Читать книгу: «Подземка»

© Мария Мустафина, 2026

ISBN 978-5-0070-0908-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Подземка

Моим спутником на пустынных, дремлющих улицах была ночь. Хотя, если признаться, городские улицы никогда не спят. Именно дремлют, подглядывая исподтишка миллионами светящихся и потухших глаз многоквартирных высоток, чёрными и бездушными глазницами незаметных камер, невнимательными и запылёнными зенками уличных бродяг, расширенными, то ли от любви, то ли от темноты, зрачками молодёжи, слоняющейся по подъездам и улочкам до самого рассвета.

Пару раз, где-то на противоположной стороне дороги, мелькнули красные вывески круглосуточных магазинчиков, которые в темноте казались бурыми и манили разве что жёлтым светом коммерческого помещения, где можно было поживиться. На свет, совсем как насекомые, слетались компании подростков, затаривались энергетиками, чтобы пережить эту долгую ночь, а потом ещё стояли у дверей магазина и о чём-то увлечённо жужжали. И правда, как настоящие насекомые.

Я проходила мимо, вскользь окидывая взглядом подростков, пьющих то ли энергетики, то ли души друг друга, и думала: ведь не на свет же магазинных ламп они слетаются? А если нет, то на что же тогда? На этот вопрос у меня ответа не было. Но мне очень хотелось или найти свой свет, или самой стать таким светом. Жаль, но на моей стороне дороги было темно.

Просторные улицы сменялись узкими, давящими переулками, где с одной стороны в опасной близости шуршали редкие машины, а с другой величественно, словно подавляя своим авторитетом, высилась бесконечная стена старых и пыльных зданий. Светила здесь только полноликая луна, чуть размытая, будто тоже запылённая, да уличные фонари, которые слились с привычной обстановкой настолько, что заметить их было труднее, чем не заметить.

Этот переулок, да что уж говорить, все улицы, нескончаемые переплетения дорог, весь город хотелось протереть влажной тряпкой, а потом ещё раз, чтобы точно ни пылинки не осталось. Но несмотря на это, дышалось здесь свободно. Наверное ветер приносил откуда-то свежий воздух, отчего я распахивала пальто пошире, позволяя себе дышать глубже и позволяя ветру смахнуть с меня тонкий, пока ещё, слой городской пыли.

Когда этот стискивающий своей узостью переулок закончился перекрёстком, взгляд выхватил пару машин, смиренно ожидающих зелёный свет на абсолютно пустой дороге. Я лишь сочувствующе пожала плечами в ответ на внимание одного из праведных водителей и нырнула в тьму подземного перехода.

Лестница не просто уводила вниз, а настойчиво тянула за краешек пальто. На четвёртой ступени в голове мелькнула первая настораживающая мысль. На тринадцатой — я наконец-то заметила, что свет невидимых фонарей с улицы сюда уже не достаёт, а сама подземка не освещена. На девятнадцатой ступени я осознала, что спускаюсь в кромешную темноту.

В подземке пахло сыростью и землёй, а ветер бодро носился по переходам, разнося этот по-настоящему подземный аромат. Носился, не беря нигде начала и не имея конца, словно существовал тут всегда.

Шаги были тихими. Скорее можно было услышать сбившееся от быстрой ходьбы дыхание или шум машин откуда-то сверху, чем гулкие отзвуки соприкосновения кроссовок с камнем перехода. Мрак окутывал, запахивал пальто, застилал глаза. Кажется, где-то в стороне мелькнул тёмный провал поворота, но мне нужно прямо, буквально перейти с одной стороны улицы на другую, никуда не сворачивая, и снова оказаться на поверхности, в настоящем мире.

Время тянулось. Казалось, бездну подземки давно уже должен был прорезать мягкий свет фонарей, с той, другой стороны. Но фонарей не было. Мерный шаг сбился, и теперь его звук, неровный, нагоняющий тоску и тревогу, отражался от стен, прыгая к низкому, сырому потолку и спускаясь обратно. Ни одного намёка на тот, настоящий мир. Здесь, в этой беспросветной тьме, я оказалась один на один с подземкой.

