Читать книгу: «Туман»
Глава
Глава I
«Исход»
Работа в море заставляет человека вырабатывать в себе качества, которых у него не было до этого. Изоляция, сложность, сама специфика моряцкой жизни требуют силы воли, дисциплины и смелости. Находиться на судне посреди океана, зная, что вокруг на тысячи миль нет ни души, — это неописуемое ощущение.
До моря я работал преподавателем. Ничего необычного: окончил педагогический институт, стал преподавать в своей родной школе алгебру и геометрию. Но быстро понял, что на такой профессии денег не заработаешь. Нужно было что-то менять.
Почему именно море? Всё просто. Здесь ты полностью погружён в работу. Не думаешь о готовке, одежде, коммуналке, ремонте машины, продуктах. На судне жёсткая иерархия, каждый делает своё дело. У такой жизни есть плюсы помимо хорошей зарплаты. Здесь заводишь настоящих друзей, узнаёшь мир, а заодно — самого себя.
Всё случилось в водах Африки, где я часто отрабатывал контракты. Судовладелец мог бы нанять белых, но рыбалка в чужих водах по закону требует местных рабочих. И на стыке двух культур ты начинаешь понимать, что почти ничего не знаешь об этом мире. Африканские мифы завораживают — от них кровь стынет в жилах, сердце бьётся чаще. Самое удивительное: местные не считают это мифами. Они верят в своих богов, подводных чудовищ и демонов, что прячутся в утренних туманах. Может, с детства прививают, а может, дело в килограммах гашиша, которые они выкуривают за рейс, — не знаю. Но когда в море начинается шторм, льёт дождь или вода становится гладкой, как стекло, — за это благодарят богов. И это не мешает жить с ними рядом, работать, общаться, узнавать новое.
Может, и в самом деле в этом есть что-то магическое. Судно качает, оно подскакивает на волнах, всё шумит и гудит. Но достаточно взглянуть на водную гладь — на мелкую пену, что остаётся после того, как волнорез разрезает полотно синей солёной воды, — и ты впадаешь в какой-то ступор. От такого зрелища невозможно оторвать глаз. Весь мир исчезает. Остаётся только вода, пена, волны — и матерщина боцмана, которого на пьяную голову заставили красить переборку в надстройке. Старые морские волки запрещают первоходам смотреть на водную гладь. Не знаю, суеверие или просто привычка — но они повторяют то, что когда-то говорили им.
Работа на рыбацком судне незамысловатая. Капитан и штурманы ищут рыбу по локатору, палубные ставят трал, в цеху рыбу сортируют, морозят, пакуют. Работа динамичная, выматывает физически и морально. Нужна выдержка и хорошая форма. Очень важно с первых дней стать частью экипажа — тогда тяжелая работа перестанет быть в тягость, а начнёт приносить удовольствие. Что может быть лучше, чем выйти всей вахтой на второй номер после смены, закурить и выпить чашку кофе? Рай, не иначе.
Я работаю на станке по упаковке. Помогают два парня из Гамбии — Альфа Бароу и Амаду Сисай. Я учу их мату на своём языке, они меня — малинке. Английский они знают отлично: бывшая британская колония. Вся эта работа со временем превращается в рутину. Ты начинаешь понимать людей с полуслова, с одного взгляда или вздоха. Кто-то начинает пить, кто-то впадает в апатию, а то и в депрессию. Поэтому каждые 4-6 месяцев экипаж меняют. Это сигнал: контракт кончился, пора домой. Кто-то уходит, кто-то остаётся — подписывает новый прямо на судне. Я собирался поступить так же, но планы изменились.
У нас оставалась последняя неделя. Судоходная компания дала распоряжение перегнать траулер в Лас-Пальмас-де-Гран-Канария — на техобслуживание и ремонт. Это делают раз в 5-8 лет, иначе судно просто не выпустят из порта. Провести последние дни перед отлётом домой на тёплых пляжах Канарских островов — звучало неплохо. Мы выгрузили последнюю партию рыбы, высадили африканских коллег. Начался перегон в Лас-Пальмас.
