Читать книгу: «Туман»

Глава

Глава I

«Исход»

Работа в море заставляет человека вырабатывать в себе качества, которых у него не было до этого. Изоляция, сложность, сама специфика моряцкой жизни требуют силы воли, дисциплины и смелости. Находиться на судне посреди океана, зная, что вокруг на тысячи миль нет ни души, — это неописуемое ощущение.

До моря я работал преподавателем. Ничего необычного: окончил педагогический институт, стал преподавать в своей родной школе алгебру и геометрию. Но быстро понял, что на такой профессии денег не заработаешь. Нужно было что-то менять.

Почему именно море? Всё просто. Здесь ты полностью погружён в работу. Не думаешь о готовке, одежде, коммуналке, ремонте машины, продуктах. На судне жёсткая иерархия, каждый делает своё дело. У такой жизни есть плюсы помимо хорошей зарплаты. Здесь заводишь настоящих друзей, узнаёшь мир, а заодно — самого себя.

Всё случилось в водах Африки, где я часто отрабатывал контракты. Судовладелец мог бы нанять белых, но рыбалка в чужих водах по закону требует местных рабочих. И на стыке двух культур ты начинаешь понимать, что почти ничего не знаешь об этом мире. Африканские мифы завораживают — от них кровь стынет в жилах, сердце бьётся чаще. Самое удивительное: местные не считают это мифами. Они верят в своих богов, подводных чудовищ и демонов, что прячутся в утренних туманах. Может, с детства прививают, а может, дело в килограммах гашиша, которые они выкуривают за рейс, — не знаю. Но когда в море начинается шторм, льёт дождь или вода становится гладкой, как стекло, — за это благодарят богов. И это не мешает жить с ними рядом, работать, общаться, узнавать новое.

Может, и в самом деле в этом есть что-то магическое. Судно качает, оно подскакивает на волнах, всё шумит и гудит. Но достаточно взглянуть на водную гладь — на мелкую пену, что остаётся после того, как волнорез разрезает полотно синей солёной воды, — и ты впадаешь в какой-то ступор. От такого зрелища невозможно оторвать глаз. Весь мир исчезает. Остаётся только вода, пена, волны — и матерщина боцмана, которого на пьяную голову заставили красить переборку в надстройке. Старые морские волки запрещают первоходам смотреть на водную гладь. Не знаю, суеверие или просто привычка — но они повторяют то, что когда-то говорили им.

Работа на рыбацком судне незамысловатая. Капитан и штурманы ищут рыбу по локатору, палубные ставят трал, в цеху рыбу сортируют, морозят, пакуют. Работа динамичная, выматывает физически и морально. Нужна выдержка и хорошая форма. Очень важно с первых дней стать частью экипажа — тогда тяжелая работа перестанет быть в тягость, а начнёт приносить удовольствие. Что может быть лучше, чем выйти всей вахтой на второй номер после смены, закурить и выпить чашку кофе? Рай, не иначе.

Я работаю на станке по упаковке. Помогают два парня из Гамбии — Альфа Бароу и Амаду Сисай. Я учу их мату на своём языке, они меня — малинке. Английский они знают отлично: бывшая британская колония. Вся эта работа со временем превращается в рутину. Ты начинаешь понимать людей с полуслова, с одного взгляда или вздоха. Кто-то начинает пить, кто-то впадает в апатию, а то и в депрессию. Поэтому каждые 4-6 месяцев экипаж меняют. Это сигнал: контракт кончился, пора домой. Кто-то уходит, кто-то остаётся — подписывает новый прямо на судне. Я собирался поступить так же, но планы изменились.

У нас оставалась последняя неделя. Судоходная компания дала распоряжение перегнать траулер в Лас-Пальмас-де-Гран-Канария — на техобслуживание и ремонт. Это делают раз в 5-8 лет, иначе судно просто не выпустят из порта. Провести последние дни перед отлётом домой на тёплых пляжах Канарских островов — звучало неплохо. Мы выгрузили последнюю партию рыбы, высадили африканских коллег. Начался перегон в Лас-Пальмас.

«Туман»

Я обожаю такие длительные переходы. Динамики в работе становится гораздо меньше, из обязанностей — только чистота и безопасность на судне. Ставишь на баке раскладушку, завариваешь чай, расслабляешься под тёплым африканским солнцем и океаническим бризом, который приятно обдувает тело. В такие моменты я люблю море ещё больше.

Старые морские волки — наш боцман Николаевич и матрос траловой палубы Валера — выпивают за день по упаковке чая и скуривают по пачке крепких сигарет. Обсуждают политику, жалуются, что детям и внукам нужны от них только деньги. Первоходы, молодые ребята, пытаются наделать побольше фото для соцсетей. У нас это Ваня и его ровесник Витя. Они впервые в море, и всё вокруг вызывает у них восторг. Я же, как и мой сменщик-упаковщик Лёха, а так же трюмные Серёга и Дима, в такие моменты больше инертны. Я люблю уединение, парни либо пьют ром, либо смотрят фильмы.

В такие мгновения кажется, что иерархия рушится. Нет начальников и подчинённых. Что творится на мостике — неизвестно, да и мало кого волнует. На рыбфлоте граница между рабочим составом и офицерами очень чёткая, и только технолог Андрей да старший тралмейстер Иваныч связывают мостик с палубой и цехом. На камбузе трудятся две девушки — Ира и Таня. Для них переход не играет роли: готовить на экипаж нужно всегда. Рабочее напряжение спадает, из кают доносится смех, музыка, тонкие струйки сигаретного дыма. И весь этот покой периодически нарушает боцман с его «нужно покрасить леера» или «протереть пыль на переборках». Реже — заставить мыть душевые каустической содой.

Я уже почти дремал в кушетке, когда услышал тяжёлые шаги и хриплый кашель в одном из шкафутов. Я знал — это идёт Николаевич. И значит, в его пожилой голове созрела очередная гениальная идея. Он сам был не в восторге от работы во время перехода, но мостик требовал, а потому делать что-то нужно.

Ему было далеко за шестьдесят, но голову покрывали густые седые волосы. Кожа на всём теле — бронзово-коричневая, выжженная африканским солнцем. Боцман ходил в рейсы ещё до моего рождения. Невысокий, но держался прямо и уверенно. Почти всегда ходил без рубашки, даже когда это категорически противоречило технике безопасности. Из-за этого, да и других мелочей, он часто пререкался с капитаном Освальдовичем, но их ссоры больше походили на ворчание пожилой пары, чем на серьёзный конфликт. Насколько я понимал, они знали друг друга очень давно.

— Марк, ты что спишь? — его голос резко врезался в ухо, развеяв остатки полудрёмы.

— Что случилось, боцман? — спросил я с лёгким раздражением, хотя знал, что большая часть его «гениальных идей» рождалась на мостике, когда штурманы от скуки не знали, чем занять экипаж.

— Не ворчи, — ухмыльнулся он. — Во время последней выборки трала зацепили доску на палубе и вырвали её. Нужно до прихода в порт заменить и засмолить. В Пальмасе плавить смолу нам не дадут.

— Так возьми Ваньку из траловой, в крайнем случае Валеру. Это их территория.

— С Валерой это растянется на часы, а Ваньке ещё объяснять придётся. Давай так: помогаешь, а я угощаю тебя парочкой сигарет... С фильтром.

Тяжело объяснять человеку на суше, насколько сигареты — ходовая валюта в открытом море. За пару штук можно и подсуетиться. Особенно это ценится в конце рейса, когда сигарет на ларьке остаётся на «самом донышке».

— Хитрый старик, знаешь, на что давить. Неужели и я таким стану через пару десятков лет?

Боцман громко рассмеялся. В широкой улыбке блеснули два золотых зуба: передний и правый клык. Я ещё не успел сложить лежанку, как смех Николаевича резко оборвался. Он застыл, глядя на горизонт.

— Николаевич, ты чего?

— Глянь.

Он положил руку мне на плечо, развернул в ту сторону, куда смотрел сам, и указал пальцем. На горизонте наступал плотный туман. Он начинался у самой воды и поднимался вверх, до небес. Распространялся с невероятной скоростью, хотя в небе не было ни облачка, воздух оставался сухим, солнце пекло невыносимо. Да и вообще, туман в море в ясную погоду, когда на часах почти полдень, физически невозможен. А этот плыл густой патокой, покрывая бирюзовую гладь.

С мостика на палубу спасательных шлюпок вышел старпом. Его лицо было озадаченным. Он всегда себе накидывал чуть больше важности, чем необходимо.

— А мы что — будем идти через туман? — спросил боцман у Валерия Григорьевича.

— В том и странность, — ответил Третьяков. — Не должно здесь быть тумана. На локаторе — полный штиль. Погода от экватора до самого Пальмаса должна быть жаркой и ясной. Откуда он взялся — не понимаю.

Валерий Григорьевич Третьяков — наш старпом. Настоящий образец старшего офицера. Без предрассудков, эмоционально стабильный, холодный, отстранённый. Но даже на его лице пробегала едва заметная судорога: скулы напрягались, он покусывал губы, резко выдыхал носом. Высокий, крепкий, на вид — лет сорок, не больше. Свободные синие брюки, всегда выглаженная рубашка с длинным рукавом. Он облокотился на леера, привстал на носки, будто пытаясь разглядеть что-то в густой пелене.

— Марк, боцман, идите с бака, не мелькайте. Я дам знать, если что-то прояснится.

Мы с боцманом кивнули и пошли в курилку — переоборудованную раздевалку, где хранилась рабочая роба. Туман постепенно поглощал судно, проникая в продолы, каюты, технические помещения.

«Тихие воды»

Я сидел в курилке и пытался «растянуть» сигарету, которая впитала в себя влагу океанического бриза, пока я получал свою порцию спокойствия на баке.

— Я пойду поставлю чайник. Ты будешь кофе? — Боцман сидел на лавочке напротив меня и пытался оттереть шорты то ли от краски, то ли от помёта чаек.

— Да, давай. Всё равно не понятно, чего остаётся ждать.

Я откинулся головой на переборку и наконец-то сделал первую глубокую затяжку. Сразу же все тысячи мыслей в голове затихли, а волнение куда-то ушло. Туман проникал всё глубже. И именно в этот момент я заметил это. Абсолютную тишину, почти вакуумное отсутствие всего. Чайки, которые без остановки орали весь рейс, гнездясь на портале судна в ожидании своей порции не промышленной рыбы, просто стихли. Как будто их и не было никогда, как будто они были стёрты с этого мира. Я даже не мог вспомнить звука чаек, настолько давящей была тишина. Волны перестали бить о борта судна. Выглянув в иллюминатор, я не услышал ни шума, ни брызг. В полной тишине можно было расслышать только скрип «работы металла», как деформируются сварочные швы под весом судна. Такое ощущение, что траулер был перемещён из океанической пучины куда-то глубоко в космос.

Туман становился всё гуще. Николаевич зашёл в курилку и протянул чашку с кофе, вслед за ним зашли и остальные работники нашего судна. Лёха зашёл после боцмана и слегка шлёпнул меня по плечу внешней стороной кисти, чтобы я немного подвинулся на деревянной лавке. Ванька и Витя, как и всегда, перешучивались между собой, делая вид, что туман не вызывает у них беспокойства. Уверен, они волновались, но не хотели дать слабину перед более опытными членами экипажа. Два трюмных, Серёга и Дима, о чём-то спорили с Валерой в продоле. Видимо, они ещё не знали о происходящем или не придавали значения этому.

— Боцман, а вы когда-нибудь видели что-то похожее? — спросил Витёк у Николаевича.

Он сделал вид, что спрашивает это между прочим, но его дрожь в голосе и лёгкий фальцет дали понять, что на данный момент это единственное, что интересует и его, и Ивана. После этого вопроса Лёха сделал еле заметный кивок боцману, дав понять, что не стоит усугублять ситуацию.

— Ну, Витя, что тут скажешь. Я хожу в рейсы куда больше, чем ты живёшь на этом свете. В море всякое случается: и проливные дожди по несколько недель, и штормы с качкой, от которой все твои внутренние органы лезут наружу, да и туман не такое уж и редкое явление. — Не успел боцман договорить, как его перебил Ванька.

— А так, а чего нас всех согнали внутрь? — в этот момент Лёха начал закрывать все иллюминаторы, не впуская туман на борт судна.

— Это обычная техника безопасности, Ваня. В таком тумане очень легко на что-то напороться или разбить голову об уголок, леер, швеллер или другую конструкцию. Если тебе скучно и так волнует туман, то я прямо здесь могу найти тебе, чем заняться, и другу твоему тоже. — Николаевич кивнул в сторону Вити и рассмеялся.

В этот момент в курилку вошли трюмные.

— Марк, я закрыл люмик в каюте, так как эта сырость уже не давала возможности нормально дышать. — я одобрительно кивнул, а Серёга продолжил: — кто-то вообще знает, что здесь происходит? Мы стоим на месте? Нет ни волн, ни качки.

В этот момент захрипел громкоговоритель общесудовой связи:

— Говорит капитан судна. Немедленно всему экипажу собраться в кают-компании. Есть важные новости, и в известность о них мы должны поставить весь экипаж. Конец связи.

Обращение капитана по общесудовой связи в конце рейса обычно вызывает радость, так как ты понимаешь, что контракт закончился и мы сейчас получим все свои документы и справки о плавании, что говорит о том, что скоро домой. Но все мы прекрасно понимали, что это сообщение несёт в себе нечто другое. Мы все поспешили в столовую. Несмотря на всю ту влагу, что нёс с собой туман, прохладней не становилось. Такое ощущение, что судно превращается в духовую печь.

Все начали расседаться по местам. Рядом со мной сел трюмный Димка. Это был такой здоровый лоб, ростом под два метра. Он был коротко стрижен, а на нём была любимая тельняшка, которую, по ощущениям, он не снимал с начала рейса. Он был бывшим военным, на его лице красовался большой шрам, перечеркивающий лицо от глаза и до левого уголка его рта. Длинные сильные пальцы и широкая грудь. Но самое парадоксальное, что его устрашающий внешний вид полностью перечеркивался его абсолютно доброй, почти альтруистической натурой. Он не дал ужасам своего прошлого перечеркнуть собственное будущее, работая над собой и вживаясь в социум.

Пока ждали капитана, Валера открыл иллюминатор в кают-компании, так как он тоже не был ещё в курсе происходящего. Туман был абсолютно неестественным, плотным и каким-то грязным. Он вытащил руку наружу, но ничего там не ощутил. После чего поджёг зажигалку и поднёс к иллюминатору, надеясь, что слабый огонёк Zippo позволит хоть что-то разглядеть. Он высунул снова руку, но уже с зажжённой зажигалкой, но густое «молоко» тумана скрывало окружение от его глаз. И тут он стал разглядывать сам огонь от зажигалки. Он не двигался, как будто был зажжён в закрытом помещении, как будто в море нет даже намёка на ветер. Пламя горело ровно и чисто, что вызывало ещё больше тревоги относительно тумана. В помещение зашёл капитан.

В столовой все затихли и стали по струнке. Освальдович махнул рукой, давая понять экипажу, чтобы все садились. Он и до этого имел очень тяжёлый, суровый взгляд, сейчас же эта тяжесть стала ещё более заметной. Его глаза, которые всегда были переполнены решимостью и уверенностью, сейчас излучали растерянность. Было видно, что у него не очень хорошие новости.

— Почти три часа назад нас догнал этот чертов туман. Скорость судна в двенадцать узлов не позволила нам опередить его. Во все времена из тумана при нулевой видимости помогали выйти навигация, заранее выстроенные маршруты и немного удачи. Вот только сейчас радар полностью «ослеп», на нём не видно ни берега, ни буёв, ни других судов, ничего абсолютно. А если верить показаниям эхолота, то под нами бездонная глубина, что странно, ведь мы шли вдоль береговой линии западно-центральной Африки. Ни связь, ни спутниковая навигация так же не работают, выйти на связь с компанией мы не можем. Офицерский состав вместе с механиками решили остановить главный двигатель и лечь в дрейф, дабы не сжигать топливо понапрасну, так как вслепую в таких условиях двигаться невозможно.

