Читать книгу: «Когда нас не станет. Том первый»

Предисловие

Необязательно мечтать о вечности, чтобы хотеть ещё немного времени. Дописать то, что откладывал. Увидеть, чем кончится то, что начал не ты. А иногда — просто побыть рядом с человеком, с которым не готов расстаться. В такие минуты любого срока кажется мало.

Мне понятно это желание. Но, представляя далёкое будущее, я всякий раз замечаю, что оставляю в нём себя почти неизменным. Улицы за окном могут стать чужими, на месте знакомого дома — вырасти другой, а я почему-то по-прежнему смотрю на всё сегодняшними глазами.

Хотя даже сейчас бывает трудно узнать себя прежнего.

Перечитываешь старую переписку и удивляешься собственным словам. Слышишь свой голос на старой записи и узнаёшь его не сразу. Вспоминаешь убеждения, которые когда-то защищал, людей, без которых не представлял жизни. Всё это было твоим. Ты помнишь свои поступки, продолжаешь отвечать за них, но уже не всегда понимаешь, почему поступил именно так.

Для таких перемен не нужны столетия. Иногда хватает нескольких лет.

Эта история начинается в мире, где жизнь научились продлевать, меняя тело. Новое тело можно заслужить, купить или дождаться в очереди. Прошлое прилагается к нему без доплаты.

Я не уверен, что сам отказался бы от возможности начать ещё раз. Наверное, мне тоже хотелось бы верить, что времени окажется достаточно — и на другую жизнь, и на примирение с прежней.

Только останусь ли я тем, кто этого хотел?

Марк Швед

Глава 1 Лично в руки

Нью-Йорк, 2145 год

Я сидел в машине напротив собственного дома и ждал, когда захочется подняться. Двигатель давно остыл. Время от времени я смотрел на дверь подъезда, словно оттуда мог выйти кто-нибудь и избавить меня от необходимости решать.

На пятом этаже горело кухонное окно. Уходя, я оставил свет для кота, хотя Джаз прекрасно обходился без него. Ему мало что требовалось от меня: открыть банку, подвинуться на кровати, иногда подставить руку. С котом мы пока ладили.

Я отвернул крышку фляжки.

Синтетический виски пах ванилью и чем-то, что производитель счёл дубом. На этикетке обещали вкус сорокалетней выдержки. Настоящий сорокалетний виски я когда-то пил, но теперь уже не был уверен, что помню разницу. Сделал глоток, закрутил крышку и поставил фляжку на соседнее сиденье.

Сигарета лежала в выемке переполненной пепельницы. Я поднёс её ко рту, затянулся и опустил стекло ещё на пару дюймов. В салон потянуло жареным луком из закусочной и выхлопом грузовика, разгружавшегося впереди. Водитель стоял у заднего колеса, прижимая к уху телефон. Он уже несколько минут повторял кому-то, что сегодня не получится.

Напротив, над аптекой, неоновая змея обвивала чашу. Часть трубки перегорела; при каждом мигании голова будто отрывалась от туловища. По лобовому стеклу скользила зелёная полоса.

Я следил за ней дольше, чем следовало. Потом заслонил отражение ладонью и посмотрел на вывеску. Та мигнула ещё раз.

Хватит, Джон. Просто старая трубка.

У аптечного окошка задержалась женщина в форменном пальто. Она вытащила из сумки коробку, открыла, пересчитала что-то внутри и снова наклонилась к прорези для выдачи. «В прошлом месяце было двенадцать», — сказала она так громко, что я услышал через приоткрытое окно машины. Ответ аптекаря остался за стеклом.

На приборной панели лежал мой футляр с амброзией. Под стёртой фамилией ещё можно было прочесть: «Льготное обеспечение. Департамент полиции».

Я перевернул его надписью вниз.

Я поправил ногу и задел коленом ключ в замке зажигания. Надо было вытащить его, забрать фляжку и подняться домой. Насыпать Джазу корм, снять ботинки. По отдельности эти дела не представляли никакой сложности.

Я взялся за ключ.

Пальцы сомкнулись, но холод металла я почувствовал чуть позже. На короткое мгновение казалось, будто ключ вложили в уже сжатую руку. Я застыл и посмотрел на побелевший ноготь большого пальца.

Слегка ослабил хватку, потом сжал ключ снова. Теперь движение и прикосновение совпали.

Я вытащил ключ и положил его рядом с лекарством. Врач просил записывать такие эпизоды: время, продолжительность, сопутствующие ощущения. Первые две недели я записывал. Потом стал пропускать короткие сбои — те, после которых ещё можно было убедить себя, что показалось.

Телефон завибрировал в кармане.

Я дёрнулся, задел пепельницу и рассыпал пепел по брюкам.

— Да чтоб тебя.

На экране высветился прямой номер комиссара.

Несколько секунд я смотрел на экран. За полгода шеф звонил редко, и каждый раз я заранее готовил ответы. Да, сплю. Нет, лечение не бросил. Из дома выхожу. Он задавал вопросы осторожно, давая мне возможность соврать, а я злился на него за эту осторожность.

Я принял вызов.

— Если ты насчёт медицинского заключения, его обещали к пятнице. Я звонил сегодня, раньше не будет.

— Здравствуй, Джон. С заключением подождём. Ты сейчас можешь говорить?

В его голосе была усталость, знакомая по ночным совещаниям. Где-то рядом закрылась дверь, и фоновые звуки пропали.

Я стряхнул пепел с колена.

— Смотря о чём. Если опять будешь спрашивать, как я сплю, давай сразу договоримся, какой ответ тебя устроит.

— Я звоню по делу. Сначала скажи, где ты: дома или ещё катаешься?

— У дома, в машине. Двигатель выключен, ключ вынул. Можешь вычеркнуть это из списка поводов для беспокойства.

— Хорошо. Побудь там, где сидишь. Мне нужна твоя помощь.

Я перестал смахивать пепел. Обычно после этих слов мне предлагали помочь врачу оценить состояние или подобрать лечение. На этот раз шеф ждал ответа.

— Что за дело?

— Сегодня вечером охрана нашла Роланда Кастли мёртвым у него дома. По первичному осмотру — убийство. Дежурная группа уже работает на месте.

За перекрёстком светилась муниципальная реклама. Мужчина с аккуратно зачёсанными волосами стоял среди людей, которых я никогда не видел на наших улицах. Под фотографией менялись строки о городской программе долголетия.

Я пригляделся. Кастли. До звонка даже не замечал, кто там изображён.

— Что значит «по первичному осмотру»? Есть заключение или пока впечатления тех, кто приехал первым?

— Пока предварительные сведения с места. Достаточные, чтобы расследовать насильственную смерть. Подробности получишь вместе с материалами; я хочу, чтобы ты сначала посмотрел их сам.

— А ихорит? Кто-нибудь уже выяснил, можно ли его восстановить?

— Врачи занимаются. Их заключения у меня ещё нет, и пересказывать тебе чужие предположения я не собираюсь.

Я опустил сигарету. Она давно погасла.

На рекламе сменился текст. Кастли продолжал улыбаться, положив руку на плечо седому мужчине. Они выглядели почти ровесниками. Если бы я не знал, кто из них придумал «Икарус», определить это по лицам было бы невозможно.

— И что ты предлагаешь мне? — спросил я. — Посмотреть материалы или ехать туда? Потому что с поездкой у нас возникнет одна старая проблема.

Шеф не ответил сразу. Послышался слабый шелест: то ли он передвинул бумаги, то ли провёл ладонью по столу. У него сохранилась привычка распечатывать то, что не хотелось читать с экрана.

— К утру там будет столько людей, что следователям придётся записываться в очередь. Из мэрии, из службы безопасности, из моего же управления. Каждый захочет получить доклад раньше остальных. Мне нужно, чтобы ты посмотрел место и сказал, с чем мы имеем дело, пока все эти люди не начали диктовать, что именно мы должны обнаружить.

— У тебя целый департамент. Неужели только я способен осмотреть квартиру, не позвонив сперва начальству?

— Способны многие. Но твои выводы я умею проверять, и ты не станешь менять их только потому, что они мне не понравились. Сегодня мне нужен именно такой человек.

— Полгода назад тебе понадобилась моя подпись под уведомлением об отстранении. С тех пор ничего не изменилось, шеф. Ты сам запретил мне работать.

— Я подписал отстранение по медицинскому заключению. И сейчас не стану объяснять тебе, что у меня якобы не было выбора. Решение было моё.

Он произнёс это спокойно. Ни оправданий, ни привычного разговора о том, что всё делалось для моего же блага. Злость, которую я приготовил к этому разговору, от этого никуда не делась.

Я сунул окурок в пепельницу, слишком сильно придавил и вымазал пальцы. Хотел сказать ему, куда он может отправить материалы вместе с медицинской комиссией, но пришлось сначала вытереть руку. Салфетка расползалась, сажа забивалась под ноготь. Когда я снова поднёс телефон к уху, шеф всё ещё ждал.

— Допустим, дело важное. Только со мной-то что изменилось? Заключение врача не стало лучше оттого, что убили мэра.

За стеклом водитель грузовика закончил разговор. Постоял с телефоном в руке, потом полез в кабину.

— Я не знаю, что изменилось, Джон. Поэтому и спрашиваю, сможешь ли ты помочь. Если скажешь, что сейчас не можешь, я приму этот ответ.

Я провёл языком по зубам. Во рту остался сладковатый привкус виски.

