здесь, укрывая нас, вечно будут дуть теплые ветра.

Я трогаю коня пятками, предвкушая, как посмотрю в лицо Мстиславу. Пока он думал, что в Красном Яре сидит испуганная девчонка, ослабевшая без защиты отца, он смел надеяться, что подчинит Светлояр страхом. Но теперь, когда нас снова держит сама Земля, никто больше не решится грозить нам оружием.

Это единственное, что греет мне душу после исчезновения батюшки. У Светлояра снова есть защита. Защитница. И это я.

Краем глаза замечаю Добрыню. Если бы не этот наглый дикарь, я бы, наверное, так и не отважилась обратиться к Земле. Но он разозлил меня настолько, что я была готова на худшее, лишь бы доказать, как низко он пал.

Пожалуй, надо быть выше этого. Надо проявить к нему княжеское милосердие.

Но тут колдун, словно почувствовав мои мысли, вдруг спрыгивает с коня, преграждая дорогу.

— Ну вот я тебя и доставил в целости, княжна, — нагло заявляет он.

Я теряю дар речи. То есть это он меня доставил?! А моя старшая дружина, выходит, просто мимо проезжала?

А Добрыне этого мало.

— Жду платы, — чеканит он, глядя мне прямо в глаза.

— Да как ты смеешь?! — вырывается у меня сквозь сцепленные зубы.

Я бросаю разъяренный взгляд на Ратмира, ища поддержки, но старый воевода вдруг отводит глаза.

— Да ведь он прав, княжна, — тяжело роняет дядька. — Жизнь твоя дорогого стоит. Кабы не его меч, так бы и полегли мы все в Мертвой Пади.

Я со свистом втягиваю воздух. Да ведь это я всех спасла! Но ратники молчат. Они-то уверены, что это колдун справился — ведь это он бросился в лихо, он вынес меня из оврага на руках. Никак я им сейчас не докажу, что сама сбросила морок, — я вернулась слишком слабой, бледной, как смерть. А ругаться и кричать на площади — не по-княжески. Мой батюшка, хоть и вышел из простых пахарей, никогда себе такого не позволял.

Он всегда хотел видеть меня ровней столичной знати, не хуже какой-нибудь Забавы, вышгородской княжны.

Опускаю глаза и вижу собственные побелевшие костяшки — так крепко я вцепилась в поводья.

— Дай ему гривну серебряную, — с трудом выдавливаю я, глядя на казначея. — И пусть проваливает.

— Даже в мыльню его не позовешь, княжна? С гриднями после похода кости погреть? — усмехается в усы Ратмир.

Еще чего! Да откуда этому бродяге столько чести?

Но Добрыня лишь равнодушно пожимает плечами, подбрасывая тяжелый слиток на ладони:

— Мне посадские бани больше по душе.

Младшие гридни тут же оживляются, гогочут и советуют ему заглянуть в Нижние Ряды, к вдове Малуше, которая «так в баньке отпарит, что до утра со двора не выйдешь». Я прекрасно понимаю, что это значит. Значит, эта девка устроит ему жаркую, полную ласк и бесстыдных стонов ночь.

Я не раз слышала, о чем шушукаются по углам охочие до гридней сенные девки, и знаю, как они обсуждают то мужское достоинство, что воины прячут в портах. Но стоит мне только представить вдовушку и колдуна вместе, как щеки и шею обжигает краской — и я не знаю, от злости это или от постыдного внутреннего жара.

Резко бью коня пятками, направляя его в распахнутые ворота. Да какое мне дело до того, что этот негодяй будет там вытворять?! Наверняка он без одежды просто ужасен, весь в шрамах и грязи... Хотя перед глазами тут же предательски вспыхивают очертания литых мышц, которые колдун мне, ничуть не стесняясь, демонстрировал.

Не знаю, что он там прячет в портах, но… я совершенно точно обязана знать, что он не замыслит никакого лихого дела на моей земле!

Подзываю к себе молодого гридня Ставра и тихо приказываю:

— Ступай за ним. И глаз не спускай. Убедись, что дурного не сотворит. Ты же помнишь, как поступил с ним мой батюшка?

— А если сотворит, княжна? — хмурится Ставр.

— Тут же и пореши, — отрезаю я.

Выпрямив спину, я посылаю коня к детинцу. Мать Сыра Земля признала меня, но теперь я должна и перед людьми предстать истинной правительницей. Иначе не миновать Светлояру кровавой смуты.

Я направляю коня в детинец, минуя кланяющихся горожан, и собираюсь с духом. Мне предстоит самое трудное за сегодняшний день: принять долю отца.

С тяжелым сердцем я подъезжаю к княжескому терему. Здесь, в самом сердце крепости, исчезает весенняя стылость — я чувствую, как дуют теплые ветра, а над головой тихо звенит зеленая листва.

На крыльце собрались старшие бояре, тысяцкий Путята и княжий волхв Радогост в окружении служек. Где-то вдалеке охает Марфа, моя нянька.

— Как княжна-то бледна! — испуганно вторят ей сенные девки.

Нет только вышгородцев, но это и понятно: кто ж допустит чужаков до таинства?

— Не княжна она уже, — глубоким, ровным голосом обрывает причитания Радогост. Он спускается навстречу и обращается ко мне: — Подойди, дитя. Не бойся. Пора показать тебе, где бьется сердце Светлояра.

Я с трудом перекидываю ногу через седло и спешиваюсь. Ноги все еще плохо держат, дрожат от слабости. Бояре с напряжением, оценивающе следят за моей осанкой, но Радогост вовремя подставляет локоть, не дав мне даже пошатнуться.

Волхв выглядит седым старцем, но держится прямо, а руки его крепки, как дубовые корни.

— Ох! — снова не выдерживает Марфа. — Дайте же ей с дороги хоть воды напиться!

Кто-то шикает на няньку. Я пытаюсь найти ее взглядом — эту женщину, что кормила меня молоком, а потом долгие ночи сидела у моей постели. Она мне все равно что вторая мать. Но Радогост тянет меня за собой.

— Не время сомневаться, Настасья, — тихо, но властно говорит он. — Раз дала клятву Матери Сырой Земле, надобно ее закрепить. А то сила-то твоя в землю ушла, а обратного тока ей пока нет.

Я судорожно выдыхаю и готовлюсь к неизбежному.

Волхв уводит меня во внутренний двор княжеского терема, куда никому, кроме самых ближних, нет ходу. Денно и нощно этот проход стерегут лучшие люди отца — и сейчас они расступаются, почтительно опуская головы.

Я останавливаюсь на краю земляной чаши и смотрю наверх, на гигантскую крону Прадуба. Именно здесь мой батюшка много десятков лет назад принес свою клятву, ту самую, что сделала его почти бессмертным. У Земли было лишь одно условие — не делить эту силу, не рожать неразумных детей, дабы не распорядились они древней мощью впустую...

Я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота.

Ведь это я виновата. Мое появление на свет нарушило уговор.

Радогост тем временем ведет меня вниз по выдолбленным в красной глине ступеням. Вокруг сплетаются вековые, пульсирующие теплом корни. И вот я вижу белый камень-Алатырь, зажатый у самого основания дерева, скрепившего клятву нашего рода. А из-под камня бьет родник.

Радогост опускается на колени, черпает воду берестяным ковшом и протягивает мне.

— Это сила Земли, — говорит он. — Вода живая.

Я завороженно смотрю на темную гладь. Знаю, что батюшка пил ее каждую весну, целый ковш. Давал ее и самым верным своим людям — тем, кого Земля принимала. Так и появились в Светлояре небывалые долгожители. Так пошла слава наших земель, и благодарный люд нарек Микулу князем.

