Читать книгу: «Последний дубль»

Последний дубль

Исторический детектив · Турин, ноябрь 1978 года

Глава 1. Оговорка перед эфиром

I. Карандашная отметка

В четверг, шестнадцатого ноября, часы над дверью монтажной показывали девятнадцать пятнадцать, когда Бьянка Ферретти заметила, что снова подчёркивает одну и ту же строчку. На бумаге уже лежали две короткие черты. Третью она не поставила: карандаш задержался над клеткой, пока за стеной монтажной коротко щёлкнуло реле. Отложила карандаш, повернула лист к свету и прочитала: «Репетиция, понедельник. Исправление дня премьеры». Ниже стоял номер катушки, написанный её рукой так тесно, что последняя цифра почти касалась края клетки.

В комнате было жарко от аппаратуры. Лампа с зелёным абажуром освещала монтажный стол, нож для резки ленты, коробку с обрезками и клейкую полоску, которую Бьянка берегла для чистовой работы. За стеклом соседней аппаратной светились шкалы приборов. Иногда оттуда доносился щелчок переключателя, и она различала его даже сквозь негромкое гудение двигателя. На улице, за двумя рядами окон и тяжёлой дверью, начинался обычный туринский вечер: машины медленно пробирались по узким улицам, прохожие поднимали воротники пальто. Бьянка знала это не по виду — из монтажной улицы не было видно, — а по времени, по принесённому кем-то холоду и по тому, как в коридоре всё чаще хлопала наружная дверь.

Ей следовало закончить сверку репетиционных пометок ещё до семи. Работа не была сложной, только требовала той внимательности, которой нельзя приказывать. Один неверно поставленный знак, и через неделю другой монтажёр будет искать не ту фразу, разбирать чужую нумерацию, тратить час на исправление того, что сегодня заняло бы минуту. Бьянка любила этот порядок. В нём была простая справедливость: звук можно прослушать ещё раз, а собственную память — нет.

На полке стояли картонные коробки с магнитными катушками. Одни этикетки были аккуратными, другие — поспешными; у одной отклеился угол. Бьянка провела пальцем по корешку нужной коробки, но не сняла её. В понедельник она сама делала отметку. Не было причины снова запускать всю репетицию ради фразы, которая и так застряла в голове.

Тогда Рива сказал: «Премьера состоится не завтра, а в субботу».

Слова были произнесены тем же уверенным голосом, каким Алессандро Рива объявлял перерывы, переносил репетиции и требовал от людей невозможного так, словно невозможное уже включено в их обязанности. Только посередине фразы голос на мгновение споткнулся. Он сказал «не завтра», поправляя самого себя, и это короткое исправление рассмешило кого-то в студии. Бьянка не смеялась. Она проверяла, не попал ли смешок на участок, который предполагалось сохранить.

Теперь её раздражало, что память оставила ей не лица, а именно интонацию. Рива стоял тогда по другую сторону стекла; она видела движение его руки и раскрытый рот, но не могла бы уверенно сказать, кто находился ближе к микрофону. Зато слышала паузу перед «а в субботу», как слышат крошечную царапину на знакомой пластинке. Слух запоминает не то, что человеку кажется важным.

Она вписала в графу «примечание»: «Оговорка, сохранить отметку до решения редакции». Затем перечитала и зачеркнула «сохранить». Слишком повелительное слово. Редакция могла решить вырезать фрагмент, а её задача состояла в том, чтобы указать, где он находится, а не распоряжаться им. Бьянка написала: «Оговорка — место отмечено». От этого не стало ни легче, ни приятнее. Весь день она исправляла чужую самоуверенность на бумаге и свою — в голове.

Три дня назад Рива остановил её в коридоре после репетиции. Он даже не спросил, занята ли она. «Вы опять оставили помету там, где редактору нужна чистая запись», — сказал он. Бьянка ответила, что чистой запись становится после проверки, а не после приказа считать её чистой. Рива посмотрел на неё с тем выражением, которое она ненавидела больше открытого гнева: как на ученицу, хорошо выучившую правило, но не понимающую, когда его надо забыть. «Точность — это не право задерживать всех», — произнёс он. Ей хотелось возразить, что спешка тоже не даёт права ошибаться. Вместо этого она молча подняла лист и показала номер катушки.

Воспоминание не требовало продолжения. Бьянка выровняла стопку бумаг по краю стола. За дверью кто-то говорил громче обычного, потом голоса стихли. Она различила мужскую раздражённую интонацию, но не слова и не говорившего. Коридор в это время принадлежал десятку людей, и даже знакомый голос за двумя закрытыми дверями мог оказаться чужим. Она не стала вставать.

На часах было девятнадцать двадцать три. До следующей проверки оставалось достаточно времени, чтобы переписать пометку начисто. Бьянка взяла новый лист, перенесла дату, поставила рядом сокращённое название репетиции и ещё раз сверила цифры. Теперь между её записью и коробкой на полке существовала бумажная связь. Она подумала, что вся их работа держится на таких скромных связях: кто записал, где положил, когда исправил. Никто не благодарит за них, пока одна не оборвётся.

Она поднялась, чтобы поставить папку в шкаф, и увидела на внутренней стороне дверцы старую служебную записку с подписью, которую когда-то сама поставила. Речь шла о завершении работы в срок. Работа тогда была завершена не полностью, но коллега просил её подтвердить сдачу, чтобы не лишиться оплаты. Она согласилась, уверив себя, что не обманывает никого по-настоящему: оставшиеся исправления были мелкими. После этого мелкие исправления пришлось делать ночью, и об этом уже никто не говорил.

Бьянка закрыла дверцу. Подпись осталась за деревом, как и раньше. Но всякий раз, когда Рива требовал безоговорочной точности от других, ей вспоминалась именно она, а не его собственные ошибки. Она злилась на него, потому что он давил; на себя — потому что знала, как легко уступить.

На столе ждала катушка, на листе — исправленная пометка. Вечер ещё ничем не отличался от десятков других. Бьянка вернулась к работе, решив, что больше не позволит чужому тону испортить ей слух.

II. Два способа услышать

В девятнадцать двадцать восемь в монтажную постучали один раз и сразу открыли дверь. На пороге стоял Паоло Серра с тонкой пачкой бланков под мышкой. Его волосы были примяты на затылке, словно он долго сидел, не отрывая головы от спинки кресла. Бьянка знала: когда Паоло выглядел так, спорить с ним о сроках бессмысленно. Он начинал перечислять соединения и номера каналов, пока собеседник не сдавался от усталости.

— Ты ещё здесь? — спросил он.

— Я тоже рада тебя видеть.

Паоло положил бланки на свободный край стола, но, заметив её взгляд, тотчас убрал руку.

— Мне нужны только сведения о репетиции. Карло спросил, где искать понедельничный материал.

— Какой именно?

— С Ривой. Тот, где он менял объявление.

Бьянка не сразу ответила. Объявления в студии меняли постоянно. Паоло, кажется, говорил о той самой репетиции. Она повернула к нему свой лист.

— Здесь место и номер. Если Карло нужен другой фрагмент, пусть назовёт его точнее.

Паоло посмотрел на бумагу, не прикасаясь к ней.

— Ты оставила оговорку?

— Я оставила отметку об оговорке. Это не одно и то же.

— Для редактора разница невелика.

— Для редактора она должна быть особенно велика.

Он усмехнулся, но не зло. Паоло умел принимать её резкость за профессиональную привычку, а не за личный упрёк. Возможно, потому, что сам говорил с людьми так, будто они всё время стоят не у того переключателя.

— Мне не поручали передавать запись, — уточнил он. — Только спросить, существует ли нужный участок.

— Существует. Я его слышала в понедельник. И записала это тогда, а не сегодня.

Паоло взял лист, на секунду задержал взгляд на дате и вернул его.

— Скажу Карло.

— Скажи, что номер нужно сверить по коробке. Я могла ошибиться при переносе.

— Ты?

— Именно я. И это не повод делать вид, будто ошибки невозможны.

Он кивнул. В этом кивке не было ни обещания, ни возражения. Потом спросил, освободит ли она стол к восьми: ему могли понадобиться монтажные ножницы для короткой технической вставки. Бьянка ответила, что ножницы не принадлежат ни ей, ни ему, а студии, но просила не трогать разложенные отрезки. Паоло сказал «разумеется» тоном человека, который уже однажды нарушил подобную просьбу и помнит последствия.

Когда он ушёл, Бьянка обнаружила, что слушает его шаги до самого поворота. Она остановила себя. Люди уходят по коридорам; шаги ничего не объясняют, кроме того, что кто-то идёт. Вечером студия становилась акустическим обманщиком. От одной двери звук отражался резко, от другой глох; голоса из редакции иногда казались ближе, чем люди в соседней комнате.

Она сняла с полки коробку понедельничной катушки. Картон был потёрт у сгиба. На этикетке значились дата и сокращение, понятное лишь тем, кто участвовал в работе. Бьянка сравнила надпись со своей пометкой. Цифры совпадали. Её удовлетворило не совпадение само по себе, а то, что она проверила его прежде, чем уверенность успела превратиться в привычку.

Можно было бы на этом остановиться. Но Паоло спросил, существует ли участок, и она вдруг захотела удостовериться, что помнит не только слова, но и последовательность репетиции. Она установила катушку, проверила направление намотки, вывела ленту через направляющие и прижимной узел. Двигатель тронулся с привычным ровным звуком. Бьянка не спешила: сначала короткий контроль уровня, затем движение вперёд, затем остановка у карандашной отметки на бумаге. В монтаже торопливость редко экономила время.

Из динамика раздался голос Ривы. Сначала он обсуждал темп, потом попросил начать фразу снова. Бьянка слушала не смысл, а расстояние до микрофона, лёгкий шорох бумаги и то, как в конце слов менялась громкость. На записи не было ничего сверхъестественного. Человек стоял в помещении, говорил, иногда ошибался. Лента принимала всё с одинаковым безразличием.

— Премьера состоится не завтра, а в субботу.

Пауза. Далёкий смешок. Чей-то короткий вопрос, неразборчивый из-за того, что говоривший отвернулся. Рива повторил дату уже без запинки.

Бьянка остановила механизм и ещё несколько секунд сидела неподвижно. Она помнила эту оговорку почти точно. Почти — слово, которое до сегодняшнего дня не показалось бы ей важным. В памяти смешок стоял сразу после «не завтра», а на ленте — после всей фразы. Такая мелочь не меняла смысла, но показывала границу между событием и рассказом о нём.

Она поставила рядом с пометкой маленький знак: «прослушано 16.11, вечер». Не время до минуты, не фамилию свидетеля, не торжественное заверение — только то, что действительно сделала. Если завтра понадобится доказать, когда она слушала этот участок, одна эта отметка не станет достаточным подтверждением. Но если она вовсе не отметит проверку, завтра ей придётся опираться лишь на собственную память.

Из коридора донеслись два быстрых голоса. На этот раз она различила слово «репетиция» и чьё-то сердитое «невозможно». Бьянка посмотрела на часы: девятнадцать тридцать три. Дверь оставалась закрытой. Ей было известно, что в студии в последнее время спорили о премьере, о деньгах, о том, кто имеет право менять готовые тексты. Но эти обрывки не позволяли установить ни участников разговора, ни его причину. Она удержалась от соблазна достроить сцену за дверью.

На полях старого листа стояла другая её помета: «проверить согласование». Она не помнила, была ли эта просьба связана с объявлением или с последующей правкой. Пришлось признать неприятное: лист, который казался ей понятным три дня назад, уже нуждался в пояснении. Бьянка сняла катушку, вложила её в коробку и не стала стирать ни одного старого слова. Зачёркивания тоже были частью работы. Они показывали, что решение менялось.

У двери снова появился Паоло, на этот раз не входя.

— Нашла?

— Да. Сверила с лентой. Фраза там есть.

— Хорошо. Карло будет доволен.

— Не обещай за Карло. И не говори, что это готовая вставка. Это репетиционный материал.