Было бы проще, если бы он приказал. Я мог бы напомнить об отстранении, потребовать письменное распоряжение, послать его к чёрту. Вместо этого он оставил вопрос мне.

— Материалы посмотрю. Дальше будет видно. Но если ты ждёшь, что я по телефону объявлю себя здоровым, этого не будет.

— Не жду. И если почувствуешь, что не справляешься, скажешь мне сразу. Даже если мы подберёмся к чему-то важному.

— Чтобы ты снова отстранил меня в самый подходящий момент?

— Чтобы я мог вовремя прислать замену. Я не обещаю оставлять тебя на деле любой ценой. Ты должен знать это до того, как согласишься.

Я кивнул, хотя он не мог этого видеть. По крайней мере, на этот раз условия прозвучали заранее.

— Тогда объясни, как мне попасть за оцепление. Сказать, что комиссар попросил по старой дружбе?

— Доступ обеспечит Ева Мерсер. Она будет работать с тобой. Отстранение остаётся в силе, поэтому официальные запросы, материалы и связь с лабораторией пойдут через неё.

Я поднял фляжку с соседнего сиденья, чтобы убрать в карман двери. Под ней осталось влажное кольцо.

— Фамилия незнакомая. Давно она у нас?

— Пришла недавно. Познакомлю вас, и сам составишь мнение. Её полномочий хватит для всей работы, о которой мы сейчас говорим.

— Значит, опытный следователь понадобился тебе настолько, что к нему пришлось приставить няньку с действующим допуском.

— Ей поручено помогать в расследовании. Мне хотелось бы, чтобы ты хотя бы познакомился с человеком, прежде чем начнёшь вымещать на ней претензии ко мне.

— Она знает, к кому её отправляют? Или ей тоже предлагают сначала согласиться, а условия обещают рассказать потом?

— Фамилию знает. Восторга не выразила. Подробности назначения обсудим вместе, когда получишь материалы.

Я впервые за весь разговор усмехнулся.

— Что ж, по крайней мере, она понимает, что вечер испорчен.

В грузовике впереди запустился двигатель. Машина тяжело просела на рессорах, вывернула со стоянки. На освободившемся месте остались обрывок упаковочной ленты и придавленный картонный стаканчик.

Я смотрел на пустой участок у тротуара и вдруг понял, что всё ещё держу фляжку.

Раньше справа постоянно что-нибудь лежало. Перчатки, чужой телефон, бумажный пакет с едой, которую нельзя было распаковывать в салоне, но всё равно распаковывали. После уборки я нашёл между сиденьем и дверью засохший пакетик горчицы. Выбросил. А потом минут десять простоял у мусорного бака, не понимая, зачем всё ещё держу крышку открытой.

— Джон, ты меня слышишь? Передай координаты, я отправлю к тебе спецпочту.

Я убрал фляжку в карман двери.

— Слышу. Значит, материалы уже приготовили? Быстро вы управились для случая, когда я ещё мог отказаться.

— Голошар сейчас готовят к отправке. На него было что записать и до твоего согласия. Получишь лично в руки и спокойно посмотришь.

Я открыл служебную вкладку телефона. Большинство значков по-прежнему оставались серыми. Отыскал передачу координат, задержал палец над подтверждением и нажал.

— Координаты пришли, — сказал шеф. — Жди курьера. Как закончишь просмотр, созвонимся с Мерсер.

— Что ты ей обо мне рассказал? Кроме того, что у меня есть опыт и нет допуска.

— Что ты умеешь расследовать убийства и с тобой трудно работать. Первое она сможет проверить сама. Со вторым постарайся не торопиться.

— Значит, рекомендовал от души. Посмотрим, какая часть характеристики запомнится ей лучше.

Он уже собирался отключиться, когда я его остановил:

— Подожди, шеф. Ещё один вопрос.

Мне хотелось спросить, почему именно сегодня он решил, что я ещё на что-то гожусь. Только что он уже ответил, но этого было мало. Или ответ мне не нравился.

— Голошар на мой допуск откроется? Не хотелось бы всю ночь разглядывать сообщение об отказе.

— Я оформил разовое разрешение на этот пакет. С остальным поможет Мерсер. Дождись доставки, Джон. Скоро поговорим.

Связь оборвалась.

Я положил телефон на панель, рядом с ключом. Некоторое время сидел неподвижно. Потом подобрал с брюк клочья салфетки, вытряхнул пепельницу в пустой бумажный пакет и закрыл фляжку плотнее, хотя она и так была закрыта.

На экране появилось уведомление спецпочты. Отправление зарегистрировано. Получатель: Джон Уэс.

Я прочёл своё имя дважды.

Через дорогу женщина наконец отошла от аптечного окошка. Коробку она несла в руке. Я проводил её взглядом до угла и посмотрел на часы.

Ждать оказалось непривычно. Последние полгода я постоянно чего-нибудь ждал, но почти никогда не знал, что сделаю потом.

Я вытер ладонью запотевший край бокового стекла. В отражении проступило лицо: тёмные волосы, щетина, светлая полоска шрама на подбородке. В тридцать один можно выглядеть паршиво. Это тело справлялось.

Поправил воротник. Заметил движение и убрал руку.

— На свидание собрался?

Голос прозвучал громко в пустом салоне.

Никто не ответил.

Я достал телефон и открыл сообщение ещё раз. Под именем получателя двигалась полоска доставки.

Курьер приехал на узком тёмно-синем фургоне. Я заметил его ещё у перекрёстка: он притормозил возле моего дома, сверился с адресом и перестроился к тротуару. Над лобовым стеклом горел небольшой белый знак спецпочты.

Из фургона вышел человек в короткой форменной куртке. Достал из заднего отсека плоский футляр, проверил номер машины и направился ко мне.

Я опустил стекло.

— Джон Уэс?

— Да.

— Личное вручение. Посмотрите на считыватель.

Он поднёс прибор. По краю экрана пробежала тусклая полоска, задержалась и погасла. Курьер взглянул на результат, затем развернул ко мне панель подтверждения.

Под моей фамилией стояло: «Департамент полиции Нью-Йорка». Ниже — время и номер отправления.

— Здесь.

Я приложил большой палец. На этот раз холод стекла почувствовался сразу.

Щёлкнул замок футляра.

Внутри, в круглой выемке, лежал голошар размером с небольшое яблоко. Сквозь дымчатую оболочку виднелось неподвижное серебристое ядро. По экватору шла тонкая пломба; у её края светилось моё имя.

Курьер повернул футляр ко мне.

— Примите отправление.

Я протянул руку.

Голошар оказался тяжелее, чем выглядел. Курьер придерживал футляр, пока я не подхватил сферу снизу, затем убрал его и закрыл крышку.

На моей ладони медленно проступила строка, спроецированная из прозрачной оболочки:

РОЛАНД КАСТЛИ. МАТЕРИАЛЫ ПЕРВИЧНОГО ОСМОТРА.

Я сжал пальцы, чтобы не уронить шар.

Курьер дождался, пока на его считывателе появится отметка о вручении, и убрал прибор в карман.

— Оболочку сохраните. Обратная пересылка оплачена отправителем.

Я поднял на него глаза, но он уже шагнул к фургону. Судя по тому, как быстро захлопнулась дверца, я был далеко не последним получателем за эту ночь.

Подняв стекло, я положил голошар на ладонь и повернул пломбой к себе. Стоило провести по ней большим пальцем, как серебристое ядро распалось на несколько тонких колец. Между рулём и лобовым стеклом развернулась прямоугольная проекция. Свет лёг на костяшки пальцев, высветил пепел, оставшийся в швах брюк.

ЛИЧНОСТЬ ПОЛУЧАТЕЛЯ ПОДТВЕРЖДЕНА. РАЗРЕШЁН ОДИН СЕАНС ПРОСМОТРА.

Я подтянул сиденье вперёд.

Первой появилась фотография Кастли — официальный портрет на сером фоне. На муниципальной рекламе его лицо выглядело мягче. Здесь были видны мелкие складки у рта и тяжёлые веки. Хороший фотограф умел оставить человеку возраст, не испортив впечатления от дорогого тела.

Рядом разворачивалась справка. Роланд Кастли. Мэр Нью-Йорка. Учёный, создатель технологии переноса сознания «Икарус». Год изобретения — 2056.

Я задержался на дате.

В пятьдесят шестом у меня ещё было первое тело. По утрам болело колено, я откладывал визит к зубному и считал, сколько осталось до пенсии. Потом появился человек с этого снимка, и расчёты пришлось пересмотреть.

Внизу стояло: «Погибший». Основание для открытия дела — признаки насильственной смерти.

Я перелистнул справку.

Над шаром возникла карта Манхэттена. Несколько кварталов у южной границы Центрального парка приблизились, вытеснив остальной город. Вдоль улиц тянулись светлые прямоугольники зданий; один из них выделился янтарным.

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ СЕКТОР. КВАРТАЛ КОРОНА. ПЯТАЯ АВЕНЮ, РЕЗИДЕНЦИЯ «МЕРИДИАН». ПЕНТХАУС № 1155.

Корона. Самый дорогой квартал Нью-Йорка.

Последний раз я побывал там по делу о пропавшей домработнице. В приёмной меня попросили надеть на ботинки мягкие чехлы, чтобы не повредить камень, привезённый откуда-то из Италии. Хозяин всё время поглядывал на мои ноги. Женщина работала у него девять лет; её фамилию он смог вспомнить только после звонка управляющему.