«Туман»
Я обожаю такие длительные переходы. Динамики в работе становится гораздо меньше, из обязанностей — только чистота и безопасность на судне. Ставишь на баке раскладушку, завариваешь чай, расслабляешься под тёплым африканским солнцем и океаническим бризом, который приятно обдувает тело. В такие моменты я люблю море ещё больше.
Старые морские волки — наш боцман Николаевич и матрос траловой палубы Валера — выпивают за день по упаковке чая и скуривают по пачке крепких сигарет. Обсуждают политику, жалуются, что детям и внукам нужны от них только деньги. Первоходы, молодые ребята, пытаются наделать побольше фото для соцсетей. У нас это Ваня и его ровесник Витя. Они впервые в море, и всё вокруг вызывает у них восторг. Я же, как и мой сменщик-упаковщик Лёха, а так же трюмные Серёга и Дима, в такие моменты больше инертны. Я люблю уединение, парни либо пьют ром, либо смотрят фильмы.
В такие мгновения кажется, что иерархия рушится. Нет начальников и подчинённых. Что творится на мостике — неизвестно, да и мало кого волнует. На рыбфлоте граница между рабочим составом и офицерами очень чёткая, и только технолог Андрей да старший тралмейстер Иваныч связывают мостик с палубой и цехом. На камбузе трудятся две девушки — Ира и Таня. Для них переход не играет роли: готовить на экипаж нужно всегда. Рабочее напряжение спадает, из кают доносится смех, музыка, тонкие струйки сигаретного дыма. И весь этот покой периодически нарушает боцман с его «нужно покрасить леера» или «протереть пыль на переборках». Реже — заставить мыть душевые каустической содой.
Я уже почти дремал в кушетке, когда услышал тяжёлые шаги и хриплый кашель в одном из шкафутов. Я знал — это идёт Николаевич. И значит, в его пожилой голове созрела очередная гениальная идея. Он сам был не в восторге от работы во время перехода, но мостик требовал, а потому делать что-то нужно.
Ему было далеко за шестьдесят, но голову покрывали густые седые волосы. Кожа на всём теле — бронзово-коричневая, выжженная африканским солнцем. Боцман ходил в рейсы ещё до моего рождения. Невысокий, но держался прямо и уверенно. Почти всегда ходил без рубашки, даже когда это категорически противоречило технике безопасности. Из-за этого, да и других мелочей, он часто пререкался с капитаном Освальдовичем, но их ссоры больше походили на ворчание пожилой пары, чем на серьёзный конфликт. Насколько я понимал, они знали друг друга очень давно.
— Марк, ты что спишь? — его голос резко врезался в ухо, развеяв остатки полудрёмы.
— Что случилось, боцман? — спросил я с лёгким раздражением, хотя знал, что большая часть его «гениальных идей» рождалась на мостике, когда штурманы от скуки не знали, чем занять экипаж.
— Не ворчи, — ухмыльнулся он. — Во время последней выборки трала зацепили доску на палубе и вырвали её. Нужно до прихода в порт заменить и засмолить. В Пальмасе плавить смолу нам не дадут.
— Так возьми Ваньку из траловой, в крайнем случае Валеру. Это их территория.
— С Валерой это растянется на часы, а Ваньке ещё объяснять придётся. Давай так: помогаешь, а я угощаю тебя парочкой сигарет... С фильтром.
Тяжело объяснять человеку на суше, насколько сигареты — ходовая валюта в открытом море. За пару штук можно и подсуетиться. Особенно это ценится в конце рейса, когда сигарет на ларьке остаётся на «самом донышке».
— Хитрый старик, знаешь, на что давить. Неужели и я таким стану через пару десятков лет?
Боцман громко рассмеялся. В широкой улыбке блеснули два золотых зуба: передний и правый клык. Я ещё не успел сложить лежанку, как смех Николаевича резко оборвался. Он застыл, глядя на горизонт.
— Николаевич, ты чего?
— Глянь.