***

Каково это — зайти в подземку и не выйти обратно? Одно дело, если ты зашёл и расшиб голову где-то в недрах этого царства земли и сырости, случайно упав с лестницы или просто поскользнувшись, неважно. Фактически, ты уже никогда не выйдешь обратно, разве что вынесут на носилках и увезут куда-то на белой машине с красным крестиком. Это, конечно, уже будешь не ты, а что-то бездушное и такое же холодное, как каменный пол подземки, но вопросов у улиц с глазами не останется, разве что неподдельный интерес, но и он скоро забудется, сотрётся, скроется под слоем городской пыли.

Я остановилась. А есть ли смысл идти дальше, если что-то внутри отчётливо шепчет, что выхода там нет, только та же кромешная подземная темнота? Я обернулась. А есть ли смысл возвращаться назад, теша себя надеждой, что выход остался на том же самом месте? Странно, совсем недавно выход был входом. А теперь ничего нет: ни выхода, ни входа. Выход, вход — смотря с какой стороны смотреть. Или вдох и выдох?

Как бы то ни было, ни возвращаться, ни идти вперёд не хотелось. Зачем лишний раз убеждаться в своей беспомощности, если можно нырнуть ещё глубже? Может, тогда и вынырнуть получится, только там, с другой, ненастоящей стороны. Я неторопливо развернулась и направилась к тёмному провалу. Отчего-то казалось, что там если и не выход, то обязательно вход, а это лучше, чем ничего.

А что, если не выйти? Совсем не выйти. От мысли, как же удивятся те немногие глаза улиц, что заметили ненароком, как я мелькнула на одной стороне подземки, затем пропала, и вот, казалось бы, должна уже снова появиться, но меня всё нет и нет, на губах появилась лёгкая улыбка. Нет ни с одной стороны, ни через дорогу, ни через перекрёсток — так странно и забавно.

Одинокий ночной гуляка, тихий как тень и пахнущий смесью чего-то нечистого с алкогольным, может, пожмёт плечами, а может, начнёт трезвонить, приставать к людям на улицах с глупым объяснением того, что он видел, точнее не видел, после выпитой бутылки прозрачного и спиртного, только никто ему не поверит. А вдруг поверят, посмотрят по камерам, заметят на чёрно-белом мельтешащем экране высокую женскую фигуру, которая зашла и не вышла. Проверят подземку, и, если сами в ней не пропадут, поломают над этим феноменом голову месяцок, а потом запишут историю в книжку о загадках человечества и забудут. Так и покроется пылью память о девушке из подземки.

Тёмный провал должен был отпугнуть, оттолкнуть, заставить отойти как можно дальше, но его кристальная, зернящаяся чернота, наоборот, выглядела интересной и манящей, в отличие от уже приевшейся, другой черноты. Есть ли оттенки у чёрного цвета? Оказалось, да, есть.

Я мысленно представила план подземки. Два выхода? Четыре? А может, шесть? Пока что не нашлось ни одного, но то, как они сплетались, пересекались, петляли, будоражило воображение.

Всё моё существо погрузилось в ощущение подземки. Её землистый, затхлый запах, остающийся в носу ещё надолго. Её влажная прохлада, оседающая на одежде. Её потоки воздуха, слоняющиеся между переходами и колышущие волосы у тёплой, мягкой шеи. Её звуки: мерный стук капель, будто отмеряющий, сколько тебе осталось; далёкий шум реального мира, идущий откуда-то сверху; шаги, звучащие на разные лады.

Шаги. Я резко остановилась, через секунду затихли и они. Не мои. Чужие шаги. Я прислушалась, но услышала только то, как кто-то прислушивается в ответ. Повернуть назад желания не было, а снова двинуться вперёд и выдать себя первее, чем тот, кто находился там, мне уж точно не хотелось. Наверное, этот «кто-то» думал о том же.

Как здесь вообще мог оказаться «кто-то»? Я даже удивилась, ведь первой мыслью была не радость от того, что я здесь не одна, и не страх, также от того, что я здесь не одна, а ревность. Ревность к подземке, ведь казалось, что тут только я, она, и больше никого. Такие мысли нужно было гнать, это всё её дурное влияние. Я находилась здесь чуть меньше десяти минут, но она уже проникла в меня, заявила права на власть в душе и начала медленно заполонять тело, наполнять его звуками, запахами, овладевать мыслями.

В глубине перехода снова раздались шаги. Еле уловимые и крадущиеся, но всё-таки их было слышно: «кто-то», скрываясь, двигался в мою сторону. От курьёзности ситуации на моих губах появилась улыбка.

— Кто здесь? — я вздрогнула от резкого вопроса, прорезавшего темноту, а улыбка куда-то пропала.