Я увеличил карту. У «Меридиана» было несколько входов. Подсветился служебный, с боковой улицы; рядом появилась пометка о допуске в сопровождении сотрудника Мерсер.

Значит, распоряжение уже дошло куда следует.

Адрес я повторил про себя. Потом достал из дверного кармана старый блокнот, нашёл чистое место между списком покупок и номером врача и записал: «Меридиан. 1155. Боковой вход».

Следом открылось задание.

Формулировка занимала полэкрана: восстановить последовательность событий, предшествовавших гибели Роланда Кастли; установить обстоятельства его смерти, действия находившихся на месте лиц и возможные пути их прибытия и ухода. Проверить соответствие первоначальных показаний обнаруженным следам. Определить пробелы, требующие дополнительного исследования.

Я перечитал последнее предложение.

Шефу требовалась общая картина. Кто находился в пентхаусе, что там происходило, в каком порядке и почему всё закончилось мёртвым хозяином. До выводов предстояло понять хотя бы, какие вопросы ещё никто не задал.

Это была знакомая работа. От одного её описания я поймал себя на том, что сижу иначе: ближе к рулю, выпрямив спину, с ручкой над блокнотом.

Фотографий тела в пакете не оказалось. Подробного протокола тоже. Только первичные сведения, адрес и поручение. Остальное, видимо, предстояло получить через Мерсер.

Я вернулся к карточке погибшего, ещё раз просмотрел справку и коснулся надписи «Завершить сеанс».

Портрет исчез. Кольца внутри сферы сошлись, и по оболочке прошла узкая красная полоса.

ПРОСМОТР ЗАВЕРШЁН. ПОВТОРНЫЙ ДОСТУП ЗАБЛОКИРОВАН.

Голошар погас. Я повертел его в руке, нажал на место, где только что светилась надпись. Никакой реакции.

Положил его в карман пальто. Теперь можно было хотя бы подняться к коту, пока новая напарница собиралась знакомиться со своим наказанием.

Телефон зазвонил раньше, чем я взялся за ручку двери.

На экране стояло имя комиссара, а под ним — приглашение в служебную конференцию. Я принял вызов. Появились три значка участников; возле моего горел перечёркнутый микрофон.

— …потому что я только что узнала, с кем именно мне предстоит работать, — произнёс женский голос. — Вы сказали: помощь опытному следователю. Об отстранении речь не шла.

Я оставил палец возле кнопки микрофона.

— Мерсер, мы уже обсудили его статус. Доступ обеспечиваете вы, все официальные действия также проходят через вас.

— Именно это меня и беспокоит, сэр. Я буду оформлять запросы, принимать материалы, ставить свою подпись. При этом руководить работой, насколько я понимаю, будет человек, которому ваш же департамент запретил её выполнять. Что я должна делать, если мы разойдёмся во мнениях?

Говорила она быстро, но слова не проглатывала. В конце вопроса голос чуть поднялся; она выдержала паузу и продолжила уже тише:

— Я читала его дела. Мне не нужно объяснять, каким следователем был Джон Уэс. Но я слышала и о том, как он работает с людьми. Вы уверены, что он вообще собирается меня слушать?

Я посмотрел на погасший шар, оттягивавший карман пальто.

«Каким следователем был». Вот это у неё получилось особенно хорошо.

— Если вы с ним разойдётесь во мнениях, вы изложите свою позицию, — ответил шеф. — Желательно с основаниями. Мне казалось, в академии вы этим успешно занимались.

— В академии мне не приходилось отвечать за чужие решения. И, при всём уважении, назначение к Уэсу выглядит так, будто вы решили проверить, сколько я выдержу, прежде чем попрошу перевод.

Я включил микрофон.

— Обычно до перевода дело не доходит. Люди сначала пробуют взять отпуск. Но вы правильно начали с вопроса о подписях, Мерсер. За чужие решения их лучше не ставить, особенно за мои.

На линии стало тихо. Я успел услышать, как кто-то придвинулся к микрофону.

— Комиссар, вы могли предупредить, что мистер Уэс уже подключился.

— Я отправил приглашение вам обоим. Джон, материалы получил?

— Адрес записал, поручение прочёл. Шар заблокировался, как только я закончил. Если там предполагалось что-то ещё, придётся присылать второй.

— Пока этого достаточно. Прежде чем вы продолжите знакомство, я хочу кое-что прояснить.

Он произнёс это тем голосом, которым завершал совещания, слишком далеко ушедшие от повестки. Я откинулся на спинку, дав ему возможность закончить.

— Джон, Ева Мерсер окончила полицейскую академию с лучшим результатом на курсе. Ей двадцать четыре, в департаменте она недавно, но я видел её работы по анализу следов и реконструкции. Она умеет замечать, где вывод перестаёт опираться на доказательства. И умеет объяснить это человеку, который уже решил, что всё понял. Ты сейчас сам слышал.

Ева попыталась вставить что-то, но шеф продолжил:

— Опыта самостоятельных расследований у неё пока мало. Поэтому я рассчитываю, что ты будешь объяснять свои решения, а она — задавать вопросы, даже когда тебе этого не хочется. Ева обеспечит допуск на место, работу с ведомственными данными и лабораторией. Отвечать за твои поступки вместо тебя она не будет.

Я провёл пальцем по записанному номеру пентхауса. Чернила ещё немного мазались.

— Ева, со своей стороны прошу не делать выводов о человеке по разговорам в коридоре, — добавил комиссар. — Перед вами следователь с самым высоким процентом раскрываемости в департаменте. Его отстранение остаётся в силе, и за это решение отвечаю я. За приглашение к этому делу — тоже. Ваша работа сейчас — вместе восстановить, что произошло с Кастли. Именно поэтому, Джон, я назначил тебе в напарницы мисс Мерсер.

На его стороне снова открылась дверь. Кто-то негромко назвал комиссара по должности; он ответил, прикрыв микрофон, и вернулся к нам:

— Мне пора. Допуски я подтвердил, на месте вас будут ждать. Если обнаружите что-то существенное, звоните прямо мне, в любое время. Удачи вам обоим. Постарайтесь потратить её на дело.

Его значок погас.

Остались мой и Мерсер. Несколько секунд из телефона доносилось только лёгкое шуршание. Она, кажется, перекладывала бумаги.

— Ну что ж, — сказал я. — Теперь, когда нас друг другу расхвалили, можно заняться Кастли. Его нашли в собственном пентхаусе, резиденция «Меридиан», номер одиннадцать пятьдесят пять. Нам нужно восстановить, кто там был и что происходило до приезда полиции. Начнём с тех, кто обнаружил тело, и с того, что они успели сделать после.

— У меня есть первичная сводка, я как раз хотела…

— Сводку возьмём с собой. По дороге прочтёте мне вслух, а на месте попросите журнал доступа и список всех, кто входил после обнаружения. Всех, Мерсер: врачей, охрану, полицейских, управляющего, если он приходил спасать дорогую мебель. Рядом со временем входа — время выхода. Если человек не помнит, пусть так и говорит. Удобные догадки мне не нужны.

— Я понимаю, зачем нужен список. Но прежде чем вы продолжите…

— Внутри ничего не трогаем. Не переставляем, не открываем, не поднимаем с пола, чтобы лучше рассмотреть. На интересные поверхности стараемся даже не дышать. Сначала фиксируем, потом обсуждаем, потом решаем, можно ли к этому подойти. Перчатки не дают права хвататься за всё подряд.

Я переложил блокнот на руль и подчеркнул номер пентхауса.

— И ещё: если охранник скажет, что никто никуда не входил, спрашиваете, откуда он это знает. Смотрел запись, стоял у двери или ему кто-то сообщил. Это три разных показания, хотя в протоколе часто получается одно и то же.

— Мистер Уэс, дайте мне закончить хотя бы одно предложение.

Ручка остановилась над бумагой.

Она не повысила голос. Произнесла каждое слово отчётливо, с небольшими промежутками, и замолчала.

— Вы уже третий раз меня перебиваете, — продолжила Ева. — Я пыталась сказать, что доступ к журналу запрошен. Список сотрудников, прибывших на место, тоже. А сводку предложила обсудить, чтобы мы понимали, какими сведениями располагаем оба. Если вам удобнее сначала прочитать мне вводную лекцию, я выслушаю. Но вы только что потребовали отличать факты от предположений. Почему тогда решили, что я собираюсь трогать всё подряд?

Я посмотрел на ручку. Подчёркивание вышло таким жирным, что бумага начала рваться.

— Потому что я видел, как это делают люди с большим стажем, чем у вас. Один эксперт при мне повернул чашку ручкой к фотографу. Ему так было удобнее снимать. Потом мы полдня выясняли, как она стояла до этого.

— Тогда предупреждение разумное. А вот говорить со мной так, будто я уже испортила вам место преступления, пока рано.

На этом месте я мог бы напомнить ей, что она успела обсудить мою профессиональную пригодность ещё до знакомства. Фраза даже сложилась, короткая и достаточно неприятная. Я подержал её при себе.

— Я обычно договариваюсь о таких вещах заранее, — сказал я. — На месте времени может не быть.

— Пока вы только отдаёте распоряжения. Комиссар назвал меня вашей напарницей, и я хочу понять, что это будет означать в работе. Я могу ошибиться. Вы можете объяснить, в чём. Но сначала вам придётся меня услышать.

Из закусочной вышел мужчина с двумя бумажными пакетами. Прижал их к груди, чтобы освободить руку, и принялся искать ключи. Я наблюдал за ним дольше, чем требовалось.