Он положил руку мне на плечо, развернул в ту сторону, куда смотрел сам, и указал пальцем. На горизонте наступал плотный туман. Он начинался у самой воды и поднимался вверх, до небес. Распространялся с невероятной скоростью, хотя в небе не было ни облачка, воздух оставался сухим, солнце пекло невыносимо. Да и вообще, туман в море в ясную погоду, когда на часах почти полдень, физически невозможен. А этот плыл густой патокой, покрывая бирюзовую гладь.
С мостика на палубу спасательных шлюпок вышел старпом. Его лицо было озадаченным. Он всегда себе накидывал чуть больше важности, чем необходимо.
— А мы что — будем идти через туман? — спросил боцман у Валерия Григорьевича.
— В том и странность, — ответил Третьяков. — Не должно здесь быть тумана. На локаторе — полный штиль. Погода от экватора до самого Пальмаса должна быть жаркой и ясной. Откуда он взялся — не понимаю.
Валерий Григорьевич Третьяков — наш старпом. Настоящий образец старшего офицера. Без предрассудков, эмоционально стабильный, холодный, отстранённый. Но даже на его лице пробегала едва заметная судорога: скулы напрягались, он покусывал губы, резко выдыхал носом. Высокий, крепкий, на вид — лет сорок, не больше. Свободные синие брюки, всегда выглаженная рубашка с длинным рукавом. Он облокотился на леера, привстал на носки, будто пытаясь разглядеть что-то в густой пелене.
— Марк, боцман, идите с бака, не мелькайте. Я дам знать, если что-то прояснится.
Мы с боцманом кивнули и пошли в курилку — переоборудованную раздевалку, где хранилась рабочая роба. Туман постепенно поглощал судно, проникая в продолы, каюты, технические помещения.
«Тихие воды»
Я сидел в курилке и пытался «растянуть» сигарету, которая впитала в себя влагу океанического бриза, пока я получал свою порцию спокойствия на баке.
— Я пойду поставлю чайник. Ты будешь кофе? — Боцман сидел на лавочке напротив меня и пытался оттереть шорты то ли от краски, то ли от помёта чаек.
— Да, давай. Всё равно не понятно, чего остаётся ждать.
Я откинулся головой на переборку и наконец-то сделал первую глубокую затяжку. Сразу же все тысячи мыслей в голове затихли, а волнение куда-то ушло. Туман проникал всё глубже. И именно в этот момент я заметил это. Абсолютную тишину, почти вакуумное отсутствие всего. Чайки, которые без остановки орали весь рейс, гнездясь на портале судна в ожидании своей порции не промышленной рыбы, просто стихли. Как будто их и не было никогда, как будто они были стёрты с этого мира. Я даже не мог вспомнить звука чаек, настолько давящей была тишина. Волны перестали бить о борта судна. Выглянув в иллюминатор, я не услышал ни шума, ни брызг. В полной тишине можно было расслышать только скрип «работы металла», как деформируются сварочные швы под весом судна. Такое ощущение, что траулер был перемещён из океанической пучины куда-то глубоко в космос.
Туман становился всё гуще. Николаевич зашёл в курилку и протянул чашку с кофе, вслед за ним зашли и остальные работники нашего судна. Лёха зашёл после боцмана и слегка шлёпнул меня по плечу внешней стороной кисти, чтобы я немного подвинулся на деревянной лавке. Ванька и Витя, как и всегда, перешучивались между собой, делая вид, что туман не вызывает у них беспокойства. Уверен, они волновались, но не хотели дать слабину перед более опытными членами экипажа. Два трюмных, Серёга и Дима, о чём-то спорили с Валерой в продоле. Видимо, они ещё не знали о происходящем или не придавали значения этому.
— Боцман, а вы когда-нибудь видели что-то похожее? — спросил Витёк у Николаевича.
Он сделал вид, что спрашивает это между прочим, но его дрожь в голосе и лёгкий фальцет дали понять, что на данный момент это единственное, что интересует и его, и Ивана. После этого вопроса Лёха сделал еле заметный кивок боцману, дав понять, что не стоит усугублять ситуацию.