— Я, — одинокая, певучая буква отозвалась эхом, а за ней снова последовала тишина.

Шаги стали увереннее и перестали казаться беззвучными. Я тоже сделала пару шагов, но смущённо остановилась, сама не зная почему.

— Где вы? — раздалось совсем рядом, где-то слева.

— Я здесь, — получилось тише, чем хотелось.

Через мгновение моей руки коснулось что-то тёплое, человеческое. Ни блеска глаз, ни лица, ни одежды не было видно. Всё это съедала тьма, лишала зрения, позволяя довольствоваться разве что лёгким ощущением присутствия.

— Давно вы здесь? — снова задал вопрос глубокий мужской голос.

— Нет, совсем недавно спустилась, — кратко ответила я, проводя большим пальцем по шершавой и крепкой, чужой руке. Это движение сочли бы таким интимным, там, наверху, но здесь не было глаз, здесь оно было обыденным. — А вы?

— Я тут уже долго, — протянул он и, видимо, задумчиво зарылся свободной ладонью в свои волосы, о чём я могла только догадываться. — Около часа плутаю.

Повисло молчание. Оно как вата, с каждым мгновением занимало всё больше пространства между нами, и тогда мне впервые стало страшно: а что, если мы потеряем друг друга? Сейчас это выглядело намного страшнее, чем вовсе не найти выход.

— Вы боитесь? — в очередной раз спросил он, но теперь в голосе отчётливо слышались нотки удивления.

— Почему вы так решили?

— Вы сжали мою руку крепче, когда мы замолчали.

— Правда? Я не заметила этого, — мои слова отразились от стен и затерялись где-то на земляном полу. Пауза затянулась. — Мне кажется, что в тишине больше вероятность потеряться. А мы и без того потерянные…

Он молчал мгновение, теперь сам очерчивая круги по тыльной стороне моей ладони, чувствуя бархатистую мягкость и прохладу кожи, а потом всё же ответил.

— Страшно не потеряться, страшно не найтись, — а затем снова мгновения тишины, вязкие, тягучие и кажущиеся ужасно долгими. — Но вы правы, давайте лучше говорить. Как думаете, мы встретим кого-нибудь ещё?

Я тут же отозвалась, так как интуитивно знала правильный ответ.

— Нет.

Он отчего-то засмеялся, и его тихий, мягкий смех разлился по переходу. Коснулся меня, стен, потолка, но не пропал, как все слова ранее, а повис в воздухе тёплой дымкой, продолжал легонько вибрировать, вводя в диссонанс переход подземки, звучал приятным отголоском в ушах.

— А вы как думаете, мы выйдем отсюда? — спросила я, и в моём голосе слышалась улыбка.

— Думаю, это зависит от нас.

С этим выводом я была согласна, но он почему-то навеял тягостную тоску.

— А вы вообще хотите выйти? — мой вопрос его, кажется, позабавил, потому что я услышала весёлую усмешку.

— Пройдёмся? — его рука, ставшая за такое короткое время знакомой и необходимой, осторожно потянула меня в ту сторону, откуда он пришёл. И я подчинилась. Торопиться нам было некуда, а шаги, мои, мягкие и еле слышимые, и его, тихие, но уверенные, звучали теперь в унисон. — Я помню, как в детстве мама водила меня в садик, и всегда через подземку. Когда вырос, узнал, что можно было обойти по обычному, наземному переходу, идти, правда, получалось на пару минут дольше, но всё же, — он замолчал на мгновение, словно раздумывая над продолжением. — Тогда подземка была для меня спуском в преисподнюю. Я боялся её ужасно. Боялся и темноты, которую тусклые пыльные лампы не скрашивали, боялся шума машин сверху, боялся остаться в этих переходах навсегда. Помню, однажды даже закатил маме истерику, но она всё равно меня потащила туда, через эту глубину. Сказала только, что мы опаздываем, каша в садике стынет. А мы всегда опаздывали. Но я всё равно орал как оглашенный, а подземка эхом размножала мой крик, из-за чего я впервые почувствовал к ней что-то типа симпатии или благодарности, потому что она, получается, оказалась со мной заодно. Помню, маме тогда настолько сильно надоел мой ор, и она сказала, что оставит меня здесь навсегда, если я не замолчу, — в его голосе послышалась ностальгическая улыбка, словно он вспоминал забавную историю. — И я замолчал. Честно, больше никогда и не противился спускаться, хотя бояться не перестал. Ходил после этого случая молча, только задерживал дыхание, проходя мимо ссаных углов и бездомных бродяг, да сжимал мамину руку сильнее, когда становилось совсем невмоготу. Она делала вид, что не замечала этого, только поджимала губы.