Мерсер была права в одной неудобной мелочи: я действительно не знал, что она собиралась сказать. Собственный голос слушать оказалось проще.

— Ладно, проехали, — сказал я наконец. — Журнал вы запросили, список тоже. Хорошо. Впредь, если я объясняю то, что вы уже сделали, говорите сразу.

— Я попробовала. Дважды.

— Значит, на третий раз сработало. Постараемся сократить процедуру.

Она выдохнула в микрофон. Смехом это назвать было нельзя, но голос, когда она заговорила снова, звучал уже ровнее.

— Я не собираюсь спорить с каждым вашим словом, Уэс. Мне хотелось бы, чтобы вы это понимали.

— Тогда у нас ещё есть шанс закончить эту ночь. Вы сейчас где? Я заеду за вами, по дороге разберём сводку и вместе отправимся в «Меридиан». На оцеплении будет меньше объяснений.

— Могу добраться самостоятельно. Вам необязательно делать крюк через половину города.

— Возможно, вы живёте за углом. Назовите адрес, а уж потом решим, насколько велик мой подвиг.

Послышался короткий стук, затем шелест застёжки. Бумаги, видимо, отправились в сумку.

— Западная Сорок седьмая, дом двести восемнадцать. Вход с улицы, возле небольшой прачечной. Я буду ждать внизу.

Я записал адрес под номером пентхауса.

— Выходите, когда подъеду. Старая серая машина, по правому борту царапина. Если увидите две таких, выбирайте ту, у которой водитель выглядит менее дружелюбно.

— Думаю, теперь я вас узнаю и без царапины. До встречи, Уэс.

Вызов завершился.

Я ещё немного смотрел на экран. Потом убрал телефон и переложил пакет с пеплом с пассажирского сиденья на пол позади себя.

Ей было двадцать четыре. Я пытался вспомнить себя в этом возрасте, но вместо чего-нибудь полезного вспомнил съёмную комнату, сломанный вентилятор и соседа, который стучал в стену, если я слишком поздно включал воду. Уверенности тогда хватало. Оснований для неё — значительно меньше.

Впрочем, Мерсер уже успела запросить нужные сведения, пока я сидел здесь и мысленно готовился объяснять ей работу. Это стоило запомнить.

Я потянулся за ключом.

Ладонь лежала на панели. Я видел её: пальцы возле футляра, шрам у костяшки, тёмную полоску под ногтем. Но ощущал руку совсем в другом месте — на колене, где она была секунду назад.

Не двигаясь, я посмотрел вниз.

На колене ничего не было.

Желудок сжался. Я перестал понимать, куда нужно направить усилие, чтобы вернуть кисть к себе. Плечо напряглось, пальцы на панели остались неподвижны.

Только не сейчас.

Я упёрся спиной в сиденье и перевёл взгляд на неподвижный винт у основания зеркала. Ждал. Вентилятор закусочной гудел за закрытым стеклом, по тротуару кто-то катил тележку. Потом под пальцами появилась прохладная шероховатость панели.

Я медленно убрал руку.

Подержал её перед собой, согнул пальцы. Прикоснулся большим пальцем к указательному, затем к среднему. Движение и ощущение снова совпадали.

На лбу выступил пот. Я вытер его рукавом и остался сидеть, пока не отпустило напряжение в плече.

Над аптекой всё так же дёргалась зелёная голова змеи. Никакого времени я, кажется, не потерял. Но к ключу потянулся не сразу.

Когда телефон погас, я разбудил экран и внёс адрес Мерсер в навигатор. Проверил номер дома по блокноту. Убрал амброзию во внутренний карман, пристегнулся и только потом завёл двигатель.

Пассажирское сиденье теперь было пустым. Я смахнул с него последние крошки табака, посмотрел в зеркало и дождался просвета в потоке.

На Западной Сорок седьмой меня ждала Ева Мерсер. Я включил поворотник и отъехал от тротуара.

Глава 2 Смерть на Олимпе

К Сорок седьмой дождь разошёлся настолько, что дворники перестали справляться. Они разгоняли воду к краям стекла, на мгновение открывая дорогу, и та сразу исчезала под новыми струями. Я прибавил скорость щёток, и левая скрипнула на обратном ходе: заменить её следовало ещё месяц назад.

До дома Мерсер оставалось два перекрёстка, когда движение встало.

Впереди поперёк полосы замер фургон доставки. Его водитель пытался сдать к погрузочному въезду, а человек в длинном дождевике показывал ему руками, куда крутить руль. Судя по результату, понимали они друг друга плохо. Справа такси медленно подалось вперёд, отвоевало у соседней машины несколько дюймов и остановилось с видом человека, который добился своего. Вода текла по его крыше, собиралась на рекламном коробе и срывалась вниз толстыми каплями.

Я убрал ногу с педали. На часах было без двадцати одиннадцать.

Можно было позвонить Еве. Сообщить, что задерживаюсь, услышать, что она уже ждёт, и провести остаток пути с ощущением, будто опаздываю на собственное дисциплинарное слушание. Вместо этого я отправил короткое сообщение: «Рядом. Застрял на перекрёстке».

Ответ пришёл почти сразу: «Хорошо».

Я положил телефон возле рычага передач.

Двадцать четыре года. Лучший результат на курсе. Шеф перечислял её достоинства с такой тщательностью, словно заранее знал, к чему именно я придерусь. Вероятно, знал. За столько лет это было нетрудно выучить.

Я включил радио, услышал начало разговора о рынке телесного обеспечения и выключил, не дожидаясь прогноза.

Шон непременно включил бы снова.

У него была привычка слушать людей, с которыми он не соглашался, до конца. Особенно тех, с кем не соглашался категорически. Он поворачивал регулятор обратно, просил не мешать и через полминуты начинал спорить с приёмником. Сначала спокойно, словно собеседник мог его услышать. Потом уже без всякой надежды на взаимопонимание.

Я вспомнил его руку на регуляторе. Манжету, на которой вечно не хватало пуговицы. То, как он придерживал стакан с кофе между коленями, хотя я раз за разом говорил ему поставить его в держатель.

Однажды мы простояли вот так почти час. Он успел выпить свой кофе, остывший мой и подробно объяснить, почему город окончательно перестал быть пригодным для жизни. Потом мы получили вызов, и до конца смены он больше об этом не вспоминал.

Я попытался припомнить, куда нас тогда отправили.

Вместо нужного вечера начал вспоминаться другой. Тот самый день, к которому последние полгода почему-то вела любая достаточно длинная мысль о Шоне.

Я выпрямился и сильнее прижал ладонь к рулю. Нет, с этим я сейчас разбираться не собирался.

Сзади просигналили. Между мной и такси уже образовался просвет. Фургон наконец забрался в проезд; человек в дождевике стоял у стены, опустив руки, и вода стекала с его рукавов.

Я отпустил тормоз.

Прачечную нашёл по освещённым окнам. За ними медленно вращалось бельё, и пожилой мужчина в майке сидел на пластиковом стуле, глядя на него с выражением человека, которому сегодня больше некуда торопиться.

Ева ждала под узким козырьком соседнего подъезда.

На ней было тёмное пальто. Сумку она держала перед собой, прикрывая от дождя, хотя под козырёк почти не попадало. Когда я остановился, она сперва посмотрела на номер машины, затем на меня. Я снял блокировку дверей.

Она быстро пересекла тротуар и села, впустив в салон холодный воздух. Несколько капель попало мне на руку.

— Добрый вечер, Уэс. Здесь нельзя стоять, за вами выезжают.

В зеркале действительно зажглись фары. Я подвинул машину вперёд.

— Добрый вечер. Я просил, чтобы вы подождали внутри.

— Я вышла, когда увидела вашу машину.

Она закрыла дверь, поставила сумку на колени и пристегнулась. Тёмно-рыжие волосы намокли на концах; одну прядь она убрала за ухо, мельком взглянув в боковое зеркало. Я узнал голос, но всё равно привыкал к тому, что теперь у него есть лицо.

— Сводка с вами?

— Да. И дополнение, которое прислали после нашего разговора.

Ева достала тонкую папку. На верхнем листе стояла серая служебная отметка. Уголок бумаги подмок, и она осторожно отделила его от следующего.

Я включил поворотник и выехал со стоянки.

Некоторое время мы молчали.

Она читала при свете небольшой лампы над пассажирским сиденьем. Держала листы так, чтобы освещение не отражалось в лобовом стекле, и переворачивала их за нижний край. На второй странице задержалась, вернулась к первой, что-то подчеркнула карандашом. Я успел заметить короткие пометки на полях, но разобрать их с водительского места было нельзя.

Я прибавил обогрев. Она расстегнула пальто, не отрываясь от текста.

На следующем светофоре Ева вытянула ладонь к решётке обогрева и только тогда заметила, что я смотрю.

— Расскажите, что в дополнении, — сказал я. — Вы ещё по телефону пытались.

Она убрала руку и перевернула страницу.

— Здесь снова ссылаются на охрану. «Сотрудниками обнаружено», «по словам сотрудников». А кто первым вошёл и что успел сделать до прихода второго, нигде не указано. Я думала, пришлют отдельные объяснения, но получила ещё один пересказ.

— Данные дежурной смены есть?

— Да. Я попросила, чтобы оба дождались нас. Только поговорить с ними хочу по отдельности. Они уже успели дать общее объяснение, и теперь я не понимаю, что каждый видел сам.