— Пей! — Радогост подносит ковш к самым моим губам.

А я вспоминаю, как отец стоял со мной здесь, у этих самых корней. Вспоминаю свой детский вопрос:

— Ну почему мне нельзя наружу, батюшка?

Микула тогда ухмыльнулся и положил свою огромную, тяжелую ладонь мне на плечо.

— Не бойся. Сможешь уйти отсюда, Настасьюшка, но только как выдам тебя замуж…

— Почему замуж? — нахмурилась я.

Он ласково щелкнул меня по носу:

— А чтоб не утащил тебя никакой Змей. Найду тебе в мужья богатыря.

— Так перевелись они, сказывают.

— А я отыщу. Не кручинься.

Я тогда думала, что он шутит. А сейчас Микулы нет. Я осталась совсем одна и не знаю, простит ли Земля мое существование — само предательство ее древнего договора.

Зажмуриваюсь и делаю глоток.

Жидкость, ледяная и тягучая, как смола, прокатывается по глотке. А в следующее мгновение мои вены словно вспыхивают огнем. Грудь до краев наполняет яростный ветер. Я внезапно осознаю, что слышу всё: как шумят бескрайние леса Светлояра, как ждут солнца готовые заколоситься луга, как реки — кровь Земли — пробиваются подо льдом, взламывая тающую корку.

Этого становится так много. Дыхание огромной, живой земли переполняет мое сознание, вытесняя мысли, и я падаю, как подкошенная.

Сквозь мутную пелену вижу, как Радогост склоняется надо мной, заслоняя крону. Он гладит меня по щеке шершавой, горячей рукой.

— Вот теперь ты княгиня, а не княжна, — глухо доносится до меня его голос. А затем он оборачивается и кричит кому-то наверх: — Снесите Настасью в мыльню!

Окончательно прихожу в себя уже посреди густого, пахнущего полынью пара и плеска воды. Марфа жестким лыком растирает мне спину.

— Вот так, княгинюшка, — приговаривает она, окатывая меня горячим травяным отваром. — Радогост сказывал, вода да жар тебе ныне нужнее хлеба.

Нянька помогает мне сесть на скобленую лавку. Я упираюсь локтями в острые колени, прячу лицо в ладонях и чувствую, что плечи начинают неистово дрожать. Только сейчас, в этой душной, безопасной мыльне, до меня до конца доходит страшная мысль: Микулы больше нет. Батюшка не войдет тяжелым шагом в терем, не пожурит меня и не погладит по голове своей огромной ладонью.

Сенные девки испуганно замирают с шайками в руках.

— Чего ревешь, Настасьюшка? — Марфа тут же цыкает на них, отсылая прочь, и тяжело опускается передо мной на колени.

Я лишь размазываю по щекам злые, горькие слезы. Я знаю, что только здесь, рядом с женщиной, заменившей мне мать, я могу позволить себе быть слабой девчонкой. Потому что сегодня вечером на настоловании в Гриднице, перед дружиной, боярами и этим вышгородским змеем Мстиславом, я обязана буду стать истинной княгиней.

Марфа прижимает меня к своей широкой, теплой груди, упирается подбородком мне в макушку и шепчет, мерно покачивая:

— Полно, полно, княгиня-матушка… Не кручинься. Светлояр при тебе пуще прежнего засияет. А как призовешь себе мужа, достойного почившего князя, так и вовсе беда отступит.

Услышав это, я резко выпрямляюсь. Замуж? Да меня от одной мысли об этом тошнит! Во всяком случае, если вспоминать сальную улыбку Мстислава.

Марфа правильно понимает мой гнев и, вновь принявшись тереть мне спину, успокаивающе ворчит:

— Да вышгородский заморыш теперь и зубы скалить не посмеет. Не за него тебя батюшка прочил! Сыскал-таки он тебе в мужья северного ярла, Ингвара. Единственного, кто воистину достоин руки Владычицы Светлоярской. Вот теперь самое время за ним гонцов слать. Уж он-то быстро спесь собьет с этого Берендеева сынка.

Я упираюсь невидящим взглядом в темную, распаренную бревенчатую стену. Пытаюсь представить себе этого Ингвара — человека, которого я должна буду назвать мужем. Но воображение упорно отказывается рисовать сурового воина с выбритыми висками и ледяным взором.

Вместо него перед глазами стоит наглый, дьявольски красивый дикарь, которого я сама же подобрала на заставе.

Я слишком живо представляю, как Добрыня сейчас развалился на полке в посадской бане. Как раздетые догола, румяные вдовушки гладят его влажную кожу, как их руки скользят по литым мышцам и шрамам. Как они смеются и, быть может, целуют эти самые губы, с которых то и дело капает яд насмешек...

Мои кулаки сжимаются сами собой, ногти до боли впиваются в ладони.

Он ведь совершенно точно замышляет дурное! — торопливо объясняю я сама себе эту внезапную вспышку ярости. Глупо было отпускать колдуна в посад одного, с целой гривной серебра в кармане. Ну ничего. Вот выследит его Ставр, кликнет младших гридней, и уж они-то быстро покажут этому бродяге, как не уважать княгиню Светлоярскую!

Глава 6. Бережец

Прогулка в посад была всего лишь предлогом. Добрыня уходит всё глубже в хитросплетение узких улочек Нижних Рядов, где селится рабочий люд, пока наконец не находит достаточно безлюдное место.

Город тем временем гудит и ликует. Возвращение связи с Землей пьянит местных куда сильнее, чем пугает весть о пропаже прошлого правителя. Пока Добрыня шел мимо корчм, его пару раз едва не окатили талой водой на счастье и чуть не всучили ковш с медом — людей не отпугнул даже его мрачный, запачканный вид. Он лишь глубже закутался в рваный плащ, уходя от поющего и смеющегося люда. Дороги в посаде на глазах менялись — вязкая весенняя грязь подсыхала прямо под ногами, становясь упругой твердью, совсем как тогда, когда Настасья выехала на тракт.

Добрыня задирает голову и смотрит на крыши. Дерн на них зеленеет прямо на глазах, пробиваются крошечные пятна первоцветов. В Красном Яре вдруг становится ощутимо теплее, чем за стенами, где еще лежит стылый снег. Воздух полнится пряным запахом влажной земли, и со всех сторон заливаются птицы. На краткий миг его сердце сбивается с ритма. Здесь хорошо. Бездомный, битый жизнью бродяга вдруг с пугающей ясностью осознает, что ему здесь нравится.

Он зло скалится, заставляя себя опустить взгляд. Добрыня смотрит на чавкающий чернозем, проступающий меж дубовых гатей, и кривится. У него когда-то был лишь один дом, и он твердо пообещал себе больше ни к чему не привязываться.

Тяжелую, неуклюжую поступь Ставра он заметил уже давно. Гридень топает так, что слышно за сто шагов. Добрыня скрывается в глухом, сыром тупике меж двух амбаров и сливается с тенью. Когда Ставр суется в переулок, озираясь по сторонам, Добрыня бьет.

Он делает бесшумный, хищный рывок из слепой зоны. Жесткий удар под колено заставляет Ставра потерять равновесие, а стальная хватка на вороте не дает упасть. Добрыня с силой впечатывает гридня спиной в бревенчатую стену — так, что из груди парня со свистом вылетает дух, а затылок глухо стукается о дерево. В ту же секунду лезвие тяжелого ножа ложится Ставру прямо на кадык, а колено Добрыни намертво пригвождает его к срубу.