Паоло поднял ладонь в знак согласия.

— Я передам именно так.

Она хотела спросить, зачем редакции понадобилась старая репетиция, но не спросила. У неё не было основания требовать объяснений от человека, который только принёс просьбу. Отчего-то это молчание задело её сильнее, чем недавний разговор с Ривой. Всякий раз, когда кто-то произносил слово «готово», она видела незаконченный список операций. И всё же сама когда-то подписала такой список, чтобы не задерживать коллегу.

Паоло исчез за дверью. Бьянка аккуратно положила коробку обратно на полку. В этот момент ей казалось, что главная опасность их ремесла — не неисправная машина и не случайный шум, а желание услышать в записи ровно то, что заранее решили услышать.

III. Неисправленная строка

К девятнадцати сорока монтажная опустела окончательно. Соседняя комната ещё работала: по стеклу пробегали отблески сигнальных ламп, и где-то за стеной дважды щёлкнул реле. Бьянка пододвинула к себе последнюю папку. На обложке стояла фамилия Ривы, написанная рукой секретаря, но внутри лежали только производственные листы, доступные монтажёрам. Ни финансовых бумаг, ни личных записей там не было. Она не имела привычки заглядывать в чужие папки и не знала, какие документы Рива носил с собой в тот вечер.

В графе «исправления» снова встретилась понедельничная репетиция. Кто-то переписал её название иначе, сократив слово «объявление» до двух букв. Это было допустимо, если рядом стоял номер катушки. Номера не оказалось. Бьянка вздохнула и вытащила лист из папки. Ей предстояло либо восстановить ссылку, либо оставить пробел. Она не любила пробелы. Но ещё меньше любила записи, в которых догадка выглядела как проверенный факт.

Она взяла карандаш и вписала номер с собственной карточки. Потом замерла. Карточка была её рабочим источником; номер она сверила по коробке. Но неизвестно, тот ли именно участок имел в виду человек, сделавший сокращение. Совпадали дата и тема, не совпадало описание. Бьянка стёрла номер так тщательно, что бумага чуть посерела, и написала сбоку: «Уточнить у составителя».

Ей вдруг вспомнился голос Ривы: «Точность — это не право задерживать всех». Возможно, он сказал это не с презрением, а с усталостью. Возможно, его действительно преследовали сроки, которых она не видела из монтажной. Но право на ошибку не становилось меньше оттого, что начальник устал. Она могла сочувствовать человеку и всё же не подписывать неверную строку. Почему в жизни это давалось труднее, чем на бумаге?

В дверь осторожно заглянула Ада Конти. Она несла несколько листов, прижатых к груди, и выглядела так, словно уже извинилась за вторжение ещё до того, как вошла.

— Мне сказали оставить это в монтажной. Не помешаю?

— Оставляй на краю. Только не поверх ленты.

Ада положила бумаги, огляделась и задержала взгляд на открытой папке.

— Вы опять одна допоздна.

— До поздно ещё далеко.

— Для меня уже поздно, когда все начинают говорить вполголоса.

Бьянка подняла голову. Ада улыбнулась, но улыбка не скрыла усталости. В студии люди часто говорили громко, чтобы их услышали через двери. Сегодня же коридор будто старался не выдавать чужих разговоров.

— Кто говорит вполголоса? — спросила Бьянка.

— Да все понемногу. Может, мне кажется.

— Тогда не будем делать из этого новость.

Ада кивнула с явным облегчением. Бьянка почувствовала укол вины: её ответ прозвучал строже, чем она хотела. Она добавила:

— Если что-то нужно передать, скажи прямо. Я не угадываю по лицам.

— Нет, ничего. Только эти листы.

Ада ушла. Бьянка посмотрела на оставленную пачку. Сверху лежал обычный перечень помещений, где требовалось проверить оборудование перед закрытием. Она не стала делать из этого знак особой тревоги. Списки составляли каждую неделю. И всё-таки фраза Ады осталась в комнате, как чужой запах духов: «все начинают говорить вполголоса».

Часы показали девятнадцать сорок три. Бьянка отложила карандаш и прислушалась к тишине, которая на самом деле не была тишиной. Гудел двигатель вентилятора, в соседнем помещении шуршала бумага, где-то стукнула ручка двери. Каждый звук имел источник; просто не каждый источник был ей виден. Это различие она привыкла считать основой профессии. Сейчас оно показалось ей почти нравственным правилом.

Она раскрыла чистую страницу журнала и аккуратно записала: «16 ноября. Проверена маркировка репетиционной катушки от 13 ноября. Оговорка о дне премьеры присутствует. Содержание редакционного решения не проверялось». Последнюю фразу она перечитала дважды. Она была сухой, неудобной и совершенно необходимой. В ней не было ни обвинения, ни оправдания. Только граница сделанного.

Бьянка подписалась своей фамилией. На мгновение ей захотелось поставить время точнее, чем позволяла память: не девятнадцать сорок три, а девятнадцать сорок две или сорок четыре, чтобы запись выглядела законченной. Она не сделала этого. Часы видела до того, как начала писать, а не в тот миг, когда закончила. Она оставила дату и пометку «вечер».

Уходить она не собиралась. До двадцати пятнадцати ей предстояло разобрать ещё два листа и подготовить стол для следующей смены. Она сдвинула папку вправо, потянулась к стопке чистых карточек и услышала, как в глубине здания закрылась дверь. Звук был негромким, обычным, без малейшей угрозы. Через минуту она уже не могла бы сказать, какая именно дверь закрылась.

На столе лежал лист с незаполненной графой. Бьянка могла бы вписать в неё догадку и тем самым закончить работу быстрее. Вместо этого оставила вопрос для того, кто знал ответ. Ей показалось, что это ничтожная победа над собственной нетерпеливостью. Она ещё не знала, насколько дорогой может оказаться такая привычка.

За стеклом вспыхнул и погас жёлтый индикатор. Бьянка перевернула страницу и продолжила сверку. В тот вечер её занимала всего одна неточная строка. Она не знала, что спустя несколько часов будет вспоминать каждое слово, написанное рядом с ней.

Контроль этапа 26 · редакционный журнал

Художественный текст главы 1: 17426 знаков с пробелами (включая межабзацные разделители).

Сцены 1–3: 16 ноября 1978 года, ориентировочно 19:15–19:45; ограниченная третья персона Бьянки Ферретти.

Источники: рабочая монтажная помета и репетиционная катушка 13 ноября (U05, DOC-03); личное прослушивание не равно экспертизе.

Бьянка находится в монтажной; не наблюдает удар, не знает о действиях Марты и не обладает следственными полномочиями.

Не изменены: 19:35 ключ Марты, 19:40 вход Ривы, 19:47 приход Марты, около 20:05 убийство, 20:34 регистрация пакета, 21:10 эфир, 21:27 обнаружение тела.

Новые разговоры, реплики и служебные пометки в художественной главе — литературная конкретизация, не новое решающее доказательство.

Прогресс: общий 26/121; концепция 5/5; архитектура 10/10; библия 10/10; создание рукописи 1/25; остальные шкалы 0.

Следующий этап 27/121: продолжить художественную рукопись с главы 2 «Голос и известие» без дублирования главы 1.

ЭТАП 27/121 · СОЗДАНИЕ РУКОПИСИ 2/25

Глава 2. Голос и известие

I. Перед красной лампой

К двадцати сорока Бьянка уже перестала различать усталость и раздражение. Она отнесла в архив две коробки, расписалась в журнале возврата и вернулась к аппаратной, где за стеклом сидел Паоло Серра. Из коридора его лицо казалось разрезанным надвое отражением лампы: одна половина была освещена шкалами, другая оставалась в тени. На пульте лежал лист вечерней последовательности. Бьянка видела только верхний край, и этого было достаточно, чтобы понять: передача шла по расписанию.

Она задержалась у двери, прежде чем постучать. С тех пор как Рива настоял на сокращении проверки монтажных карточек, ей всё время приходилось решать, где кончается её работа. Можно было назвать это профессиональной добросовестностью; можно — привычкой вмешиваться. Сам Рива предпочитал второе слово. В его устах оно звучало почти ласково, что делало замечание обиднее.

Паоло поднял два пальца, не отрывая глаз от индикаторов: подожди. Бьянка осталась снаружи. За стеклом он передвинул рычаг, взглянул на часы и что-то отметил карандашом. Только после этого повернул голову и открыл дверь.

— Ты ещё здесь? — спросил он.

— Я здесь работаю.

— Все сегодня здесь работают. Это уже перестало быть ответом.

Она показала карточку с номером репетиционной катушки.

— Мне нужен не твой пульт. Я хотела узнать, куда вернули копию объявления после понедельника.

— Какого объявления?

— Рива говорил о премьере. Там оговорка с субботой.

Паоло нахмурился не потому, что вспомнил, а потому, что ему предложили вспоминать во время смены.

— У меня сейчас эфирная цепь. Если ищешь архивную копию, спроси у архива.

— Я оттуда.

— Тогда спроси завтра.

Он не был груб. Он говорил как человек, которому одновременно задают вопрос и требуют не ошибиться в своей собственной работе. Бьянка заметила под его рукой маленький бумажный прямоугольник с пометкой о вставке. Слова были слишком мелкими, чтобы прочесть их из дверного проёма. Она не стала наклоняться ближе.

— Я не спрашиваю, что ты ставишь сегодня, — сказала она. — Мне важно, не потерялась ли ссылка в карточке.

— Это разные вещи?

— Совершенно.

Паоло посмотрел на неё с короткой, почти благодарной усмешкой.

— Тогда оставь карточку у себя. Завтра сверим с журналом. Сегодня я не хочу перепутать чужой вопрос со своей отметкой.

Она убрала карточку в папку. В аппаратной пахло нагретой изоляцией, табаком, которым Паоло пропитал рукава, и бумажной пылью. Стекло отделяло эту комнату от остальных так убедительно, что Бьянке иногда казалось: здесь существуют собственные законы времени. Но часы на стене шли с той же неумолимой обычностью, что и в монтажной.

— Ты видел Риву? — спросила она, уже собираясь уйти.

— Сегодня? До начала смены. А что?

— Ничего. Он обещал решить вопрос с моими исправлениями.

— Если он обещал, значит, ты дождёшься решения. Не обязательно сегодня.

В голосе Паоло не было ни уверенности, ни сомнения. Бьянка почувствовала желание спросить, почему он так спокойно произносит чужие обещания, но удержалась. Никакой пользы от спора не было. Она закрыла дверь, оставив его наедине с пультом и последовательностью действий, которую он обязан был соблюдать.

В коридоре стоял Карло Витале. Он держал тонкую папку и рассматривал доску объявлений с тем вниманием, с каким редакторы читают текст, уже ими утверждённый. При появлении Бьянки он отступил, давая ей пройти.

— Вы искали меня? — спросила она.

— Нет. Хотя раз уж вы здесь, скажите: сегодняшние поправки по объявлению завершены?

— Мои — да. О редакционном решении я не знаю.

— Это решение не вашей комнаты.

— Именно поэтому я и не подписывала его.

Карло вздохнул. У него была привычка превращать вздох в паузу, во время которой собеседник сам находил менее неудобный ответ.

— Вы очень дорожите границами обязанностей, синьорина Ферретти.

— Только когда за границей начинается чужая подпись.

Карло посмотрел на папку в её руках. На мгновение ей показалось, что он хочет что-то возразить; вместо этого он сказал:

— Утром зайдите ко мне. Не сегодня.

Он ушёл в сторону редакционных комнат. Бьянка проводила его взглядом и впервые за вечер пожалела, что не осталась в монтажной. Там вещи подчинялись простому правилу: коробка должна соответствовать карточке, карточка — записи. Здесь же один и тот же вопрос менял значение в зависимости от того, кому его задавали.