— Спросите, как они друг друга вызвали. В переговорах может оказаться то, что потом забыли упомянуть.

Ева записала это на полях. Карандаш скользнул по влажному уголку листа, и она с досадой перенесла пометку выше.

— Я запросила журнал доступа, — сказала она. — О переговорах не подумала. Уточню, что сохранилось.

Свет сменился. Я тронулся за длинной чёрной машиной, почти бесшумно скользнувшей через перекрёсток, и свернул к Пятой авеню.

Здесь движение было свободнее. Между машинами появились промежутки, в которых целиком отражались освещённые окна. Фасады отступили от дороги, уступив место широким входам и навесам. У одной из гостиниц служащий с зонтом ждал, пока пассажир закончит разговор в машине. Над пассажиром зонт был не нужен, а брюки у служащего промокли до колен.

— Врачи уже уехали? — спросил я.

— В сводке есть время окончания осмотра. По ихориту заключения пока нет, я оставила запрос. Если придёт, увижу на телефоне.

Она держала папку раскрытой, ожидая следующего вопроса. Мне захотелось сказать, что разговор теперь идёт гораздо лучше. К счастью, впереди показался въезд.

— Вот этот абзац, — сказала Ева и чуть повернула ко мне лист. — Здесь оба охранника, хотя дальше всё время упоминается только один.

Я наклонился, пытаясь разобрать мелкий шрифт.

— Только сначала поставьте машину, Уэс.

Перед капотом возвышался выдвижной столбик. За ним, под широким каменным навесом, ждал человек в полицейской форме. Я выпрямился и затормозил.

Полицейский шагнул к машине.

Я опустил стекло. Ева уже держала удостоверение.

— Мерсер. Со мной Уэс, нас должны были внести в список.

Полицейский сверился с устройством в руке, перевёл взгляд на меня и опять уткнулся в экран. Задержка была короткой, но я успел её заметить.

— Проезжайте к правому входу. Там оставите машину, место свободно.

Столбик опустился. Я поднял стекло и проехал под навес.

Ева вернула листы в папку, оставив карандаш на нужной странице.

Я остановился на указанном месте и заглушил двигатель.

После стука дождя стало непривычно тихо. Над нами была крыша, под которой поместилось бы ещё несколько таких машин, а за её краем вода падала сплошной стеной. У входа не было ни одной лужи: здесь даже дождь, кажется, знал своё место.

Ева вышла первой. Я забрал блокнот, проверил карман с телефоном и выбрался следом.

Снаружи пахло мокрым камнем и нагретыми тормозами. Сквозняк пронёс под навес мелкие капли; я поднял воротник и только тогда посмотрел вверх.

Из машины я видел только вход и несколько нижних этажей, и теперь пришлось отступить, чтобы охватить взглядом хотя бы часть фасада.

«Меридиан» был красив. Я задержал взгляд на светлом камне, узких бронзовых простенках и глубоко посаженных окнах. Свет поднимался вдоль вертикальных рёбер; выше здание отступало уступами, становилось стройнее, но никак не заканчивалось. Дождь стирал мелкие детали. Последние различимые окна мерцали сквозь низкое облако, за которым башня продолжалась ещё неизвестно сколько.

Я запрокинул голову сильнее. Несколько капель попали за воротник, а крыши я так и не увидел.

Внизу, по обе стороны дверей, горели тёплые матовые светильники. Через стекло был виден просторный вестибюль, кресла, чья-то забытая чашка на низком столике. Высоко над этим спокойным, обжитым светом находилась квартира Кастли.

Олимп. Сравнение пришло само собой, и я поморщился от его очевидности. Но, глядя на исчезающий в облаках фасад, трудно было придумать другое. Человек, давший городу возможность менять тела, выбрал себе подходящее место для жизни.

Ева стояла в нескольких шагах, прижимая папку к боку. Она проследила за моим взглядом, ненадолго подняла голову и повернулась к дверям.

Навстречу нам вышел второй полицейский — широкоплечий сержант с расстёгнутым воротом. Он придержал дверь, давая первому вернуться на пост, и окинул взглядом нашу машину.

— Мерсер? Уэс? Меня предупредили, что вы приедете.

— Нам понадобится человек из охраны, который обнаружил Кастли, — сказала Ева. — Он ещё в здании?

Сержант кивнул.

— Здесь. Вас проводят.

Я опустил воротник. Вода всё-таки успела добраться до рубашки и теперь холодила шею.

— Тогда начнём с него, — сказал я и подошёл к двери.

Сержант пропустил нас в вестибюль и указал на коридор за стойкой.

— Он в комнате охраны. Попросили дождаться вас.

Ева уже повернулась туда, но остановилась, заметив, что я не иду следом.

— Поговорите с ним, — сказал я. — Я пока поднимусь.

Она глянула на лифты, потом на меня.

— Хорошо. Если обнаружится что-то, что нужно уточнить у охраны, позвоните.

— И вы тоже.

Она передала мне папку со сводкой, оставив себе несколько листов с данными охраны.

— Дополнение сверху, — сказала Ева.

Я кивнул. Она убрала листы в сумку и пошла за сержантом.

Я проводил её взглядом до коридора: она уже достала карандаш и на ходу что-то спрашивала у сержанта. Папка под мышкой мешала застегнуть пальто; я переложил её в другую руку и пошёл к лифтам.

У лифтов меня ждал полицейский.

— Двести сороковой, — сказал он, приложив пропуск к панели. — Наверху наш сотрудник, он вас пропустит.

В кабине было зеркало, узкая скамья у стены и столько места, что можно было подняться вместе с небольшой делегацией. Наверное, для делегаций её и делали.

Двери закрылись.

Я положил папку на скамью, открыл дополнение и попытался читать. На подъёме заложило уши; пришлось сглотнуть, потом ещё раз, и строчка, на которой я остановился, к тому времени окончательно потеряла смысл. Я закрыл папку.

* * *

Полицейский наверху сидел на низком диване возле лифта. При моём появлении он встал, проверил удостоверение и показал на вход.

— Всё там. Ничего не трогали.

Я поднял бровь.

— После того, как приехали, — уточнил он.

— Вот это уже лучше.

Возле стены лежали упаковки бахил. Я взял одну, присел на край дивана и только тогда как следует рассмотрел двери.

Они были громадные. Две тяжёлые створки красного дерева поднимались почти до потолка, и золотые вставки шли по ним широкими полосами, складываясь в рисунок, который вблизи не удавалось охватить целиком: чтобы увидеть верх, приходилось запрокидывать голову.

Я видел такое дерево раньше. Обычно это была шкатулка, иногда небольшой стол, вокруг которого хозяин квартиры строил весь разговор о своём достатке. Добывать его перестали много лет назад, и с тех пор им торговали примерно так же, как старыми картинами: редко, дорого и между людьми, которые знали друг друга.

Здесь его хватило на две двери.

Я натянул бахилы, забрал папку и поднялся.

— Внутри кто-нибудь есть?

— Нет.

Правая створка была приоткрыта. Я взялся за край через рукав и потянул на себя. Дверь подалась тяжело и без скрипа.

Из квартиры пахнуло гарью.

Я остановился за порогом, пытаясь понять, что именно вижу.

В центре зала стояло дерево. Большое, с раскидистой кроной, устроенное в круглой клумбе из светлого камня. Над ним оставили свободным всё пространство до потолка, а мебель расставили так, чтобы дерево было видно почти из любой части комнаты.

Ветви обгорели. Несколько уцелевших листьев висели на них тёмными скрюченными комками. На земле у корней белел налёт огнетушителя. Вдоль ствола тянулась трещина; глубоко внутри слабо краснело, и оттуда ещё поднимался дым.

Я узнал сакуру не сразу.

На фотографиях она казалась меньше. Или дело было в том, что там она цвела и за розовыми цветами почти не было видно ветвей. Помню, как Кастли стоял рядом с ней, придерживая ладонью тонкую ветку. Этот снимок несколько недель попадался мне в новостях. Последнюю живую сакуру перевезли в его резиденцию, и город должен был радоваться, что теперь она в надёжных руках.

По полу возле клумбы были рассыпаны куски коры. Дальше лежала ветка, довольно толстая, с обломанным концом. Я проследил за ней взглядом и заметил воду.

Пол был стеклянным.

Под уцелевшими панелями горела мягкая подсветка, виднелись камни, растения и медленно двигались рыбы. Огромный аквариум занимал большую часть зала. Я стоял на каменной полосе возле входа, а в нескольких шагах от меня прозрачная поверхность провалилась.

Одна секция исчезла почти целиком. От соседней сохранился кусок, державшийся на раме; по нему расходились белые трещины. В воде лежало кресло. Его ножка выступала над поверхностью, и возле неё плавали мелкие чёрные хлопья.

Я подошёл ближе, не сходя с камня. На дне среди осколков шевельнулась рыба, выскользнула из-под кресла и ушла в тень. Другая лежала боком у края пролома. Вода слегка покачивала её, то прижимая к стеклу, то отодвигая на дюйм-другой.

Где-то работал фильтр, и этот негромкий ровный звук я услышал только сейчас.

Над дальней частью зала находился открытый второй уровень. Широкая антресоль со стеклянным ограждением, книжными шкафами и большим письменным столом. За столом кто-то сидел, но снизу было видно только плечо и руку, свесившуюся с подлокотника.

Туда вела лестница у стены. До неё можно было добраться по каменному краю, не наступая на стекло.