Он договаривал эти слова, смотря на стол, на который облокотился обеими руками. Не любить своё начальство — это нормально, так везде. Но видеть это бессилие и растерянность в глазах капитана — ещё хуже. Словно попал на судно Аниара и готовишься познать весь этот ужас.

— Ещё одно, ребята: если выходите на палубу, идите только толпой, следите друг за другом и старайтесь подальше держаться от борта. Найти кого-то за бортом в такую «погоду» будет достаточно сложно. Второй помощник капитана раздаст вам кофе и питьевую воду. Проведите остаток дня на своё личное усмотрение.

Он кивнул в сторону второго штурмана Паши, давая команду выполнить распоряжение. Ещё раз молча осмотрел экипаж, тяжело выдохнул и вышел из кают-компании. Стояла абсолютная тишина.

«Нечто»

Экипаж постепенно стал расходиться по каютам. Каждый был загружен своими тяжёлыми мыслями.

— Марк, а ты был наверху? — меня окликнул моторист Саня, который на момент появления тумана нёс вахту вместе со вторым механиком в машинном отделении.

— Да, в момент появления тумана. Сейчас вроде как всё судно окутано им.

— Не хочешь выйти перекурить на второй номер, посмотреть, что там да как? — в этот момент к нам подошли Дима, боцман и Витя.

— Хотите сходить наверх? — поинтересовался Дима. — Тогда я с вами, охота разобраться, что там творится. Мы всего полдня в таких условиях, а капитан уже делает вид, что мы обречены. Очень это странно.

Боцман одобрительно кивнул головой, а Витя уже по инерции увязался с нами. Юношеский максимализм и амбиции молодого моряка не позволяли ему оставаться в стороне от экипажа.

Самого Саню, моториста, я знал не очень хорошо, как, собственно, и старшего механика с его помощником. Работа матроса — палуба и цех — с работой механиков и мотористов в машинном отделении пересекается редко. Мы виделись с ним только когда я уходил на вахту на фабрику, а он сменялся из машины. Каюты у нас были соседними. Очень немного мне известно о нём. Никакой «тяжёлой» истории у него за спиной нет, он целенаправленно учился на инженера-механика, чтобы всю свою дальнейшую жизнь связать с морем. Сам он был среднего роста, коротко стриженный. Роба, несмотря на специфику его работы, всегда была выстиранной и чистой — для моториста это практически невозможно. Во время перехода он стал плотнее общаться с матросами, так как его «коллег» отправили домой ещё в Африке: в переходе нужен один моторист и два механика, чтобы поддерживать работоспособность машины. Вместе с его друзьями домой улетели технолог, рыбмастера с тралмастерами, третий штурман, третий механик и старший тралмейстер. Это обычное дело. Компания попросту не намерена платить людям, которые в переходе не выполняют практически никакой функции.

Я сидел в каюте с Серёгой, когда постучали в дверь.

— Открыто! — крикнул я.

В каюту вошёл Саня. Серёга поставил фильм на паузу, вытащил наушник из уха и протянул руку мотористу.

— Что-то хотел? — спросил он.

— Мы с Марком собираемся наверх идти, плюс ещё боцман, Дима и тот мелкий матрос, не знаю, как зовут.

— Витя его зовут, — добавил я. — Хочешь с нами?

Серёга, не долго думая, соскочил со второй полки кровати: «Ну, пойдёмте», — сказал он и стал доставать из рундука трюмную робу, к которой привык. Я же не был уверен, что на улице холодно, но то, что там сыро, очевидно. Я взял с рундука робу, только верхнюю часть — куртку. Саня был одет в свою повседневную робу. В продоле уже был слышен разговор Николаевича и Димы. Я вышел из каюты и увидел дивную картину: боцман был одет в тёплую толстовку с длинным рукавом и джинсы. Я его в подобном наряде за весь рейс ни разу не видел. Дима был в своей трюмной робе — видимо, у них с Серёгой это уже профессиональная деформация. С каюты по соседству вышел и Витя: он был в шортах, тельняшке и шлёпанцах на босу ногу. Судя по нашей экипировке, никто даже примерно не мог предположить, что там на палубе за погода.

— Все готовы? — поинтересовался Николаевич. И, не дождавшись ответа, пошёл в сторону камбуза на верхнюю палубу, откуда и был выход на второй номер.

Все стояли перед дверью и не решались её открыть. Конечно, все мы видели туман, и в нём нет ничего особенного, но этот почему-то вгонял в первобытный ужас. Он дрожал как струна, вибрировал и просачивался через щели. Боцман окинул всех взглядом и кивнул, обхватив обеими руками ригель. Как только дверь с продола распахнулась, внутрь стал вваливаться густой туман, накатываясь клубами, как плотный дым. Судно потеряло свои краски и превратилось в серо-синее месиво, в котором уже на расстоянии десяти метров невозможно было разглядеть даже знакомые очертания. Да, на палубе было сыро, но туман был не таким — это было что-то иное. По опыту знаю: если заступить на вахту в туман, то можно тут же ощутить все «прелести» такой погоды. Туман проникает в лёгкие, обволакивает тело, вызывая дрожь. Но достаточно начать двигаться и выполнять работу, как оцепенение спадает. С этим туманом было не так. Он обладал очень странным ароматом, похожим на запах гниющего болота, проникал в лёгкие, но вытолкнуть его оттуда было невозможно — он оседал там, как конденсат, как нагар. Судно погрузилось в таинственную мглу. Мы как будто парили в облаках. Невозможно было разглядеть ни траловую палубу, ни портал, ни мачты. И тишина. Абсолютная, давящая тишина. Ни звука волн, ни криков чаек, ни шума ветра. Только тихий, едва заметный скрип металла.

Все леера были мокрыми и скользкими, но это больше походило не на конденсат, а на слизь — густую, скользкую, липкую. Боцман подошёл к току грузовой стрелы и провёл по нему пальцем.

— Очень странно, как будто какой-то масляный налёт. И воняет странно. Запах как на пруду в стоячей воде в жару. Если эта слизь от тумана, предлагаю возвращаться и меньше им дышать. Непонятно, что это.

Несмотря на это, Саня всё же закурил сигарету. Дима и Серёга вглядывались вдаль, пытаясь рассмотреть хоть что-то. Витя судорожно дрожал от сырости. Выйти в шортах на палубу было глупой идеей.

— Вы слышите этот звук? — встревоженно спросил Серёга.

— Да, это где-то оттуда, — Дима указал рукой в сторону левого борта на корме.

Все стали вслушиваться. Звук становился всё отчётливее и агрессивнее. Это было похоже на скрежет металла, хоровое пение и крик чаек одновременно. Описать его точнее было невозможно.

— Может, уйдём отсюда? — спросил Витя, но уже мало кто обращал на него внимание. Все застыли в ожидании, все ждали явления.

В один миг раздался глухой удар, будто в судно попали тяжёлым снарядом. Судно качнуло, как при семибалльном шторме. Из-за слизи на палубе ни я, ни боцман, ни Саня не смогли устоять на ногах. Что-то с невероятной силой грохнуло на траловую палубу. Это нечто было живое. В гуще тумана можно было разглядеть огромные крылья, которые практически распластались от борта до борта. Эта тварь не смогла сориентироваться в тумане и влетела в наш траулер. Очень сложно добавить что-то ещё в описание. У этого животного не было ни головы, ни хвоста. Но удивлял и страшил не столько размер, сколько её крик. Тварь орала, как сотня чаек, она харкала и кашляла, визжала. Хрипела, как раненый кабан, которого подстрелили на охоте. И всё это одновременно. Я оцепенел от ужаса. Все мышцы сковало, скелет превратился в единый каркас — я не мог даже сдвинуться с места. Тварь кричала от боли и агонии. Но как только её припадок стих, в тишине раздалось то, чего в жизни себе не представишь. Плач. Мольбы о помощи. Человеческие завывания. Десятки голосов. Они не общались друг с другом — они просили либо спасения, либо быстрой гибели. «Андрей, прошу, помоги, я не хочу так, я хочу жить», «Куда ты уходишь? Не оставляй меня здесь», «Мои руки, куда делись мои руки», «Убейте меня, перережьте мою глотку», «Мама, дома ведь ждёт меня мама, она сама», «Доченька, папа совсем скоро будет дома». Это были голоса нескольких человек одновременно. Их голос уже мало походил на человеческий — скорее на предсмертный хрип, на молитву приговорённого к казни. Тварь ворочалась на палубе, будто искала выход. Своими огромными крыльями она практически разогнала туман на траловой, и можно было разглядеть: её крылья совсем не покрыты перьями, они походили на грубую кожу, натянутую на рамку для дубления. Казалось, их сшили из чьей-то шкуры, из кусков оторванной ткани. Сама она была похожа на какое-то кровавое месиво. Она издала длинный, громкий, пронзительный визг, который разрушил оцепенение, и я наконец-то выдохнул. Тварь взмахнула крыльями, взлетела за портал и с ужасным криком исчезла в тумане.

В этот момент к нам спустились Освальдович и Паша, второй штурман.

— Что здесь произошло? — спросил капитан. Его голос был взволнован и дрожал — то ли от сырости тумана, то ли от того, что с мостика он всё, как и мы, прекрасно видел.

— Вы слышали эти голоса, эти мольбы? Там были люди! — по Вите было видно, что панической атаки не избежать. Его голос дрожал, будто он сейчас заплачет.

— Успокойся, — мягко сказал боцман. — Мы все здесь были, мы все видели и слышали, как и ты.

— Это какая-то птица была? Или что это за хрень? Я слышал, некоторые птицы могут имитировать человеческую речь, — голос Сани дрожал. Он прекрасно понимал, что несёт чушь, но моряцкая закалка заставляет быстро принимать решения и находить ответы или хотя бы варианты.

— Да, вот только никакая птица не способна ударом качнуть БАТМ, — ответил я.

Мы все стояли как вкопанные, пытаясь разглядеть ещё что-то в том тумане, который снова стал застилать палубу. Витя всё время что-то шептал себе под нос. Дима слегка толкнул Серёгу в плечо и что-то шепнул. Они оба подошли к щиту пожарной безопасности и сняли с него топор и лом.

— Мы хотим пойти проверить, что это было. Кто-то изъявляет желание помочь? — Дима посмотрел на меня. — Учитель, пойдёшь с нами?

Я одобрительно кивнул.

— Куда ж вы без меня, — добавил боцман.

— Я тоже хочу пойти! — всхлипнул Витя. — Может, там ещё кто-то есть, может, там раненые.

— Пусть идёт, — пробормотал капитан.

Мы стали спускаться по трапу на траловую палубу. Сразу же ощутили очень мерзкий запах гноения — как будто труп разлагается на солнце. Аромат был тошнотворным, душащим. Он напоминал гнилую плоть и рыбу. Эта вонь сжимала лёгкие, и вперемешку с туманом практически полностью лишала способности дышать. Мы вышли на траловую и увидели на досках огромные рубцы — будто какой-то зверь пытался распороть судно пополам. Они были настолько глубокими, что доставали до металлической палубы. На фальшборте зияла огромная вмятина, леера были сбиты, одна из лебёдок со шкентелями разрушена. Тварь была огромных размеров.

— Что это за мерзость?! — вскрикнул я, даже сам не ожидая подобного от себя.

На палубе была лужа слизи — очень похожей на ту, что покрыла судно, но в большем количестве. Эта слизь смердела трупом, гнилым мясом, больными зубами, разложившейся рыбой. Витя не смог удержаться — его вырвало прямо на шлёпанцы. В белой мутной слизи копошились черви, которые пожирают плоть после того, как она перестаёт подавать признаки жизни. Снова воцарилась тишина — я слышал, как «шелестят» эти мерзкие твари в трупных остатках той «кожаной птицы». Все вернулись осматривать повреждения.

— Шкентеля набородили, теперь придётся перематывать, — сказал Николаевич. Несмотря на весь ужас, он думал о работе. Закалка, не иначе.

— Всё, насмотрелись, пойдёмте отсюда, — голосом командира сказал Дима. Уверен, он в таких условиях чувствовал себя куда увереннее, чем мы.

Я, Дима, боцман, Серёга и Витя вернулись на второй номер тем же маршрутом.

— Что там? — спросил озадаченно капитан.

— Сложно вообще что-то сказать. Пойдёмте внутрь, там всё расскажем. Уверен, этим туманом не очень полезно дышать, — ответил я. Остальная часть экипажа согласилась.

Мы стояли толпой в продоле в надстройке. В воздухе повисла полная тишина, каждый пытался осознать, что произошло, или хотя бы объяснить это самому себе.

— Так что вы там видели конкретно? — явно на нервах спросил Освальдович. — Хотя бы что-то прояснилось?

— Очень сложно сказать. То, что все мы видели некое «нечто», — это факт. Никто же не будет себя и остальных переубеждать в обратном? — спросил я, побаиваясь, что наши истории могут сильно отличаться и каждый трактует увиденное по-своему. — Это была просто огромная тварь с крыльями, которая смердит и издаёт человеческие голоса. Более точно едва ли её можно описать.

— При падении она сильно помяла фальшборт правого борта и разбила лебёдку. Ничего критичного, но это я к тому, что наша «чайка» не только огромного размера, но и имеет большой вес, если смогла нанести такие повреждения. Так же раскурочена палуба, когтями или ещё чем, хрен знает. — Голос Николаевича звучал раздражённо. Такое бывает, когда взрослый человек даже самому себе не может объяснить, что случилось. Видимо, чем старше становишься, тем сложнее верить своим глазам.

— Вы шутите!? — крикнул Витя. — Вы же слышали эти голоса, вы слышали мольбы! Эта тварь когда-то была человеком!

— Или людьми, — подключился к разговору бывший военный. — Я слышал голоса одновременно нескольких человек, как молодых, так и пожилых. Возможно, эта тварь способна имитировать голоса людей, которых слышала до этого. Хотя это лишь моя догадка.

— Согласен, — добавил Серёга, и тишина снова воцарилась между нами. Саня стоял молча. Витя облокотился на переборку и что-то шептал себе под нос. Капитан смотрел в палубу, как будто решая наш следующий шаг.

— Так, джентльмены, расходитесь пока по каютам и никому ни слова. Будем откровенны друг с другом: мы сами до конца не осознаём, что видели, потому придержим все свои теории при себе. — Договаривая, капитан пошагал в сторону трапа на мостик. — И да, Марк, Серёга, присмотрите за Витей, никому тут паника не нужна.

Я кивнул Освальдовичу, и мы стали расходиться по каютам.

На судне царила полная тишина, как будто мы корабль-призрак, который затерялся в морской пучине ещё сотню лет назад и стих в ней навеки. Я лежал в койке и чувствовал очень странное недомогание. В груди всё жгло, кружилась голова, и я прекрасно понимал, что виной всему этот проклятый «туман», которым мы изрядно надышались. Каждый раз, закрывая глаза, я слышал шум листьев, журчание ручья, пение птиц, но сам осознавал, что ничего этого нет. Мне казалось, что я взлетаю к подволоку или же спускаюсь глубоко в трюм, машинное отделение, под воду. Я пытался уснуть в надежде, что вся эта фантасмагория пройдёт, что это как надышаться дымом — скоро всё будет в норме.

— Ты что-то сказал? — хриплым голосом спросил каютный.

— Ты чего, Серый, я молчал. — Меня будто вырвало из «моей реальности» его вопросом.

— Как странно, но я ведь отчётливо слышал чей-то голос. Не смог разобрать, что он говорит… Что-то про дом.

Серёга приподнялся с койки и посмотрел на меня. Его руки дрожали, лицо было бледным, как снег. Он здоровый, крепкий парень, но при этом его глаза выражали жуткий ужас и отчаяние. Он действительно был чем-то напуган, но сам до конца не понимал чем. Как будто что-то внутри взывает к твоим самым потаённым чувствам, вырывая их наружу.