Она прошла мимо служебного коридора. В глубине здания кто-то быстро шагнул за поворот; она увидела только край тёмного пиджака. При желании можно было догадаться, кто это, по росту или походке. Бьянка не пожелала. Она уже успела за день несколько раз убедиться, что узнавание по обрывку впечатления больше говорит о наблюдателе, чем о человеке.

Около девяти она вернулась к стеклу аппаратной. Паоло был занят. На столике снаружи лежали программы и чистые листы. Бьянка села, чтобы закончить одну запись, и услышала, как в соседней комнате проверяют уровень сигнала. Слова звучали отдельно от говорящего; через закрытую дверь они превращались в ровные слоги, лишённые характера. Она подумала о том, что микрофон никогда не передаёт человека целиком. Но иногда люди принимают голос за достаточное доказательство его присутствия.

Мысль была профессиональной и совершенно отвлечённой. Ей ещё не с чем было её связать.

II. Голос, который не должен был удивить

В двадцать одну десять на контрольном громкоговорителе заговорил Алессандро Рива.

Бьянка не подняла головы сразу. Его голос она слышала десятки раз — в монтажной, на репетициях, из-за закрытой двери, когда он говорил с редактором. Голос был узнаваем по небрежной точности: он будто не просил слушать, а заранее предполагал, что слушают. Только через несколько секунд она заметила, что в аппаратной этот голос звучит иначе, чем в коридоре. Здесь не было ни шагов, ни шороха ткани, ни паузы перед ответом собеседнику. Было одно ровное обращение к слушателям.

Она отложила карандаш. Паоло, отделённый стеклом, смотрел на пульт. Красный огонёк над дверью горел без колебаний. Бьянка знала, что он означает передачу сигнала, а не присутствие говорящего в комнате. И всё же первое, почти телесное ощущение было таким, словно Рива находился рядом.

Он произносил обычные слова о спектакле. Слушатели не должны были заметить ничего особенного: короткое объявление, знакомая фамилия, обещание премьеры. Бьянка услышала интонацию, которая заставила её сжать край карточки. До этого мгновения она помнила запись как рабочую задачу; теперь память вернула ей звук.

— Премьера состоится не завтра, а в субботу, — сказал голос.

Оговорка была произнесена почти без запинки. Слово «не» прозвучало резче остальных, а после «завтра» Рива сделал короткую паузу, которую Бьянка три дня назад отметила карандашом. Именно эту паузу она слышала в понедельник. Ей вспомнилась репетиционная комната, катушка, остановленная после первого прохода, и раздражённое движение Ривы, когда он велел оставить фразу как есть до редакционного решения.

Она выпрямилась. Возможно, объявление действительно решили не исправлять. Возможно, тот же оборот был повторён позже. Человек способен произнести собственную фразу дважды, особенно если она связана с расписанием. В её памяти не было права на исключительность.

Бьянка посмотрела на часы. Стрелка только что миновала отметку десяти минут. Она записала время на обороте служебного листа: «21:10. Объявление Ривы. Фраза о субботе». Подумала и добавила: «Похоже на репетиционный вариант 13.11; не сверено». Последние два слова она подчеркнула. Ей не хотелось повторять собственную ошибку, когда сходство казалось тождеством только потому, что его удобно было считать таковым.

За стеклом Паоло перевёл взгляд на шкалу, затем на лист последовательности. Его лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенности. Бьянка поймала себя на том, что пытается прочитать в этом лице ответ на вопрос, который ещё не задала. Она отвернулась. Паоло не обязан был знать, что именно слышала она на репетиции. Даже если он включил готовую вставку, это ещё не делало его человеком, который её изготовил.

Голос Ривы закончил объявление. Следом прозвучала музыкальная заставка. Бьянка продолжала смотреть на красный огонёк, пока тот не погас. Событие уже стало прошлым, но в ней оставалось неприятное чувство незаконченной проверки. Она могла войти к Паоло и потребовать показать коробку. Могла обратиться к Карло. Могла написать в журнале ещё одну строку. Ни одно из этих действий не следовало совершать в состоянии раздражения.

Паоло вышел, когда освободилась пауза между заданиями.

— Что теперь? — спросил он, увидев её с листом.

— Ты слышал объявление?

— Я слышу то, что выходит в линию. В этом моя работа.

— Это могла быть запись с понедельника?

— Могла. Могла быть и другая. Что именно тебя беспокоит?

Она показала ему фразу на листе.

— Вот эта поправка. Я слышала её на репетиции тринадцатого. И сейчас услышала то же самое.

— Оговорка — не серийный номер катушки, Бьянка.

— Знаю.

— Тогда ты понимаешь, что я не могу ответить по памяти. Пакет пришёл по обычному порядку. У меня есть отметка о включении, но не вся история записи.

— Кто передал?

— Редакция. Ты хочешь фамилию человека, который принёс пакет, или фамилию того, кто согласовал вставку? Это разные вопросы.

Она невольно улыбнулась: он возвращал ей её же различие между обязанностями и подписями. Но улыбка исчезла, когда она поняла, что и сама пока не знает, какой вопрос важнее.

— Завтра я сверю карточку, — сказала она.

— Завтра — разумно. Сегодня не выноси отсюда догадку как факт.

Она могла бы обидеться. Вместо этого кивнула. Паоло произнёс то, что ей самой следовало бы сказать любому коллеге.

В коридоре кто-то негромко рассмеялся. Из редакции донёсся звук закрываемого ящика. Студия продолжала работать, и это обыденное движение казалось доказательством того, что ничего необычного не произошло. Бьянка собрала бумаги. Ей хотелось уйти прежде, чем Карло снова спросит о поправках.

Но в двадцать одну двадцать она всё ещё была рядом с аппаратной. Она переписывала отметку более разборчиво, когда Ада Конти появилась в конце коридора. Ада шла быстро, прижимая к себе папку, и едва не столкнулась с человеком из технической службы. Она извинилась слишком громко, затем остановилась и оглянулась в сторону служебных помещений.

Бьянка подняла голову.

— Что случилось?

— Ничего, — сказала Ада, но голос её не совпал с ответом. — Меня попросили найти синьора Риву. Его нет в редакции.

— Он редко сидит там в это время.

— Да. Конечно.

Ада сделала шаг и замерла.

— Вы его видели после ужина?

— Нет. Я была в монтажной, потом в архиве. Почему?

— Просто спрашиваю.

Бьянка хотела уточнить, кто именно послал Аду и почему поиски начались теперь, но девушка уже ушла. Спросить можно было позже. Бьянка посмотрела на лист, где рядом стояли время и фраза о субботе. Ничего нового этот лист не объяснял. Она сложила его пополам и убрала в папку, как убирают предмет, который нельзя потерять, хотя ещё неизвестно, понадобится ли он.

III. Известие

Крик раздался не сразу. Сначала Бьянка услышала торопливые шаги, затем короткий удар двери о косяк и чужое имя, произнесённое с такой силой, что его невозможно было принять за обычный оклик. В коридоре возникло движение: кто-то вышел из редакционной комнаты, кто-то побежал к служебному проходу. Часы над дверью аппаратной показывали двадцать одну двадцать семь.

Бьянка запомнила положение стрелок потому, что смотрела на них, когда услышала имя. Позднее ей будет трудно отделить этот взгляд от того, что случилось следом. В тот миг она знала лишь одно: кто-то звал Риву так, будто ответа уже не ожидал.

Она встала. Паоло вышел из аппаратной и придержал дверь локтем.

— Оставайся здесь, — сказал он.

— Почему?

— Я не знаю. Поэтому.

В дальнем конце коридора показалась Ада. Лицо её стало неподвижным, словно она изо всех сил старалась не изменить выражения. За ней шёл Джулио Нери, охранник. Он не бежал, но двигался так быстро, как позволяла узкая дорожка между стеной и людьми.

— Не проходите, — сказал Джулио. — Освободите коридор.

Никто не спросил его, откуда у него право отдавать распоряжения. Когда человек говорит твёрдо, а другие растеряны, право возникает само собой — по крайней мере на несколько секунд.

— Что там? — спросила Бьянка.

Джулио взглянул на неё и ответил не сразу.

— Синьора Риву нашли в комнате прослушивания. Я вызову помощь. Не входите туда.

Слово «нашли» не содержало объяснения. Бьянка подумала, что он мог потерять сознание, упасть, заболеть. В комнате прослушивания стояли тяжёлые кресла, и Рива любил задерживаться там с папками до позднего вечера. Она представила его раздражённым, сердитым на шум, который устроили вокруг него. Эта мысль продержалась лишь до того момента, когда Ада отвернулась к стене и закрыла рот ладонью.

— Он жив? — спросил Паоло.

Джулио не ответил за того, кто ещё не осмотрел человека. Он повторил, что вызовет помощь, и направился к телефону. Бьянка вдруг ощутила благодарность за эту осторожность. Вопрос Паоло был естественным; ответ, данный без проверки, мог стать первым ложным фактом ночи.

Люди продолжали прибывать из комнат. Карло появился с папкой в руке, как будто не успел понять, что теперь она ему не нужна. Энцо Беллини остановился у поворота и резко спросил, что произошло. Никто не ответил ему достаточно быстро. Он повторил вопрос, уже громче, и Бьянка заметила, как у Карло напряглась челюсть.

— Здесь не сцена, Энцо, — сказал редактор.

— Я и не играю.

В этих словах было столько злости, что несколько человек повернулись к нему. Бьянка знала о его недавней ссоре с Ривой лишь по отрывкам разговоров. Она не видела её целиком и не могла бы назвать время. Сейчас ей было легко придать чужому гневу значение, которого он, возможно, не имел. Она удержалась от этого почти физическим усилием.

Кто-то произнёс слово «удар». Кто-то другой сказал, что дверь была закрыта. Слова двигались по коридору быстрее людей и менялись по пути. Бьянка не стала спрашивать, кто что видел. Она стояла возле аппаратной и понимала, что каждый новый пересказ отдаляет её от первоисточника.

Когда приехали вызванные сотрудники, Джулио попросил всех назвать себя и не покидать здание до разговора с уполномоченными лицами. Бьянка не знала, какие именно формальности требовались в таком случае. Она знала только, что к комнате прослушивания теперь нельзя подходить из любопытства. В глубине коридора слышались сдержанные голоса. Ей хотелось различить отдельные слова, но это желание казалось непристойным.

Ада присела на край стула. Бьянка подошла к ней, не касаясь плеча.

— Тебе плохо?

— Я его не видела, — сказала Ада. — Я только… Мне сказали позвать. Я не знала.

— Не нужно сейчас объяснять мне всё.

— А если потом забуду?

Бьянка вспомнила собственную запись о часах и оговорке. Она могла предложить Аде записать всё немедленно, но не хотела превращать потрясение в допрос. К тому же сама не имела права собирать свидетельские показания от имени следствия.

— Если тебя спросят, — сказала она, — говори только то, что помнишь сама. И не торопись заполнять пустые места.

Ада кивнула, не поднимая глаз.

Из комнаты прослушивания вынесли носилки. Бьянка увидела лишь движение людей и отвернулась раньше, чем успела разглядеть лежавшего. Этого оказалось достаточно. Внутри неё оборвалась цепочка привычных объяснений: усталость, обморок, неудачное падение. Она всё ещё не знала, что произошло, но поняла, что обычного рабочего вечера больше нет.

Через некоторое время человек, говоривший с Джулио, попросил присутствующих остаться в доступных помещениях и ждать вопросов. Кто-то тихо сообщил, что Рива мёртв. Бьянка не знала, кто установил это и в какой момент; она услышала известие от коллеги, а не от врача. Но слово уже нельзя было отозвать. Оно стояло между ней и всем, что она успела сказать Риве за последние дни.

Первым пришло не горе. Пришла досада на себя за то, что утром она мысленно повторяла его резкие замечания, придумывая более точные ответы. Затем — стыд за эту досаду. Потом — почти злость на мёртвого человека, который оставил после себя столько незаконченных споров. Она не пыталась придать этим чувствам благородный порядок. Ни одно из них не делало её лучше.