Я обошёл зал, стараясь запомнить, куда ставлю ноги. На третьей ступени оглянулся на сакуру. Сверху стал виден чёрный след на внутреннем бортике клумбы и пепел на земле. Дым поднимался ровной струйкой, почти не отклоняясь.

В квартире не чувствовалось ни малейшего движения воздуха.

Кастли сидел в кресле, отодвинутом от стола совсем немного. Поза поначалу показалась неудобной, но вполне человеческой: подался вперёд, уронил голову, правая рука соскользнула вниз. Так можно было задремать за работой после нескольких бессонных ночей.

Потом я поднялся ещё на две ступени.

Его лицо было вдавлено в стол.

Я остановился, держась за перила.

Деревянная вставка в столешнице проломилась над неглубоким лотком. Возле виска торчала щепа, а из-под обломков выступал металлический край. Издалека стол казался сделанным из цельной доски; теперь было видно, что лицо пришлось на тонкую панель. Кровь собралась возле щеки и потемнела.

Я поставил папку на низкий шкаф у лестницы, чтобы освободить руки.

Левая ладонь Кастли лежала на столе. Пальцы были чуть согнуты. Манжета рубашки задралась, открывая светлую полоску кожи, и почему-то именно на ней я задержал взгляд.

Потом обошёл кресло сбоку, выбирая, куда ступить, чтобы ничего не задеть.

За спиной мэра находилось огромное окно. Оно начиналось от пола и уходило к самому потолку, без штор и почти без видимых переплётов. Я заметил его ещё с лестницы, но наружу выглянул только теперь.

Облака лежали ниже.

Я просто стоял, привыкая к тому, что за стеклом нет ни соседних домов, ни рекламы, ни дождя. Белая неровная поверхность тянулась далеко в темноту. Сквозь неё местами проступало городское зарево, слабое на такой высоте.

Над ней были звёзды.

Я давно их не видел. Попытался вспомнить, когда в последний раз выбирался из города, но в голову полезли поездки по работе, заправки, придорожные гостиницы с одинаковыми покрывалами — и ни одного вечера, когда я мог бы просто поднять голову и посмотреть на небо.

А Кастли видел это каждый день. Мог сидеть здесь с бокалом, разговаривать по телефону, жаловаться кому-нибудь на плохую погоду внизу.

Я перевёл взгляд на его затылок.

Смотреть на звёзды сейчас было некстати.

Сканер я достал из внутреннего кармана. В сложенном виде он едва занимал ладонь, но расправлять его одной рукой всегда было неудобно. Я зажал край манжеты пальцами, развернул перчатку и натянул её на правую руку.

Ткань холодила кожу, и пришлось поправить мизинец: он, как всегда, не дошёл до конца.

Я нажал на застёжку у запястья. Манжета затянулась, по тыльной стороне ладони пробежали индикаторы. Пока прибор запускался, я обвёл взглядом стол, кресло и пол вокруг него.

Не касаться тела. Сначала зафиксировать всё как есть.

Эту последовательность я знал так давно, что обычно не проговаривал её даже про себя, а сейчас почему-то проговорил.

Перчатка сжала запястье — знак, что готова.

Я включил запись, назвал себя, адрес и время. Собственный голос звучал в пустой квартире громче, чем хотелось.

Потом наклонился к Кастли и медленно провёл ладонью над его головой.

Узкая полоса света прошла по затылку и поползла ниже, к воротнику рубашки. Я дождался сигнала и сменил угол, чтобы прибор захватил участок под челюстью.

Над запястьем раскрылось окно обследования. Первые строки появились почти сразу; остальные заполнялись, пока я обходил кресло.

Роланд Кастли. Сто пятьдесят пять лет.

На десять старше меня. Я почему-то думал, что разница больше. Возможно, из-за того, как он держался на публике: с терпением человека, которому опять приходится объяснять остальным что-то очевидное.

Идентификатор нынешнего тела совпадал с указанным в сводке. Ниже шёл список повреждений. Я просмотрел его, вернулся к началу и открыл заключение.

Причиной смерти значилась тяжёлая черепно-мозговая травма.

Здесь прибор со мной не спорил.

Со строкой об ихорите дело обстояло хуже. Нормального отклика не было; вместо оценки сохранности появилось требование углублённого обследования. Я повторил сканирование под другим углом. Предупреждение осталось.

Шеф сказал, что врачи ещё занимаются этим вопросом. Теперь я понимал, почему он не захотел пересказывать их предположения.

Я сохранил результат и открыл реконструкцию. На шкале выделился короткий отрезок — чуть меньше трёх секунд.

PGT восстанавливал события по изменениям в просканированном материале. Удары, прикосновения, перенесённые с одной поверхности на другую следы давали отдельные фрагменты. Чтобы связать их, приходилось обследовать всё, чего человек касался. Пока у меня было тело и небольшой участок стола возле головы.

Прибор наложил на кресло полупрозрачную фигуру. Кастли сидел почти так же, как сейчас, только голова была приподнята, а обе руки упирались в стол. Проекция начиналась с движения: он резко подался вперёд, ударился лицом о столешницу и попытался выпрямиться. Локти разошлись, пальцы скользнули по дереву. Голова поднялась совсем немного и снова опустилась.

Я остановил воспроизведение и смотрел на неподвижную фигуру, пока не заслезились глаза. Потом вернул запись в начало и во второй раз следил только за руками.

Ладони Кастли лежали широко, пальцы цеплялись за поверхность. Между ударами он приподнялся на руках. Я задержал запись на этом движении: локти ещё разгибались, а голова уже шла вниз.

В суде мне не раз показывали похожие записи. Человек упирается руками, пытается подняться, а его снова прижимают. Я обошёл кресло. За спиной Кастли было достаточно места для нападавшего.

В реконструкции там никого не оказалось.

Я вернул обычный вид и просканировал затылок, воротник, спинку кресла. Если его удерживали, следовало найти хотя бы место захвата. На шкале добавились короткие движения самого Кастли; чужой руки не появилось.

Прибор не показывал целиком всё, что находилось рядом с найденным следом. Я мог ещё не добраться до нужной поверхности. Проверил края подлокотников и убрал запись.

— Хорошо, — сказал я. — Начнём раньше.

На более раннем участке шкала оставалась пустой.

Я убрал проекцию и наклонился над столом. Слева от тела виднелись кровавые полосы. Они тянулись от самого края, прерывались и появлялись снова возле локтя. На торце сохранился неполный отпечаток большого пальца.

Я присел, чтобы посмотреть на него снизу.

Под столешницей тоже была кровь. Кто-то обхватил край мокрой ладонью, причём держался так крепко, что след остался в углублении между деревом и декоративной планкой.

Я провёл ладонью над полосами, затем над торцом и нижней стороной столешницы. След принадлежал Кастли. Когда прибор связал отпечаток с уже обследованной рукой, на шкале появился ещё один участок, отделённый от последних секунд пробелом.

Кастли возник возле стола стоя.

Он опирался на правую ногу, левую держал чуть в стороне. Сделал короткий шаг, попытался перенести вес и опустился на колени. Руками успел ухватиться за край. Несколько мгновений так и стоял, склонив голову; потом подтянулся, перехватил столешницу и начал подниматься.

Теперь я видел, откуда взялись кровавые полосы.

До кресла он добрался боком. Задел его бедром, отодвинул и тяжело сел. Правая рука легла на подлокотник. Здесь изображение оборвалось.

Настоящее кресло стояло на месте, и возле него всё так же свисала ладонь. До стола Кастли дошёл сам. Это уже было кое-что.

Откуда он пришёл, тоже не составляло большой загадки. На светлом полу возле лестницы темнела небольшая капля, чуть дальше — ещё одна. Я видел их, когда поднимался, но тогда почти всё внимание забрал человек за столом.

Я включил ультрафиолет и пошёл по следу.

Возле верхней ступени кровь была размазана подошвой. На поручне сохранились несколько пятен, разделённых чистыми промежутками. Кастли, похоже, переставлял руку, пока поднимался, и на одном участке едва не потерял опору: след уходил вниз по стеклянному ограждению.

Я обследовал поручень и кровавые следы на ступенях. Отдельные движения постепенно соединились: Кастли поднимался медленно, ставил обе ноги на одну ступень, затем брался выше. Один раз оглянулся в зал. Ниже оставался разрыв; поручня на этом участке он не касался.

Я остановил изображение и посмотрел туда же, куда смотрел он. С лестницы были видны дерево и большая часть разбитого пола. Ничего другого прибор пока не показывал.

Телефон зазвонил, когда я присел возле нижней ступени. Я вытащил его левой рукой и едва не выронил: пальцы успели затечь.

На экране было имя Мерсер. Над ним — время.

С тех пор как мы разошлись в вестибюле, прошло тридцать четыре минуты. Мне казалось, что меньше.

— Слушаю вас, Мерсер. Удалось разобраться с охранником?

— С первым почти закончила. Вы можете сейчас говорить? Есть одна нестыковка, хочу уточнить, пока он ещё здесь.

— Говорите. Я как раз добрался до лестницы, могу немного постоять.

— Он рассказывает, что при входе увидел горящее дерево. Сакуру, если я правильно поняла. Потом упоминает разбитый пол, но объясняет так, будто это одно и то же место. Что у вас там на самом деле?

Я поднялся. Пролом отсюда казался меньше, чем был.

— Дерево стоит в каменной клумбе посреди зала. Вокруг неё стеклянный пол, под ним аквариум. Две секции провалились, одна как раз возле сакуры. Он вполне мог увидеть всё сразу. Дерево, кстати, ещё дымится.