— Ну, Витя, что тут скажешь. Я хожу в рейсы куда больше, чем ты живёшь на этом свете. В море всякое случается: и проливные дожди по несколько недель, и штормы с качкой, от которой все твои внутренние органы лезут наружу, да и туман не такое уж и редкое явление. — Не успел боцман договорить, как его перебил Ванька.
— А так, а чего нас всех согнали внутрь? — в этот момент Лёха начал закрывать все иллюминаторы, не впуская туман на борт судна.
— Это обычная техника безопасности, Ваня. В таком тумане очень легко на что-то напороться или разбить голову об уголок, леер, швеллер или другую конструкцию. Если тебе скучно и так волнует туман, то я прямо здесь могу найти тебе, чем заняться, и другу твоему тоже. — Николаевич кивнул в сторону Вити и рассмеялся.
В этот момент в курилку вошли трюмные.
— Марк, я закрыл люмик в каюте, так как эта сырость уже не давала возможности нормально дышать. — я одобрительно кивнул, а Серёга продолжил: — кто-то вообще знает, что здесь происходит? Мы стоим на месте? Нет ни волн, ни качки.
В этот момент захрипел громкоговоритель общесудовой связи:
— Говорит капитан судна. Немедленно всему экипажу собраться в кают-компании. Есть важные новости, и в известность о них мы должны поставить весь экипаж. Конец связи.
Обращение капитана по общесудовой связи в конце рейса обычно вызывает радость, так как ты понимаешь, что контракт закончился и мы сейчас получим все свои документы и справки о плавании, что говорит о том, что скоро домой. Но все мы прекрасно понимали, что это сообщение несёт в себе нечто другое. Мы все поспешили в столовую. Несмотря на всю ту влагу, что нёс с собой туман, прохладней не становилось. Такое ощущение, что судно превращается в духовую печь.
Все начали расседаться по местам. Рядом со мной сел трюмный Димка. Это был такой здоровый лоб, ростом под два метра. Он был коротко стрижен, а на нём была любимая тельняшка, которую, по ощущениям, он не снимал с начала рейса. Он был бывшим военным, на его лице красовался большой шрам, перечеркивающий лицо от глаза и до левого уголка его рта. Длинные сильные пальцы и широкая грудь. Но самое парадоксальное, что его устрашающий внешний вид полностью перечеркивался его абсолютно доброй, почти альтруистической натурой. Он не дал ужасам своего прошлого перечеркнуть собственное будущее, работая над собой и вживаясь в социум.
Пока ждали капитана, Валера открыл иллюминатор в кают-компании, так как он тоже не был ещё в курсе происходящего. Туман был абсолютно неестественным, плотным и каким-то грязным. Он вытащил руку наружу, но ничего там не ощутил. После чего поджёг зажигалку и поднёс к иллюминатору, надеясь, что слабый огонёк Zippo позволит хоть что-то разглядеть. Он высунул снова руку, но уже с зажжённой зажигалкой, но густое «молоко» тумана скрывало окружение от его глаз. И тут он стал разглядывать сам огонь от зажигалки. Он не двигался, как будто был зажжён в закрытом помещении, как будто в море нет даже намёка на ветер. Пламя горело ровно и чисто, что вызывало ещё больше тревоги относительно тумана. В помещение зашёл капитан.
В столовой все затихли и стали по струнке. Освальдович махнул рукой, давая понять экипажу, чтобы все садились. Он и до этого имел очень тяжёлый, суровый взгляд, сейчас же эта тяжесть стала ещё более заметной. Его глаза, которые всегда были переполнены решимостью и уверенностью, сейчас излучали растерянность. Было видно, что у него не очень хорошие новости.