Карло подошёл к аппаратной и спросил Паоло, можно ли сохранить служебную запись вечернего эфира. Паоло ответил, что сохранность носителя и решение о его передаче должны быть оформлены надлежащим образом; он не собирался отдавать оригинал по устной просьбе. Карло кивнул. Впервые за вечер они разговаривали без взаимной раздражительности.

Бьянка вздрогнула. Эфир.

Она вспомнила голос, прозвучавший в двадцать одну десять. Не просто голос Ривы — ту самую оговорку, которую она слышала на репетиции тринадцатого. Теперь между записью и человеком возникло расстояние, измерить которое было нельзя. Если голос шёл с ленты, Рива мог находиться где угодно. Если это была другая запись, нужно было установить какая. Если объявление передавали непосредственно, это означало бы лишь то, что в какой-то момент голос поступил в линию; Бьянка не видела говорящего. Ничто из этого не сообщало ей, когда Рива умер.

Она открыла папку и достала сложенный лист. «21:10. Объявление Ривы. Фраза о субботе. Похоже на репетиционный вариант 13.11; не сверено». Запись выглядела неуместно сухой рядом с известием о смерти. Ей захотелось зачеркнуть её, потому что теперь слова могли показаться обвинением. Но она не зачеркнула. Сухость была единственным достоинством этой строки: она не притворялась знанием.

— Паоло, — сказала Бьянка.

Он обернулся.

— Ты говорил, что у тебя есть отметка о включении. Сохрани её. Не для меня. Для тех, кто будет проверять.

— Я и собирался.

— И не называй это живым голосом.

Паоло посмотрел на неё внимательно, без привычной усмешки.

— Я не называл.

Она поняла, что обращается к нему не потому, что он ошибся, а потому, что сама боится чужой ошибки. Это было несправедливо. Она кивнула и отошла.

В коридоре часы продолжали идти. Бьянка смотрела на них, пока не осознала, что пытается выстроить из двух отметок историю: в двадцать одну десять она слышала Риву, в двадцать одну двадцать семь узнала о найденном теле. Между этими минутами помещалось семнадцать минут. Они ничего не доказывали о времени смерти. Но именно эти семнадцать минут уже начали казаться людям объяснением, потому что человеческому сознанию легче поверить в простую последовательность, чем выдержать пустоту между фактами.

Она закрыла папку. Завтра ей предстояло сверить катушку и журнал. Возможно, это окажется неважной технической подробностью. Возможно, напротив, она впервые за долгое время сделает работу, от которой нельзя будет отмахнуться словом «придирка». Сейчас Бьянка не знала даже того, кто приготовил вечернее объявление.

Она знала лишь, что услышанный голос нельзя поставить рядом с телом и объявить их одним временем. И что в эту ночь ей придётся защищать не свою правоту, а право ещё не знать ответа.

Контроль этапа 27 · редакционный журнал

Художественная глава 2: 18807 знаков с пробелами (три сцены; подсчёт с межабзацными разделителями).

Сцены 4–6: 16 ноября 1978 года; подготовка и технический разговор, эфир 21:10, обнаружение тела 21:27 и первоначальная реакция.

Фокализация: ограниченная третья персона Бьянки; ей не известны действия Марты, точное время смерти, содержание зарегистрированного пакета или происхождение конкретной эфирной катушки.

U05/U06/U07/U08 и DOC-03/DOC-04 используются как предметы будущей проверки, а не доказанные выводы. U04: регистрация в 20:34 не подтверждает состав пакета; U13 не идентифицирует проходившего; U20 отсутствие отпечатков не трактуется как доказательство.

Процессуальные действия показаны осторожно: Бьянка не изымает оригиналы, не допрашивает свидетелей и не устанавливает время смерти.

Прогресс: общий 27/121; концепция 5/5; архитектура 10/10; библия 10/10; создание рукописи 2/25; остальные шкалы 0.

Следующий этап 28/121: глава 3 «Первые показания»; продолжение без повторения главы 2.

ЭТАП 28/121 · СОЗДАНИЕ РУКОПИСИ 3/25

Глава 3. Первые показания

Сцена 7

Утром Бьянка узнала, что привычный вход в студию закрыт для сотрудников, не вызванных по делу. Вахтёр за стеклом, не Джулио, сверял фамилии с листом и не объяснял, почему одним разрешено пройти, а другим нет. У Бьянки на языке уже было «я здесь работаю», но она удержала эту фразу: вчера она работала здесь, сегодня это обстоятельство ничего не решало.

Турин за окнами оставался обычным ноябрьским городом. На остановке спорили о расписании, мужчина в тёмном пальто разворачивал газету, возле киоска кто-то искал мелочь. Её раздражала эта непрерывность. Накануне она считала минуты по отметкам в монтажном листе, а теперь каждая минута снаружи казалась равнодушной к тому, что произошло внутри здания.

— Ферретти? — спросил молодой служащий у входа. — Подождите, пожалуйста. С вами поговорят отдельно.

Её провели не в аппаратную, а в небольшую комнату для совещаний. Со стены сняли рекламный плакат нового спектакля, оставив два светлых прямоугольника на обоях. На столе лежали чистые листы, чернильная ручка и пепельница с отбитым краем. Напротив сел человек в сером костюме, представился сотрудником, уполномоченным собирать сведения, и назвал фамилию. Бьянка запомнила фамилию не сразу; гораздо отчётливее она запомнила, что он не обещал ей быстрых ответов.

— Вы были в здании вчера вечером?

— Да.

— Назовите часы, которые можете подтвердить лично. Не приблизительные сведения о других людях, а ваши действия.

Бьянка начала с монтажной. Она назвала промежуток с половины восьмого до четверти девятого, затем архив, затем аппаратную. На слове «архив» остановилась: раньше этот переход не казался ей событием, заслуживающим отдельной отметки. Теперь она поняла, что между комнатами проходила по коридору и могла видеть людей, которых не запомнила.

— Вы кого-нибудь встретили?

— Возможно. Я не могу сейчас назвать человека уверенно.

Служащий поднял глаза.

— Это означает, что вы никого не видели?

— Нет. Это означает, что я не сохранила надёжного воспоминания.

Он записал её ответ. Бьянка следила за движением пера и вдруг испугалась, что сказанное будет выглядеть уклончивостью. Она привыкла на работе устранять помехи, подрезать ненужные паузы, добиваться ясного звучания. Здесь всякая попытка сделать рассказ гладким могла превратить неясность в ложь.

— О времени объявления вы говорили вчера. Что именно слышали?

— Голос Алессандро Ривы. Фразу о премьере в субботу. Включение началось в двадцать одну десять, насколько я могу судить по часам и служебной отметке.

— Вы слышали его вживую?

— Я слышала передачу. Это разные вещи.

Служащий не изменился в лице. Она была благодарна ему за отсутствие одобрения: одобрение сейчас сделало бы её слишком уверенной.

— Почему вы обратили внимание на слова о субботе?

— Тринадцатого ноября во время репетиции Рива поправил себя почти так же. Сначала сказал «завтра», затем «в субботу». Я помню оговорку, потому что мы обсуждали, нужно ли оставлять дубль. Но я ещё не сравнивала две записи. Сходство — моя память, не результат проверки.

— У вас есть запись этого замечания?

— Моя рабочая пометка. Я написала её вчера, после эфира. Она у меня в папке.

Он попросил показать лист, не вырывая его из рук. Бьянка положила бумагу на стол. Она увидела собственный неровный почерк, пометку «похоже» и испытала почти болезненное облегчение: это слово оставляло ей право ошибаться.

— Вы можете передать нам лист для оформления?

— Да. Только прошу отметить, что это не протокол прослушивания и не экспертное заключение.

— Это и будет отмечено.

Когда он спросил о ссоре Ривы с Энцо, Бьянка почувствовала, как в комнате меняется давление разговора. Она знала, что они спорили. Она слышала об этом от коллег; сама видела лишь последствия напряжения и раздражённое лицо актёра после известия. У неё было искушение связать всё в одну последовательность: ссора, гнев, смерть. Слишком удобная последовательность.

— Я не присутствовала при всём разговоре, — сказала она. — И не могу удостоверить его начало или конец. О том, что это была именно ссора, я знаю в основном со слов других.

— Вчера он выглядел рассерженным?

— Да. После обнаружения тела. Но я не знаю, чем было вызвано его состояние.

— Хорошо. Не будем превращать выражение лица в событие.

Она впервые посмотрела на служащего без настороженности. Он не стал её союзником. Он просто отказался делать за неё вывод.

Потом последовал вопрос, которого она ждала и боялась: кто мог приготовить запись к эфиру. Она назвала техническую цепочку — монтаж, хранение, редакционное согласование, выдачу на воспроизведение, — но не назвала человека. Карло утверждал текст, Паоло обеспечивал включение; кто передал именно этот носитель и что на нём было при передаче, Бьянка не видела.

— Вы допускаете, что это могла быть репетиционная лента?

— Допускаю. Я не утверждаю.

Служащий положил ручку.

— Вы всё время уточняете границу своего знания.

Бьянка решила, что сейчас услышит упрёк.

— Я монтирую звук, — ответила она. — Если не обозначить границу, чужая ошибка станет моей работой.

Он ничего не сказал, но снова взял ручку. За дверью прошли двое, один назвал фамилию Ривы вполголоса. Бьянка не повернула головы. Она вдруг поняла, что в соседних комнатах другие люди сейчас создают собственные версии вчерашнего вечера, и каждая будет записана с той же серьёзностью, что её слова. Никто из них не обязан помнить одинаково. Важно лишь, чтобы их не заставили одинаково додумать.

Сцена 8

Аду Конти Бьянка увидела у лестницы спустя почти час. Ассистентка держала в руках сложенный платок и смотрела на дверь комнаты совещаний, словно оттуда могли позвать её по ошибке. Бьянка остановилась в нескольких шагах. Вчера она обещала себе не собирать чужие свидетельства. Сегодня это обещание стало труднее исполнить: Ада выглядела так, будто нуждалась в чьём-то вопросе, чтобы перестать бояться собственных воспоминаний.

— Ты уже говорила с ними? — спросила Ада.

— Да.

— Они спросили про коридор?

— Меня спрашивали о моих перемещениях. О твоих я ничего не знаю.

Ада кивнула, но не отошла.

— Я всё время думаю, что должна была посмотреть.

Бьянка поняла, о каких шагах идёт речь, ещё до следующей фразы. Вчера Ада говорила о шуме в служебном проходе; Бьянка помнила лишь, что та не видела человека. Теперь желание помочь подсказывало ей: попроси повторить, спроси, где стояла, выясни, какие были каблуки. Но вопросы, заданные в коридоре, могли незаметно заменить память предположением.

— Лучше расскажи это тому, кто оформляет показания, — сказала Бьянка. — Я могу посидеть рядом, пока тебя вызовут.

— Ты думаешь, я что-то скрываю?

— Нет. Я думаю, ты пытаешься вспомнить больше, чем видела.

Они сели на узкую скамью. В соседнем помещении хлопнула дверца шкафа, и Ада вздрогнула. Бьянка не стала её успокаивать привычным «ничего страшного». Страшное уже случилось; неверным было бы обещать, что теперь любое воспоминание безопасно.

Из-за поворота вышел Паоло Серра. На нём был тот же тёмный пиджак, что и вчера, только рубашка казалась помятой. Он остановился, заметив их.

— Бьянка, они хотят узнать, кто стоял у пульта без перерыва. Ты ведь видела меня перед эфиром?

Она ответила не сразу. Ей вспомнились руки Паоло над клавишами, его голос у стойки, шорох бумаги, которой он закрывал лампу. Но эти картины относились к разным минутам. Нельзя было соединить их в непрерывное присутствие только потому, что они принадлежали одному человеку.

— Я видела тебя в аппаратной после двадцати сорока, — сказала она. — И говорила с тобой до включения. За более ранние промежутки я отвечать не могу.

— Но ты знаешь, что я работал.