Ставр судорожно хватает ртом воздух, с ужасом скашивая глаза на сталь у своего горла.

— Зачем по моему следу шел? — тихо шипит Добрыня.

Пойманный гридень тяжело сглатывает.

— Не гневайся... — выдавливает он, явно не понимая, как обращаться к тому, кого еще утром считал дорожным татем. — Княжна приказала…

— Княжна? — Добрыня чуть ослабляет нажим.

При одном упоминании Настасьи где-то под ребрами шевелится то самое, пугающее чувство, сродни тому, что он чувствовал, глядя на цветущие светлоярские крыши. То, что хочется вытравить из себя, выжечь каленым железом, задвинуть подальше.

— И чего же она от меня хотела? — слова срываются с губ быстрее, чем он успевает их проглотить.

Ставр, чуть отдышавшись, вдруг расплывается в нелепой, широкой улыбке, словно позабыв о ноже у горла:

— Знать, как в баньку сходишь, колдун. Подсобить, может? Тебе дорогу до Малуши-то показать?

Добрыня морщится, словно залпом опрокинул в себя крынку скисшего молока. Его до дрожи бесят светлоярцы. Они кажутся ему нелепой насмешкой над реальной, жестокой жизнью, что кипит за границами их заговоренного княжества. Слишком уж они добрые, гостеприимные и бесхитростные — аж блевать тянет. Он с отвращением оттстраняется.

— Плохой ты ей бережец, — выплевывает Добрыня.

— А? — Ставр непонимающе моргает, растирая шею. Добрыня вновь подается вперед. В нем просыпается скрытая глубоко под кожей звериная сущность — хищник, привыкший рвать глотки при малейшем признаке чужой слабости. Он чуть приподнимает верхнюю губу, обнажая ровный ряд белых зубов. Что бы стало с этим увальнем, не живи он под защитой Светлояра?

— Скажи, спас я княжну или нет? — чеканит Добрыня, вновь поигрывая ножом. — Говори, иначе сегодня же лишишься живота.

Глаза Ставра расширяются.

— Спас! — поспешно выдыхает он.

Добрыня усмехается. Он разворачивается и презрительно сплевывает прямо в весеннюю грязь под ноги гридню.

— Передай княжне, что надо мной больше не властна ее клятва.

С этими словами он закидывает мешок на плечо и тяжелым шагом направляется обратно к торгу. Пора и честь знать. Добрыня не собирается жить в этой сказке, потому что на собственной шкуре выучил: любые сказки однажды заканчиваются.

Добрыня шагает по гатям с твердой уверенностью, что еще до заката покинет Красный Яр. Сорвав сухую былинку, он бездумно зажимает ее в зубах. Странное, тянущее чувство скребется под ребрами: он снова выкрутился, осадил княжеского пса, избавился от клятвы, но победа кажется слишком пресной.

И куда подевался тот бешеный жар, с которым он бросился в гибельную топь выручать эту гордячку? Тот запал, с которым он вызвался тащить ее на своих плечах до самого тракта, рыча на остолбеневших дружинников? А она в ответ обошлась с ним, словно с порченым псом. Добрыня зло сплевывает себе под ноги. Пустое! Станет он слушать оговоры девчонки, которая настоящей жизни за своим детинцем толком не видела!

И тут из-за поворота вырастает крепкий почерневший сруб — то самое подворье вдовы Малуши. На миг в нем просыпается ленивый интерес: и чего там такого особенного, раз все княжеские гридни слюни пускают? Добрыня хмыкает, подкидывая на ладони тяжелый серебряный слиток. Целая гривна. На эти деньги можно взять справного степного коня, добрую кольчугу двойного плетения или заморский клинок из дамасской стали — куда более толковое вложение для воина, чем бабьи ласки.

Он уже собирается пройти мимо, как вдруг чуткий слух улавливает слишком знакомый шорох за спиной — чавканье грязи и лязг ножен. Добрыня скашивает глаза и замечает неуклюжую тень, метнувшуюся в щель между амбарами. Ставр! Оклемался, значит. И поплелся следом, когда осознал, как его наградит княжна за недавние слова.

Добрыня медленно поворачивается к подворью. В груди разгорается злое, мстительное веселье. Бить гридню морду во второй раз нет никакой охоты — парень он в самом деле неплохой. К тому же, помыться после Мертвой Пади, где он с ног до головы измазался в болотной тине и черной крови мертвецов, действительно не помешает.

Он толкает тяжелую калитку и входит во двор. Две румяные девки с ведрами при виде него испуганно шарахаются в сторону, расплескав воду. Добрыня останавливается. Неужели он и впрямь так страшен? Может, потому княжна и просила его приодеться, чтобы не позорил ее перед людьми? Эта непрошеная мысль проносится почти незамеченной.

На крыльцо выплывает сама Малуша — дородная, статная баба, в самом деле чертовски хорошая собой, но с жестким, хватким взглядом. Хозяйка подворья упирает руки в крутые бока и с брезгливым вызовом бросает:

— Чего забыл-то тут, тать лесной?

Вместо ответа Добрыня достает княжескую гривну и с небрежным стуком швыряет тяжелое серебро прямо Малуше под ноги.

— Вот, — громко, чтобы точно услышали в переулке, говорит он. — Пришел проверить, так ли ты хороша, как сказывают.

Где-то за забором отчетливо крякает от изумления Ставр.

Добрыня мысленно клянет себя за этот глупый, показушный жест, но не может отрицать: за годы скитаний его душа дьявольски истосковалась по теплу, сытости и ласковой женской руке. Хотя бы один раз он может позволить себе немного слабости и сбросить шкуру бродяги.

Увидев серебро, Малуша мгновенно меняется в лице. Она проворно подхватывает слиток, передает его подскочившей девке и всплескивает руками, расплываясь в медовой улыбке.

— Ах ты, сокол мой ясный! Сейчас всё справим! Да так, что не забудешь меня еще много ночей!

Девки-банщицы, позабыв про страх, тут же вьются вокруг него, наперебой предлагая холодного меда, парного молока да пышного хлеба. Пусть Ставр смотрит. Ему будет, что в красках доложить своей юной княгине, и уж это без сомнения заставит ее раз и навсегда перестать посылать за Добрыней своих псов.

В парной жарко натоплено, густо пахнет распаренным березовым листом и душистыми травами. Девицы бесстыдно скидывают сарафаны, явно собираясь сполна отработать щедрое серебро. Добрыня тяжело опускается на полок и прикрывает глаза. Одно дело — дать измученному телу долгожданный отдых и тепло, и совсем другое — устроить посадский блуд.

Он откидывается назад, отдаваясь в умелые, сильные руки Малуши. Вдова и вправду хороша, а мелькающие в клубах пара обнаженные девичьи тела волей-неволей распаляют воображение — как-никак, он живой, полный сил мужчина.

Добрыня крепче зажмуривается, до боли прикусывает губу и воскрешает в памяти то, что всегда безотказно усмиряет плоть.

Малуша как раз проходится скользящими пальцами по глубоким, застарелым рубцам на его спине.

— Кто же тебя так, соколик? — ахает она.

Со свистом рассекает воздух плеть.

Вместо бревенчатой стены мыльни он видит перед собой лишь врытый в землю грязный столб и оплетающие его ржавые цепи. Он падает от каждого удара, разрывающего кожу, но упрямо, хрипя, поднимается, выпрямляя спину.

Брызги его собственной крови красят выжженную солнцем землю. Где-то совсем рядом тревожно ржут кони, горячий степной ветер клонит к земле седой ковыль. И речь… гортанная, чужая, тошнотворная речь.