— Почти три часа назад нас догнал этот чертов туман. Скорость судна в двенадцать узлов не позволила нам опередить его. Во все времена из тумана при нулевой видимости помогали выйти навигация, заранее выстроенные маршруты и немного удачи. Вот только сейчас радар полностью «ослеп», на нём не видно ни берега, ни буёв, ни других судов, ничего абсолютно. А если верить показаниям эхолота, то под нами бездонная глубина, что странно, ведь мы шли вдоль береговой линии западно-центральной Африки. Ни связь, ни спутниковая навигация так же не работают, выйти на связь с компанией мы не можем. Офицерский состав вместе с механиками решили остановить главный двигатель и лечь в дрейф, дабы не сжигать топливо понапрасну, так как вслепую в таких условиях двигаться невозможно.
Он договаривал эти слова, смотря на стол, на который облокотился обеими руками. Не любить своё начальство — это нормально, так везде. Но видеть это бессилие и растерянность в глазах капитана — ещё хуже. Словно попал на судно Аниара и готовишься познать весь этот ужас.
— Ещё одно, ребята: если выходите на палубу, идите только толпой, следите друг за другом и старайтесь подальше держаться от борта. Найти кого-то за бортом в такую «погоду» будет достаточно сложно. Второй помощник капитана раздаст вам кофе и питьевую воду. Проведите остаток дня на своё личное усмотрение.
Он кивнул в сторону второго штурмана Паши, давая команду выполнить распоряжение. Ещё раз молча осмотрел экипаж, тяжело выдохнул и вышел из кают-компании. Стояла абсолютная тишина.
«Нечто»
Экипаж постепенно стал расходиться по каютам. Каждый был загружен своими тяжёлыми мыслями.
— Марк, а ты был наверху? — меня окликнул моторист Саня, который на момент появления тумана нёс вахту вместе со вторым механиком в машинном отделении.
— Да, в момент появления тумана. Сейчас вроде как всё судно окутано им.
— Не хочешь выйти перекурить на второй номер, посмотреть, что там да как? — в этот момент к нам подошли Дима, боцман и Витя.
— Хотите сходить наверх? — поинтересовался Дима. — Тогда я с вами, охота разобраться, что там творится. Мы всего полдня в таких условиях, а капитан уже делает вид, что мы обречены. Очень это странно.
Боцман одобрительно кивнул головой, а Витя уже по инерции увязался с нами. Юношеский максимализм и амбиции молодого моряка не позволяли ему оставаться в стороне от экипажа.
Самого Саню, моториста, я знал не очень хорошо, как, собственно, и старшего механика с его помощником. Работа матроса — палуба и цех — с работой механиков и мотористов в машинном отделении пересекается редко. Мы виделись с ним только когда я уходил на вахту на фабрику, а он сменялся из машины. Каюты у нас были соседними. Очень немного мне известно о нём. Никакой «тяжёлой» истории у него за спиной нет, он целенаправленно учился на инженера-механика, чтобы всю свою дальнейшую жизнь связать с морем. Сам он был среднего роста, коротко стриженный. Роба, несмотря на специфику его работы, всегда была выстиранной и чистой — для моториста это практически невозможно. Во время перехода он стал плотнее общаться с матросами, так как его «коллег» отправили домой ещё в Африке: в переходе нужен один моторист и два механика, чтобы поддерживать работоспособность машины. Вместе с его друзьями домой улетели технолог, рыбмастера с тралмастерами, третий штурман, третий механик и старший тралмейстер. Это обычное дело. Компания попросту не намерена платить людям, которые в переходе не выполняют практически никакой функции.
Я сидел в каюте с Серёгой, когда постучали в дверь.
— Открыто! — крикнул я.
В каюту вошёл Саня. Серёга поставил фильм на паузу, вытащил наушник из уха и протянул руку мотористу.
— Что-то хотел? — спросил он.
— Мы с Марком собираемся наверх идти, плюс ещё боцман, Дима и тот мелкий матрос, не знаю, как зовут.
— Витя его зовут, — добавил я. — Хочешь с нами?