— Ты ужасно выглядишь, Серёга, тебе нормально? — спросил я, вставая с постели.

— Кто бы говорил, ты выглядишь не лучше.

— Я слышал листву, пение птиц и ещё журчание ручья. Меня как будто совсем здесь не было.

Только каютный пытался что-то сказать, как в дверь постучали — да ещё с такой силой, будто пытались выбить её. В дверном проёме показался Ваня. Он был немного раздражён, а его щёки покрывал обильный румянец.

— Чего тебе? — спросил я. — Обычно к людям так не врываются, Ваня.

— Да, прости, я знаю, но Витя… Я не могу это терпеть, он несёт какую-то ахинею. Что-то про бога, про жертву и смерть. Он с ума сошёл, не иначе!

Впервые за весь рейс я увидел этого рослого, крепкого парня с короткими русыми волосами в таком состоянии. Обычно он всегда улыбается, и для него на судне всё «плёвое дело», даже когда с лица течёт десятый пот. Он явно не привык давать слабину.

— Сейчас мы пойдём посмотрим, а ты пока Диму позови. — Серёга поднёс ладони к лицу, начал растирать щёки, после чего несколько раз слегка ударил по ним, чтобы вернуть румянец.

Мы открыли дверь в каюту, но войти не решились. В каюте было абсолютно темно — иллюминатор был прикрыт полотенцем, только видно было силуэт: кто-то сидел на диванчике у стола. Это был Витя. Ну или почти Витя. Он раскачивался вперёд-назад и без остановки что-то бормотал. Такое ощущение, что он вообще не придал значения тому, что мы стоим у двери.

— Эй, дружище, с тобой всё в порядке? Ты зачем нам Ваню пугаешь? — Сергей пытался немного разрядить эту, не побоюсь этого слова, «дурную» атмосферу.

Результата никакого. Он всё так же качался на диване, опустив руки на бёдра.

— Он так уже больше часа сидит. А если включить свет — говорит, что «Он не любит свет, он живёт в потёмках», почти с каким-то звериным оскалом. — Как раз подошли Дима и Ваня.

— Бред какой-то! — оборвал Дима и вошёл в каюту, попутно включив свет.

Витя сразу вскочил с дивана и кинулся к выключателю: «Он не любит свет! Выключите немедленно, или он накажет нас и не возьмёт с собой в рай!» — его голос дрожал, хрипел и не был похож на голос двадцатилетнего студента, а скорее на монстра, которого пытаются изгнать в фильмах про экзорцизм.

Дима схватил его за тельняшку и швырнул обратно на диван с такой силой, что Витя ахнул.

— Закрой рот, придурок! И объясни, что происходит! — Доселе добрый и мягкий трюмный превратился в того, кем был до рейсов, — в кадрового военного. Он обернулся ко мне, Серёге и Ване, и я тут же увидел его мертвецки-бледное лицо. Судя по всему, «это» происходит со всеми. Едва заметным жестом указательного и среднего пальца он подозвал меня к себе, видимо в надежде, что мои педагогические навыки помогут разобраться в происходящем.

— Витя, ты понимаешь, где сейчас находишься? — спросил я мягко, стараясь не рвать голос, чтобы немного расположить его к себе.

— Да, я знаю. Все мы в чистилище, и только здесь решится, кто куда попадёт: кто в рай, а кто к этой твари в лапы. — После столкновения с Димой Витя немного успокоился и хотя бы перестал кричать и шипеть.

— Но откуда ты это знаешь? Кто тебе об этом сказал? — продолжил я всё так же мягко и спокойно.

— А вы разве не слышите его? Это же Бог! Он говорит с нами, он говорит со мной прямо сейчас. Он знает, что все вы грешники и что все вы погибнете. Он знает о нас всё, о всех прегрешениях, о всех грязных делишках и порочных помыслах. Один я останусь, только я спасусь в его объятиях. — Сразу после этой реплики я увидел, как Дима поменялся в лице. Он, как и мы, явно что-то слышал, но пока не знаю что.

— А что нужно сделать, чтобы попасть в рай? Никто не хочет гореть в аду, это уж точно. — Ещё с учёбы я знал: если «плыть по течению» с собеседником, он становится более сговорчивым.

— Нужно принести кого-то в жертву этой твари, что снаружи. Нужно её покормить, и тогда она сытая отпустит нас. — Он всё время сидел и просто пялился в столик, не отводя от него глаз, будто все его слова уже были давно «написаны» и он читал их с невидимой бумажки.

— Но этой страшной птицы нет снаружи, она улетела, — продолжил я.

— О, это совсем не так. Она рядом. Она, эта тварь, всегда рядом, и она ещё вернётся. Ей нужна жатва. — Он снова вскочил, чтобы выключить свет, но Дима тут же усадил его обратно.

— Что ещё нам нужно знать? Бог считает тебя своим посланником? Что он ещё говорит?

— О, нет, — он рассмеялся что есть мочи. — Ему не нужны посланники, ему нужны только жертвы. Он обожает жертвоприношения, а эта мерзкая тварь — это его алтарь, куда нужно «принести» дар.

Я абсолютно не мог понять, да и остальные тоже, о чём говорит Витя в своём бреду и откуда он знает про жертву. Может, он сам её придумал? Но все прекрасно знали, что он слышит что-то, как и мы все. Мы переглянулись. Ваня посмотрел на меня, Серёгу и Диму с опаской: он понимал, что мы, как и Витя, тоже были снаружи и именно оттуда он таким вернулся. Эту «нездоровую» тишину разрезал тихий плач и всхлипывание Вити.

— Он питается страхом. Ему нравится, когда людям страшно. Он забирает их первыми, утверждая, что они не достойны жить в этом мире. Я знаю, он хочет, чтобы меня принесли в жертву. — Он покосился на бок дивана и лёг, его ноги свешивались на палубу.

— Никто никого не принесёт в жертву. Тебе нужно поспать и отдохнуть. — В этот момент говорил тот «прежний» Дима, который был просто моряком. Его голос звучал спокойно и ласково. — Ты поспишь, не будешь пугать Ивана? Посмотри на него: на нём лица нет. — С улыбкой сказал трюмный, вкладывая в неё всю свою силу и уверенность, чтобы звучать правдоподобно.

Мальчишка ничего не сказал. Он закинул ноги на диван и повернулся лицом к переборке. Он пытался держаться, но все слышали его тихий плач. Дима накрыл его одеялом, которое снял с койки, и мы вышли из каюты, надеясь, что всё будет хорошо.

Дверь в каюту 63 захлопнулась, но веселье только начиналось.

— Ты ведь тоже что-то слышал? — спросил я Диму, который попытался сразу же скрыться в каюте. — Мы с Серым тоже. Сложно объяснить.

— Кофе будете пить? — уже в проёме своей двери спросил Дима. Мы одобрительно кивнули.

Как только мы вошли, с койки поднялся Лёха и пожал нам руки. Лёха — опытный, но инертный человек. Видимо, лежание в койке целыми днями за просмотром фильмов — это его способ бороться со стрессом, который накатил на всех.

— Что вы оба слышали? — резко спросил Дима, не дав даже шанса завязать разговор с Лёхой.

— Я слышал, как шумит крона деревьев, плещется вода в ручье, а ещё пение птиц, очень похожее на соловья.

— Мне сложно сказать. Я отчётливо слышал, как кто-то говорил со мной, но не разобрал ни слова, кроме «дом», «глубоко» и «ночь». И то не уверен, что это были именно эти слова.

— Он соскочил с койки и лёг на палубу, крича: «Лёха, пригнись, кто-то стреляет!» Его глаза были полны ужаса, он верил, что в каюте кто-то ведёт стрельбу. Это жутко, ребята. — Дима посмотрел на меня и Серёгу, кивком головы подтверждая, что всё, что сказал Лёха, — правда. — А теперь кто-то может мне объяснить, что вообще происходит с вами?

— Мы ещё сами не разобрались. Может, сходим к боцману и Сане? Они ведь тоже были на палубе, — сказал Дима.

— Да, давайте. Идите к Николаевичу, а я сейчас позову моториста. — После этих слов Сергей тут же покинул каюту, а мы пошли к боцману.

Дверь в каюту была открыта. Он был не один, сидел с Валерой, они попивали дешёвый африканский виски «Нантой» и, как любые уважающие себя моряки в возрасте, говорили о политике и внуках. Щёки у боцмана были красные, аж багровые, явно от алкоголя. Было сложно понять, ощущает ли он что-то подобное, как и мы, или же вискарь глушит всё это.

— Чего хотели, ребята? По сотке? — с улыбкой на всё лицо спросил Николаевич. Валера же нахмурил брови — он не любил делиться алкоголем.

— Нет, спасибо, Николаевич. Скажи, ты ничего странного не замечал с тех пор, как мы вернулись снаружи? Ничего не слышал? — я не пытался «аккуратничать»: если он что-то ощутил, то сразу понял бы, о чём я.

— Да нет, ничего подобного. Голова лишь ужасно разболелась, вот мы и решили с Валерой снять стресс, как говорят молоденькие девочки на суше. — Он рассмеялся, сверкнув золотыми зубами. В этот момент подошли Саня и Серёга.

— Ладно, боцик, отдыхай. Потом как-то поговорим.

Саня пожал руку мне и Диме. За его спиной стояли Ваня и Серёга. Судя по выражению лица моториста, он прекрасно понимал, почему мы его позвали. Мы все пошли в мою с Серёгой каюту, чтобы не «шушукаться» в продоле.

— Вы тоже слышите голоса? Вас тоже зовут выйти на палубу? — начал Саня, как только захлопнулась дверь. Очевидно, он хотел поделиться, но боялся, что его сочтут сумасшедшим.

— Очень сложно сказать. Каждый слышит что-то своё. Когда у тебя это началось? — поинтересовался я.

— Как только мы вернулись со второго номера. Сначала я слышал какой-то бубнёж, который потом стал обретать смысл. Слова стали чётче и громче.

— Что ты ощутил, когда был наверху? Какие чувства охватили тебя?

— Да, наверное, как и всех, я был ужасно напуган. Чёрт возьми, да я и сейчас в ужасе!

— Он питается страхом, — сказал я, обращаясь уже не к Сане, а ко всем присутствующим. — Витя говорит, что его бог питается страхом. Видимо, это стало ключом к нашей галлюцинации. Мелкий на палубе был в ужасе — его страх вылился в видения бога и жертвы. Саня же курил наверху, вдыхая туман вперемешку с дымом. Может, из-за этого их видения такие сильные?

Естественно, я не имел ни малейшего понятия, так ли это, но все присутствующие разделили мою теорию и сошлись на том, что это всего лишь галлюцинации, причина которых — страх и токсичные облака, которые мы зовём туманом.

— Ты справишься, Саня? Не нужно объяснять, что слушать голоса нельзя. Надеюсь, это временный эффект.

Саня качнул головой и уткнулся взглядом в раковину у входа. Было видно, что ему страшно и ужас нарастает, несмотря на мои слова. Галлюцинации начинаются, когда остаёшься наедине со своими мыслями, когда погружаешься в раздумья. Эти звуки, эти видения выплывают из тумана и постепенно заслоняют собой всё воображение. В толпе я такого эффекта не замечал. Кто знает, какими будут сны из-за этого тумана.

Мои мысли перебили резкие шаги. Кто-то быстро спускался со второй палубы к нам. Судя по мелким шагам, это была то ли Ира, то ли Таня. Звук шагов ушёл в сторону каюты боцмана. Я выглянул и увидел, как Ира бежит к нам.

— Ребята, хорошо, что вы все здесь, — задыхаясь, говорила шеф-повар. — Там такое случилось. Я носила обед капитану в каюту, а там ужас что творится. Ещё и боцман пьяный. Сделайте что-то!

Было видно, что Ира напугана. До этого момента сложно было сказать о ней что-то подобное. Она невысокого роста, густые чёрные волосы, чёрный, как и положено на флоте, юмор и способность заткнуть рот большей половине экипажа. Сейчас же это была растерянная, разбитая женщина, которая увидела то, что не должна была видеть.

Мы выскочили из каюты и помчались в комнату Освальдовича. Кроме Вани и Сани — им, видимо, на сегодня «развлечений» уже хватило.

«Откровение»

Я, Дима и Сергей поднялись в надстройку, где и располагалась каюта капитана и остального офицерского состава. Каюта Освальдовича располагалась в носовой части надстройки и иллюминаторами выходила на первый номер. Сама «комната» была просторной, широкой, как три, а то и четыре матросских каюты. Мы подошли к двери капитана, возле них стоял старпом Валерий Григорьевич. Он не стал ждать наших вопросов и начал первый.

— Ира принесла Освальдовичу обед, но его каюта оказалась закрыта. Мы стали стучать, но ответа никакого не получили, потом я с Пашей решили выбить дверь и вот, что мы увидели.

Он толкнул слегка дверь, и та сама открылась, так как замок был выломан. Каюту полностью застилал туман, иллюминатор почему-то был открыт. В комнате было жарко, но при этом сыро, а на переборках и подволоке блестел жирный налёт. Посреди каюты виднелся человеческий силуэт в неестественной позе, абсолютно неподвижный. Судя по всему, он сам открыл иллюминатор и так просидел несколько часов.

— Капитан! — окликнул я, но в ответ абсолютная тишина. — Надо зайти внутрь и разобраться, что там произошло, — сказал я, закрыв обратно двери. — Зайти без защиты было бы глупо, на судне очевидно должны быть противогазы, на случай пожаротушения.

— Есть такое, — сказал Чиф, — всеми этими вещами заведует боцман, но и в машинном отделении так же должны быть противогазы. Сейчас позвоню боцману, либо в машину и узнаю, ждите здесь.

Старпом быстрым шагом поднялся на мостик, а между нами повисла абсолютная тишина. Я прокручивал сотню сюжетов, что же могло случиться с капитаном, надеясь, что он просто потерял сознание, но этот силуэт — он практически висел в воздухе. К нам в надстройку поднялся и Лёха. Он хороший парень, настоящая душа компании, но даже на его лице сейчас было изображено страх, недопонимание и смятение.

— Слышал крики Иры в продоле, что случилось?

— Да вот мы и сами пытаемся узнать. Каюта кэпа полностью заполнена туманом, ничего разобрать нельзя. Сейчас нам выдадут противогазы и мы всё проверим. — ответ Серёги был чётким и ясным, но голос его дрожал. Очевидно, ему сейчас, да и нам, меньше всего хочется знать, что случилось там в каюте.

К каюте капитана подошёл Саня, он явно нервничал и хотел побыстрее уйти отсюда, но всё же нездоровый интерес и приказ с мостика давали ему крупицу храбрости. Абсолютно никто не хочет оставаться в неведении.

— Стармех сказал, что вам нужно передать противогазы, вот три штуки. — Он дрожащими руками протянул нам противогазы. Вслед за этим с мостика спустился Третьяков.

— Ага, уже принесли. А то я к боцману не смог дозвониться, спит, что ли, — старпом попытался изобразить улыбку на своём лице, но это было больше похоже на гримасу ужаса и безысходности, которую пытаются скрыть за широкой улыбкой. — Вы втроём пойдёте? — кивнул он в нашу с Сергеем и Димой сторону, — или Алексей хочет?

— Мы втроём хотя бы знаем, чего ожидать от тумана, мы и пойдём, — Лёха аж вздохнул с облегчением, когда услышал ответ Димы. — Войдём, а вы закройте дверь каюты, чтобы туман не попал внутрь надстройки, мы закроем иллюминатор, а дальше подумаем, что делать.

Старпом кивнул в ответ. Григорьевич прекрасно понимал, что в данной ситуации авторитет Димы куда выше, чем его, так как сейчас на судне нужен именно военный, а не офицеры рыболовецкого флота. Каждый из нас надел противогаз и проверил его клапан, вроде всё работает хорошо. Забегая на перёд скажу, нет, мы не знали, будет ли помогать такая защита от тумана или нет, но вариантов особо не было.