— Откажись от родины и веры, князь. Откажись — и будешь среди наших лучших воинов сражаться…

Наваждение обрывается, когда руки Малуши скользят по его шее, случайно задевая тонкий кожаный шнурок, на котором висит потертый нательный крест. Вдова с любопытством тянет его вверх.

Добрыня перехватывает ее запястье так стремительно и жестко, словно поймал базарного татя за руку.

— Что ты так холоден-то, господин? — вырывается у Малуши.

И по ее расширившимся глазам видно, что сорвалось это от испуга. Наверное, его серые волчьи глаза сейчас блеснули так страшно, что она всерьез испугалась за свою жизнь. Никому еще в этой жизни не удавалось снять с него крест.

Чтобы не объяснять, Добрыня притягивает Малушу к себе и дает ей то, чего она хотела: жарко целует в губы.

Давно забытый, обжигающий вкус женских ласк мгновенно будоражит кровь. Он вспыхивает, как сухой валежник от искры, причем сам не может разобрать — от злых ли воспоминаний, от случайной ли оговорки испуганной бабы или от откровенной близости горячего нагого тела.

Малуша только рада. Под коркой дорожной грязи обнаружился статный, красивый мужчина, о чем она уже не раз жарко шепнула ему на ухо.

Он снова прикрывает глаза, и перед внутренним взором непрошеной, яркой вспышкой является Настасья.

Когда Добрыня встретил ее впервые, девчонка была похожа на откормленную овечку, ведомую на заклание к Змею: густые нелепые кудряшки, пухлые детские щеки, огромные испуганные глаза. Она не вызывала тогда ничего, кроме сочувствия.

Теперь это красивая, властная молодая женщина. Смешные кудри легли тяжелыми, блестящими волнами, а полнота ушла куда надо — в крутые бедра и высокую, гордую грудь.

Он судорожно сглатывает, представляя, как сжал бы сейчас в ладонях податливое, горячее тело княжны. И тут же мысленно кроет себя последними словами. Всего лишь заносчивая девчонка! Неправильно о ней мечтать лишь оттого, что глаза у нее — как вешняя листва, что пахнет она свежими ландышами и что смех у нее такой чистый и звонкий, что на него отзывается что-то давно выжженное, запрятанное глубоко внутри.

Неправильно, что до одури хочется ее коснуться.

Но только не грязными руками раба, который сражался в Степи, словно цепной пес. Раба, который пал в своей последней, нечестной битве.

Добрыня до скрипа стискивает зубы. Единственную битву он проиграл. Зато остальные сдавать не намерен.

Малуша призывно выгибается в его руках, притираясь горячим бедром.

— Бери, не томи, соколик… — жарко шепчет вдова ему на ухо, изнемогая от нетерпения.

Тогда Добрыня опрокидывает ее спиной на широкую полку. Но вместо того, чтобы взять свое, пускает в ход лишь руки — не привык он отказывать тем, кто хорошо для него старался, добрым был.

Когда Малуша наконец удовлетворенно выдыхает, откидываясь на влажные доски, по ее затуманенным глазам видно: гость оказался хорош. И в этот миг Добрыня чувствует то, чего, как ему казалось, не испытает больше никогда — забытую, почти звериную мужскую гордость. Осознание того, что он еще способен заставить стонать не только врага на поле боя, но и женщину в своих руках.

Вдова тяжело дышит, но затем медленно поднимается и придвигается к нему вплотную.

— А сам-то? — лукаво и хрипло спрашивает она, скользя жадным взглядом по его телу. — Вижу ведь, что хочешь.

Он хмурится и отводит глаза.

— Бабе, что ль, какой обещался? — фыркает она.

— Себе, — резче должного отрубает Добрыня. — Обещал, что не родит от меня больше ни одна.

Малуша понимающе усмехается, ничуть не обидевшись.

— Ну ладно. Будь по-твоему, соколик.

Она плавно наклоняется к нему, и на этот раз у Добрыни нет ни сил, ни желания ее отталкивать. Виновата ли в том Настасья, разом разозлившая и до одури раззадорившая его кровь, или просто он слишком долго скитался одиночестве. Хватит с него вечного поста.

Он позволяет себе расслабиться, полностью отдаваясь густому пару и ласкам чужого горячего тела. Позволяет себе вспомнить, что человеческие прикосновения могут не только нести боль, но и дарить ослепительное наслаждение. После долгих лет внутреннего холода это ощущается так же остро, как спасительное тепло раскаленной печи после лютого мороза.

Задыхаясь от нахлынувших ощущений, он вдруг с пугающей ясностью осознает, насколько же сильно изголодался. Он так охоч до женских ласк, до простого человеческого тепла, что, окажись сейчас на месте вдовы Настасья, он бы напугал княжну своей необузданной, первобытной жаждой. И она вовек бы больше в его сторону не посмотрела. Но в мыльне девки бывалые. Им, похоже, только в радость баловать щедрого, яростного бродягу, возвращая его своими губами и руками к жизни.

К исходу мытья Малуша тяжело выдыхает, утирая пот со лба.

— Ну и загонял ты нас, — с усмешкой говорит она, а глаза блестят, как у девки-молодухи. — Давно на моем подворье не было такого голодного зверя. Иди же почивай. Приготовлю тебе лучшую горницу.

— Не надо, — глухо бросает Добрыня, тяжело поднимаясь с полка. Спустил себя с цепи на малую малость — и будет. — Ехать пора.

— Э, нет, — Малуша цепко хватает его за горячий локоть. — Я такого мужика в ночь на распутицу не пущу.

Глаза ее хитро блестят — верно, вызнать хочет, откуда у грязного татя столько серебра. Чует вдова выгоду.

— Почивать у меня будешь, как князь! — заявляет она.

Это слово прошивает его насквозь, как удар копья. Князь… А хотел бы он снова им стать? Девки, пользуясь его замешательством, со звонким смехом легонько толкают его в спину, выводя в сени. И Добрыня вдруг ловит себя на странной, пугающей мысли: ему хочется остаться. Остаться там, где ему рады.

Когда его ведут через общую залу корчмы, он хмурится:

— Снаряди мне коня, да… — вновь командует он, но вдова по-свойски бьет его по плечу.

— И слушать не желаю! У тебя серебром на седьмицу вперед постой оплачен! За это время девки из тебя писаного красавца сделают!

Добрыня прикрывает веки. Вот ведь угораздило! Но он начинает понимать, за что княжеские гридни так ценят вдову — она не только горяча да умела, но при этом по-своему щедра и честна.

— А сам-то откуда взялся? — щебечут идущие следом девки.

И тут за соседним столом гудят подвыпившие мужики, и до слуха Добрыни долетает:

— Сказывают, Мстислав-то Вышгородский больной с охоты вернулся давеча. Так и отлеживается в княжьем тереме.

— Да я ж его намедни видал! — отзывается другой бас. — Все правое плечо в кровавых тряпках перемотано! Главное, чтоб не обвинил теперь его батюшка Светлояр в том, что сынок-то их — плохой охотник!

Мужики дружно и злобно гогочут.

— Да пускай обратно выродка этого забирают!

Корчма согласно гудит, а Добрыня замирает, словно налетев на невидимую стену. Так вот, значит, как. Вот кто, в Мертвой Пади, посмел назваться спасителем! На лице Добрыни сам собой проступает страшный, хищный оскал. Придушил бы вышгородского щенка голыми руками, да только кто ж поверит слову бродяги?

Пальцы рефлекторно сжимаются в кулаки. Добрыня знает всех настоящих богатырей Руси. Более того — он сам один из них. И чтобы какой-то изнеженный столичный выродок марал это имя?..