Серёга, не долго думая, соскочил со второй полки кровати: «Ну, пойдёмте», — сказал он и стал доставать из рундука трюмную робу, к которой привык. Я же не был уверен, что на улице холодно, но то, что там сыро, очевидно. Я взял с рундука робу, только верхнюю часть — куртку. Саня был одет в свою повседневную робу. В продоле уже был слышен разговор Николаевича и Димы. Я вышел из каюты и увидел дивную картину: боцман был одет в тёплую толстовку с длинным рукавом и джинсы. Я его в подобном наряде за весь рейс ни разу не видел. Дима был в своей трюмной робе — видимо, у них с Серёгой это уже профессиональная деформация. С каюты по соседству вышел и Витя: он был в шортах, тельняшке и шлёпанцах на босу ногу. Судя по нашей экипировке, никто даже примерно не мог предположить, что там на палубе за погода.
— Все готовы? — поинтересовался Николаевич. И, не дождавшись ответа, пошёл в сторону камбуза на верхнюю палубу, откуда и был выход на второй номер.
Все стояли перед дверью и не решались её открыть. Конечно, все мы видели туман, и в нём нет ничего особенного, но этот почему-то вгонял в первобытный ужас. Он дрожал как струна, вибрировал и просачивался через щели. Боцман окинул всех взглядом и кивнул, обхватив обеими руками ригель. Как только дверь с продола распахнулась, внутрь стал вваливаться густой туман, накатываясь клубами, как плотный дым. Судно потеряло свои краски и превратилось в серо-синее месиво, в котором уже на расстоянии десяти метров невозможно было разглядеть даже знакомые очертания. Да, на палубе было сыро, но туман был не таким — это было что-то иное. По опыту знаю: если заступить на вахту в туман, то можно тут же ощутить все «прелести» такой погоды. Туман проникает в лёгкие, обволакивает тело, вызывая дрожь. Но достаточно начать двигаться и выполнять работу, как оцепенение спадает. С этим туманом было не так. Он обладал очень странным ароматом, похожим на запах гниющего болота, проникал в лёгкие, но вытолкнуть его оттуда было невозможно — он оседал там, как конденсат, как нагар. Судно погрузилось в таинственную мглу. Мы как будто парили в облаках. Невозможно было разглядеть ни траловую палубу, ни портал, ни мачты. И тишина. Абсолютная, давящая тишина. Ни звука волн, ни криков чаек, ни шума ветра. Только тихий, едва заметный скрип металла.
Все леера были мокрыми и скользкими, но это больше походило не на конденсат, а на слизь — густую, скользкую, липкую. Боцман подошёл к току грузовой стрелы и провёл по нему пальцем.
— Очень странно, как будто какой-то масляный налёт. И воняет странно. Запах как на пруду в стоячей воде в жару. Если эта слизь от тумана, предлагаю возвращаться и меньше им дышать. Непонятно, что это.
Несмотря на это, Саня всё же закурил сигарету. Дима и Серёга вглядывались вдаль, пытаясь рассмотреть хоть что-то. Витя судорожно дрожал от сырости. Выйти в шортах на палубу было глупой идеей.
— Вы слышите этот звук? — встревоженно спросил Серёга.
— Да, это где-то оттуда, — Дима указал рукой в сторону левого борта на корме.
Все стали вслушиваться. Звук становился всё отчётливее и агрессивнее. Это было похоже на скрежет металла, хоровое пение и крик чаек одновременно. Описать его точнее было невозможно.
— Может, уйдём отсюда? — спросил Витя, но уже мало кто обращал на него внимание. Все застыли в ожидании, все ждали явления.