Палуба в каюте была скользкой и влажной, как будто шагаешь по палубе цеха после нескольких непрерывных вахт обработки рыбы. Всё в грязи и слизи, и нужно очень внимательно смотреть под ноги, дабы не поскользнуться и не сломать себе что-то. Очень похожие ощущения. Первым делом мы пошли к тому силуэту, и уже вблизи было понятно, что он не «висит в воздухе», а подвешен за шею к подволоку. На шее капитана виднелась жёлтая верёвка из дайнекса, а второй конец был привязан к монтажному каркасу для кабельтрасс, который находился под обшивкой подволока. Лицо Освальдовича было синим, но при этом оно не излучало ужас и страдания. Он сам полез в эту петлю и спокойно висел, ожидая, пока сжимающий жгут дайнекса сделает своё дело. Мы с Серёгой оцепенели от ужаса. Дима же вопросительно кивнул в сторону капитана:

— Мёртв?

И продолжил изучать каюту, не дожидаясь нашего ответа, так как прекрасно понимал, что это очевидный факт. Не знаю, как мой каютный, а я изо всех сил пытался сдержаться, чтобы не запаниковать, потому что прекрасно понимал, что паника — это последнее, что сейчас нам нужно. Дима прошёл к иллюминатору и закрыл его, а Серёга стал разглядывать какие-то записки на столе Освальдовича, очевидно написанные его рукой непосредственно перед гибелью. Внутри его рабочего стола я нашёл канцелярский нож и жестом показал Диме, что сейчас обрежу конец, дабы спустить капитана на палубу. Они подошли к нему вместе и обхватили его за пояс и ноги. Несколько резких движений — и Освальдович уже лежит на своём рабочем столе. Все записки, которые мы нашли на столе, Серёга поместил в карман своих спортивных штанов, так как в условиях настолько плотного тумана что-то прочитать на месте было невозможно. Бывший военный указал рукой на выход, и мы покинули каюту. Мы шагнули к двери, постоянно оглядываясь, как будто каждый из нас чувствовал присутствие чего-то внутри каюты.

При выходе из «комнаты» капитана всё так же стояли Старпом, Лёха и Саня.

— Хочу сразу осмотреть, что там писал капитан, потом уже займёмся им самим. — Дима протянул руки к Серёге, дабы тот передал ему записки.

— Погодите, так, а что сам капитан? — взволнованно спросил Лёха. Третьяков же прекрасно понимал неуместность данного вопроса, так как и сам подозревал, что кэпа нет в живых.

— Лёш, мы сейчас разберёмся с этими записками, а потом всё тебе расскажем, — он дружелюбно похлопал Алексея по плечу, подбадривая его, дабы пожилой упаковщик не впал в панику.

— Пойдёмте на мостик, — махнул рукой старпом и открыл двери рубки.

Мы все сели на угловой диванчик, который находился у окна мостика, и разложили перед собой все три записки. Две из них были читаемы, на третьей только какие-то загогулины, как будто Освальдович в последние мгновения своей жизни разучился писать. Я принялся перечитывать всё написанное шефом.

«Мне очень жаль, друзья, что мне приходится сообщать вам плохие новости вот так, но в лицо я сказать не смогу, так как я напрямую виноват в том, что вы оказались здесь, ведь я вёл судно. Но это уже не важно, и вы должны кое-что знать. Я тогда только заканчивал мореходное училище и только планировал связывать свою жизнь с морем. Тогда внутри этого учебного заведения стали распространяться слухи о том, что в Атлантическом океане пропал абсолютно бесследно рыбацкий траулер «STAR». Причины исчезновения были неизвестны, или же не известны нам, студентам. Случилось это в сентябре 1984 года, и случилось это именно в этом квадранте, который мы и пересекали по пути в Пальмас. И кто-то скажет «совпадение», но точно такая же история настигла и «Капитан Солянник» в 1963 году, точно в этом же месте и опять в сентябре. Мы буквально повторили то, что сделали наши предшественники. Есть ли шанс вернуться обратно? Я не знаю. Но я так больше не могу».

Это было написано на оторванном клочке бумаги, а на втором клочке была другая записка.

«Простите, но я так больше не могу. Я слышу, как вы осуждаете меня, я слышу это через переборки, через водогон и даже вибрациями воздуха. Вы хотели поднять бунт, хотели убить меня. Да-да, я это слышу, как бы тихо вы ни шептали. Я видел, как вы собирались все на баке, и даже открыл окно, чтобы лучше вас расслышать, но вы даже не скрывали. Нет, свиньи, я так просто не дамся. Если я и умру, то только на своих условиях».

После этих очень странных слов обрывается и вторая записка. Третья была написана на обычном тетрадном листике, а не на А4, и разобрать то, что там написано, практически невозможно.

«…Зверь… я нужен… в клочья… вы все…». Дальше можно только гадать, что было написано.

Все присутствующие, мягко говоря, немного удивились. Никто не имел даже малейшего понятия, о чём говорил Освальдович. Только мы с Серёгой и Димой переглядывались, так как мы, как и Освальдович, выходили в туман.

Не успели мы прийти в себя, как услышали над судном мерзкое хрипение и извращённый, больной фантазией крик чаек. Тварь вернулась. Она кружила над судном, периодически издавая пронзительный визг. Но этим всё не ограничилось. С невероятным грохотом этот монстр упал или сел на первый номер, как раз туда, куда выходили окна каюты капитана. Все насторожились. Из каюты капитана стал доноситься ужасный грохот, как будто тварь чем-то очень тяжёлым пытается пробить переборку и забрать тело, забрать свою добычу. «Оно питается страхом». Жертва не должна быть растерзана монстром, она сама должна хотеть уйти, она должна испытывать не животный ужас и первобытный страх при убийстве, а именно страх, вызванный паранойей, своими мыслями, навязчивый страх, ужас, который теплится внутри каждого из нас. Моя голова шла кругом, я не очень хорошо соображал. Лишь краем глаза я успел заметить, как Дима натянул на себя противогаз и рванул по трапу на палубу офицеров. Вслед за ним побежал Серёга. Я, изнемогая, пересилил тот ужас, что сковал меня, и так же стал натягивать противогаз, дабы отправиться за парнями. Не знаю почему, но наша «троица» почему-то стала чувствовать ответственность за экипаж. Дима-то понятно, бывший военный, у него это в крови, а мы с Серёгой? Не знаю, может, просто подражание сильному. В отличие от меня, Алексей так и не смог выйти из ступора, как и Саня, они были парализованы. Уже подойдя к трапу, я кивнул Чифу, мол «Пойдём с нами», на что он в паническом припадке открестился.

Я спустился на палубу ниже и побежал к двери каюты капитана. Дверь была открыта, а туман клубами вваливался в продол. Серёга и Дима были внутри. Я зашёл внутрь и закрыл дверь. Они оба стояли посреди каюты и смотрели на оторванную вагонку, за которой виднелись глубокие вмятины, которые тварь оставляла своими мощными ударами. Я вдыхал воздух на полные лёгкие через противогаз, адреналин разрывал моё сердце в клочья. Уверен, парни чувствовали что-то подобное. Мы застыли в одной позе: в руках у Димы был топор со щитка пожарной безопасности, Сергей держал лом. И в один из мгновений «мерзость» таки нащупала слабое место — иллюминатор каюты. Один удар — и стекло разлетелось во все стороны. Осколки, как пули, рассекали туман. Несмотря на то, что на мне был противогаз, я всё равно чувствовал этот зловонный «аромат». Тварь просунула в «окно» свою мерзкую клешню, она издавала пронзительный крик, который разрезал тишину вокруг. Охотник пришёл за своей жертвой. Она тянулась чем-то на подобии руки или клешни к капитану, тварь знала, что он здесь, она это чувствовала сквозь толстый металл. Её конечность сложно описать: с неё свисают клочья гнилой ткани и слизи, которую она оставила ещё при первой встрече на траловой палубе. Я видел, как из неё сочится гной и черви, которые пожирают её заживо (если об этой твари можно так сказать). С «руки» торчали кости, человеческие пальцы или даже кисти. Складывалось ощущение, что она сама собрана из тел моряков, которые погибли здесь до нас. Она не жрать нас пришла, а заменить сгнившие части новыми, более свежими. Но все мои раздумья в один миг оборвал Дима. Он с невероятной бойкостью кинулся на клешню и стал наносить ей ряд ударов топором. Эта мразь кричала ещё сильнее, она завывала, хрипела, но конечность не вынимала, ей был необходим капитан. Я слышал, как помимо этого ужасного звука, который издавал этот монстр, были слышны и человеческие голоса. Всё те же мольбы о помощи или же о быстрой смерти, которую тварь не могла никак даровать своим «органам». Я видел, как от клешни отваливались конечности и ошмётки мяса, а Серёга при этом стоял как вкопанный с ломом в руках, он застыл на месте от увиденного, его руки и ноги как будто налились свинцом и всё, что он мог делать, только стоять и смотреть. Я выхватил лом из его рук и так же стал наносить удары по этой твари. Мне пришла в голову идея: проткнуть ломом «руку» насквозь, дабы монстр не смог вынуть её, даже если того захочет. После нескольких точных ударов лом проткнул это гнилое месиво. Монстр с тумана тут же решил вытащить конечность из каюты, но случилось то, что я и ожидал: лом стал в поперёк и не дал возможности твари вытащить клешню. После ещё буквально пяти-семи ударов топором я увидел, как конечность упала на палубу, а монстр тут же взвыл и взлетел в небо. Само сражение длилось не больше минуты, но по ощущениям — бесконечно долго. Да, мы отрубили ей часть её тела. Мы не дали забрать тело капитана, хотя и сами понятия не имели, что с ним делать. Это была победа, небольшая, но всё же победа. Тварь не улетела, потому что так захотела, — мы её прогнали. Не знаю, как кому, а мне это немного добавило уверенности и оптимизма, что мы не прям хомячки, которыми кормят удава, мы можем сражаться.

Вонь, влажность и слизь заполняли каюту. Мы сразу же вышли из неё, дабы снять противогазы и вдохнуть на полную грудь, так как у меня от дыхания через фильтр даже в груди колоть стало. Моё лицо, как и лицо Димы, багровело от полученной дозы адреналина, Серёга же был абсолютно бледен.

— Серый, всё нормально, — успокоил его бывший военный. — Не каждый день с чем-то подобным сталкиваешься. Мы сделали всё правильно.

— А если б Марк не пришёл? Я бы так и стоял, как вкопанный, зверь добился бы своего. Мужики, я вас так подвёл. — Сергей прикрыл голову руками, после чего ладонями провёл по лицу и щекам, тяжело выдыхая.

— Всё в норме, Серёг, я сам до сих пор в ужасе, — я наиграно улыбнулся, похлопав каютного по плечу. Серый кивнул головой и так же наиграно улыбнулся в ответ. По трапу с мостика спускались Старпом и Лёха. Со второй палубы в надстройку поднимался Ваня.

— Что случилось, этот монстр улетел? — озадаченно спросил Чиф.

— Да, и не просто улетел, а мы ещё и ей клешню, или что там у неё, отрубили. Это была отличная схватка, — Дима улыбнулся и, в отличие от нас с Серёгой, улыбнулся он искренне. — Парни молодцы, без них я бы не справился.

— А надолго ли? — в нашу беседу ворвался Ваня. — Я замкнул Витю в каюте, сейчас он снова что-то бубнит себе под нос, а когда тварь была на борту, он орал как не в себя: «Давай, возьми их!», «Пожри их тела!», «Высоси костный мозг из их скелета!». Я не вывезу с ним в одной каюте, он абсолютно сошёл с ума.

— Молодец, Иван, что замкнул его. А сам ты можешь занять каюту технолога или же наладчика. Они всё равно домой улетели, — максимально спокойно сказал Дима, дабы звучать уверенно, чтобы немного успокоить первохода. — Это если Чиф не против.

— Да ну, о чём ты говоришь, пусть заселяется, конечно. — Валерий Григорьевич улыбнулся (натянуто) и кивнул в сторону Ваньки. — Пойдём на мостик, я тебе ключ дам.

Иван с Третьяковым пошли в рубку, а мы всё так же стояли в продоле. Был ли я доволен собой, да и парнями? Определённо.

— Так, а что с телом капитана делать? — начал Алексей.

— Ну, охлаждение трюмов отключено ввиду экономии топлива, потому предлагаю убрать его в одну из провизионок, в овощную, к примеру, и перенести тело туда. Потом будем думать, что с ним делать, — ответил я.

Да, может, читатель слегка удивится, если никогда не имел дела с морем, но если во время рейса кто-то из членов экипажа умирает, его помещают либо в трюм, если он работает, дабы заморозить тело, либо в провизионные морозильные камеры, у которых не настолько низкая температура, как в трюме (а в трюме -38). Тем более если промысел происходит в тёплых широтах, а до берега далеко, — это прямая необходимость.

— Все в норме? Никто не пострадал? — Дима прекрасно понимал, что в «сражении» участвовали только я, он и Серёга, но, видимо, военное «служить и защищать» само вырвалось из груди бывшего десантника.

— Погодите, а куда Саня делся? Он ведь здесь был, он был с нами на мостике, когда мы читали записки, он там и сидит? — Серёга удивился, потому что видел, что тот был на мостике, когда мы побежали вниз.

По трапу с рубки спустился Ванька, звеня ключами в руке.

— Теперь я буду жить в надстройке, с офицерами. — Он всем видом показывал, что всё в норме и он «совладал с собой». Отличный парень. Несмотря на его возраст — 21 год, он пытается выкладываться на все сто. Он с первых дней влился в коллектив к более опытным морякам, дабы почерпнуть опыта и показать, на что он способен.

— Ты не видел Саню на мостике? — спросил мой каютный. Не успел он ответить, как по трапу спустился Старпом, а с каюты вышел второй помощник Паша.

— Он куда-то спустился сразу после вашего «сражения», я не смог его остановить. Он не был напуганным или взволнованным. Я подумал, может, просто в шоке. — Всех насторожил ответ Третьякова.

— Я был у себя в каюте, когда всё произошло, я слышал, как он спустился буквально после того, как тварь улетела. Он что-то шептал про палубу и туман, что кто-то его звал и он должен идти: «Она там, она точно там, она ещё вчера меня звала, а я всё боялся. Чего бояться тумана? Совсем и не страшно в тумане».

— Он пошёл наружу, в туман! — крикнул я.

Серёга и Дима тут же натянули на себя противогазы, и все мы ринулись на палубу. Туман был всё таким же густым, но когда проводишь на судне восемь месяцев, как я, сделав «спарку» (когда после окончания контракта на четыре месяца тут же подписываешь новый на те же четыре месяца), знаешь его как свои пять пальцев. Со второго практически ничего не было видно. Мы спустились по трапу, ведущему на траловую палубу, и увидели силуэт в тумане, медленно, но уверенно шагавший в сторону кормы. Это очевидно был наш моторист. Дима окликнул его что было мочи, но тот обернулся, увидел нас и ускорил шаг. Идти быстро палубой не получалось, всюду была слизь. Я уже был практически в шаге от него, когда он обернулся, взглянул на меня своими пустыми глазами, в которых не было ни страха, ни тревоги, да и, видимо, самого понятия, что он делает. Ещё доля секунды — и я только увидел, как его тело мелькнуло через слип в туман. И если я думал, что встреча с тварью была самым тяжёлым испытанием, то тут я осознал, что ничего страшнее вот такого исхода просто быть не может. Он уже не был живым, он был куклой, оболочкой когда-то прежнего себя. Тварь явно обиделась тем, что мы не отдали ей тело капитана, а потому вынудила Саню стать заменой её добычи. Глубокую тишину разорвал крик монстра, он захрипел изо всех сил и вынырнул из тумана прямо рядом с кормой. Взмах его крыльев разогнал туман, и можно было чётко разглядеть, что тварь несёт тело в своей лапе-клешне — одной из тех, которую мы не отрубили. Она издевательски зависла над кормой, будто говоря: «Вот смотрите, вы не отдали мне тело капитана, тогда я заберу у вас этого молодого парня». И только через секунду, когда у меня получилось собраться с мыслями, я увидел, что это «тело» был наш моторист, и он не был мёртв. Он двигал руками, поглядывал на корму, но совсем не сопротивлялся, как будто это решение — отдаться в лапы твари — было его собственным. Монстр ещё раз взвыл и скрылся с Саней в пучине тумана.