— Знаю, что ты работал, когда я тебя видела.

Паоло отвернулся, будто она отказалась от дружбы. Ей хотелось добавить что-нибудь тёплое, но любое утешение прозвучало бы как исправление показаний.

— Я не прошу выдумывать, — сказал он тише. — Просто не хочу, чтобы молчание выглядело подозрительно.

— Тогда назови им, где ты был, и чем это можно проверить. Я не могу стать твоими часами.

Он посмотрел на неё уже без обиды, скорее устало.

— В контрольной, потом в архиве лент, потом снова в контрольной. Есть записи выдачи. Но я не уверен, что все минуты отмечены.

Бьянка не уточняла. Он должен был сказать это официально, а не ей. Когда Паоло ушёл, Ада сжала платок ещё сильнее.

— Я видела его у пульта раньше, около восьми, — прошептала она.

— Ты сможешь назвать точнее?

Бьянка пожалела о вопросе сразу. Он был слишком похож на подсказку.

— Кажется, без двух минут, — ответила Ада. — Я посмотрела на часы, потому что ждала распоряжения. Но могла ошибиться на несколько минут.

— Тогда так и скажи. «Около». Не заставляй себя превращать «около» в точное число.

Они помолчали. Бьянка заметила, что Ада впервые разжала пальцы. Память не стала от этого точнее, но перестала выглядеть для неё экзаменом.

У входа в коридор появились Энцо и Карло. Энцо говорил резко, почти на сценическом дыхании:

— Я не отрицаю разговора. Я отрицаю то, что вы из него делаете.

— Никто здесь ничего не делает, — отвечал Карло. — Нас просят установить порядок событий.

— Тогда не называй мой уход бегством.

Карло увидел Бьянку и осёкся. Она отвела взгляд. Это был не её разговор, и она не знала, кому принадлежало слово «бегство». Вчера Энцо требовал объяснений громче всех; сегодня, вероятно, боялся, что громкость сама станет уликой. В том, что человек боялся обвинения, не было признания вины.

Когда Аду вызвали, она поднялась слишком быстро и едва не выронила платок. Бьянка встала вместе с ней.

— Скажи сначала, где стояла, — тихо произнесла она, — потом что услышала. И только потом, если спросят, что тебе показалось.

Ада кивнула. Бьянка осталась у скамьи и сразу подумала, что даже эта подсказка могла повлиять на порядок рассказа. Она не знала, как исправить сделанное, кроме как самой не повторять его. Помощь и вмешательство разделяла тонкая, неприятная граница; Бьянка обнаружила, что её добрые намерения не делают эту границу шире.

Из приоткрытой двери доносились отдельные слова. Бьянка не прислушивалась. Ей было достаточно увидеть, как человек, которого она знала по быстрым рабочим поручениям, входит туда с правом сказать: «Я слышала шаги и не видела, кто шёл». Этого права следовало придерживаться даже тогда, когда всем хотелось имени.

Сцена 9

Ближе к полудню Джулио Нери попросил Бьянку задержаться: ему нужно было передать следователям сведения о входах и выходах, а он опасался, что в суматохе не найдёт нужный журнал. Бьянка сказала, что не может помогать ему отбирать записи, но может позвать ответственного сотрудника. Джулио принял отказ без раздражения. Возможно, после ночи, когда все требовали от него решений, ему было приятно услышать ясное «не могу».

В комнате у проходной лежал журнал дежурств. Бьянка увидела плотную обложку, знакомые графы и не стала раскрывать его. На соседнем столе стоял телефон с потёртым диском. Ей вспомнилось, как Джулио вчера повторял каждому одно и то же: ждать вопросов, не подходить к комнате прослушивания, не передавать предметы из рук в руки. Тогда эти распоряжения казались бессердечными. Теперь она понимала их назначение.

— Ты ведь помнишь, когда Энцо ушёл? — спросила она, прежде чем успела остановить себя.

Джулио поднял голову.

— Я скажу это в протоколе. Не хочу потом выяснять, кому и какую минуту называл.

Она покраснела.

— Правильно.

— Не обижайся, синьорина Ферретти. Я и себе теперь не слишком доверяю. Вчера смотрел на часы много раз, но не каждый раз запоминал зачем.

Он взял журнал обеими руками и вышел навстречу вызвавшему его сотруднику. Бьянка осталась одна. На столе виднелась вмятина от тяжёлой папки; от окна тянуло холодом. Ей захотелось уйти в монтажную, где у каждого отрезка плёнки была длина, а у каждой склейки — видимая граница. Но монтажная была закрыта, и мысль о работе теперь напоминала попытку спрятаться.

В коридоре она столкнулась с Лючией Рива. Та была в строгом сером пальто, застёгнутом не по погоде высоко. Бьянка знала Лючию как актрису, которая перед микрофоном могла выдержать длинную паузу без малейшего напряжения. Сейчас пауза давалась ей иначе: она держала лицо неподвижным с усилием, заметным даже постороннему.

— Мне сказали, вы вчера были здесь, — произнесла Лючия.

— Да.

— Вы слышали его голос?

Бьянка почувствовала, что вопрос не о технике. Лючия, вероятно, хотела получить последнюю близость с человеком, которого больше не увидит. Но Бьянка не могла отдать ей в качестве утешения ложное «он говорил тогда».

— Я слышала объявление в эфире, — ответила она. — Возможно, оно было записано раньше. Это ещё проверяют.

Лючия закрыла глаза. На секунду Бьянке показалось, что она рассердилась, но затем женщина сказала:

— Спасибо, что не стали меня успокаивать.

Они стояли у окна, не глядя друг на друга. Бьянка могла бы спросить, где Лючия находилась вчера вечером; слухи уже предлагали на этот счёт разные ответы. Но любопытство не стало бы менее жестоким оттого, что она назвала бы его заботой.

— Меня спрашивали, когда мы виделись в последний раз, — сказала Лючия. — И я вдруг поняла, что отвечаю так, как принято отвечать о браке. А не так, как было.

Бьянка не нашла слов. Лючия продолжила:

— Это не просьба хранить тайну, — сказала Лючия. — Я сама должна ответить им точно. Но сейчас даже собственный голос звучит так, будто я играю чужую роль.

Она ушла, не попрощавшись. Бьянка не сделала из этих слов вывода о виновности, алиби или семейной ссоре. Они говорили лишь о том, что правда может быть унизительной и для невиновного человека.

У дверей редакции стояла Марта Галли. В руках у неё была тонкая папка; она держала её близко к груди, как рабочие бумаги, которые нельзя оставить без присмотра. Бьянка заметила знакомую собранность продюсера: даже в этот день Марта спрашивала о расписании и о том, кто сможет сообщить артистам об отмене записи. От этого деловитого тона становилось неуютно. Но Бьянка помнила, как вчера сама цеплялась за монтажные обозначения, чтобы не думать о смерти. Чужая деловитость могла быть тем же способом удержаться.

— Ферретти, — сказала Марта. — Вы ведь говорили о старой репетиции?

— Я говорила о сходстве услышанной фразы с репетицией тринадцатого.

— Значит, это и была та запись.

— Нет. Пока это только возможное объяснение.

Марта слегка наклонила голову. На лице её появилась усталость, слишком обычная, чтобы Бьянка могла прочесть в ней что-либо ещё.

— Сейчас каждый старается быть точным, — произнесла она. — А потом оказывается, что от точности людям только хуже.

— От неточности может стать хуже другим, — ответила Бьянка.

Слова вышли резче, чем она намеревалась. Марта не возразила. Она спросила, нужно ли уведомить редактора о возможной проверке старых лент, и Бьянка сказала, что решать это должны уполномоченные лица. Марта кивнула и отошла к телефону. Ничего в этой короткой беседе не позволяло Бьянке судить, что продюсер знала о вчерашних событиях. Но Бьянка запомнила, как легко предположение в устах другого человека превратилось в утверждение.

Позднее её снова позвали в комнату совещаний. На столе лежал лист с записанными ответами. Служащий предложил прочитать текст до подписи. Бьянка начала медленно, строка за строкой. В одном месте она увидела: «Узнала запись репетиции от тринадцатого ноября». Она остановилась.

— Я не узнала запись, — сказала она. — Я отметила сходство фразы. У меня нет подтверждения, что использован тот же носитель или даже тот же дубль.

— Это можно исправить.

Он зачеркнул предложение, вписал более осторожную формулировку и дал ей прочесть ещё раз. В другом месте было написано: «Видела Паоло в аппаратной в течение вечера». Она попросила указать конкретный поздний промежуток, в котором действительно находилась рядом с ним. Исправление заняло несколько минут. Ей было неловко из-за этой настойчивости. Она знала, как утомляет человека чужая придирка к словам. Но именно слова могли пережить их обоих.

Когда лист наконец стал точным настолько, насколько позволяла её память, Бьянка поставила подпись. Она не испытала удовлетворения. Подпись означала только ответственность за ограниченный рассказ, а не приближение к разгадке.

На выходе она увидела Энцо. Он сидел отдельно от остальных, не курил, хотя держал сигарету между пальцами. В его лице теперь было меньше злости, чем вчера, и больше растерянности. Карло говорил по телефону, коротко называя фамилии; Паоло ждал у двери аппаратной; Ада держала в руках уже развёрнутый платок. Каждый из них был видим Бьянке лишь в этот миг. Вчерашние часы оставались за пределами её взгляда.

Она вышла на улицу и достала из сумки маленькую записную книжку. На чистой странице написала три слова: «Видела. Слышала. Предполагаю». Потом провела между ними две короткие черты. Ей казалось, что в последние сутки все трое — свидетели, редакторы, друзья — пытаются стереть эти черты ради законченного объяснения. Она сама делала то же самое, когда хотела защитить Паоло или пожалеть Лючию.

Вечером ей предстояло снова подумать о ленте. Но сейчас она не собиралась объявлять её уликой, способной назвать убийцу. Нужно было установить происхождение носителя, сопоставить отметки, выяснить, кто и когда получил к нему доступ, и не подменять отсутствующие сведения привычкой к технической догадке. В комнате прослушивания произошло преступление; в эфире прозвучал голос. Между двумя фактами пока не было доказанного моста.

Бьянка закрыла книжку. Она впервые за утро почувствовала не уверенность, а направление работы. Начинать следовало с того, чего она не знала.

Контроль этапа 28 · редакционный журнал

Глава 3: 17331 знаков с пробелами; три сцены 7–9; продолжение главы 2 без пересказа.

Время действия: 17 ноября 1978 года. Фокализация: исключительно Бьянка Ферретти; чужие мысли не сообщаются как факты.

Свидетельские показания: разграничены непосредственное наблюдение, память, слух и гипотеза. Исправления текста показаний до подписи показаны как драматический конфликт точности.

U05/U06/U07: сходство фразы не доказывает тождество записи. U12: наблюдение Паоло около 19:58 не устанавливает непрерывное алиби. U13: шаги не устанавливают личность. U17: ссора Энцо не доказывает преступление. U04: содержимое пакета 20:34 не установлено.

DOC-03/DOC-04/DOC-06/DOC-13/DOC-16 — предметы дальнейшей официальной проверки; Бьянка не изымает носители и не ведёт самостоятельного допроса.

Риски R1–R7 остаются открытыми. Историко-процессуальные детали представлены без заявлений о проверке итальянского законодательства 1978 года.

Канон: Марта Галли — убийца; 16 ноября ~20:05 — время преступления только для авторского знания; 21:10 эфир; 21:27 обнаружение. Пять актов, 30 глав, 90 сцен неизменны.

Прогресс: 28/121; концепция 5/5; архитектура 10/10; библия 10/10; создание рукописи 3/25; прочие шкалы 0.