— Ты чего опять окоченел? — голос Малуши вырывает его из мыслей. Они уже стоят на верхнем ярусе, у дверей чистой горницы.

Добрыня переступает порог и жадно втягивает ноздрями воздух. Здесь густо пахнет сушеной полынью и свежим льном. Ложе — поистине княжеское, лучшее из тех, на которых ему доводилось спать за последние годы. Кровать застелена отбеленными простынями, поверх наброшены пушистые меха.

— Свою отдаю, — жарко шепчет Малуша ему на ухо, ласково отводя со лба влажную прядь.

И Добрыня был бы лжецом, если бы сказал, что это ему неприятно. Каково это — снова чувствовать себя человеком, о котором заботятся? Он делает несколько неуверенных шагов в горницу.

— Эй, девки! — звонко командует вдова в приоткрытую дверь. — Мяса, пирогов сюда несите! Да не забудьте меду хмельного!

Они остаются вдвоем. Добрыня медленно садится на край кровати, прикрывает глаза и тяжело откидывается спиной на шкуры.

— А я ведь в бане смекнула, что непростой ты, — Малуша садится рядом, берет костяной гребень и принимается плавно расчесывать его волосы. — Взгляд у тебя волчий, стать, манера держаться... Сказывай, что за человек будешь?

Он криво усмехается, не открывая глаз:

— Не много ли с тебя?

Малуша качает головой и смотрит на него со спокойной, понимающей улыбкой.

— Так я готова услужить человеку знатному, — она ловит его взгляд. — За так.

Добрыня молчит. Он вспоминает израненного Мстислава и наконец решается.

— Снеси тогда мне лучшей одежды, что только сможешь купить за мое серебро на торгу.

Малуша смотрит на него с полуулыбкой и блеском в глазах, чуть склонив голову набок. Он замечает довольный блеск в ее глазах: не ошиблась-таки вдова, распознав под грязью человека непростого.

— Ближний я княжны Настасьи бережец, — ровно произносит Добрыня, вновь смежая веки.

Глава 7. Наследница

Едва боярам доносят, что в мыльне я пришла в себя, они требуют немедля провести настолование. Марфа ругается на них через дверь так, что у меня щеки пунцовыми становятся, но я понимаю: тысяцкий Путята прав. Светлояр должен выставить вышгородцев вон, раз обрел княгиню, связанную с Матерью Сырой Землей нерушимой клятвой. Чем быстрее я покажу великому князю Берендею, что мой удел — не его вотчина, тем спокойнее будет спать Светлояр.

Поэтому я соглашаюсь. Сразу после мыльни сенные девки торопливо рядят меня в княжеские одежды. В ход идет тяжелое, расшитое золотом и скатным жемчугом летное платье, заготовленное еще пару лет назад для моей несостоявшейся свадьбы. На плечи ложатся давящие бармы и багряное корзно, а голову венчает княжеская шапка.

Я стою перед Марфой ни жива ни мертва, придавленная тяжестью этого убора. Я еще не успела до конца осознать смерть отца, а мне уже предстоит принимать клятву на крови от его дружины. Нянька делает ко мне шаг, чтобы поправить очелье, но тут двери в горницу со скрипом отворяются. На пороге мнется помятый Ставр.

— Княжна! — он виновато склоняет голову.

Девки тут же шикают на него, гоня прочь из женских покоев, но я обрываю их властным жестом. Я жажду знать, что замыслил колдун. И тут же, обведя взглядом притихших служанок, вспыхиваю от стыда за свое неуместное любопытство. Мне власть над Светлояром принимать, а я о бродяге думаю…

Но Ставр уже начинает говорить — торопливо, сбиваясь. И несет он совсем не то, что я хотела бы услышать. Добрыня погулял на славу.

— Стоны троих девок точно слышал! — выпаливает Ставр, пряча глаза.

Я чувствую, как краска отливает от моего лица, а девки за спиной начинают бесстыдно перешептываться и хихикать: «Ох, а мужик-то силен!». Я закипаю. Да какое мне до этого дело?!

— И долго он их почивал, ох долго… — продолжает тянуть гридень.

— Хватит! — мой голос срывается, звеня громче и резче должного. — Хватит. Беру себя в руки и произношу уже тише, ледяным тоном: — Я не желаю слушать про блуд этого лесного бродяги.

Снаружи я — камень, но внутри все полыхает так, словно я снова хлебнула обжигающей Живой Воды. Убеждаю себя: он просто дикарь, животное. Думать о таком слишком много — не по-княжески. Я вздергиваю подбородок, надеясь, что никто в горнице не почуял моей ярости.

— Что-нибудь полезное ты вызнал?

Ставр тупит взгляд. Долго изучает мысы своих испачканных грязью сапог и, наконец, выдавливает:

— Матушка-княжна…

— Княгиня! — сурово обрывает его Марфа.

Я выжидающе смотрю на Ставра. Тот судорожно срывает шапку с головы, повинно комкает ее в руках, и мое сердце предательски екает. Точно стряслась беда. И колдун наверняка все это подстроил!

— Выбил он из меня признание… — хрипит Ставр.

— Какое? — мой голос бьет в притихшей горнице, как набат.

— О том, что это он тебя из Мертвой Пади на себе вынес. Спас, стало быть.

Я задыхаюсь от возмущения, срываю с головы тяжелую княжескую шапку и в ярости швыряю ее на пол. Жемчуг жалобно звякает о доски.

— Княгиня! Окстись! — в ужасе охает Марфа.

— Прочь! — в голос кричу я на побагровевшего Ставра. — Прочь с глаз моих! И не бывать тебе больше моим ближним гриднем!

Няньке едва удается удержать меня за плечи. Девки в страхе жмутся по углам.

— Что ж ты лютуешь-то так, княгиня матушка? — причитает Марфа, бережно поднимая шапку.

А я не могу найти слов. Как ей объяснить? Этот проклятый разбойник снова меня переиграл! Но пугает даже не это. От клятвы он теперь свободен. А значит, уйдет! Заберет своего коня, сядет в седло и навсегда покинет Светлояр. И я не знаю, что будет дальше творить.

В просторной гриднице натоплено так, что дышать тяжело. Густо чадят смоляные факелы, отбрасывая мечущиеся тени на бревенчатые стены. Я выхожу в тяжелом багряном корзно и, до боли стиснув челюсти, сажусь на отцовский престол перед своими боярами.

— Вот она, истинная матушка-княгиня Светлоярская! — торжественно провозглашает Радогост, ударив посохом об пол. — Клянитесь ей, как Микуле клялись, и вечно будет стоять Светлояр!

Бояре поднимаются с лавок и один за другим подходят к княжескому столу. Сколько раз я видела батюшку на этом самом месте. Сколько раз думала, что он будет сидеть здесь всегда. Я никогда не хотела этой власти, никогда! А теперь суровые, седые дружинники опускаются на одно колено и с лязгом кладут обнаженные мечи к моим ногам.

Только не заплачь, Настасья. Только не заплачь!

Мужчины произносят древнюю клятву Земле, и я гордо вздергиваю подбородок. Все обошлось. Теперь я полноправная княгиня. Сама Мать Сыра Земля признала меня. Самое время отправить послов Вышгорода восвояси.

Я перевожу тяжелый взгляд на группу разодетых в шелка чужаков. Среди них возвышается Мстислав — тонкокостый, болезненно-бледный, с жидкими каштановыми волосами и цепким взглядом вечно голодного пса. Никогда он мне не нравился.