Мы втроём стояли на палубе и смотрели друг на друга. Каждый из нас ждал какого-то решения от других, но что можно предпринять в такой ситуации, сложно придумать.

Туман становился всё гуще, заполняя каждую трещинку и порез на пересохшей коже. Он проникал в кровь, хрящи, лимфу и кости. Он походил на голодного паразита, на кордицепса, который медленно, но уверенно поглощает тело и разум своего носителя.

«Как во сне»

«На улице стояла невыносимая июльская жара. Прохлада в кроне деревьев, казалось, проигрывает упрямым солнечным лучам. Воздух был сухим и спертым. Обычное лето на юге. Где-то в верхушках крон деревьев шумел жаркий летний ветер, который не дарил прохладу, а иссушивал листву, заставляя её желтеть еще до начала осени. Я лежал в гамаке, который закрепил в саду между двух старых орешников, а внизу, метров 20 от меня, шумела речка. Раньше, в детстве она казалась широкой полноводной, где можно было с лёгкостью потонуть, подавшись её стремительному течению, но несколько лет в открытом океане дал мне понять, что такое большая вода на самом деле и большая полноводная речка превратилась в небольшой ручеек в моих глазах, который с лёгкостью можно перейти в брод.

Это дом, в котором я вырос. После мы выехали с села с родителями, купив квартиру в ближайшем городке, а этот дом стали использовать как дачу. Я люблю проводить время со своей невестой здесь, особенно после рейса. Здесь тихо, а шелест листвы и журчание ручья успокаивает, даря невероятное ощущение свободы и отрешенности от окружающего мира. Я только приехал с рейса в Атлантическом Океане и хотел встретиться с Олей, но она была на работе. Мы договорились встретиться уже здесь на даче, благо машина у неё есть.

Я лежал в гамаке практически в состоянии полудрёма, когда услышал гул двигателя её Шевроле Авео голубого цвета. Она выглядела встревожено. На ней были узкие голубые джинсы и белая блузка с какими-то вычурными узорами. Её каштановые волосы развивались на жарком июльском ветру, лицо было раскрасневшее, но не от зноя. Она плакала.

— Что случилось? — спросил озадачено я.

— Марк, нам нужно серьёзно поговорить. — Никогда в жизни эти слова не сулили ничего хорошего. Если хочешь напугать человека, начни диалог именно с них.

— Да, о чём же? Что-то произошло? — я недоумевал от такого поворота событий.

— Твои рейсы отнимают у тебя кучу сил, а расстояние убивает меня. Ты большую часть года в море, а не вижу тебя и лишь изредка слышу по телефону. Я так больше не могу. Это не похоже на нормальную жизнь. — Она разрыдалась, пока произносила это.

— Боже, Оль, так это ерунда, ты чего. Я могу в любой момент бросить море и устроится на обычную работу. Мне просто нужны были деньги, чтобы купить квартиру, чтобы мы жили уже как семья в своем собственном жилье. — Я сделал шаг на встречу ей, дабы обнять и успокоить, но она рукой оттолкнула меня в грудь.

— Дело не только в этом. — Оля вытерла слёзы и продолжила. — Я нашла другого. Не хотела тебе говорить, пока ты был в рейсе, чтобы ты не волновался и не переживал. Прости.

Я стоял как одурманеный, всё моё тело застыло, как физически, так и во времени. Все слова перестали иметь смысл. Она поцеловала меня в щеку и шагнула за порог дома. Весь мир в мгновение потерял краски, а реальность стала сгущаться…»

— Марк, ты спишь? — Услышал я шепот сквозь сон. Открыв глаза я увидел, как надо мной стоит Серёга.

— Нет, что случилось? — Я несколько раз протёр лицо ладонями и встал с кровати. С каждым разом этот сон ставал всё глубже и отчетливей, не давая ни малейшего шанса забыть о том, что случилось летом 2017 года. У порога в каюту стоял Лёха и Ира с Таней.

— Саню уже не вернуть, Марк, и в этом никто, кроме этого тумана и твари не виноват. Но в нас есть и еще одна проблема. — начал говорить Алексей. — Витя в каюте уже больше суток и девчонки — он указал на Таню и Иру — хотят ему принести есть. Диму не хочу будить он только уснул, а самим как-то страшновато идти к нему.

— Да, давайте посмотрим, что с ним. — Я встал с кровати и надел на себя рубашку. — Серёга, ты пойдешь с нами на всякий случай? — каютный одобрительно кивнул головой и все мы выдвинулись в сторону каюты 63.

Первое, что бросилось в глаза, это влажная дверь, на ней был толстый слой конденсата, как будто в каюте было значительно теплее, чем в продоле. Все сделали вид, что удивились, но при этом прекрасно понимали, что Витя открыл или разбил иллюминатор и впустил туман в комнату, упиваясь своим безумием. Естественно, покинуть каюту через небольшой люмик невозможно, а потому мальчишка в любом случае находится внутри комнаты.

— Твою мать, этот мелкий идиот открыл люмик, в каюте сто процентов ничего не видно. Нужны противогазы. — Я выпустил весь воздух с лёгких и протёр лоб и волосы ладонью. Этот уже действительно начинало не только надоедать, но еще и раздражать. — Пока ждите здесь, я принесу защиту.

Я не знаю, как кто, но я ощущал Витю исключительно, как обузу. Да, так нельзя делать, подобное могло случиться с кем угодно, но как по мне, лучше выпустить его на палубу и пусть бродит, ищет своего бога и решает свои «миссионерские» проблемы. Когда ты видишь безумие перед собой, оно не так пугает и страшит, как тот ужас, что может скрывать безумие в тишине тумана, во мгле, в которой даже рук своих нельзя разглядеть. Заслуживает ли Витя такой участи? Определенно нет. Но даже я со своим образование педагога уже стал опускать руки. Я не хочу заботиться о ком-то, мне бы свою шкуру спасти. Логично подумать, что дальше делать с мальчишкой. Покормим мы его или нет, хрен знает. Что дальше предпринимать, как быть? Ненавижу такую неопределенность. Явно об этом думаю не только я. Все напуганы и вымотаны и всё, что сейчас заботит экипаж, это собственная безопасность, а не чёкнутый матрос, который делится своими воспалёнными бреднями.

— Вот держи. — Я протянул руки Серёге и передал ему противогаз. Он абсолютно так же, как и я неохотно натянул его на себя.

— Я первый пойду, а ты следом. — Пробормотал каютный через фильтр противогаза.

Я указал рукой Лёхе и девчонкам, чтобы те отошли от двери подальше. В этот момент с каюты вышел боцман и Валера. Они явно слышали наш бубнёж.

— Помощь не нужна!? — окликнул Николаевич, на что Серёга только отмахнулся рукой.

Каютный аккуратно провернул ключ в скважине и приоткрыл дверь. Все было так как и думали, каюту застилал густой туман, в котором абсолютно не было ничего видно. Только Сергей пересек порог, как на него из тумана кинулся абсолютно выживший из ума Витя. Я услышал, как вскрикнул Серега, тихо, глухо, еле слышно через противогаз. Витя буквально вытолкнул каютного в продол. Только здесь я сумел рассмотреть, что в районе живота Серый сжимает лезвие кухонного ножа своими руками. На палубу падает его кровь, а с каюты густыми клубами вваливается внутрь эта токсичная мерзкая мгла. Я на секунду выпал с реальности, но сильный хлопок двери привёл меня в чувства. Лёха закрыл дверь в каюту, пока Серый противостоял Вите. Я одним движением сорвал с себя противогаз и кинулся к мальчишке. Я обхватил его шею со спины предплечьем и стал душить, не жалея не своих сил, ни самого матросика. Пока я держал Виктора, Лёха оттащил в сторону Серёгу, который уже изрядно истекал кровью. Я отпустил на секунду Виктора, так как он уже был готов нанести удар ножом мне через плечо или вогнав его в мой бок. Как только он развернулся ко мне лицом, я нанес достаточно точный и чёткий удар ему в нос. Он качнулся назад и выронил нож, а я, схватив его рукой за лицо, изо всех сил ударил затылком о переборку продола. Его руки опустились, а сам он, съехав по переборке сел прямо на палубу и запрокинул голову наверх. Его лицо заливала кровь. От всей этой суматохи проснулся Дима и выскочил с каюты.

— Что случилось!? — напугано спросил он.

— С этим придурошным нужно что-то делать. — Я указал ему на лужу крови, где стоял Серега. Сейчас же девчонки забрали его к себе обработать рану.

— Так, а зачем вы его выпустили, вы же видели он не в себе.

— Ира с Таней хотели его покормить. Открыли каюту, там везде туман и Витька с ножом кинулся на Серого. Как это он еще успел сориентироваться и схватить нож руками, я не представляю.

Наш с Димой диалог прервал Лёха.

— Ребята, хватит спорить, он приходит в себя.

Витя откашлялся и выплюнул кровь на палубу. Я оттолкнул ногой от него нож в сторону и поднял с палубы противогаз, на котором было разбито защитное стекло для глаз. Кровь на лице мальчишки не скрывала его ненормальной бледности. Его кожа практически была серой, как будто он уже длительное время сидит в сырости и холоде.

— Ладно. Можно в загрузке трюма закрыть на замок сам спуск в трюм, а основную крышку он явно не откроет самостоятельно. Там нет ни окон, ни острых предметов, мы только там убрали. Запрём его, а дальше посмотрим. Явно ему не нужна сейчас еда. — Слова Димы подтвердил Серега, который подошел в аккурат к нашему разговору. В руке он сжимал клочок ваты, который уже был практически полностью пропитан его кровью.

— Сильно задел? — Спросил бывший военный.

— Да основательно. Я не ожидал, что он настолько крепкий. Еще этот туман.

— Ладно, давайте оттащим его в загрузку. — Дима подошел к Вите и крепкой рукой схватил его за шею, поднимая его с палубы.

— Вы все сдохните, вы все сдохните здесь. Туман поглотит вас всех, он уже начал. С вами же всеми говорит бог, вы же слышите его, но не признаётесь в этом. — Вдруг начал он хрипеть сквозь зубы, которые были залиты кровью.

И если мы были готовы к такому «диалогу» то повара, которые только вот подошли, когда услышали, что в продоле все затихло, были обескуражены такими словами. Как весёлый мальчишка с хорошим чувством юмора и с юными мечтами о будущем мог за несколько дней превратиться вот в этом. Откуда это в нём взялось? Почему именно он стал первый сходить с ума? Вопросы, ответов на которых пока не было. Дима держал левую руку Вити у него за спиной, а сам вёл его, держа за шею сзади. Как будто какого-то агрессивного уголовника. Я открыл загрузку, после чего Дима «кинул» мальчишку внутрь, он споткнулся и упал прямо на основную крышку трюма. Внутри помещения было тепло и сухо. Загрузка находится как раз в самом центре корпуса судна и все перебоки «глухие». Перед тем, как прийти в порт, парни Дима и Серёга тут хорошенько убрали, как и подобает перед прибытием и швартовкой у «стенки». Витя сел на задницу и еще раз сплюнул кровь, прям на крышку.

— Вы все еще поплатитесь за такое отношение к пророку. Я пытаюсь спасти ваши души. Богу всего-то и нужно лишь одна жертва и он оставит нас в покое. — мальчишка говорил спокойно и монотонно.

— Твой Бог уже забрал одного из нас, жаль, что это был не ты! — С какой-то невиданной ему агрессией кинул Серёга Вите. — Сани, отличного парня больше нет, зато есть чекнутый идиот, который в кусках мяса, плоти и гнили увидел своё Божество. — уже практически со слезами на глазах сказал мой каютный.

— Серый, хватит, иди в каюту. Он едва ли вообще что-то понимает. — сказал я, как тут же впрягся Витя.

— О, я всё понимаю. Вы скорбите о мотористе, вот только он не был жертвой, он не пошёл на это добровольно, его никто из вас не принёс в жертву, как того хочет Бог, он его просто «собрал», как урожай. Он его забрал, как смерть забирает старцев в их последние года. Никакой жертвы и жертвенности здесь не было. — Он попытался встать, но Дима толкнул рукой его в грудь и тот снова свалился на зад.

К двери подошли Ира и Таня. Интерес переборол страх перед сумасшествием. Они хотели взглянуть на что превратился этот молодой парень, к которому они питали чуть не материнские чувства, так как из всех нас он был самым молодым, даже младше Вани. Наш «пророк» тут же это заметил.

— О, девчонки. — Улыбнулся он кровавой улыбкой. — Вы хотите не боятся? Это очень легко. Достаточно просто выйти на палубу и на полные лёгкие вдохнуть этот пьянящий аромат, погрузится в клубы нежного тумана и почувствовать единение с Богом. Но будьте осторожны, здесь на судне много обозлённых атеистов. — После этих слов он взорвался громким смехом, смехом не сумасшедшего, а именно чёкнутого. Из его рта вылетали брызги слюны и крови, а глаза уже начал застилать отёк от удара в нос.

— Так, хватит на сегодня концерта. — Резко оборвал бывший военный. — Несите ему пожрать, замкнём его и сами чего-то поедим. С удовольствием выпью чая. — Он кивнул головой в сторону поваров и очень мягко, еле заметно улыбнулся. Этого было достаточно, чтобы немного развеять тревогу Тани и Иры и они ушли на камбуз.

Я и Дима занесли поднос с кашей, хлебом и овощами в загрузку. Я держал в руках еду, а Дима следил, чтобы «проповедник» не кинулся на меня.

— Всё, жри и заткнись, — указал военный пальцем на поднос, и мы вышли с загрузки, захлопнув за собой тяжелую дверь. Дима похлопал меня по плечу, а к Серёге обратился с ухмылкой на лице, — жить будешь? — мой каютный кивнул в ответ и по его лице так же пробежала еле заметная улыбка.

Вместо каюты, Дима поднялся по трапу на камбуз, а я с Серым решили перекурить в продоле, к нам подключился Лёха.

— Не понимаю, что с ним произошло. — Начал упаковщик, но тут по трапу с надстройки со своей новой каюты спустился Ваня.

— Я не знаю, может ли это быть причиной. Но Витя мне рассказывал, что в детстве его бабушка постоянно пугала его адом. Мол, будешь плохо вести себя, попадёшь в ад. Солгал — попал в ад, не уступил место в автобусе — попал в ад. Говорил, бабка была абсолютно больная по этой теме. Как и любой верующий, наверное. Может туман и происходящее напомнили ему об этом? — спросил Ваня и кивнул в мою сторону.

— Своевременая информация, Ваня. Теперь я уверен, что именно так и есть. — Я на секунду призадумался, делая глубокую затяжку и продолжил. — Я думаю туман не вызывает внутри нас первобытный страх, а обращается к чему-то более личному и интимному. У каждого есть своя травма, которая оставила шрам на нём. Вот видимо к этим сокровенным мыслям и получает доступ эта мгла, возводя мучения и страхи человека в абсолют, гиперболизируя их. Это на самом деле многое объясняет. Жаль мы не узнали о травме Сани и что или кто его звал на палубу. Ладно, пойдем чего-то поедим и отдохнём, нужно переварить информацию.

Серёга, Лёха и Ваня кивнули в ответ головой, и все мы двинулись сторону кают-компании. Мой ответ удовлетворил парней и дал им некое понятие происходящего. Вот только я переживал, что всё может быть куда хуже и в любую секунду ситуация способна усугубиться в разы. Но это дело будущих нас. Сейчас я хочу немного «перевести дыхание» после этих приключений.