— Увидеть мог. Меня смущает то, что он слышал. Сначала сказал: открыл дверь, раздался грохот. Когда попросила рассказать подробнее, получилось, что грохот был раньше, а сам он в это время ждал в коридоре.

— Давайте с того, зачем он вообще поднялся. Кто-нибудь вызвал его из квартиры?

— Нет, сработал пожарный сигнал. Он позвонил Кастли с поста, ответа не получил и пошёл наверх. Обычный пропуск дверь не открыл, пришлось запрашивать аварийный доступ у старшего смены. Пока ждал разрешения, услышал, как что-то разбилось. Сейчас он настаивает именно на таком порядке.

Я переступил на другую ногу. Колено, на которое я опирался, неприятно ныло — чужое колено, а ныло так же, как моё собственное когда-то.

— По журналу можно проверить, сколько он простоял у двери. Время сигнала у вас есть?

— И сигнала, и открытия. Уже получила. Но пока ему не называла: хочу, чтобы сначала закончил рассказывать сам. Как вы думаете, там могло что-нибудь обрушиться уже после начала пожара?

Взгляд сам ушёл к обломанной ветке над проломом.

— Могло. Только я ещё не проверял, что и в каком порядке падало. Доберусь до дерева — смогу сказать точнее. А после входа он куда пошёл?

— Сначала вызвал помощь, потом заметил человека наверху и поднялся. Говорит, хотел проверить пульс. Я попросила его показать, как он подошёл к креслу и куда положил руку. Получается, касался шеи справа. Запись вам отправлю, чтобы вы видели сами.

— Отправьте. И выясните, кто занимался огнём. Мне нужно знать, где успели пройти и что могли сдвинуть.

— Второй охранник принёс огнетушитель. Пока я знаю об этом со слов первого и по записи их переговоров. Второй ждёт в другой комнате, с ним ещё предстоит поговорить.

— Тогда задержитесь с ним. Меня особенно интересует участок возле разбитого стекла. Если там что-то трогали, пусть объяснит что, даже если решил просто убрать обломок с дороги.

Я хотел закончить разговор, но взгляд сам ушёл к лестнице.

— И ещё, Мерсер. Вы работали с PGT-три тысячи четыреста пятьдесят? Именно с этой моделью.

— На ней нас учили реконструкции. Последнее практическое задание тоже делала с ней. Что у вас не получается?

— У меня восстановились последние секунды Кастли. Он упирается руками в стол, пытается подняться и дважды ударяется лицом о столешницу. По движению я бы сказал, что его держат сзади. Проверил затылок, воротник, кресло. Самого Кастли вижу, того, кто мог держать, — нет.

На её стороне негромко скрипнул стул.

— Там есть пропуски в самой записи или вы видите всё движение?

— Эти три секунды целиком. До них пробел. Отдельно получил, как он дошёл до стола и сел, потом часть подъёма. С него и начал осмотр. Я мог пропустить что-то в зале, но возле головы должен был найти хоть какое-нибудь касание.

— Пришлите запись с исходным сканированием. Я посмотрю, когда отпущу охранника.

— Пришлю. Но сначала скажите: вы знаете способ убрать из реконструкции чужое касание и оставить движения самого тела?

— Такой способ нам не показывали, — сказала она. — Я бы проверила место, где охранник искал пульс. Мы знаем, что он там был. Если его рука восстановится, хотя бы станет понятно, что прибор видит поздние контакты. Видео я сейчас отправлю, он показал движение на себе.

Я нашёл нужные файлы и отправил ей.

— Хорошо, они у вас. Я пока проверю зал. Если что-нибудь заметите, звоните сразу, даже если решите, что я должен был увидеть это сам.

— Позвоню. И времена по двери сейчас пришлю, чтобы вы могли сопоставить их с тем, что найдёте.

Она отключилась. Следом пришло видео: охранник в тёмной рубашке сидел за столом и двумя пальцами показывал, где искал пульс. На запястье болтался широкий браслет пропуска.

Я опять поднялся к Кастли. Нашёл указанный участок справа на шее и включил реконструкцию контактов.

Восстановилась кисть. Два пальца легли под челюсть, задержались; рука чуть повернулась, открыв край тёмного рукава и браслет. Выше предплечья фигура обрывалась. Чтобы увидеть самого охранника, потребовались бы следы на других поверхностях, которых он касался.

Я сопоставил время фрагмента с открытием двери. Прикосновение было позже, как и должно было быть. Никаких затруднений у прибора этот след не вызвал.

Отправив запись Еве, я прошёлся сканером по воротнику и затылку, затем по плечам. Переключился на последние секунды. Кастли поднимался, срывался вниз; чужого касания по-прежнему не было.

Я убрал проекцию. Рука охранника нашлась за минуту, и теперь предстояло объяснить, почему человек, который, как мне казалось, прижимал Кастли к столу, не оставил ничего похожего.

Спускаясь, я придерживался за чистые промежутки поручня. На нижней ступени пришлось остановиться и размять затёкшую ногу. Потом я вернулся к пролому.

* * *

С этой стороны кресло было видно лучше. Оно лежало на боку, придавив обгоревшую ветку; ножка, которую я заметил от входа, торчала над водой. Под спинкой поблёскивал металл.

Я присел на каменный край и направил свет ниже.

В аквариуме лежала небольшая бронзовая фигура. Женщина с поднятой рукой, на массивном квадратном основании. Сверху её почти целиком закрывало кресло. Если бы я продолжил осмотр от дерева, мог бы и не заметить.

На краю пролома сохранилась глубокая выбоина. Возле неё в трещине застряла полоска желтоватого металла.

Я перевёл взгляд на основание статуи. Один угол был свежо ободран.

Пустой постамент обнаружился у стены, за сакурой. На нём остался светлый прямоугольник, по размеру подходивший к основанию. До пролома было несколько шагов. Чтобы оказаться здесь, фигура должна была пролететь мимо клумбы.

Я обследовал сохранившийся край панели. Сама бронза лежала слишком глубоко: сквозь воду и стеклянное крошево прибор брал только отдельные участки. Я отметил её для изъятия и вернулся к месту удара.

На записи фигура появилась в воздухе, тяжёлым основанием вперёд, и ударила по стеклу. От выбоины побежали трещины. Край панели просел, но рама ещё держала его. Кресло рядом качнулось и осталось стоять с перекошенной ножкой.

Я остановил изображение. Статуя была брошена. Падение с постамента не дало бы ей такого направления.

Стекло сохранило удар и короткий участок подлёта. Момента броска в нём не было. Продолжение могли дать следы на самой фигуре, лежавшей под водой.

Фигуру могли использовать как оружие. Её мог бросить и сам Кастли, защищаясь. Я прикинул на глаз линию от постамента к лестнице, соображая, где в таком случае должен был стоять нападавший.

С края было плохо видно. Я прошёл вдоль каменной полосы и присел с другой стороны.

На уцелевшем краю панели, обращённом к лестнице, темнела кровь. Я связал этот участок с обследованием тела. Восстановилась левая нога Кастли: он отступил, голень скользнула по острому краю. Когда он перенёс вес, колено подогнулось; пришлось ухватиться за бортик клумбы, чтобы не упасть.

Рядом с полосой крови на стекле остались волокна ткани. Разрез на штанине совпадал с ними по высоте. Здесь он повредил ногу, но что заставило его отступить, я пока не видел.

Я поднял глаза на сакуру.

Ветка под креслом успела обгореть до падения. На дереве нашёлся соответствующий излом — низко, над краем пролома. Я обследовал его и край рамы. Восстановился более поздний фрагмент: ветка отломилась, упала поперёк треснувшей секции. Стекло подалось. Кресло, стоявшее одной ножкой на её краю, перевернулось и придавило ветку спинкой.

Я сопоставил отметки со временем, которое прислала Ева. Между пожарным сигналом и открытием двери действительно было ещё одно обрушение. Для этого никому не требовалось оставаться возле кресла и толкать его. Первый удар повредил пол, а окончательно секция провалилась позже.

Я отправил Еве короткое сообщение и обошёл клумбу.

С дальней стороны на белом камне виднелись широкие потёки. Они доходили до земли, возле корней чернели листья. Между ними лежал осколок толстого стекла с узором. Я присмотрелся и нашёл ещё один, затем горловину с остатком пробки.

В нескольких шагах стоял невысокий столик с подносом. На подносе были два тяжёлых стакана и пустое место между ними. По очертаниям оно вполне подходило для графина.

Я провёл сканером над потёком. Прибор обнаружил остатки спиртосодержащей жидкости; тот же состав сохранился на внутренней стороне горловины. Обугливание сильнее всего затронуло участки, по которым она стекала.

Дерево облили. Графин разбился здесь же, в клумбе.

Оба оставшихся стакана стояли ровно, а на расстоянии вытянутой руки от этого маленького порядка начинался разгром.

На краю одного стакана остался засохший ободок, второй выглядел чистым. Я снял поднос и отправил фотографию Еве, отметив оба стакана для проверки. По одному подносу гостей Кастли было не пересчитать.

Я обошёл клумбу по второму кругу. Жидкость попала на ствол заметно выше края, затем стекла к корням; рядом лежала разбитая горловина. Всё больше это походило на поджог. Самого воспламенения восстановить не удалось: обгоревшая кора крошилась, а свежие следы тушения перекрывали уцелевшие участки. Я записал этот пробел отдельно.