Этап 29/121 · Создание рукописи 4/25

Глава 4. Обычный подозреваемый

Сцена 10. Человек, который повысил голос

На следующее утро Энцо всё ещё сидел в том же кресле, где Бьянка видела его накануне, хотя теперь возле него стояла пепельница, полная чужих окурков. В здании «Teatro Voce» уже работали люди, которые не знали, как следует разговаривать в присутствии смерти. Одни понижали голос до шёпота; другие, наоборот, говорили громче обычного, словно исправная работа могла вернуть помещению прежний порядок. Бьянка вошла с записной книжкой в кармане пальто. На странице с тремя словами она ничего не прибавила.

Энцо заметил её и отвернулся. Ещё вчера Бьянка ухватилась бы за этот жест как за удобное подтверждение ссоры с Ривой. Сегодня ей стало неловко от прежней поспешности: человек, которого все рассматривают, имеет право хотя бы на одно движение без толкования.

— Меня опять попросили ждать, — сказал он, когда она приблизилась. — Будто я умею делать только это.

— Тебе сказали, зачем?

— Чтобы уточнить вчерашний вечер. Хотя я уже уточнял его два раза. Кажется, чем больше говоришь, тем меньше тебе верят.

Он говорил с привычной сценической ясностью, отчётливо отделяя слова, но последнюю фразу произнёс почти беззвучно. Бьянка вспомнила, как он во время репетиций ненавидел указание «естественнее». Теперь ей хотелось спросить, не играет ли он роль несправедливо обвинённого. Она не спросила. Вопрос был бы таким же бесполезным, как попытка определить по выражению лица, в какое время человек находился в комнате прослушивания.

— Ты вчера говорил, что поссорился с Алессандро, — сказала она.

— Вчера я говорил слишком громко. Теперь каждое слово повторяют за меня.

— Я не собираюсь тебя расспрашивать вместо тех, кто этим занимается.

— Тогда зачем подошла?

Бьянка посмотрела на его руки. Сигареты сегодня не было. Пальцы лежали на коленях и двигались, словно искали привычный край сценария.

— Потому что мы работали вместе, — ответила она. — И потому что мне неприятно слышать, как о тебе говорят то, чего никто не проверил.

Энцо коротко усмехнулся.

— Значит, уже говорят.

В коридоре открылась дверь. Служащий назвал фамилию Беллини. Энцо встал так быстро, что задел кресло. На пороге он остановился, обернулся и произнёс:

— Я сказал ему, что он не имеет права решать за всех. Это не то же самое, что угрожать убить.

Бьянка не знала, кто и в каких выражениях пересказал ссору. Она слышала вчера обрывки, а затем чужие воспоминания об этих обрывках. Разница между фразой Энцо и её возможным пересказом была почти невидима, но от неё зависело слишком многое.

Она осталась в коридоре. Через матовое стекло двери было видно, как Энцо садится перед столом. Слова до неё не доходили. Она не могла утверждать, о чём его спрашивают, и тем более — как он отвечает. Отойдя к монтажной, Бьянка встретила Джулио Нери. Сторож нёс связку ключей и казался сердитым на саму необходимость их пересчитывать.

— Опять Беллини? — спросил он, проследив её взгляд.

— Его вызвали для уточнения.

— Все видели, как он кричал.

— Ты сам видел?

Джулио остановился. Ему не понравилась простота вопроса.

— Я слышал об этом от людей.

— А сам что видел?

— Позже видел его у выхода. Он уходил. Было уже после половины девятого.

— Ты посмотрел на часы?

— Не ради него. У меня обход и запись. Время можно проверить, если журнал сохранился.

Бьянка не попросила показать журнал. Она запомнила лишь, что Джулио назвал возможный источник проверки, а не предъявил подтверждение. Его наблюдение касалось ухода Энцо; ссору он знал по чужим словам. Эти две части разговора нельзя было соединить в одну непрерывную историю.

— У вас здесь всё теперь делится на минуты, — проворчал сторож. — Раньше достаточно было сказать: человек вышел.

— Сейчас тоже можно так сказать, — ответила Бьянка. — Только не нужно добавлять того, чего не видел.

Он пожал плечами и пошёл дальше, позвякивая ключами. Бьянка задержалась у двери монтажной. Вчера вечером она ещё верила, что у каждой ссоры есть понятное начало и столь же понятный конец. Теперь ей приходилось допускать, что её свидетелями были разные люди, каждый — только на собственном участке коридора.

В монтажной на столе лежала пустая коробка для катушки. Номер на её крышке был написан рукой, не похожей на её собственную. Бьянка убрала коробку в сторону, не касаясь хранившихся в шкафу лент. Отсутствие разрешения на их просмотр раздражало её сильнее, чем она готова была признать. Она знала, как легко выяснить по рабочим пометкам, какие дубли готовили к эфиру. Но это знание не давало права распоряжаться предметами, которые могли понадобиться для официальной проверки.

В дверях появилась Ада.

— Энцо вчера был страшен, — сказала она вместо приветствия.

— Когда?

— Во время ссоры. Мне рассказали.

— Кто?

Ада смутилась.

— Не помню, кто первый. Кажется, Сильвия. Или кто-то из актёров.

Бьянка почувствовала, как разговор пытается принять удобную форму: страшная ссора, страшный человек, страшный исход. Эта форма была понятна и потому опасна.

— Я тоже слышала повышенные голоса, — сказала она. — Но из того места, где стояла, не видела всего разговора.

— Ты защищаешь его?

— Я пытаюсь не добавлять к тому, что было, того, что нам кажется.

Ада долго смотрела на неё, затем тихо сказала:

— А если он действительно сделал это?

Бьянка не нашла ответа, который не прозвучал бы обещанием. Она не знала, сделал ли Энцо что-нибудь после ссоры. Она знала лишь, что вопрос Ады пока не был доказательством.

Сцена 11. Слова в коридоре

После полудня Бьянку попросили остаться на случай уточнения технических обстоятельств. Ей предложили подождать в небольшой комнате рядом с редакцией. Там стояли три стула, шкаф с папками и электрический обогреватель, который щёлкал, не согревая помещение. На стене висел календарь. Кто-то зачеркнул шестнадцатое число жирной чертой, будто прошлый день можно было отделить от всех остальных.

Из соседнего кабинета выходили люди. Сначала Сильвия Ломбарди, державшая перед собой сумку, затем Роберто Феррари. Оба выглядели так, словно получили разные задания и одинаково боялись выполнить их неправильно. Сильвия остановилась возле Бьянки.

— Меня спросили про вчерашний разговор Энцо и Ривы, — сказала она. — А я даже не уверена, где стояла, когда они начали.

— Что ты сказала?

— Что слышала голос Энцо. Он требовал вернуть ему право решать, какую сцену оставлять. Или говорил о роли. Я уже не уверена в словах.

— Ты видела их обоих?

— Когда вышла, да. Рива стоял ближе к двери своего кабинета. Энцо — посреди коридора. Но это было не в самом начале.

Бьянка заметила, как Сильвия осторожно заменяет «было» на «когда вышла». Ей захотелось поблагодарить её за эту точность, но похвала могла прозвучать как приглашение продолжать в нужном направлении.

— А время? — спросила Бьянка.

— Я не смотрела. Мне назвали двадцать восемь минут восьмого, и теперь я боюсь, что уже помню именно названное время.

Это признание было неприятнее уверенной ошибки. Оно означало, что даже добросовестный человек способен принять чужую отметку за собственную память. Бьянка подумала о репетиционной фразе, которую услышала в эфире: сколько раз она уже повторила про себя её звучание после того, как узнала о смерти Ривы? Не могла ли она сама сделать сходство более точным, чем оно было в первый миг?

Вошёл Роберто. Он поздоровался и спросил, не появлялся ли Карло. Сильвия ответила, что не знает. Они оба замолчали, увидев в коридоре человека с папкой. Тот прошёл мимо, не обращая на них внимания.

— Теперь мы и между собой разговариваем как на сцене, — заметил Роберто. — Каждый ждёт, что его реплику запишут.

— Это, может быть, полезно, — сказала Сильвия. — Тогда хотя бы думаешь, что произносишь.

— Или говоришь только то, что безопасно.

Бьянка вспомнила свою старую подпись под неточным производственным отчётом. Она поставила её, потому что формулировка казалась безвредной и помогала коллеге избежать взыскания. Тогда никто не пострадал заметно для неё. Но она уже знала цену выражению «все так делают». Сейчас оно могло стать оправданием любой поспешной записи.

Роберто присел на край стула.

— Вчера я слышал, как кто-то сказал, что Энцо обещал расправиться с Ривой. Кто именно сказал, не вспомню. А сегодня это уже повторяют как прямую цитату.

— Ты сам слышал угрозу? — спросила Бьянка.

— Нет. И не говорил, что слышал.

— Тогда важно, чтобы это осталось именно так.

— Знаю. Только попробуй остановить фразу, когда её уже подхватили.

В коридоре показался Энцо. Он шёл рядом со служащим и держал в руках сложенный лист. Не увидев их, прошёл к лестнице. Сильвия выдохнула, будто всё это время ждала именно его появления.

— Он не похож на себя, — сказала она.

— А каким должен быть человек после такого? — спросил Роберто.

Никто не ответил.

Через несколько минут Бьянку позвали уточнить, что именно она слышала из монтажной в начале восьмого. За столом сидели двое служащих; один записывал, другой задавал вопросы. Они представились, но Бьянка от волнения запомнила только фамилию старшего. Он не требовал от неё назвать виновного. Сначала попросил указать место, где она находилась, затем — какие звуки могли доходить до неё через открытую дверь.

— Вы слышали слова Беллини? — спросил он.

— Отдельные. Повышенный голос, затем ответ Ривы. Я не могу воспроизвести разговор целиком.

— Он угрожал Риве?

Бьянка ощутила неприятную ловушку самого глагола. Если она скажет «нет», получится, что угрозы не было. Если скажет «да», то превратит обрывки в ясное событие.

— Я не слышала фразы, которую могла бы назвать прямой угрозой физической расправы, — ответила она. — Но я не слышала всего разговора.

Служащий записал. Старший попросил назвать, что она помнит о времени. Бьянка объяснила, что не сверяла часы в момент ссоры, а её собственный рабочий порядок может помочь лишь установить приблизительный интервал. Точные границы, о которых говорили другие, требуют отдельной проверки.

— Ваша оценка отношения Беллини к Риве? — последовал вопрос.

— Они спорили из-за работы. Энцо был раздражён. Я не могу по этому судить о его действиях позже.

— Вы с ним дружны?

— Мы коллеги. Иногда спорим. Это может влиять на мою оценку, поэтому я стараюсь отделять её от наблюдений.

Она услышала, как скрипнуло перо. На мгновение ей показалось, что собственная осторожность делает её подозрительной. Но если свидетель старается понравиться человеку за столом, он начинает отвечать не на вопросы, а на ожидания.

Ей прочли записанное. В одном предложении значилось: «Слышала конфликт между Беллини и потерпевшим». Бьянка попросила уточнить, что слышала лишь часть разговора и видела участников не всё время. Исправление внесли без возражений. Это было простое действие, почти канцелярское, но после него она смогла дышать свободнее.

Выйдя, Бьянка увидела Карло Витале у окна. Редактор держал папку под мышкой и просматривал лист с перечнем передач. Он спросил, закончились ли её объяснения.

— На сегодня, кажется.

— Энцо всех задерживает, — сказал Карло. — Понятно почему. Ссора на виду у половины студии.

— Половина студии могла видеть разные её части.

Карло поднял взгляд.

— Ты хочешь сказать, что ссоры не было?

— Нет. Я хочу сказать, что ссора не объясняет того, что произошло потом.

Он сжал папку сильнее.

— Людям нужен порядок, Бьянка. Когда всё разом рушится, хотя бы последовательность событий должна быть понятной.

— Понятной — не значит придуманной.

Карло хотел ответить, но передумал. Вместо этого сообщил, что редакционные журналы и материалы, связанные с вечерним эфиром, будут проверять отдельно. Бьянка не спросила, кто уже видел их содержимое. Она понимала, что разговор в коридоре не заменяет официального осмотра.