«Погружение»

Теперь все мы прекрасно знаем, что наше судно — не первое, что пропадало в этих водах. Есть ещё как минимум два траулера — «Капитан Солянник» и «STAR». Мне интересно: пропадали ли здесь какие-нибудь суда раньше, во времена пиратов и других мореходцев на деревянных баркасах? Началось это давно, или же сам феномен появился в 1963 году с первым зарегистрированным исчезновением рыбацкого судна? Ответы на эти вопросы сейчас не имеют смысла, но сама мысль не покидает мою голову. Или же я просто пытаюсь переключиться с Вити и Сани на что-то менее травматичное.

Так же я стал замечать ещё одну особенность — абсолютное бездействие офицерского состава. Старпом, второй штурман, стармех, электромеханик — это люди, которые положили большую часть своей жизни на работу на судне, на выполнение чётких задач и планов. Сейчас же их польза практически минимальна. За долгие годы выполнения своих обязанностей они стали инструментами для использования в конкретных задачах — достаточно дорогими инструментами, стоит отметить. Сейчас же всё происходящее выбило их из привычной колеи, они не знают, как их способности могут помочь в этой ситуации.

Мы же, матросы, в этом плане немного прагматичны. Каждый из нас пришёл сюда за деньгами и имеет хороший запас знаний и способностей из прошлых мест работы. Я преподавал, Дима был военным, Серёга — работником типографии, Лёха был охранником на бензозаправочной станции. Валера же... Тут не понятно. Я его слабо знаю, но вроде как он сельским хозяйством занимался, пока оно его не допекло. Да, это не ахти какие способности, но все мы стали моряками, всем нам свойственна адаптивность. Видимо, поэтому «штурвал» управления стал потихоньку смещаться с мостика сюда, на нижнюю палубу, в курилку.

Взять Третьякова. Он целыми днями сидит на мостике, по очереди меняясь с Пашей. Они не предлагают никаких решений, не участвуют в том ужасе, с которым нам приходится разбираться. Они просто несут вахту в рубке — точно так же, как несли её десять или пятнадцать лет назад. Потому что так надо, такой устав. Это касается и электромеханика, и стармеха — просто место их вахты в машине, а не на мостике. Что касается боцмана, то здесь сложнее сказать — он просто спивается. И я уверен: он глушит голоса и звуки, которые докучают и ему, но он хотя бы решение этой проблемы нашёл.

И как все обстоятельства должны были совпасть, чтобы я вместо проверки домашней работы по алгебре сидел в продоле с сигаретой в зубах и с чашкой остывшего кофе, вслушиваясь в то, что происходит в загрузке трюма. Что там делает мальчишка, что за шуршание доносится с помещения, почему он не кричит и не выносит двери? Это всё давило на меня. Я очень хотел лечь поспать, но «звуки прошлого» становились всё сильнее, сны перестали быть просто снами — они указывали, что делать. Внутри меня что-то происходило, что-то выталкивало меня наружу. Кажется, я только начинаю понимать, о чём говорил моторист.

Из состояния раздумий меня вывел скорый шаг по трапу с надстройки. В продол зашёл Паша. Уверен, он даже не с первого раза попал сюда. Особенность Паши в том, что его абсолютно никто не уважает — и он прекрасно это знает. Почему так, спросите? Всё просто. Хороший офицер — капитан, старпом, стармех, второй и третий штурманы — это тот человек, который «поднялся» на мостик через палубу или цех, прошёл на своей шкуре все сложности моряцкого быта. В таком случае, пусть даже капитан, он будет помнить об этом прошлом и, главное, понимать его. Он лояльно относится к экипажу, экипаж отвечает тем же. Рыбацко-моряцкая гармония.

Паша же закончил училище и через какие-то окольные связи сразу стал штурманом-практикантом на мостике, минуя весь этап «становления». Он не понимает работу здесь — работу руками и спинами. Его надменность — следствие не нашей некачественной работы, а собственной тупости и слепоты. Потому такое отношение экипажа к нему более чем оправдано. Он уже более двадцати лет на мостике — и все эти двадцать лет он второй штурман. Он не стал капитаном или старпомом, потому что на эти места всегда находили кого-то более ответственного и значимого. Его это злило, и все это понимали. Он часто любил в кают-компании поразмышлять о тяжёлом труде моряка на рыбацком флоте и поучить моряков с тридцатилетним стажем, как им нужно правильно работать. Он бесхребетный и эгоистичный. Если большая часть хороших штурманов, да и офицеров в принципе, придерживаются правила «я уважаю тебя, ты уважаешь меня», то у Паши это «уважай меня, потому что я главнее тебя». Я действительно просто не могу терпеть этого человека и уверен — большая часть экипажа разделит моё мнение.

— О, куришь уже в продоле! То есть никакого порядка больше здесь нет! — начал он, надрывая голос, чтобы услышали все живущие рядом по каютам. — Нужно работать, чтобы добиться результатов!

Очень забавно смотреть на человека ростом где-то метр-пятьдесят (образно), в выглаженной рубашке и белых кроссовках, поверх которых свисают полы джинсов. В начале рейса его гонор пугал меня и ставил на место, но, в свою защиту скажу, я тогда думал, что он хороший офицер, просто грубоватый — такие люди тоже профессионалы. Сейчас же на него было жалко смотреть. Третьяков такого бы не позволил — он прекрасно понимает, как это будет выглядеть в глазах матросов и экипажа в целом. Этого же клоуна такое поведение просто развлекало. Я потушил сигарету в банке из-под «Nescaffe», которую мы используем как пепельницу, выпрямился и протянул кружку с кофе Паше. Он всё ждал, что я ему отвечу, но кружку взял. Я достал из нагрудного кармана пачку сигарет, вытащил одну, прикурил, сделал глубокую затяжку, забрал свой кофе обратно и выпустил дым прямо в лицо этому «пожилому мальчишке». Он побагровел — его лицо стало похоже на борщевую свеклу. Нет, я не хотел конфликта, просто хотел немного позлить второго штурмана — «развлекательная отдушина» от происходящего. В этот момент из каюты вышли Лёха, Серёга и боцман.

— Да как ты посмел, свинья! Я офицер, я твой начальник, я главный, а ты вот так! Я тебя сгною, ты не получишь ни копейки в конце контракта! У тебя будет столько штрафов, что ты ещё из своих личных денег будешь докладывать, чтобы погасить их! — он хотел ткнуть пальцем мне в грудь, но что-то остановило его. На моём лице пробежала глупая улыбка. Я почувствовал наслаждение от происходящего. Его бессилие — это нечто.

— Какого хрена вы орёте здесь! — из Лёхиной каюты резко выскочил Дима. — Голова и так трещит, ещё и этот бред слушать. Павлик, тебе нечем заняться?

— Уважение к людям нужно иметь, и тогда всё наладится! Вы все выходите из-под контроля и забываете, кто на судне всем заправляет!

— И чем же ты заправляешь, Паша? — подключился к разговору боцман.

— Николаевич, иди, пей своё хрючево и не доставай меня. Я давно такого бардака не видел, — фыркнул второй штурман боцману.

— Тяжеловато работать в таких условиях, правда, Павлик, когда некому лизать задницу? — реплика Лёхи вызвала хохот в продоле. На секунду воцарилась та самая «правильная» атмосфера рыбацких будней.

— Мне, в отличие от вас, некому лизать зад, а вот вам бы поучиться учтивости! — не успел он договорить, как его перебил Дима.

— Так чего ты хотел, Второй? Чего спустился к нам в этот «бардак»?

— Пока вы здесь все пьёте и курите, я спасаю ваши жизни, как и подобает офицеру. Я поймал радиочастоту и поставил на повтор сообщение о помощи. Скоро с нами выйдут на связь, и мы будем спасены, — голос Паши стал мягче, но надменность в нём была выкручена на максимум.

— И ты бросил станцию связи и пришёл похвастаться нам, какой ты молодец? — я выпучил глаза от удивления. — Пойдёмте скорее на мостик — я хочу это слышать.

Я, Паша, Серёга, Дима и Лёха пошли к трапу в надстройку. Боцман вернулся к «своим делам». Мы поднялись в рубку и услышали очень громкий белый шум, доносившийся из динамиков станции. Ничего, кроме шума — чистое ровное шипение.

— Вот слышите? Это частота «STAR» — они уже знают, что мы здесь. Я их слышу, но они меня нет. Надеюсь, сигнал пробьётся через завесу тумана, — прошипел второй штурман, указывая на радиостанцию.

— Ты что, кретин, смеёшься над нами? — Дима схватил Пашу за шкирку, практически оторвав от палубы. — Это белый шум — там никого нет!

— Как же нет, матрос, — он даже имён наших не знал. — Вот же капитан Прокофьев говорит — он ходит на «STAR» уже лет тридцать, — с заметной дрожью проговорил Второй.

— Кто такой Прокофьев, Паша? Судно пропало в 1984 году. О чём ты говоришь? Какой сигнал? Где ты это услышал? — я задал кучу вопросов, понимая, что ответов не дождусь.

— Вот же, слушайте! — сказал Павлик. Я кивнул Диме, чтобы тот поставил второго штурмана на палубу.

Я прекрасно понимал, что Прокофьев и «STAR» стали известны нам, как и Паше, только после записок Освальдовича. Паша был с нами в тумане — он определённо сходит с ума. Ему нужно наше признание для удовлетворения собственного эго. Его слабый и эгоистичный нрав стали его врагами — и туман прекрасно это понимает. В этот момент на шум отреагировали Старпом и Ваня, уже как свой в надстройке.

— Что здесь произошло? — спросил Валерий Григорьевич. Ваня просто махнул рукой, показывая приветствие. — Почему эта радиостанция так шумит?

— Да вот послушайте, — я махнул в сторону станции, за которой сидел второй штурман. — Ваш помощник уверен, что поймал радиопередачу со «STAR».

— Твою мать, и он туда же. — Третьяков тяжело вздохнул и покачал головой. Он прошёл мимо нас и направился к Паше, который, казалось, уже вообще ничего, кроме иллюзорного сигнала, не слышал.

— Паш, что происходит? Ты в норме? — очень мягко, по-отцовски спросил старпом.

— Чиф, вы же слышите Прокофьева? Они где-то рядом, их судно в нескольких милях от нас. Сигнал очень чёткий, но они меня не слышат! И ещё матросня эта мешает, не подчиняется, — Второй кивнул в нашу сторону. Чиф показал жестом, чтобы мы стояли на месте и молчали.

— И что они говорят, Второй? — продолжил Третьяков. Мы с парнями переглянулись. Серёга и Ваня ушли с мостика.

— Ну вот же, Прокофьев говорит, что идёт спасать наше судно, что они уже совсем близко. Он очень надеется, что на борту есть грамотный радист, который сможет поймать их сигнал. Вам очень повезло, что я с вами, Григорьевич, — не отрывая взгляд от радио, ответил второй штурман.

— Хорошо, Павлик, продолжай, — старпом хлопнул его по плечу и подошёл к нам.

— Он явно бредит. Туман достал его. Может, запереть его вместе с Витей? — предложил Чиф.

— Можно попробовать, — кивнул Дима. Я с Лёхой согласились.

Только Дима шагнул к Паше, чтобы «заломать» его и отвести в загрузку, как Второй вскочил с кресла.

— Я знаю! Что-то мешает на пеленгаторке! — Он кинулся к боковой двери, ведущей на палубу спасательных шлюпок — без противогаза. Мы услышали топот по палубе над мостиком.

— Нужно быстро за противогазами, — сказал я, уже спускаясь по трапу.

Я за секунду спустился на нижнюю палубу, заглянул в каюту Лёхи и Димы, взял его противогаз, в своей каюте взял противогаз Серёги — мой был разбит. Я уже возвращался на мостик, когда услышал глухой, пронзительный визг и хрип. Тварь вернулась — и явно за Пашей. Я поднялся в надстройку и слышал, как монстр кружит над судном, как его зловонный аромат проникает во все щели — туда, куда даже туман не способен попасть. С каждым разом этот ужасный смрад ставал всё менее отвратительным, как будто что-то внутри нас постепенно стало привыкать к нему. Это очень глубокий запах, со сладковатыми нотками и горчинкой: смесь мертвечины и молочного шоколада. Поднявшись на мостик, я кинул противогаз Диме и сам стал натягивать защиту. Я не был уверен, что спасение Паши — оправданный риск, но отступать было некуда.

Я прекрасно понимал, что важно не терять ни секунды, но всё же на короткий промежуток времени замешкался у двери, ища в голове, хотя бы одну логичную причину идти наружу. Мы вышли в туман, слушая крики этой гнилой чайки. Она кружила над нами, чувствуя Пашу, но пока не могла обнаружить. Я набрал полные лёгкие воздуха через противогаз, снял его и на выдохе крикнул:

— Паша!

Тварь взвыла в тумане. Я понял — это была ошибка. Запах гниющей плоти становился всё сильнее. Она приближалась.

Второй штурман что-то делал у антенны — то ли тёр её, то ли ломал, в тумане было не разобрать. Дима показал жестом: «Давай вернёмся на мостик».

— Слушай, он сам не придёт, — начал Дима. На мостик снова заполонили люди — Ваня и Серёга. — Я выманю тварь на бак, а ты постарайся убедить его спуститься к нам.

Я взял Диму за затылок и притянул его ухо к себе — он был на голову выше.

— (Шепотом) Дима, это глупо. Рисковать собой ради него.

— Нет, — отодвинул он голову. — Действуем по плану. Что скажешь ему?

— Скажу, что сигнал стал чётким и ясным, Прокофьев на «STAR» хорошо нас слышит, он может возвращаться к спасению экипажа.

— Отличная идея. — Дима осмотрел всех присутствующих, задержав взгляд на Серёге. Он хотел его позвать — каютный физически сильнее меня, но последняя схватка показала, что на него полагаться нельзя. — На баке куча вьюшек, якорная лебёдка, тамбур, форпик, малярка. Твари будет сложно меня там поймать.

Он пытался успокоить себя, а не нас. Через секунду он уже спускался по трапу в надстройку. Тварь кружилась всё ближе. Мы увидели вспышку сигнального пистолета на баке, потом громкий шум — Дима колотил ломом по палубе. Я услышал, как тварь пролетела над мостиком в сторону Димы, и я рванул на палубу шлюпок, к трапу на пеленгаторку.

Туман стал гуще, чем в прошлый раз. Я чувствовал, как холодная слизь покрывает руки и шею. Стёклышка противогаза покрывались плотной тиной, как парафиновая копоть, но цвет её был мерзко-зеленоватым с желтым оттенком. Я поднимался всё выше…

«Как только тварь кинулась к бывшему военному, он заскочил в тамбур, закрыл люк. Тварь орала и визжала. Когда она отошла от двери, Дима тихо взял лом, открыл дверь и изо всей силы метнул его, как копьё. Тяжёлый острый лом вошёл в гнилую плоть, как нож в масло. Тварь взвыла в тумане, открыла пасть — и в неё полетел сигнальный патрон. Красный фосфор хорошо горит, даже солёная вода не тушит его. Дима схватил молот, чтобы нанести ещё удар, но тварь кинулась к нему. Последнее, что услышали на мостике, — хлопок двери тамбура. Он успел. Тварь взвыла, как раненое животное, взмахнула крыльями и полетела к пеленгаторной палубе — вспомнила, зачем прилетела».

Я слышал, как Дима сражается с монстром, как тот орёт и кричит, я даже увидел вспышку сигнального огня, которая на секунду осветила окровавленную голову неправильной формы с десятком глаз. Туман и сырость сковывали движения, руки скользили по поручню трапа. Я поднимался аккуратно, не спеша, дабы не стать очередной беззащитной «порцией» для этого монстра.

— Паша, ты меня слышишь? — спросил я вполголоса, чтобы не привлекать внимание «мясной кучи».

— Что такое, матрос? Не видишь, я занят! — рявкнул он командным голосом.

Тут я услышал, как тварь взвыла, взмахнула крыльями и полетела к пеленгаторной.

— Паша, пора спускаться! Нас уже слышат на «STAR», ты нас спас! Прокофьев уже на полпути к нам! — через фильтр говорить было трудно. Я набирал воздух, засовывал руку в противогаз со стороны щеки, чтобы слова выходили свободно.