Ампулу я заметил, когда вернулся к нижним ступеням.

Она закатилась в зазор между основанием лестницы и стеной. При обычном освещении я принял бы её за ещё один осколок, но под ультрафиолетом внутри проступил узкий неровный след.

Я лёг почти на бок, стараясь не задеть пятно возле ступени, и направил руку в зазор.

Ампула была открыта. Тонкое горлышко обломилось; рядом лежал отделённый кончик. В углублении у донышка оставалась капля. Ни надписи, ни маркировки с этой стороны я не увидел.

Первое сканирование ничего внятного не дало. Я сменил режим, подождал и получил состав образца с пустым полем названия. Совпадений в доступной базе не было.

Я сохранил его отдельно от следов на клумбе. Это было другое вещество.

Вставать не хотелось: пол холодил локоть, спину успело стянуть, и я дал себе передышку. Потом упёрся ладонью в чистый участок камня и поднялся.

Кастли ждал наверху в прежней позе.

Я вернулся к столу и включил поиск по сохранённому образцу.

На левой руке, между большим и указательным пальцами, обнаружилось совпадение. Ещё одно — возле манжеты. При обычном свете на этих местах не было ничего, что заставило бы задержаться при беглом осмотре.

Я прошёл вокруг кресла. Следы того же вещества были на коже под челюстью, там, где ещё можно было подобраться, не двигая голову.

Кастли соприкасался с содержимым ампулы. Под челюстью след частично совпадал с местом, где охранник искал пульс. Охранник мог унести вещество на пальцах или, наоборот, принести его. Я отправил Еве просьбу проверить его руки, пока он не успел их вымыть.

Я вернулся к данным об ихорите.

На этот раз обследование шло долго. Приходилось удерживать руку неподвижно, потом обходить кресло и повторять проход с другой стороны. На середине я заметил, что плечо начинает дрожать, остановил прибор и дал руке отдохнуть.

Строки появлялись одна за другой. Сначала данные о структуре, затем проверка сохранности. Я читал их, ещё надеясь увидеть участок, с которого можно начать восстановление.

Такого участка не оказалось.

Я повторил проверку. Прибор исправно находил остатки вещества, которое когда-то удерживало сознание Кастли, но восстановить из них что-либо уже было невозможно. Повреждения выходили за область, разрушенную ударами. Объяснить всё столом не получалось.

Рядом на экране оставался результат анализа ампулы.

Связь напрашивалась, но до заключения ей было далеко. Я отправил Еве оба файла и позвонил.

— Вижу новые файлы, — сказала Ева. — Это по вашему сообщению о следах на коже?

— Да. Под лестницей лежит открытая ампула. В ней осталось немного вещества, которого сканер не нашёл в базе. Я сохранил состав и проверил тело на совпадения. Есть следы на левой руке, возле манжеты и под челюстью.

Послышалось шуршание, потом тихий стук.

— Он ещё здесь, руки, говорит, не мыл. Я попросила сотрудника группы взять образец. Ампула у вас или осталась под лестницей?

— На месте. В записи есть отметка и путь к ней. Нужно изъять её, взять образцы с тела и проверить воздействие состава на ихорит. В аквариуме ещё бронзовая фигура; она разбила стекло. Я до неё не добрался, пусть группа поднимет её и обследует целиком.

— Стаканы на вашем снимке тоже? — спросила Ева.

— Да, оба. И остатки жидкости из клумбы, отдельно. Там другой состав.

Она помолчала, и я услышал несколько быстрых нажатий на клавиши.

— Подождите, у вас в обследовании стоит «необратимая утрата», — сказала она. — Это уже после полной проверки?

— Дважды, с разных сторон. Сначала надеялся, что мешают повреждения головы. Но изменения есть и за их пределами. Ничего пригодного для восстановления я не нашёл.

— И вы связываете это с веществом в ампуле?

Оба результата так и висели рядом на экране.

— Подозреваю. Но названия нет, действия мы не знаем. Пусть лаборатория проверит, что он делает с ихоритом. Образцы на коже и в ампуле тоже нужно сравнить, моего сканирования для этого мало.

— Хорошо. Позвоню им сама, объясню, что у нас. И врача попрошу связаться с вами, когда закончит.

— Свяжитесь. Хотя на хороший ответ я бы уже не рассчитывал. Похоже, поговорить с Кастли нам не удастся.

Ева помедлила. Я ждал, глядя на руку возле подлокотника.

— Когда придёт заключение, сразу вам перешлю, — сказала она наконец. — Сотрудникам объясню, где брать образцы. Вы ещё останетесь наверху?

— Да, здесь хватает работы. Заканчивайте с охраной, я пока осмотрюсь дальше.

Я опустил телефон.

До этой минуты я всё-таки оставлял Кастли какую-то возможность ответить на вопросы. Не сейчас, не здесь, возможно, через несколько недель. Сам не замечал, что рассчитываю на это.

Теперь приходилось обходиться тем, что лежало передо мной.

Я снял сканирующую перчатку. Под манжетой осталась красная полоса; я потёр запястье и повернулся к столу.

* * *

Нижний ящик был приоткрыт на пару дюймов. Из щели торчал угол бумажной папки. Раньше я видел его, но решил вернуться после осмотра тела.

Следов взлома на фасаде не было; папка, похоже, просто мешала задвинуть ящик до конца.

Я зафиксировал его положение, надел обычные перчатки и осторожно выдвинул.

Внутри лежали несколько папок без надписей. Из верхней выступал сложенный лист с печатью медицинского управления. Я раскрыл обложку, стараясь сохранить порядок бумаг.

Сначала попалось приложение к договору. Номера тел, даты предоставления, какие-то внутренние категории. Я прочёл страницу и не нашёл ничего, чего не могло бы быть в обычной служебной переписке мэра.

На следующей странице стояла фамилия сенатора Мартина Вейла.

Я вернулся к первой. Один из номеров был подчёркнут карандашом. Рядом записана дата. В приложенной ниже выписке то же тело числилось предоставленным другому человеку, а затем изъятым по медицинским основаниям. Между этим решением и передачей Вейлу прошло меньше суток.

Я перевернул ещё лист.

Заключение о непригодности было подписано раньше, чем состоялось обследование. К копии прикрепили короткое письмо с просьбой исправить время в реестре. Внизу стояла фамилия человека, который регулярно выступал по городскому каналу и объяснял, почему распределение тел не допускает вмешательства извне.

Во второй папке лежали платёжные документы. В третьей — переписка с руководством одного из крупнейших поставщиков. Фамилии повторялись. Несколько я знал, остальные отметил для проверки.

Это уже не было похоже на материалы, которые Кастли собирался подписать между встречами.

Я осторожно раскрыл сложенный лист из первой папки. Там была резолюция мэра. Его подпись, дата и указание согласовать исключение.

Кастли хранил бумаги и на себя тоже.

За моей спиной тихо щёлкнуло дерево. Я обернулся: с нижней ветки осыпался пепел, и больше в зале ничего не двигалось. Я вернулся к документам.

Пока это были копии. Их ещё предстояло сверить с оригиналами, проверить подписи и выяснить, кто составил подборку. Но если хотя бы часть подтверждалась, у нескольких очень влиятельных людей появлялась причина беспокоиться о том, что Кастли держал в собственном столе.

Я сфотографировал страницы одну за другой, захватывая края листов, пометки и номера приложений. На одном снимке подпись засветилась; пришлось изменить угол и снять ещё раз. Потом проверил, всё ли читается, и сохранил фотографии в телефоне.

Я открыл пересылку и выбрал имя Мерсер. Над полем сообщения всплыл значок служебного хранилища. Она включит снимки в материалы, шеф получит доклад и решит, кто займётся этими фамилиями. Меня в этом списке могло не оказаться.

Я отменил отправку. Сказал себе, что сперва проверю даты: в копиях могло оказаться что угодно. Но номера договоров уже переписывал в личный блокнот, хотя проще было надиктовать их в запись осмотра.

После полугода ожидания чужих решений мне хотелось оставить хоть что-то, с чем я мог бы работать, даже если завтра шеф снова велит сидеть дома. Мерсер ничего для этого не сделала. Всё равно я убрал телефон, не отправив ей ни страницы.

Я вернул листы на свои места, сохранив порядок, и оставил папки в ящике. В блокноте добавил несколько фамилий. Потом вернулся к фотографии резолюции мэра и увеличил подпись.

Снизу всё так же доносился ровный гул аквариумного фильтра. Я перечитал короткое указание Кастли и перелистнул к следующему снимку.

Телефон завибрировал, когда я увеличивал дату на одном из снимков.

Имя комиссара закрыло подпись Кастли. Под ним стояло приглашение в общую конференцию. Я свернул фотографии и принял вызов.

— Джон, Мерсер, вы оба на месте?

— Я ещё в пентхаусе. Мерсер занималась охраной внизу.

— Я в вестибюле, сэр, — ответила Ева. — Основные объяснения получила, сейчас заканчиваю с материалами для лаборатории.

На стороне комиссара негромко звякнуло стекло. Он, кажется, переставил чашку.

— Тогда сначала послушаем Джона. Что ты увидел?

Со своего места я видел стол сбоку: лица Кастли отсюда почти не было видно, только затылок и плечи.

— Смерть тела от черепно-мозговой травмы. Получил последние секунды: два удара лицом о столешницу. До этого он повредил ногу в зале, поднялся на антресоль и добрался до кресла. Эти участки тоже есть, но между ними остаются пробелы.