Оставшись одна, она записала в книжке: «Ссора: начало и конец — по разным свидетельствам. Мои слова — только часть. Поздний выход — наблюдение Джулио, время проверить по журналу». Ни одно из этих предложений не говорило, где находился Энцо в тот момент, когда Рива получил смертельную травму. И ни одно не позволяло вычислить этот момент с точностью до минуты.

Сцена 12. Удобная версия

К вечеру студия приобрела вид учреждения, которое изо всех сил старается не замечать собственную растерянность. В монтажной включали и выключали лампы, пересчитывали пустые коробки, спорили о том, кто должен отвечать на телефон. Бьянка сидела перед выключенным магнитофоном и смотрела на неподвижные катушки. В прежние дни этот вид означал перерыв между двумя рабочими задачами. Теперь он напоминал о том, что запись может пережить человека и продолжить говорить его голосом.

Паоло пришёл за техническим бланком, который обычно хранился в нижнем ящике стола. Он остановился на пороге и спросил разрешения войти, хотя прежде никогда этого не делал.

— Карло сказал, что все спрашивают об Энцо, — произнёс он, перебирая бумаги. — Похоже, им достаточно того, что он разозлился.

— Им нужны ответы. Это не значит, что они уже решили.

— Ты сама в это веришь?

Бьянка задумалась. Она не знала, как именно ведётся проверка, и не собиралась изображать уверенность в чужой добросовестности. Но её собственные объяснения записали с поправками, которые она попросила внести.

— Я видела, что вопросы задают, — сказала она. — Не видела, чтобы кто-то объявил вывод.

Паоло нашёл бланк, но не ушёл.

— А ты рассказала про голос?

— Рассказала о сходстве с репетицией. Не больше.

— Они могут решить, что я подменил запись.

— Могут проверить цепочку подготовки эфира. Это не одно и то же.

Он положил бумагу на стол. Его тревога была настолько явной, что Бьянке захотелось немедленно уверить его в безопасности. Она удержалась. Утешение, основанное на непроверенном предположении, было бы ещё одной ложной точностью.

— Я знаю, что работал на пульте, — сказал Паоло. — И что в некоторые минуты меня видели. Но если они спросят, кто мог взять ленту из архива, я не назову одного человека. Там бывают разные сотрудники.

— Тогда так и скажи.

— Они услышат, будто я скрываю.

— Лучше пусть услышат ограничение твоего знания, чем имя, которое ты назовёшь из страха.

Он медленно кивнул. Бьянка заметила на его рукаве след от машинного масла. Когда-то такая мелочь показалась бы ей доказательством его присутствия возле аппаратуры. Теперь она понимала, что след ничего не сообщает о точном часе и тем более не подтверждает непрерывного пребывания в одном помещении.

После его ухода она снова раскрыла записную книжку. В ней уже появились разные версии одного вечера: Энцо кричал; Энцо уходил позднее; Рива говорил в эфире; голос мог принадлежать старой записи; кто-то передал редакции пакет. Версии складывались рядом, но не соединялись. Бьянка поймала себя на желании расположить их так, чтобы получилась история с одним виновником. Это было желание монтажёра: убрать паузы, сделать переходы незаметными, дать слушателю ясный ритм. В расследовании подобный монтаж мог уничтожить именно то, что следовало сохранить.

Она пошла к выходу и встретила Марту Галли у лестницы. Продюсер держала пальто на сгибе локтя, разговаривала с кем-то по телефону и, заметив Бьянку, закончила разговор. Её лицо было усталым, но собранным.

— Ты ещё здесь? — спросила Марта.

— Заканчивала работу.

— Непросто возвращаться к обычному порядку. Особенно когда все только и говорят об Энцо.

— Он был в центре ссоры, — ответила Бьянка. — Это легко запомнить.

— Ты считаешь, что он невиновен?

Бьянка услышала знакомую развилку: либо оправдать человека, либо согласиться с обвинением. Марта задала вопрос спокойно, без нажима. От этого он не стал точнее.

— Я не знаю, кто виновен, — сказала Бьянка. — Я знаю, что ссора сама по себе не доказывает убийства.

Марта некоторое время смотрела на неё.

— В таком случае ты, наверное, единственная здесь, кому хватает терпения не выбирать сторону.

Это прозвучало почти как комплимент. Бьянка не поняла, почему ей стало неприятно. Возможно, потому, что Марта говорила о терпении так, будто отказ от вывода был нравственным достоинством, а не временным следствием недостатка сведений. Возможно, потому, что Бьянка уже выбирала стороны — мысленно, не раз, — и только старалась не превращать выбор в свидетельство.

— Мне хватает не терпения, — сказала она. — Мне не хватает фактов.

Марта чуть улыбнулась.

— Тогда придётся ждать.

Она спустилась по лестнице. Бьянка осталась на площадке и несколько секунд слушала, как затихают шаги. Она не могла по их звуку определить ни характер человека, ни направление его мыслей. Ей вспомнилось, как Ада говорила о шагах в служебном коридоре вечером шестнадцатого. Любое желание назвать их владельца было бы попыткой дополнить звук выдуманным лицом.

Внизу Джулио вписывал что-то в журнал у входа. Увидев Бьянку, он поднял голову.

— Опять поздно уходите.

— Сегодня раньше, чем вчера.

— Тут теперь никто не знает, что значит рано.

Он перевернул страницу, и Бьянка заметила ровные столбцы времени и фамилий. Она не пыталась читать записи через его плечо. Ей было достаточно знать, что такая проверяемая опора существует и что её значение зависит от того, кто, когда и по каким правилам вносил отметки. Журнал не мог рассказать о человеке больше, чем в нём было записано.

На улице Турин казался почти прежним. Трамвай звякнул на повороте; под аркадами спорили двое мужчин; у газетного киоска кто-то перебирал вечерние выпуски. Бьянка прошла мимо, не останавливаясь. Ей не хотелось увидеть фамилию Энцо в заголовке, где подозрение уже стало бы готовым ответом.

Она думала о том, что у любого человека есть минуты, которых не видит никто из знакомых. Для Энцо эти минуты теперь становились обвинением. Для других — оставались обычным пробелом. Разница была не в самих минутах, а в истории, которую окружающие успели построить вокруг них.

Дома Бьянка достала чистый лист и написала две колонки. В первой: «Установить: кто слышал слова Энцо непосредственно; кто видел окончание ссоры; когда и кем отмечен его уход». Во второй: «Не утверждать: угрозу по пересказу; присутствие в комнате прослушивания; время смерти по поздней находке тела». Она перечитала обе колонки и добавила ещё одну строку: «Не подменять проверку оправданием».

Ей не нравилось, что лист похож на служебную памятку. Она хотела думать о Риве как о человеке, а не о перечне несовпадающих отметок. В памяти возник его голос, произносивший реплику, которую она теперь слышала иначе, чем на репетиции. Она могла представить себе, как он поправляет актёра, как раздражённо стучит пальцем по сценарию, как не замечает чужого утомления. Всё это было живым и неполным. Ни одна из этих подробностей не объясняла его смерть.

Бьянка погасила настольную лампу, но вскоре снова включила её. На отдельном листе она записала точные слова, которые помнила из эфира, и рядом — оговорку, услышанную тринадцатого ноября. Между записями оставила пустую строку. Она не стала рисовать стрелку от одной к другой. До проверки носителей, рабочих пометок и порядка передачи материала эта стрелка была бы красивой, но ложной.

Энцо оставался удобным подозреваемым. Он ссорился громко, уходил заметно, плохо скрывал обиду. Другие могли оказаться тише, осторожнее, привычнее к бумагам и распорядку студии. Но Бьянка не знала, означала ли эта разница хоть что-нибудь для преступления. Она знала только, что громкость голоса не измеряет вину.

Внизу, во дворе, хлопнула дверь. Бьянка невольно посмотрела на часы, затем усмехнулась собственному движению. Она услышала звук и увидела время. Человека за дверью она не видела. Именно так и следовало бы записать, если бы её спросили.

Контроль этапа 29 · редакционный журнал

Глава 4: 18971 знаков с пробелами в трёх сценах 10–12.

Дата действия: 18 ноября 1978 года; ретроспективные свидетельства относятся к ссоре 16 ноября 19:28–19:34.

U17: ссора не доказывает убийство; U14: наблюдение Джулио об уходе Энцо после 20:30 подлежит проверке; U05–U08: Бьянка не устанавливает происхождение эфирного носителя без проверки.

R1–R7 остаются открытыми. Время смерти около 20:05 доступно авторскому канону, но не свидетелям и не эксперту как установленная минута.

Бьянка не ведёт допрос и не изымает вещественные доказательства; все официальные действия остаются за уполномоченными лицами.

Канон: Марта Галли — убийца, пять актов, 30 глав, 90 сцен; DOC-01–DOC-16 и V01–V12 не пересмотрены.

Прогресс: 29/121; концепция 5/5; архитектура 10/10; библия 10/10; рукопись 4/25; остальные шкалы 0.

Глава 5. Записанный голос

Сцена 13. Тринадцатое число

Утром Бьянка пришла в студию раньше, чем собиралась. За ночь лист с двумя колонками не стал убедительнее. Наоборот: в тишине собственной комнаты ей казалось, что она вспомнила интонацию Ривы до последней паузы; теперь, поднимаясь по лестнице «Teatro Voce», она уже не была уверена, где кончалась память и начиналось многократное мысленное повторение.

У дверей монтажной стояла тележка с коробками пустых катушек. Кто-то из ночной смены оставил на верхней крышке короткую полоску монтажной ленты, и она прилипла к пальцу Бьянки, когда та поправила перекошенную коробку. Незначительная мелочь напомнила ей о том, насколько вещественной была их работа. Голос существовал на магнитном слое, на определённой длине плёнки, в определённом порядке склеек. Он не появлялся в эфире просто потому, что кто-то произнёс подходящие слова.

Она открыла шкаф с рабочими тетрадями. Полицейские опечатали носители, которые могли иметь отношение к передаче шестнадцатого; распоряжение касалось и нескольких катушек, находившихся в архиве. Бьянка не собиралась подходить к ним. Ей нужна была собственная тетрадь, которую она вела для расчёта длительности монтажных отрезков. На её обложке чернильным карандашом стояло «Ноябрь». Она вынула тетрадь и задержалась: привычное движение вдруг показалось ей похожим на тайное изъятие.

— Это ваша? — спросил за спиной Паоло.

— Моя рабочая. Если её тоже нужно передать, я передам.

Он не вошёл сразу, остался на пороге. За последние двое суток его лицо стало осунувшимся. Он носил тот же тёмный свитер, но теперь манжета была подогнута неровно, словно он поправлял её на ходу.

— Мне ничего не поручали решать, — сказал он. — Они просили не трогать то, что относится к шестнадцатому. Ваши записи от тринадцатого могут относиться.

Бьянка закрыла тетрадь, не раскрывая на нужной странице.

— Тогда пусть сначала посмотрят, что это. Я не хочу, чтобы потом оказалось, будто я сама выбирала, какую запись показывать.

Паоло кивнул с неожиданной благодарностью. Бьянка вспомнила, как Ада видела его у пульта около восьми вечера шестнадцатого. Одно наблюдение не превращалось в непрерывное присутствие. Возможно, Паоло тоже думал об этом каждую минуту. Техническая точность, которой он привык гордиться, не могла заполнить пустоты в свидетельствах.

— Вы опять слушаете голос? — спросил он.

— Не слушаю. Вспоминаю. Это хуже.

— Почему?

— Потому что у воспоминания нет катушки, которую можно остановить и пустить заново. Каждый раз оно получается немного другим.

Паоло посмотрел на шкаф.

— На репетиции тринадцатого Рива действительно ошибся в дате. Я помню, как вы попросили оставить отметку для исправления.

Бьянка почувствовала почти физическое облегчение и тут же заставила себя не поддаваться ему.

— Вы помните саму фразу?

— Помню, что он сказал про субботу. Или что вы сказали ему про субботу. Это не одно и то же, верно?