— О, я знаю! Вот уже даже трап спустили! Какое огромное судно! Я вас спас, как и обещал! Я настоящий лидер! — он смотрел сквозь меня.

За спиной я почувствовал поток холодного воздуха — туман расступился, и надо мной зависла тварь. Но я не застыл — опыт уже сказывался. Я забежал за пеленгаторную антенну и протянул руки, чтобы схватить Пашу за рубашку, но он выдернул её и уверенным шагом пошёл «в пасть» твари.

Монстр залечил свои раны, это было видно. Но то, что я увидел, повергло меня в шок. На брюхе — там, где оно должно быть — висела голова. Она моргала и что-то говорила. Лицо Сани. Он смотрел на меня, что-то говорил, но из-за леденящего крика я ничего не мог разобрать. Лицо было бледным, искажённым, будто его перетравили. Тварь схватила Пашу клешнёй, взмыла вверх и скрылась в тумане. Она дала мне время рассмотреть Саню — чтобы я воочию увидел, что происходит с людьми в этом месте. Ужасное зрелище... Она не «глупый монстр». Она мыслит. Паша ж был под каким-то гипнозом, он размахивал руками и звал меня следом за собой. Тварь настолько сильно сжала его туловище, что я увидел, как из-под клешней стала сочится кровь, но штурман не реагировал, он был в каком-то своем идеальном мире, который на моих глазах просто растаял в тумане.

Я спустился с пеленгаторной палубы и зашёл на мостик. Дима уже был там.

— А Паша? — спросил бывший военный без надежды. Я покачал головой.

— Я не успел… Он крикнул… тварь прилетела. Это было ужасно. — Я выдохнул и упал на диванчик. — Он сам пошёл к ней. Не сопротивлялся. Думал, его спасают…

На мостике повисла тишина.

— Я видел Саню. То, что от него осталось. Лицо торчало из груди твари. Одного глаза не было, слизь стекала по щекам. Он что-то говорил, умолял… Но я не слышал из-за крика, из-за противогаза. Как будто только став частью твари, он осознал, что произошло. Может, он помнит ту трансформацию… И боль теперь перманентна. Это чистый ужас. Я не знаю, что делать дальше.

На мостике снова затихло. Но эту тишину никто не нарушал. Не смотря на то, что многие игнорировали Пашу, как штурмана и как офицера, абсолютно никто не заслуживает такой участи, такого финала.

«Принятие»

Я вместе с Димой, Серёгой и Лёхой сидел на курилке. Абсолютно все находились в полном недоумении от того, что произошло. Очень сложно найти решение проблемы, когда ты не способен разобраться даже в самом ее источнике. Почему мы попали в этот туман? Почему тварь забирает строго по одному? Что мешало ей утащить меня вместе с Пашей, ведь я стоял совсем рядом? Почему туман сковал всю палубу, плотно окутав каждый её миллиметр, но при этом не проникает вовнутрь судна — даже через щели в дверях и иллюминаторах?

Я начинаю понимать, что туман — это не простое природное явление, феномен или вирус. Это что-то на куда более высоком, недоступном нам уровне. Ведь тварь материализуется сразу же, как только кого-то из нас окончательно одолевают видения, совесть и отчаяние. К тому же, этот монстр появляется практически мгновенно — будто всё время сидит где-то рядом, затаившись в молочной белизне, и выжидает очередного «органа» для своей грязной, гниющей, мерзкой туши. Или же он сгущается из самого тумана? Просто «конденсируется» из него в те мгновения, когда туман понимает: жертва готова. Может, туман — это и есть монстр? Или его часть? Сложно сказать.

Даже те короткие секунды, когда находишься снаружи, вызывают какой-то первобытный ужас, липкий страх перед неизведанным и невидимым. Это «подарок» наших далёких предков, которые прятались в пещерах от молний, будучи не в силах объяснить их природу. Уверен, они ощущали точно такую же животную панику, как и мы сейчас. Я к тому, что даже пара мгновений наверху кажется жуткой пыткой. А уж потратить время на изучение этого феномена, всмотреться в туман… едва ли у кого-то хватит духу. Ты определенно ничего не видишь в этой мути — и, будто на инстинктах, сам не хочешь там ничего разглядеть.

Странное чувство, которое сложно описать. Это как сделать что-то очень плохое и мерзкое, предательски поступить с близким человеком, но так, чтобы об этом никто не узнал, кроме тебя. И вот в тот момент, когда твой отвратительный поступок начнёт перемешиваться с остатками совести внутри сердца, ты почувствуешь такую ненависть к себе, какую, казалось, не испытывал никогда. Ты будешь пытаться забыть об этом, забить голову чем угодно другим, но это липкое, тошнотворное чувство еще долго останется с тобой, выжигая изнутри стыд и осознание собственной ничтожности. Это как мыть посуду и случайно нащупать на дне раковины, у самого слива, мерзкие размокшие остатки еды, вызывающие лишь рвотный рефлекс. Вот что чувствуешь, идя в туман даже в защите.

Но когда туман всё же попадает в твои лёгкие и проникает в разум, все эти странные ощущения сменяются смирением. Будто ты стал понимать больше, чем остальные; будто тебе открылся конкретный, сакральный замысел твари и самого тумана. Это настигло Витю, это настигло Пашу, капитана, Саню… Вероятно, настигает и нас с парнями — Серёгу, Диму и меня. Мы пока держимся, хотя иногда у самого появляется непреодолимое желание опустить руки и поддаться этой «стихии бедствия».

Всё моё внимание было поглощено раздумьями: я перебирал в голове самые невероятные гипотезы, от секретных научных экспериментов над людьми до чего-то совсем за гранью — вплоть до религиозной божьей кары. Но в эти глубокие мысли резким движением ворвалась Ира. Она держала сигарету в зубах (да, на рыбфлоте курят если не все, то практически все), а в правой руке несла кружку с чаем. На ней были помятые атласные брюки и футболка с огромными «губами» — символикой группы KISS. Очевидно, ей сегодня было абсолютно наплевать на то, как она выглядит, и была она чем-то сильно раздражена.

Ира села на лавку напротив меня. Парни молча кивнули ей в знак приветствия и снова погрузились в собственные «головы».

— Ир, что случилось? — начал я, чтобы хоть как-то разрушить эту гробовую тишину.

— Да практически не спала этой ночью. Таня всё бубнит и плачет без остановки, особенно после истории с Витей. Не следовало ей видеть его, — ответила Ира, стряхивая пепел в банку из-под Nescafé.

Ира была значительно младше Тани, но при этом куда сильнее духом. Она держалась молодцом. Но дело в том, что у Иры на берегу остались только отец и мать, а у Тани — мать, муж и двое детей. Определенно, ей куда сложнее переносить всё происходящее на борту. У Серёги тоже дети, и он явно не планирует подставляться, чтобы не оставить их без отца. У Лёхи вообще уже внуки есть, как и у боцмана с Валерой. У Вани мама одна, но у неё вроде свой магазинчик, она хорошо справляется. Про Диму, Витю, Пашу, старпома, а тем более про моряков из машинного отделения я вообще ничего не знаю. Если так подумать, то нам с Ирой проще всего: нас, кроме родителей, особо ничего не держит на берегу.

— Что она говорит? — продолжил я.

— Да хрен пойми. То винит кого-то в том, что пошла в море, то нас всех упрекает, что мы ничего не делаем, то просто взахлёб плачет и что-то бормочет себе под нос. Она определенно уже сломалась, даже не выходя наружу. Может, ты с ней поговоришь? Ты же изучал психологию в педагогическом? — спросила Ира без особого энтузиазма.

— Да, но я изучал детскую психологию, и то поверхностно. Это ж целая наука, ей отдельно учат. С женщиной на двадцать лет старше меня это вряд ли поможет.

— Всё же тебе стоит попробовать. Из всех нас ты держишься крепче всего, несмотря на то, что видел. Поди, и прислушается к тебе, — поддержал Иру мой каютный.

— Ладно. Давайте докурим, допьём кофе, а я пока обдумаю, что ей сказать.

Не успел я сделать затяжку, как рядом, в загрузке, что-то очень громко прогремело — будто Витя со всей дури метнул что-то в переборку. Судя по металлическому дребезжанию, это был поднос. Наш «пророк» снова стал приходить в себя. Из помещения раздался громкий хохот и крики.

— Этот какого хрена одурел? — будто выйдя из транса, спросил Дима.

Лёха лишь пожал плечами: мол, не знаю.

Мы подошли к двери и стали слушать. Хохот резко оборвался, раздался звук шагов. Мальчишка подошел максимально близко к двери и буквально прислонился к ней губами, чтобы мы всё отчетливо слышали.

— Хе-хе, — прохрипел «пророк». — Вы хорошо меня слышите? Готовы ли вы признать свою никчемность перед лицом Бога? Вы все глупцы, все без исключения! Одна жертва, одна человеческая боль и избавление могли бы даровать нам всем свободу! Но нет, вы же все цепляетесь за мнимое спасение через логику... Но наш Бог не милостив, он не делит поступки на правильные и неправильные. Есть только действие. Действие во спасение! И это действие — жертва. Это мясо, кости и сухожилия, которые так нужны Богу, чтобы его ангел еще долго служил ему. Чудесный, прекрасный «ангел трупов, зловония и гнили»… Его торчащие кости, как ветви новогодней ёлки, а ваши кишки и ошмётки станут лишь его «игрушками» на его мертвых иголках. Хотелось бы мне проникнуть в ваши воспаленные головы, узнать, что там творится, как вы себе объясняете происходящее. Но это невозможно, да и не важно. Всех вас скоро не станет: ангел придёт за мной, а вас поглотит туманная геенна.

Он затих на несколько секунд, переводя дыхание, а затем продолжил:

— А знаете, я говорил, что все вы глупцы. Помните? Так вот, я ошибался. Валера вот совсем не глупец. Он — человек действия. Он знает, что ему нужно делать. Надеюсь, вы все возьмёте с него пример.

После этого голос Вити затих, и любые шумы внутри загрузки прекратились. Слышен был лишь тихий плач — будто периодически к мальчишке возвращалось сознание, но где-то очень глубоко, на задворках подкорки мозга.

— Но ведь Валера не был снаружи? Ведь так? Он же не дышал туманом? — встревоженно спросил Серёга.

— Этот чокнутый определённо бредит, не стоит его слушать, — как обычно, резко отрезал Дима.

— И всё же я настаиваю на том, что нужно проверить его каюту, — твёрдо сказал я.

Дима тяжело выдохнул носом и кивнул, соглашаясь.

Каюта была заперта изнутри. Я стал сильно колотить в неё кулаком: хотелось побыстрее со всем этим разобраться. В ответ — абсолютная тишина. Эта тишина в самом деле выводила из себя: ни вой сетевого барабана, ни суета матросов по продолу, ни гул фабрики во время промысла так не бесили, как этот гнетущий вакуум.

На двери не было конденсата, что немного облегчало задачу. Дима тыльной стороной ладони отодвинул меня в сторону и изо всей силы ударил ногой в район замка. Дверь тут же распахнулась.

Из каюты шибанула жуткая вонь перегара и рвоты. Я вошел первым и щелкнул выключателем. На своей кровати лежал Валера. Лицо его было бледным и спокойным, будто он видел самые сладкие сны в своей жизни.

— Валера! — позвал я на повышенных тонах, шагнув ближе.

На полу всё было залито рвотой и какой-то странной тёмной субстанцией. Валера не откликался.

— Может, он перебрал, блеванул и уснул?

— Сильно сомневаюсь, — сказал Дима, входя следом.

Он сорвал с Валеры одеяло, и перед нами открылась жуткая картина. Пожилой матрос траловой палубы лежал на кровати, сложив руки на груди. Одет он был в чистую рубашку, в которой прилетел сюда, и выглаженные джинсы. На запястье блестели его новенькие часы Omega. Он лежал, словно в гробу, а рукава его гавайки были обильно пропитаны кровью. Глаза его были сомкнуты, а тонкие губы полностью обескровлены. На палубе, в луже крови и рвоты, покоился его рыбацкий нож, который служака считал своим верным другом на протяжении всего рейса — а может, и не одного.

Вне всякого сомнения, все мы уже видели смерть на борту нашего траулера. Но эта отличалась. Он ушёл сам: ни тварь его не заставила, ни паранойя. Он просто напился рома и решил со всем этим покончить — не как марионетка тумана, а как человек, как личность.

Я не мог отвести глаз от тела. Я знал его не слишком хорошо, он больше с боцманом общался, но всё равно это было страшно. Такая смерть, а именно её «картина», которую Валера здесь нарисовал, походила на спектакль, призванный не удивить зрителя, а до смерти напугать. Он не хотел становиться «мясом» в руках твари и решил уйти на собственных условиях. Его смерть казалась какой-то неестественной, нереальной. Возникало ощущение, что он готовился к этому давно. Суицид при любых раскладах, достаточно спорное решение. Тут либо нужно быть невероятно сильным духом, дабы заставить себя покинуть этот мир, либо быть полностью сломанным настолько, что собственная жизнь не представляла для тебя особой ценности. Что-то среднее между 14-летними пубертатными школьницами и 40-летними мужчинами, что проиграли квартиру в казино.

На весь этот шум в продоле с выбиванием дверей пришла и Таня — с заплаканным, смущенным лицом. Ира жестом приказала ей оставаться на месте.

Дима резко выскочил из каюты и шагнул в сторону загрузки. Судорожно провернув ключ в замочной скважине, он рывком распахнул дверь. На него смотрело синеватое от отёка лицо с мерзкой ухмылкой на подпухших губах. Бывший военный схватил Витю за грудки и со всего размаху прижал «пророка» к стене.

— Откуда ты знал об этом, черт возьми?! — уже не сдерживаясь, закричал Дима. — Ты всё время был здесь! Как ты узнал?! Говори!

— Я вам уже говорил… Я слышу Бога, он мне обо всём ведает, — прохрипел сквозь зубы «пророк».

— Не ври мне! Иначе прямо сейчас сдохнешь и отправишься к своему богу, став частью его мерзкой твари! — продолжал натиск Дима.

— Отпусти его, Дим. В этом нет никакого смысла, он полностью выжил из ума. Нам нужно думать, что делать с телом Валеры. — Сказал Лёха.

Дима с силой швырнул Витю на палубу.

— Ублюдок мелкий! Несколько дней без пищи быстро приведут тебя в норму, — прорычал он. По голосу было видно, как тяжело ему дается контроль над эмоциями.

Уже на самом выходе из загрузки Витя снова подал голос — будто захотел еще раз поиздеваться над нами:

— В то время, когда вы так пытались спасти второго штурмана Пашу… спасения которого никто из вас на самом деле не хотел, но вы пытались, лицемеры… Валера, пьяный, подошёл ко мне. К загрузке. И заговорил со мной. Мы слышали весь этот грохот и шум в надстройке и выше. Мы слышали голос ангела, его ангельскую трель, которой он созывает свою паству. Валера пришёл не смеяться надо мной и не избивать. Он жаждал знаний. Он хотел знать, случится ли с нами всеми то же самое, что произошло с капитаном, Саней и Пашей. И я дал ему ответы. Очень горькие, болезненные, но правдивые ответы. Он выбрал меньшее из зол. Он выбрал свободу вместо служения нашему Богу…

«Судно качалось из стороны в сторону. За бортом слышался крик разъяренной твари. Паша определённо сошел с ума: он слышал желанное в динамиках радиостанции, но спасения там не было. Валера шёл по продолу, шатаясь. Дешевый ром не только разрушал его печень, но и, похоже, запекал мозги в старом крепком черепе. Он шёл в гальюн, когда услышал шорох в загрузке. И то ли отцовские чувства, то ли просто пьяный интерес подтолкнули его к двери.

— Шкет, ты тут? Живой? — начал пожилой тральщик, икая и запинаясь.

— Живой. Несмотря на все ваши усилия.

— Ну не ворчи, ты сам виноват. Ты ж порезал Серёгу, надышался этой гадостью. Что оставалось делать?