— Я рада, что великий князь Берендей прислал своих людей в мое княжество в трудный час, — громко, чтобы слышали все, говорю я, как только смолкает последняя клятва. — За заботу его благодарна. Но Светлояру она более не нужна. Мать Сыра Земля сама позаботится о своих детях.

В зале повисает напряженная тишина, и тогда Мстислав неожиданно поднимается на ноги. Его бледность сейчас бросается в глаза еще сильнее, но держится он с высокомерной уверенностью.

— Княгиня Настасья, — говорит он, намеренно не глядя на меня, а обращаясь к боярам. — Я здесь для того, чтобы исполнить последнюю волю твоего отца.

Краем глаза замечаю, как каменеют Радогост и тысяцкий Путята.

— Князь Микула сказал, — глаза Мстислава торжествующе блестят, когда он наконец переводит взгляд на меня, — что мужем твоим и полноправным хозяином этих земель станет лишь тот, кто принесет голову Змея.

В гриднице мгновенно поднимается гул и ропот, перекрывающий слова княжича. А я стремительно холодею. Змей… Его же изгнали. Какой страшной ценой — я не знаю, батюшка никогда не говорил. Но изгнали же!

— И я, Мстислав Вышгородский, отправлюсь за ней! — звонко объявляет он на весь зал.

Нет.

Ледяной ужас пронзает до самых костей. Только не Змей. Не тревожь лихо, пока оно тихо… Но я просто не нахожу слов, чтобы остановить это безумие. Губы не слушаются.

В этот миг слово берет Радогост.

— Микула Селянович действительно оставил такой зарок, — сурово произносит волхв, перекрывая шум. — Но есть и другой человек, который вправе...

Договорить Радогост не успевает. Тяжелые дубовые двери гридницы с грохотом распахиваются настежь.

Я теряю дар речи, во все глаза глядя на того, кто замер на пороге. Это Добрыня. Но он больше не похож на грязного лесного бродягу.

Сейчас он выглядит как приличный человек.

На нем ослепительно белая льняная рубаха, поверх которой наброшена добротная темная свита. А на широком наборном поясе, грозно покоится тяжелый меч. Борода сбрита, волосы аккуратно уложены, открывая резкие, хищные и поразительно красивые черты лица. От него веет такой спокойной, несокрушимой силой, что изнеженный Мстислав на его фоне вдруг кажется наряженным мальчишкой.

Все в гриднице на мгновение замирают. Взгляды бояр и дружинников разом обращаются к незваному гостю, и я начинаю закипать от ярости. Надо же, как ловко он выбрал момент!

— Что за гость? — шелестит над столами.

Они видят лишь его спесивую стать, дорогие одежды и не ведают сути. Я высоко вскидываю подбородок.

— Это… — я уже собираюсь объявить на весь зал, что перед ними всего-навсего грязный лесной бродяга, которого я подобрала на тракте, надеясь выведать вести о батюшке. Но Добрыня, не сбавляя шага, прерывает меня сам.

— Приятен ли я твоему взору, княгиня? — его глубокий голос легко перекрывает шепотки бояр.

Я замираю на полувздохе. Наглец! Какой же невероятный наглец! Он и сейчас пытается меня переиграть на глазах у всей дружины, только я не понимаю, зачем? Впрочем, теперь я отлично читаю правила его игры. Ведь я сама прилюдно заявила на тракте, что назову своим ближним бережцем лишь того, кто окажется умнее и ловчее других — с этим, признаться, в Мертвой Пади он справился, — но главное, того, кто будет приятен моему взгляду.

А вот этого он от меня ни за что не дождется! Я еще раз окидываю Добрыню мстительным взглядом и с ужасом ловлю себя на мысли, что он разительно переменился. Под слоем дорожной грязи скрывалась алебастровая кожа, непослушные жесткие волосы цвета воронова крыла теперь убраны в аккуратную косу, а одежда воистину достойна боярина. Я покривлю душой, если скажу, что он мне неприятен.

Но недаром батюшка столько лет учил меня быть истинной правительницей.

— Вполне, — холодно роняю я.

Мстислав тем временем нервно оглядывается, с ужасом понимая, что этот незнакомец только что украл его выступление.

— Однако мой ближний бережец… должен уметь впечатлить всех, — я чувствую, как на моих губах сама собой расцветает хищная улыбка. — Давай-ка посмотрим, бродяга, сможешь ли ты удивить моих сенных девок.

Он ни за что не справится! Лесной тать, привыкший махать мечом. Я вальяжно подпираю подбородок кулаком, всецело наслаждаясь моментом.

Ну, покажи мне, как ты умеешь девок услаждать. Покажи мне себя настоящего…

Но Добрыня не выглядит застигнутым врасплох. В его серых волчьих глазах вспыхивает насмешливый огонек.

— Вели принести мне гусли, княгиня.

Одна из сенных девок бросается прочь и вскоре возвращается, робко неся перед собой тяжелые яровчатые гусли. Добрыня принимает инструмент из ее рук неожиданно бережно, почти ласково, и тут меня прошибает холодком осознания: он умеет играть.

Я… сама задала ему условие, которое он с легкостью выполнит. Меня подмывает немедленно вскочить, оборвать этот представление и приказать ему убраться вон, но… я до одури хочу знать, что он сыграет.

Губы предательски дрожат, и я до боли прикусываю их. Добрыня проводит ладонью по струнам. Мелодия рождается легкая, обманчиво светлая и игривая. Она струится по душной гриднице, как весенний ветер, пробегающий по высоким травам. Словно двое влюбленных беспечно гуляют по залитому солнцем лугу, улыбаясь друг другу и тихо смеясь.

Сенные девки замирают, очарованно приоткрыв рты. Мне тоже хочется закрыть глаза и просто слушать. Хочется понять — откуда в нем это? Откуда вообще взялся этот человек с руками безжалостного убийцы и душой гусляра?

Но тут мелодия резко, словно оборванная нить, меняет темп. Ритм становится тяжелым, чеканным, и Добрыня начинает петь. У него не сладкий тенор придворного бахаря. Это глубокий, сильный и страшный в своей тоске баритон воина. От первых же звуков этого голоса Мстислав, только что кичившийся своей доблестью, медленно оседает на скамью и начинает стремительно бледнеть.

А слова бьют наотмашь:

Догорает стольный город, черный дым встает, Полонянок в Степь чужую лютый враг ведет. Князь изрубленный остался на сырой земле, Меч отцовский потеряв в выжженном ковыле.

Сыромятным злым арканом связан девий стан, Увели мою голубку за седой туман. Ее белые запястья стерты до крови, В этом мире не осталось места для любви.

Ты не плачь, моя лебедушка, крылья не ломай, Я бы встал, да сил уж нету — за спиною край. Отчего ж сыра-земля не берет меня, Если жизнь моя осталась в пламени огня?

Последний аккорд повисает в звенящей тишине гридницы глухим стоном. Я вижу, как сенные девки, не таясь, утирают слезы, как хмурятся и прячут глаза суровые дружинники.

— Настолование окончено, — бросаю я так ровно, как только могу.

А потом резко встаю и быстрым шагом ухожу из гридницы, пока никто не заметил, как у меня перехватило дыхание. Я не хочу, ни за что не хочу признавать перед самой собой, что это пробрало меня до костей! Не хочу признавать, что теперь я больше всего на свете жажду узнать, кто же он такой на самом деле.

Влетаю в свою горницу, с грохотом задвигаю засов и бессильно прислоняюсь спиной к дубовой двери. Еще ни один мужчина на свете не вызывал во мне такой бури! Не заставлял сердце так отчаянно биться в горле! Да и, признаться, я всегда верила, что выйду за того, в ком буду уверена до самого конца. Светлояру нужен суровый воитель, а не гусляр!