— Совсем не одно.

Паоло потёр лоб.

— Я не могу поклясться в словах. Я тогда смотрел на счётчик.

Он мог бы дать ей желанное подтверждение, немного подправив память. Но не сделал этого. Бьянка впервые за утро посмотрела на него без подозрения, которое навязывали общие разговоры. Она знала, что это тоже чувство, а не вывод.

— Я хочу поговорить с тем, кто ведёт проверку записей, — сказала она. — И показать тетрадь целиком.

— Инспектор будет после десяти. Карло попросил всех оставаться в пределах студии, если не требуется уйти.

Бьянка села за стол, положив тетрадь перед собой. Страница с датой тринадцатого оставалась закрытой. Она могла бы прочитать её немедленно и узнать, есть ли там нужные слова. Но тогда при следующем объяснении ей было бы трудно различить, что она помнила до чтения, а что усвоила после. Вчера это казалось отвлечённой осторожностью. Сегодня — единственным способом не испортить собственное свидетельство.

В коридоре раздался голос Энцо. Он говорил с кем-то резко, но негромко. Бьянка разобрала только «я уже отвечал». Ей захотелось выйти и сказать, что повторять одно и то же не значит лгать. Она осталась сидеть. Вмешательство не помогло бы ни Энцо, ни делу. Оно только сделало бы её участницей ещё одного разговора, который завтра каждый вспомнил бы по-своему.

На столе лежала деревянная линейка для разметки ленты. Бьянка провела по её ребру ногтем, ощутив мелкую щербину. Тринадцатого она работала с этой линейкой, отмечала места предполагаемых сокращений, спорила с Ривой о темпе. Если эфирный фрагмент действительно был взят оттуда, нужно было установить не только совпадение реплики, но и путь самой записи. Репетиционная катушка могла остаться в архиве; могла быть переписана на другую; отдельный фрагмент могли включить в программу законно или без согласования. Пока все эти возможности существовали рядом.

В тетради, которую она не открывала, могло находиться лишь первое звено. Остальные требовали чужих документов, чужих показаний и доступа, которого у неё не было.

Сцена 14. Бумага и магнитный слой

Инспектор пришёл не один. С ним был молодой сотрудник с узкой папкой, в которой лежали листы с напечатанными заголовками и пустыми строками для подписей. Они устроились в кабинете, где обычно обсуждали расписание записи. На стене ещё висел календарь с пометками Ривы. Бьянка поймала себя на желании отвернуться от его почерка.

— Вы сообщили о сходстве двух объявлений, — сказал инспектор. — Объясните, как вы его установили.

— Я не установила сходство технически. Я услышала в эфире фразу, которая напомнила мне репетицию тринадцатого ноября. После этого я вспомнила, что отмечала оговорку.

— Вы уверены в дате репетиции?

— В дате — да. В том, что именно этот отрезок пошёл в эфир, — нет.

Он записал её слова, не проявив ни удовлетворения, ни досады.

— Что значит «оговорка»?

— Рива произнёс: «Премьера состоится не завтра, а в субботу». Он поправлял сам себя или исправлял прежнюю строку — теперь я не стану утверждать, что помню последовательность без ошибки. Но сама эта конструкция была необычной. Мы собирались записать более прямое объявление.

— Почему её могли сохранить?

— На репетиции сохраняют много того, что потом убирают. Если запись не разрезана или сделана копия, фраза остаётся на ленте. Это не означает, что её кто-то намеренно приготовил для эфира.

Молодой сотрудник поднял голову.

— Значит, можно проверить звук на двух лентах?

— Если они доступны и известно, что именно сравнивают. Два воспроизведения могут показаться одинаковыми на слух. Но я не эксперт, и мои уши не заменяют происхождения катушки. Можно сравнивать длительность пауз, шум, монтажные стыки, характер произнесения. Только сначала надо убедиться, что записи правильно обозначены и не перепутаны.

Инспектор постучал карандашом по столу.

— Вы можете указать свою пометку?

— Могу передать тетрадь. Но я ещё не открывала её сегодня на нужной странице. Хотела сначала объяснить, что помню самостоятельно.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Почему?

— Потому что потом не отличу своё воспоминание от того, что прочитала. Мне уже трудно их отделять.

Бьянка ожидала иронии. Вместо этого инспектор попросил сотрудника записать её оговорку о порядке воспоминания и просмотра записей. Затем предложил открыть тетрадь в его присутствии.

Страница тринадцатого ноября оказалась испещрена короткими строчками. В левом поле шли цифры счётчика, справа — пометы о дыхании, паузах и неудачных дублях. Бьянка нашла запись, которую искала: «Объявл.: не завтра / суббота. Проверить дату. Дубль повторить». Рядом стоял номер катушки, нанесённый ею карандашом.

Она перечитала строчку дважды. Там не было полной фразы. Не было даже имени Ривы: она и так знала, кто работал у микрофона. Тетрадь подтверждала, что она отметила похожую оговорку на репетиции. Она не доказывала, что в эфире звучал именно тот отрезок.

— Вы видите? — спросил инспектор.

— Да. И вижу, чего здесь нет.

Он попросил уточнить.

— Здесь нет указания, что этот дубль был утверждён. Нет записи о копировании. Нет подтверждения, что катушка, номер которой я написала, сохранилась в том же состоянии. Я могу рассказать, как мы обычно работали. Но обычай не заменяет запись о конкретной передаче.

— А кто имел право утвердить материал?

— Редакция и ответственные за выпуск. Технический сотрудник мог подготовить носитель, не решая, что должно прозвучать. Я не знаю, как именно согласовали вставку шестнадцатого.

Бьянка подумала о Карло. Его подпись на листе согласования означала бы разрешение включить материал в сетку. Но сама по себе не рассказывала бы, кто выбрал голос, когда сделал копию и какой именно носитель доставили к пульту. Она не стала произносить это вслух: пока листа перед ней не было, даже форма его существования оставалась предметом проверки.

— Вы видели подготовку пакета для эфира? — спросил инспектор.

— Нет. В двадцать один десять я слышала объявление. Кто принёс пакет и что в нём лежало, я не видела.

— Вы можете сказать, что голос принадлежал Риве?

— Я узнала его голос. Но если требуется формулировка для протокола, напишите именно так: «узнала на слух». Не «установила принадлежность».

Инспектор повторил слова сотруднику. Бьянка неожиданно ощутила, как сильно зависит смысл от глагола. В студии они неделями спорили о произношении одного слова; теперь одно слово могло изменить судьбу человека.

— Нам потребуется ваша тетрадь, — сказал инспектор. — Составим перечень и отметим, что вы передаёте её добровольно. Если понадобится уточнение, вас вызовут.

Бьянка согласилась. Сотрудник записал внешний вид тетради, название на обложке и число заполненных страниц. Она проследила, чтобы в записи не возникло фразы «тетрадь с доказательством подмены». На обложке не было ничего подобного. Там было всего лишь «Ноябрь».

Когда инспектор ушёл, Карло появился у дверей, будто ждал разрешения войти.

— Они забрали ваши записи?

— Да, под запись.

— Весь журнал?

— Тетрадь. Не журнал. Вы, наверное, знаете разницу.

Он сжал губы. Обычно Карло не терпел, когда ему объясняли устройство редакционных документов, но сегодня возражать не стал.

— Меня спрашивали об эфирном пакете, — произнёс он. — Я согласовал выпуск. Это была моя обязанность.

— Согласование означает, что вы проверили каждую запись?

— Нет. У нас так не работали. Я проверял порядок программы, время, текстовые заявки. Если бы я прослушивал каждый метр ленты, выпуск не вышел бы никогда.

— Я не обвиняю вас.

— Вы задаёте вопросы так, будто обвиняете.

Бьянка почувствовала знакомую обиду: всякий раз, когда она просила точности, собеседник слышал в этом недоверие. Но теперь она не могла позволить себе отказаться от вопроса ради спокойствия.

— Тогда скажите, кто принял пакет.

— Это должно быть в журнале. Я помню, что он поступил до эфира.

— Помните время?

— Примерно половина девятого. Возможно, чуть позже.

Бьянка не поправила его цифрой, которую слышала от других. Она не знала, видел ли Карло отметку собственными глазами. Слова «примерно» и «в журнале» были разными видами знания, и их следовало проверять отдельно.

— Не ищите во мне человека, который всё знал, — сказал Карло.

— Я ищу человека, который может сказать, чего не знал.

Он отвернулся к календарю. На мгновение Бьянке показалось, что Карло сейчас заговорит о Риве, об их последнем совещании, о том, что они не успели друг другу сказать. Но он лишь спросил, когда можно будет снова работать в монтажной.

Она ответила, что не знает. Это было самое точное слово за весь разговор.

Сцена 15. Две записи, два вопроса

После полудня Бьянка зашла в пустую репетиционную комнату. Ей разрешили взять собственную сумку, оставленную на вешалке, но попросили не задерживаться возле аппаратуры. Она не включала магнитофон. Лампочка над выключателем питания была тёмной, и от этого комната выглядела неестественно спокойной.

Тринадцатого Рива стоял здесь с листом объявления. Он не любил читать короткие тексты с первого раза. Считал, что слушатель сразу распознаёт бумагу в голосе. Он мог десять минут добиваться естественности одной реплики, а потом раздражённо сказать, что времени на такие пустяки нет. Бьянка помнила, как он провёл ладонью по лицу, прежде чем произнести исправление о субботе. Но память подсказывала ей и то, чего она не могла проверить: будто он при этом улыбнулся. Она не записывала улыбок. Они не оставляли следов на магнитном слое.

Она вышла прежде, чем воспоминание окончательно превратилось в сцену с выдуманными подробностями.

У лестницы её догнала Ада. В руках у неё были две папки, и одну она прижимала к груди так крепко, словно боялась уронить.

— Мне сказали, что вы нашли запись тринадцатого.

— Я нашла пометку о записи. Это не одно и то же.

— Но если голос тот же, значит, он не говорил в прямом эфире?

— В эфире можно воспроизвести запись. Это известно всем, кто здесь работает. Но я пока не доказала, что прозвучала именно репетиционная катушка. И даже если это подтвердят, останется вопрос, кто и зачем включил этот фрагмент.

Ада оглянулась на пустой коридор.

— Люди говорят, что Паоло мог подменить ленту.

— Он мог работать с лентами по должности. Это не ответ на вопрос, делал ли он подмену.

— А если кто-то попросил его?

— Тогда надо установить, кто попросил, что именно и когда. И не начинать с фамилии, которую легче произнести.

Ада замолчала. Бьянка поняла, что произнесла последнюю фразу резче, чем хотела.

— Простите. Я знаю, что вы тоже переживаете.

— Я не об этом, — сказала Ада. — Я вчера пыталась вспомнить, как он сидел у пульта. Сначала видела перед собой его плечи. Потом мне показалось, что он поворачивался и что-то говорил. А теперь я уже не уверена, действительно ли слышала его слова тогда, или это из другого вечера.

— Вы сказали инспектору?

— Сказала, что видела его около восьми. И что остального не помню. Он спросил, могла ли я перепутать время. Я сказала, что могла.

Бьянка взяла у неё верхнюю папку, чтобы та могла поправить ремешок сумки. На обложке значилось «Тексты для согласования». Она не открывала папку.

— Этого достаточно, — сказала Бьянка. — Если вспомните что-то новое, объясните, почему вспомнили. Не пытайтесь сделать рассказ красивее.

Ада усмехнулась без радости.

— Вы говорите, как редактор.

— Плохой редактор убирает сомнения, чтобы текст звучал уверенно. Хороший оставляет их там, где они необходимы.

Она вернула папку. Ада пошла к лестнице, но остановилась на первой ступени.

— Я ещё слышала шаги в служебном коридоре. Я вам говорила.

— Говорили.

— Иногда кажется, что я знаю, кто это был.

— Вы видели человека?

— Нет.

— Тогда не позволяйте этому ощущению стать именем.