— Вам нужно было слушать. Вы не захотели, и теперь… Ты слышишь, что происходит? — Витя на мгновение затих, дабы Валера смог расслышать звуки снаружи.

— Слышь, мелкий. Ты ж вроде говоришь с этой тварью или еще с чем… Мы все так закончим? Как моторист и капитан?

— Вне всякого сомнения, друг мой. Мы не захотели отдать нашему Богу то, что он просил, теперь он заберёт всё необходимое сам. Но в сто раз больше. Вас всех поглотит туман, а я вознесусь и увижу лик Создателя.

— А мы? Как нам быть?

— О, это очень просто, Валера. Шагни в руки Создателя самостоятельно. Он простит и пощадит за такой жест. Мы с тобой воспрянем над туманом, и перед нами откроются шикарные виды рая, которые вы и вообразить себе не можете.

— Ого, ну тебя и понесло… — Валера фыркнул и потопал обратно в сторону каюты.

Чуть позже Валера сидел у себя за столиком и допивал из бутылки остатки виски. Вдруг над надстройкой раздался ужасный скрежет и крик. Тварь забрала Пашу и улетела. «Ну нет, я не стану твоей марионеткой. Я жил без страха и уйду так же — без страха». Валера опрокинул стакан, открыл рундук и стал рыться в вещах...»

— Как ты мог так поступить?! — голос Иры дрожал, она была в ужасе от услышанного.

— Пойдёмте отсюда, — добавил я.

Но не успел я закрыть дверь в загрузку, как где-то наверху, на втором номере, скрипнула внешняя дверь.

— Кто на нашей палубе ещё оставался? — испуганно спросил Сергей.

— Твою мать… Таня! — Ира сразу сообразила, что её сломленная соседка по каюте решила свести счеты с такой жизнью. Вышла «вдохнуть туман», чтобы перестать бояться — строго по заветам «пророка».

— Серый, дуй в машину, возьми еще противогазы и выходи к нам на палубу. Мы с Марком сразу пойдём, пока не поздно! — отдал команду бывший военый.

Серёга кивнул и побежал к трапу в машинное отделение.

Дима шел впереди меня. Туман за дверью был густым, едким и слизким. На расстоянии двух-трех метров не проглядывалось вообще ничего. У леера по правому борту я смог разглядеть женский силуэт — это была Таня.

Но стоило мне сделать к ней шаг, как мир вокруг начал стремительно меняться. Туман рассеялся, вокруг стали вырастать деревья, на небе зажглось яркое солнце, а воздух стал сухим и горячим.

«Я снова у себя на даче. Как же здесь хорошо! Не был тут, кажись, уже сотню лет. Вверху шумит листва, которую выжигает июльское солнце, заставляя её желтеть раньше времени. Сухой ветер свистит в ветвях яблонь и орешника, а внизу огорода журчит тонкий ручеёк с прозрачной, ледяной водой. Из открытого окна доносится приятный аромат свежей выпечки — такой сладкий, нежный, медовый. Оля всегда умела отлично готовить. Моя суженая была одета в лёгкое платья, голубого цвета, очень весеннего прохладного цвета. Её длинные каштановые волосы и голубые глаза, пленили меня еще того, при первой нашей встрече в универе. Она вышла из дома и улыбнулась мне:

— Дорогой, пойдём пообедаем, а потом можешь дальше валяться в своем гамаке хоть до вечера.

Я всё еще не мог понять, что происходит. Как я тут оказался и где был до этого? Но сейчас всё казалось таким правильным. Оля рядом. Я посмотрел на свою руку и увидел на безымянном пальце обручальное кольцо. Я дома, а рядом любимая жена. Пока я собирался с мыслями, Оля подошла, взяла меня за руку и повела в дом. Боже, как же тепло, хорошо и уютно…»

Вдруг я ощутил резкий толчок в плечо и шмякнулся на мокрую, мерзкую палубу, покрытую слизью мясного монстра. На мне лежал Серёга, прижимая меня к железу. Над самой головой пронеслась тварь — она визжала и клекотала, всем своим видом показывая, кто здесь хозяин.

Я резким движением оттолкнул Серёгу в сторону. Во мне бурлила дикая злость… Я ведь был в раю! Но визг твари быстро привел меня в чувство. Я рассеял остатки иллюзии и поднялся. Изумление моего каютного я почувствовал даже через запотевшие линзы противогаза: он знатно охренел от происходящего.

— Где Дима? — пробормотал Серёга через фильтр.

Я лишь развел руками. Но очередные крики монстра на корме сразу дали понять, куда делись Дима и Таня.

Тварь кружила над кормой, издавая мерзкий клёкот, жужжание и рёв, а десяток человеческих лиц на её туловище просили о помощи и молили о пощаде непойми кого. Мы спустились по трапу со второго номера на траловую палубу и пошагали в самую корму.

У правого борта на третьем номере стояла Таня. Дима находился рядом и движением кисти подзывал её к себе.

— Не подходи ближе, Дима, иначе я прыгну! — закричала она.

— Не глупи, Таня, кому ты от этого сделаешь лучше? — бывший военный снял противогаз, чтобы его голос звучал убедительнее. Заметив нас, он жестом скомандовал: «Не подходите, ждите там».

— Я не могу так жить! Да и разве это жизнь?! Мы все погибнем! Остаётся лишь добровольно отдаться в руки случая, и всё это закончится… — уже всхлипывая, говорила она.

— Но у тебя есть чудесный муж, двое детей! Разве не стоит жить ради них? Не стоит ли еще немного побороться? Опустить руки мы всегда успеем! — Дима сделал шаг к Тане и протянул ей руку.

— А если мы не выберемся? Если мы умрём здесь? Разве я смогу тогда увидеть детей?..

— Мы еще поборемся. Мы справимся и с тварью, и с туманом, а после перейдём на торговый флот — чтобы больше никогда не воняло рыбой.

Дима сделал еще шаг и тепло улыбнулся Тане. Она улыбнулась в ответ и протянула ему руку.

В то же мгновение из тумана по правому борту взмыла огромная мясная туша. Она схватила Таню за шею своей мерзкой костлявой конечностью и взмыла в воздух. Дима подпрыгнул, пытаясь достать её, но опоздал. Монстр победоносно взвыл, будто демонстрируя свое величие. Создавалось ощущение, что он прилетел не столько за Таней, сколько ради того, чтобы свести личные счеты с Димой — за его слишком резкий норов и за тот лом с сигнальным пистолетом на баке. Тварь еще немного подразнила Диму обмякшим телом Тани, а затем резко ушла в корму и растворилась в тумане. Тварь определённо одним резким движением сломала шею старшему повару в миг прекратив её мучения.

Вокруг снова воцарилась тишина. Серёга подбежал к Диме и схватил его под руку — тот находился в каком-то леденящем оцепенении. Бывший военный явно не любил терять «своих». Серый указал ему на валяющийся на палубе противогаз и пробормотал:

— Нужно идти внутрь, уже ничего не поделаешь…

Дима кивнул, подобрал противогаз и натянул на голову — хотя было не совсем понятно, есть ли в этом хоть какой-то смысл. Мы двинулись внутрь, через фабрику.

— Какого хрена?! Куда ты пропал?! — вдруг воскликнул Дима, накинувшись на меня. — Ты же видел, она на корму спускалась! Почему не пошел за мной?! Вдвоем мы бы её быстрее переубедили!

— Я… я… Я не знаю, где я был и что делал. Понятия не имею, — заикаясь, ответил я. Я ведь четко помнил, что видел Таню у леера на втором номере!

— Да, Марк, что с тобой за хрень произошла? — подключился Серёга. — Ты не слышал эту тварь, ты просто шагал к леерам! Ты буквально чуть не прыгнул за борт, еще бы секунда! Что там произошло, наверху?

Не успел я ответить, как в цеху появились Лёха, Ваня, Ира и боцман. На глазах Иры блестели слезы. Боцман же излучал абсолютное безразличие — то ли был пьян, то ли просто окончательно перегорел.

— Ну и что? — спросила повариха дрожащим голосом.

Дима, держа руки на поясе и сжимая в кулаке противогаз, просто покачал головой:

— Забрала её тварь. Но в этот раз — против её воли. Туман еще не сломил Таню, она просто стала жертвой обстоятельств. Но у меня есть не очень хорошие подозрения, за кем эта дрянь прилетала на самом деле… Марк? — он обратился ко мне, ожидая разъяснений.

— Я видел эти иллюзии. Теперь я знаю, что ощущали те, кто уже ушел в лапы твари добровольно. Это очень сильный морок, я не смог ему сопротивляться. Ты будто проваливаешься в глубокий, сладкий сон. Забываешь, как там оказался, забываешь о том, чем занимался секунду назад. И даже через несколько секунд после того, как иллюзия спала — спасибо Серому, — я не мог сориентироваться, где нахожусь. Меня буквально разрывала злость из-за того, что меня выдернули из персонального рая… Не могу себе даже представить, что видел Паша и что прямо сейчас видит Витя.

Ира отвернулась и уткнулась лицом в грудь Лёхи. За этим последовал самый надрывный, травмирующий плач, который я когда-либо слышал.

Я виноват в гибели Тани. Я не собрался с силами, не смог сопротивляться… И теперь нас стало еще на одного человека меньше. Ужас нарастает.

«В тишине»

В миг моего «припадка» я помню точно: я не полностью погрузился в эту иллюзию. Внутри оставались сомнения и мысли. Я прекрасно осознавал, что не знаю, как оказался у себя на даче, и понимал, что не помню ни секунды до начала этой дряни. То есть какое-то «окошко» оставалось открытым, и через него ещё был слышен здравый смысл.

Нужно научиться пользоваться этими секундами просветления, как-то искать выход из туманного сна. Этот миг понимания ситуации очень короткий — секунд двадцать внутри иллюзии, а дальше ты полностью отдаёшься ей, без возможности сопротивляться. Внешний триггер помогает — как тот толчок в плечо от Серого. И если подумать, в этом есть логика. Саню не догнали — он спрыгнул за борт. Паша выдернул рукав из моих рук — и тварь забрала его. Освальдович наедине ушёл в свои больные фантазии и покончил с собой — тоже никакого взаимодействия с другими. Валера и Таня — жертвы обстоятельств и собственного рассудка. Они всё решили сами для себя. С Витей тоже всё понятно: его бредни пугали Ваню, а потому тот никак с ним физически не контактировал.

Получается, развеять иллюзию можно, но нужен сильный триггер извне. Что-то, что заставит внимание переключиться на более приоритетные вещи, вроде боли от удара об палубу. Возможно… А если я ошибаюсь? Если все случаи уникальны, тогда как бороться? Не хотелось бы украшать брюхо этой твари своими костями, хрящами и лицом или просить кого-то о милости собственной кончины. Интересно, все эти крики и всхлипы издают остатки сознания тех, кто ещё недавно был человеком или это последнее о чем умоляли погибшие.

И ещё одно. Всё время, пока Дима говорил с Таней, уговаривая её не делать глупостей, мне было абсолютно всё равно на повара. Не знаю почему. Я всматривался сквозь туман в зависшую кровавую кучу человеческих останков, пытаясь разглядеть в твари лицо Паши. Мне было интересно, насколько быстро она поглощает жертв, помнят ли они хоть что-то, находясь уже «в теле» монстра, можно ли с этими лицами заговорить — или это всего лишь отголоски прошлых личностей. Всё это казалось невероятно важным в тот момент. Я даже страха не испытывал…

Может, тварь действительно пришла за мной, может туман сломил мой дух, а может я перестал бояться и всецело заинтересовался биологией чудовища? Мне самому сложно ответить на эти вопросы, но сейчас больше всего волновало другое. Дима слишком долго пробыл в тумане без защиты. Не скажется ли это на его состоянии? Не хотелось бы находиться рядом с парнем, пережившим смерть близких друзей, получившим ПТСР и съезжающим с катушек от тумана и собственных демонов. Я прекрасно помнил, на что был способен Витя, «одурманенный» этим местом. А вот что произойдёт с Димоном — страшно даже подумать.

— С тобой всё в норме? — услышал я голос Димы сквозь сигаретную дымку, наполнявшую мою каюту. — А с тобой? — взглянув бывшему военному в глаза, спросил я. — Ты достаточно долго пробыл наверху без противогаза. Люди и от меньшего сходили с ума. — Да вроде всё в норме. Может, туман ломает только слабых физически и морально? Посмотри на нас да на Серёгу. Держимся ж.

— Да… Вот только я чуть не спрыгнул за борт, ведомый своими глупыми галлюцинациями. — Я сделал последнюю глубокую затяжку и бросил окурок в импровизированную пепельницу. Серёга смотрел какой-то фильм, полностью нас игнорируя. — Так а ты чего хотел?

— На камбузе сидели. Старпом говорит, не может дозвониться в машинное отделение, нужно сходить. «Дед» же глухой абсолютно — видимо, годы у рабочего двигателя сказываются, — Дима дружески улыбнулся, очевидно, пытаясь разрядить обстановку. — Пойдём со мной. Не ссы, всё будет хорошо.

В ответ я только пожал плечами, поднялся с дивана и пошёл вслед за бывшим военным.

Машинное отделение для матроса — совсем другой мир. Если фабрика — это чистота, стерильность и простор, то «машина» — абсолютная противоположность. Везде разбросана промасленная ветошь, инструменты, всё грохочет и орет. Переборки измазаны мазутом и чем-то липким, скользким. Разительный контраст с нашим привычным рабочим местом. Ясно, что это издержки профессии, но каждый раз машинное отделение удивляет. Очень редко так бывает, чтобы старший механик заставлял мотористов убираться в машине во время промысла, исключительно только на ремонте.

Грохот стоял невообразимый. Находиться здесь без защитных наушников просто вредно для здоровья, но у матросов их отродясь не было. Мы прошли мимо опреснителя и главного двигателя, направившись к ЦПУ — центральному пульту управления. Обычно вся вахта сидит именно там: в ЦПУ хорошая звукоизоляция, спасающая слуховой нерв от деградации.

В ЦПУ было темно. Через стекло просматривались лишь разнообразные лампочки и индикаторы, мигающие на панелях — с их помощью судно и «общается» со специально обученными людьми. Меня всегда завораживала работа в «машине»: невероятно, какая ответственность ложится на плечи всего нескольких человек. Но я от этого далёк, мои познания в механизмах практически нулевые, что меня всегда раздражало, не смотря на все мои попытки, хотя бы от части разобраться в работе машины.

Первым вошёл Дима. Он аккуратно приоткрыл дверь и стал искать на ощупь переключатель света. Щёлкнул тумблер. Бывший военный осмотрел помещение, пока я стоял в дверях, а затем поднял руку и указал в дальний угол.

— А этот какого хрена?!

Он не опускал руку, пока я сам не разглядел, что произошло. В закутке, где мотористы хранят швабры, вёдра и бытовую химию, висело огромное тело килограммов под сто сорок, привязанное к трубе забортной воды, охлаждающей двигатель. Это определённо был Старший механик. Человек, который ни разу не выходил наружу, не видел ни тумана, ни твари, просто взял и повесился на куске каната у себя в ЦПУ.

Удивительные люди эти офицеры. Его лицо было синим от удушья, рядом валялось перевёрнутое кресло на роликах. Физиономия исказилась гримасой ужаса — совсём не так, как у Освальдовича. Было очевидно, что на этот шаг его толкнул не туман или безумие, а что-то иное. Он встал на кресло, просунул голову в петлю и оттолкнул его. Но, видимо, в процессе осознал всю глупость содеянного и всеми силами пытался достать подставку, откатившуюся полутора метрами дальше. Руки не обхватывали шею в попытке ослабить канат — пальцы были судорожно растопырены и вытянуты в сторону кресла. Ужасная смерть — осознать в процессе самоубийства, что ты всё-таки хочешь жить. В отличие от Валеры, Стармех был в рабочей робе, будто и не планировал ничего подобного. Ни записки, ни прощальных жестов.