В один миг раздался глухой удар, будто в судно попали тяжёлым снарядом. Судно качнуло, как при семибалльном шторме. Из-за слизи на палубе ни я, ни боцман, ни Саня не смогли устоять на ногах. Что-то с невероятной силой грохнуло на траловую палубу. Это нечто было живое. В гуще тумана можно было разглядеть огромные крылья, которые практически распластались от борта до борта. Эта тварь не смогла сориентироваться в тумане и влетела в наш траулер. Очень сложно добавить что-то ещё в описание. У этого животного не было ни головы, ни хвоста. Но удивлял и страшил не столько размер, сколько её крик. Тварь орала, как сотня чаек, она харкала и кашляла, визжала. Хрипела, как раненый кабан, которого подстрелили на охоте. И всё это одновременно. Я оцепенел от ужаса. Все мышцы сковало, скелет превратился в единый каркас — я не мог даже сдвинуться с места. Тварь кричала от боли и агонии. Но как только её припадок стих, в тишине раздалось то, чего в жизни себе не представишь. Плач. Мольбы о помощи. Человеческие завывания. Десятки голосов. Они не общались друг с другом — они просили либо спасения, либо быстрой гибели. «Андрей, прошу, помоги, я не хочу так, я хочу жить», «Куда ты уходишь? Не оставляй меня здесь», «Мои руки, куда делись мои руки», «Убейте меня, перережьте мою глотку», «Мама, дома ведь ждёт меня мама, она сама», «Доченька, папа совсем скоро будет дома». Это были голоса нескольких человек одновременно. Их голос уже мало походил на человеческий — скорее на предсмертный хрип, на молитву приговорённого к казни. Тварь ворочалась на палубе, будто искала выход. Своими огромными крыльями она практически разогнала туман на траловой, и можно было разглядеть: её крылья совсем не покрыты перьями, они походили на грубую кожу, натянутую на рамку для дубления. Казалось, их сшили из чьей-то шкуры, из кусков оторванной ткани. Сама она была похожа на какое-то кровавое месиво. Она издала длинный, громкий, пронзительный визг, который разрушил оцепенение, и я наконец-то выдохнул. Тварь взмахнула крыльями, взлетела за портал и с ужасным криком исчезла в тумане.
В этот момент к нам спустились Освальдович и Паша, второй штурман.
— Что здесь произошло? — спросил капитан. Его голос был взволнован и дрожал — то ли от сырости тумана, то ли от того, что с мостика он всё, как и мы, прекрасно видел.
— Вы слышали эти голоса, эти мольбы? Там были люди! — по Вите было видно, что панической атаки не избежать. Его голос дрожал, будто он сейчас заплачет.
— Успокойся, — мягко сказал боцман. — Мы все здесь были, мы все видели и слышали, как и ты.
— Это какая-то птица была? Или что это за хрень? Я слышал, некоторые птицы могут имитировать человеческую речь, — голос Сани дрожал. Он прекрасно понимал, что несёт чушь, но моряцкая закалка заставляет быстро принимать решения и находить ответы или хотя бы варианты.
— Да, вот только никакая птица не способна ударом качнуть БАТМ, — ответил я.
Мы все стояли как вкопанные, пытаясь разглядеть ещё что-то в том тумане, который снова стал застилать палубу. Витя всё время что-то шептал себе под нос. Дима слегка толкнул Серёгу в плечо и что-то шепнул. Они оба подошли к щиту пожарной безопасности и сняли с него топор и лом.
— Мы хотим пойти проверить, что это было. Кто-то изъявляет желание помочь? — Дима посмотрел на меня. — Учитель, пойдёшь с нами?
Я одобрительно кивнул.
— Куда ж вы без меня, — добавил боцман.
— Я тоже хочу пойти! — всхлипнул Витя. — Может, там ещё кто-то есть, может, там раненые.
— Пусть идёт, — пробормотал капитан.
Мы стали спускаться по трапу на траловую палубу. Сразу же ощутили очень мерзкий запах гноения — как будто труп разлагается на солнце. Аромат был тошнотворным, душащим. Он напоминал гнилую плоть и рыбу. Эта вонь сжимала лёгкие, и вперемешку с туманом практически полностью лишала способности дышать. Мы вышли на траловую и увидели на досках огромные рубцы — будто какой-то зверь пытался распороть судно пополам. Они были настолько глубокими, что доставали до металлической палубы. На фальшборте зияла огромная вмятина, леера были сбиты, одна из лебёдок со шкентелями разрушена. Тварь была огромных размеров.
— Что это за мерзость?! — вскрикнул я, даже сам не ожидая подобного от себя.