Проклятие! Почему я вообще продолжаю о нем думать?!

Какой стыд, Настасья. Сбежала с собственного настолования, бросила бояр и дружину! В ярости срываю с себя давящие бармы, швыряю на сундук тяжелую княжескую шапку. Подхожу к слюдяному оконцу, жадно глотая стылый воздух, и клянусь себе, что больше не поддамся этой слабости.

Надо гнать этого колдуна в шею, пока я из-за него не совершила непоправимую глупость.

В дверь робко скребется Марфа.

— Все ли ладно, Настасьюшка? Уж не дурно ли тебе стало?

— Нет!

То есть… да.

— Вели послать за северным ярлом, — бросаю я сквозь закрытую дверь, заставляя себя расправить плечи. — За тем самым, что клялся батюшке принести голову нашего врага.

Сказав это, я словно оседаю. Вот он достойный ответ Мстиславу.

Но в груди почему-то становится звеняще пусто. Я до дрожи боюсь призывать жениха, потому что уже видела, как прекрасные с виду юноши оборачиваются чудовищами. Но выбора нет. Никто, кроме меня, не отстоит Светлояр.

Слышу, как шаги Марфы стихают в коридоре. Я ничком бросаюсь на застеленную бархатом лавку и прячу пылающее лицо в ладонях. В ушах, вытесняя все государственные думы, неотвязно звучит тяжелый перебор яровчатых гуслей.

Тишину спальни внезапно вспарывает голос Ставра из-за двери.

— Княгиня! — от неожиданности я резко подскакиваю на лавке. — Колдун велел спросить… желает знать, справился ли он с твоим заданием?

Чувствую, как щеки снова обжигает кровь. Опять этот бродяга испытывает мое терпение! Наглеет так, что впору бросить его в поруб. Я решительно выпрямляю спину. Эта дерзость — отличный повод наказать его и разом оборвать нашу странную, мучительную связь.

— Кличь его сюда! — ледяным тоном приказываю я.

А затем торопливо снимаю с себя оставшиеся громоздкие украшения. Я остаюсь в одном лишь расшитом платье, которое когда-то должно было стать моим подвенечным, готовясь встретить его лицом к лицу.

Я тяжело опускаюсь в резное кресло и невидящим взором скольжу по столу, за которым еще недавно учила свои уроки.

Дверь отворяется. Я мгновенно вздергиваю подбородок, выпрямляю спину и даже не думаю о том, с чего начать. Слова рождаются сами, поднимаются откуда-то из глубины души, продиктованные моим новым ощущением себя — княгиней.

— Что ж, ты хочешь служить мне? Отчего же ты тогда выбивал нужные тебе слова из Ставра силой?

Мои пальцы нервно поглаживают рукоять отцовского кинжала, но я заставляю себя не отрывать холодного взгляда от стоящего передо мной колдуна.

— Я с самого начала сказал, княгиня, что служить буду лишь на своих условиях, — его голос звучит ровно. — Я не желаю быть просто твоим мечом. Я буду твоим ближнем гриднем.

Я усмехаюсь, на миг опуская взгляд:

— Высокого же ты о себе мнения.

— Я того стою. И ты уже убедилась в этом, — от этих слов я снова вынуждена посмотреть на него.

«До чего же хорош!» — мелькает предательская мысль, и я тут же мысленно бью себя по рукам. Не смотри на лицо, вслушивайся в речи — старое батюшкино правило.

— Что ж, — я вальяжно откидываюсь на спинку кресла. — Раз ты хочешь этого места, то должен быть честен. Откуда на твоих запястьях шрамы?

Он едва заметно дергается, словно от удара хлыстом, но тут же гордо расправляет плечи.

— Хочу знать, за что тебя заковали в железо, прежде чем подпущу к себе, — роняю я ледяным тоном, хотя внутри все сжимается в тугой комок.

Сейчас, думаю я. Сейчас я наверняка услышу какую-нибудь мерзость и окончательно пойму, что этот лесной тать не стоит ни единой моей мысли.

— Это был позорный столб, — его голос вдруг становится пугающе бесцветным, словно он говорит об обыденных вещах.

— И кто же тебя к нему приковал?

— Враг, — он ни на мгновение не отводит тяжелого взгляда. — За то, что не умею подчиняться приказам, а языком подчас владею лучше, чем мечом.

Я задумчиво перебираю пальцами забытые на столе листы пергамента. Совсем не такого ответа я ожидала.

— А к тебе я явился, чтобы проучить Мстислава, — вдруг меняет тему Добрыня. — Сдается мне, тот воин в багряном корзно, что устроил засаду в Мертвой Пади, и есть вышгородский княжич.

Эти слова мгновенно выбивают меня из колеи. В голове со щелчком складываются разрозненные детали, на которые я не обратила внимания, занятая настолованием и клятвой.

Вышгород играет грязно. И Мстислав куда опаснее, чем кажется.

Добрыня смотрит мне прямо в глаза, словно желая удостовериться, что я уловила суть.

— Если я прав, княгиня, то мой острый язык сослужит Светлояру добрую службу, — он делает мягкий шаг вперед. — Я доведу этого щенка до того, что он сам сбежит обратно под крыло к батюшке.

Я невольно усмехаюсь. Звучит как мед. После его подлой засады я хочу для Мстислава именно такой участи. Я ведь на своей шкуре выучила, насколько искусно колдун умеет выводить из себя.

Так я и Вышгород не оскорблю открыто, и передам великому князю Берендею ровно то, что хотела: пусть больше не сует свои тощие руки в мой удел!

Смотрю Добрыне в глаза. А он ведь и впрямь умеет бить словами! Предложил мне именно то, чего не могли дать ни бояре, ни верный Ставр.

— Назови меня своим ближним бережцом, — хищно щурится бродяга, — и Мстислав потеряет покой. Он отлично помнит мои когти.

И вот как его теперь прогнать? Если в умении отравлять чужую жизнь он хорош хотя бы наполовину так же, как в драке…

— Твоя взяла!

Добрыня победно улыбается и разворачивается к выходу.

— У меня будет условие! — бросаю я колдуну в спину, пока он не дошел до дверей.

Он замирает и медленно оборачивается.

— Ты больше никогда не будешь выглядеть как лесной тать, — чеканю я. — Сегодня же спустишься в казну и оденешься не хуже моего воеводы.

Я крепко сжимаю пальцы, вспоминая его недавнюю насмешку: «Куклу свою пришла одевать?». Но я не могу позволить ближнему человеку расхаживать в обносках. Пусть склонит голову хотя бы в этом.

Он прикладывает руку к груди и отвешивает мне глубокий, безупречный поклон:

— Благодарствую, матушка-княгиня.

Я кликаю стражу и приказываю выдать Добрыне лучшее платье из сундуков — так, чтобы у Мстислава от зависти скулы свело. И тут же чувствую мстительное удовлетворение, густо замешанное с чем-то пугающим, чему я не могу найти названия.

Когда дверь за ним закрывается, я остаюсь в звенящей тишине горницы, а воображение уже рисует мне колдуна, облаченного не в дорожную рвань, а в одежды, достойные истинного князя. Интересно, он будет смотреться в них так же ладно, как и с гуслями в руках?

Желая немедленно отогнать это наваждение, я зову Марфу.

— Есть у тебя на примете пригожие сенные девки, охочие до парней? — задаю я вопрос в лоб.

Нянька от неожиданности даже теряется:

— Зачем тебе такое, Настасьюшка?