На палубе была лужа слизи — очень похожей на ту, что покрыла судно, но в большем количестве. Эта слизь смердела трупом, гнилым мясом, больными зубами, разложившейся рыбой. Витя не смог удержаться — его вырвало прямо на шлёпанцы. В белой мутной слизи копошились черви, которые пожирают плоть после того, как она перестаёт подавать признаки жизни. Снова воцарилась тишина — я слышал, как «шелестят» эти мерзкие твари в трупных остатках той «кожаной птицы». Все вернулись осматривать повреждения.
— Шкентеля набородили, теперь придётся перематывать, — сказал Николаевич. Несмотря на весь ужас, он думал о работе. Закалка, не иначе.
— Всё, насмотрелись, пойдёмте отсюда, — голосом командира сказал Дима. Уверен, он в таких условиях чувствовал себя куда увереннее, чем мы.
Я, Дима, боцман, Серёга и Витя вернулись на второй номер тем же маршрутом.
— Что там? — спросил озадаченно капитан.
— Сложно вообще что-то сказать. Пойдёмте внутрь, там всё расскажем. Уверен, этим туманом не очень полезно дышать, — ответил я. Остальная часть экипажа согласилась.
Мы стояли толпой в продоле в надстройке. В воздухе повисла полная тишина, каждый пытался осознать, что произошло, или хотя бы объяснить это самому себе.
— Так что вы там видели конкретно? — явно на нервах спросил Освальдович. — Хотя бы что-то прояснилось?
— Очень сложно сказать. То, что все мы видели некое «нечто», — это факт. Никто же не будет себя и остальных переубеждать в обратном? — спросил я, побаиваясь, что наши истории могут сильно отличаться и каждый трактует увиденное по-своему. — Это была просто огромная тварь с крыльями, которая смердит и издаёт человеческие голоса. Более точно едва ли её можно описать.
— При падении она сильно помяла фальшборт правого борта и разбила лебёдку. Ничего критичного, но это я к тому, что наша «чайка» не только огромного размера, но и имеет большой вес, если смогла нанести такие повреждения. Так же раскурочена палуба, когтями или ещё чем, хрен знает. — Голос Николаевича звучал раздражённо. Такое бывает, когда взрослый человек даже самому себе не может объяснить, что случилось. Видимо, чем старше становишься, тем сложнее верить своим глазам.
— Вы шутите!? — крикнул Витя. — Вы же слышали эти голоса, вы слышали мольбы! Эта тварь когда-то была человеком!
— Или людьми, — подключился к разговору бывший военный. — Я слышал голоса одновременно нескольких человек, как молодых, так и пожилых. Возможно, эта тварь способна имитировать голоса людей, которых слышала до этого. Хотя это лишь моя догадка.
— Согласен, — добавил Серёга, и тишина снова воцарилась между нами. Саня стоял молча. Витя облокотился на переборку и что-то шептал себе под нос. Капитан смотрел в палубу, как будто решая наш следующий шаг.
— Так, джентльмены, расходитесь пока по каютам и никому ни слова. Будем откровенны друг с другом: мы сами до конца не осознаём, что видели, потому придержим все свои теории при себе. — Договаривая, капитан пошагал в сторону трапа на мостик. — И да, Марк, Серёга, присмотрите за Витей, никому тут паника не нужна.
Я кивнул Освальдовичу, и мы стали расходиться по каютам.
На судне царила полная тишина, как будто мы корабль-призрак, который затерялся в морской пучине ещё сотню лет назад и стих в ней навеки. Я лежал в койке и чувствовал очень странное недомогание. В груди всё жгло, кружилась голова, и я прекрасно понимал, что виной всему этот проклятый «туман», которым мы изрядно надышались. Каждый раз, закрывая глаза, я слышал шум листьев, журчание ручья, пение птиц, но сам осознавал, что ничего этого нет. Мне казалось, что я взлетаю к подволоку или же спускаюсь глубоко в трюм, машинное отделение, под воду. Я пытался уснуть в надежде, что вся эта фантасмагория пройдёт, что это как надышаться дымом — скоро всё будет в норме.