— Новому бережцу моему сегодня приставишь, — говорю я нарочито безразличным тоном. — Да накажи, чтоб любого слова его слушались, как моего. Чтоб спину в мыльне терли, постель мягко стелили, а когда надобно — и согревали.

Марфа уходит, задумчиво качая головой. А я до побеления костяшек сжимаю кинжал и упрямо вздергиваю подбородок. Я докажу себе, что он — просто наемник. Уверена, этой же ночью Добрыня поведет себя как животное. Раз уж заставил троих девок у Малуши стонать — значит, запала в нем много.

«Не должен здоровый мужчина голодать», — лихорадочно уговариваю я себя. А его голод мне совершенно неинтересен!

Вечером Ставр — все еще выглядящий как побитая собака — приводит ко мне того, кто так нагло и быстро занял его место.

Я сжимаю кулаки. Колдун выглядит пугающе роскошно. Вещи сидят на нем как влитые, но дело не только в этом: он словно нарочно выбрал все самое лучшее, ничуть не стесняясь. На нем льдисто-серая рубаха из заморской паволоки, расшитая по вороту тусклым серебром. Сверху — кафтан из темного бархата.

И как я могла сомневаться, что он выберет именно его? Это скромное с виду, но поразительное по качеству произведение искусства шили для батюшки. Оно пылилось в сундуках лишь потому, что оказалось Микуле узко в плечах. На ногах — мягкие сафьяновые сапоги и порты из тончайшей шерсти. Пояс Добрыня взял не самый броский, но тяжелый, с дорогими серебряными накладками. А на плечи небрежно набросил подбитый волчьим мехом плащ.

Я медленно выдыхаю, думая о том, что сама же велела ему одеться не хуже воеводы — и это первый раз, когда Добрыня ничуть не переиначил моих слов.

Мы встречаемся взглядами и мне впервые хорошо от того, что он понял. И поддержал тот вызов, который я собираюсь бросить Вышгородскому великому князю.

Возвышая своего бережца так, что он уже почти неотличим от боярина, я хочу показать, что благодарю своего ближнего человека за рану Мстислава.

— Ты бы знала, княгиня, сколько он там копался! — неверно истолковав мое молчание, робко подает голос Ставр. — Я говорил, что гридни не носят шелка. Но он…

Я поднимаюсь.

— Он исполнял приказ, — говорю я.

Добрыня оглядывается на Ставра и тот тут же сникает, пропадая в дверях.

— К твоим услугам, княгиня, — он наконец скупо, с достоинством кланяется.

Губы вздрагивают в улыбке, когда я бросаю еще один взгляд на моего бережца.

— Надеюсь, ты и дальше будешь так же прям, — бросаю я и огибаю колдуна, нарочито не удостаивая его лишним взглядом, напоминаю себе, что должна держаться как хозяйка.

Добрыня бесшумно ступает следом. Он держится ровно в полушаге позади, за моим правым плечом. И я ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя в безопасности. Когда я была совсем маленькой, меня пугали тем, что ждет за воротами детинца, а когда выросла — узнала, что на девиц нападают чудовища. И вот сейчас его тяжелое, незримое присутствие поразительным образом успокаивает. На краткий, малодушный миг мне хочется, чтобы он стоял за моей спиной вечно.

Но стоит мне войти в малую палату, как все меняется.

Первым я вижу потрясенный взгляд Радогоста. Старый волхв всплескивает руками, и до меня долетает его сдавленный крик:

— Так это правда! Настасья, ты взяла ближним бережцем человека, который нанес оскорбление твоему отцу?!

Тысяцкий Путята и Ратмир тут же напрягаются, их руки инстинктивно ложатся на пояса. А я вспоминаю недавнее обещание Добрыни «проучить Мстислава» — да, оно звучало сладко, но сейчас я готова отвесить себе мысленную затрещину. Вместо того чтобы выпытывать про шрамы от колодок (о которых я все равно ничего толком не узнала), я должна была спросить про отца! Чем этот бродяга вывел из себя Микулу, который зря людей не карал?

— Это мое решение, — чеканю я так ровно, как только могу.

— Это решение наносит оскорбление Светлояру! — не унимается волхв.

— Слышал ли ты, Радогост, — неожиданно, без тени волнения берет слово Добрыня. — О чем именно я толковал тогда с князем?

Волхв давится новой фразой.

— Тогда и знать не можешь, было ли то оскорблением, — припечатывает бережец. — А княгиню светлоярскую я спас, когда другие не сумели. Тому есть свидетели. Значит, и сейчас за ее плечом постоять сумею.

Все как по команде смотрят на Ратмира. Тот неловко поправляет пояс здоровой рукой и шумно выдыхает, не смея перечить.

— Если надобно, я докажу делом прямо сейчас, — обманчиво мягко добавляет Добрыня.

— Довольно! — рявкает Путята, ударив ладонью по столу. — Слишком много слов для того, кто должен лишь мечом махать.

Все трое одаривают меня тяжелыми, недовольными взглядами. Затем Путята указывает на расстеленный пергамент.

— Вот духовная грамота твоего батюшки, княгиня.

— Если, конечно, хочешь, чтобы этот ушкуйник все слышал, — презрительно кривится Радогост.

Я бросаю взгляд на Добрыню. Завтра мне говорить с вышгородцами. Плечи колдуна гордо расправлены, а ничего не выражающий, холодный взгляд устремлен прямо перед собой. Интересно, он так же смотрелся у позорного столба?

Глубоко вдыхаю и принимаю решение. Если я хочу, чтобы мой бережец раздавил Мстислава, он должен знать все.

— Он останется, — говорю я непререкаемым тоном.

— Узнать бы только, кто выболтал все Мстиславу? — тяжело вздыхает Ратмир, глядя на пергамент. — Писец?

Мужчины невесело переглядываются.

— Все на словах любят Светлояр, — Путята мрачно растирает лоб костяшками пальцев. — А как вышгородским серебром перед носом потрясут...

— Ох, сложная нужна ворожба, чтоб предателя сыскать, — сокрушается Радогост. — Я пробовал, да всё как в тумане...

Они бы еще долго спорили, перебирая имена челяди, если бы не ровный голос Добрыни:

— Вы не отыщете предателя с серебром. За вами чужой волшбой следят.

— Откуда тебе знать? — бледнеет Ратмир.

Добрыня же, даже не глянув на них, берет со стола тяжелую солонку, которую Радогост оставил здесь в качестве оберега. Он бесшумно подходит к стене, выходящей на гульбище, и под общее ошеломленное молчание высыпает соль тонкой дорожкой прямо на половицы.

— Что ты творишь?.. — только и выдыхает старый волхв.

А я почему-то ни на миг не сомневаюсь в действиях своего бережца. И правда: едва коснувшись дерева, белая соль с тихим шипением темнеет и на глазах сворачивается в твердые комки, словно преграждая путь невидимой гнилой влаге.

Добрыня невозмутимо отряхивает ладони и поворачивается к онемевшему Радогосту.

— Вот теперь, — произносит он с легкой, издевательской усмешкой, — из лишних ушей здесь только мои.

Он переводит взгляд на потемневшую соль.

— Эту же волшбу я почуял в Мертвой Пади. Не удивлюсь, если щенок вышгородский окажется замешан.

Я гляжу на своего защитника. Он может быть невыносимым, резким и пугающим, но его совершенно невозможно не слушать. Глядя на эту свернувшуюся колдовством соль, я вдруг отчетливо понимаю: этот человек способен раздавить Мстислава. И за одно только это я уже готова простить ему многое.