Безмолвие резко опустилось на наши плечи грузом недосказанности. Что-то нерождённое, непроизнесённое осталось в глубинах его сознания, и мне отчего-то подумалось, что он точно хочет высказать это, излить душу. Нужен лишь тот, кто захочет об этом узнать.

— И как ты сейчас… здесь? — мой голос превратился в шёпот, а вопрос вышел каким-то особо личным, таким, который нельзя было задавать с чужеродным местоимением «вы».

— Я тогда понял, что никто никогда и не поймёт твои страхи по-настоящему. А есть ли тогда смысл бояться? Мама начала видеться обычной и холодной, а подземка перестала быть враждебной. Если раньше, в детстве, перед садиком, мне безумно хотелось поскорее выйти из подземки, то сейчас я даже не знаю, есть ли теперь в этом смысл. Даже и не страшно совсем.

Я непроизвольно, скорее случайно, сжала его пальцы своими. Это было похоже на молчаливую, особенную азбуку Морзе, которая говорила вместо нас. В ответ я услышала усмешку, которая звучала как краткое, но сердечное «спасибо».

— А я, наверное, никогда и не придавала особого значения подземкам. Воспринимала их просто как элемент городской среды, самый обыкновенный, такой же, как дома, светофоры, мосты и другое. И только сегодня впервые обратила особенное внимание. Знаешь, в один момент мне даже показалось, что подземка живая.

— Мне она напоминает кита, — воодушевлённо поддержал он. — Были же сказки и истории про то, как киты глотали людей, а человек вместо того, чтобы искать выход, отправлялся в путешествие, вглубь. Наверное, мы чем-то на них похожи.

Говорить о простом и глупом, дурачиться, представляя подземку живой, держаться за руки, открывая друг другу мысли и воспоминания, в темноте было легко. Быть собой было легко.

— Стой, — он мягко удержал меня от следующего шага. — Мы дошли до конца, тут стена.

Я протянула руку и коснулась холодной, шершавой побелки, словно погладила. На кончиках пальцев наверняка осталась пыль, или белая, меловая, или самая обыкновенная, содержащая в себе частички всего того, что видела за свою долгую жизнь подземка.

— Пойдём обратно? — я отняла руку от стены и вопросительно подняла на него взгляд. Не знаю, что ожидала увидеть, но сквозь тьму проступили черты: линии очерчивали овал, на котором выдавался нос и острый угол подбородка, чуть блестели глаза, но всё-таки целиком лица было не разобрать. Я с удивлением вспомнила, что он находился здесь значительно дольше, а значит, и видел лучше. — Ты меня видишь?

— Да, немного, — теперь можно было не только почувствовать, но и заметить, как уголки губ поползли вверх. Вернее, не сами уголки, а все линии и чёрточки просто перестроились, и я поняла, что так выглядит его улыбка, — Ну что, идём обратно?

Мы неторопливо плыли в чёрном мареве мимо стен и колонн. Или это они плыли мимо нас. Всё та же тьма, всё тот же шорох шагов, всё те же мы.

— Когда ты впервые поняла, что что-то не так? — кажется, он повернул голову в мою сторону, наблюдая за реакцией, но я смотрела прямо.

— А может… это раньше было не так? — теперь уже я повернулась, но он задумчиво разглядывал темноту перед собой. — Знаешь, возвращаться даже немного страшно, вспоминая всё то, что происходит на поверхности. Снаружи, при свете дня, мы слишком много думаем, от этого все проблемы. Когда мгла заглушает чувства, люди вспоминают о них, а вместе с тем вспоминают что они люди…

— Да…, — он непроизвольно переплёл наши пальцы крепче, словно переживая что-то личное и тяжёлое. — Пока люди спят, в мире становится спокойнее.

— Мне кажется, даже хорошо, что мы здесь оказались, — лениво протянула я. — Ни глаз, ни ушей, можно говорить что угодно и держаться за руки сколько захотим.

По подземке снова разнёсся тёплый и глухой смех.

— Да… сейчас и за словами нужно следить, а некоторым и за руки держаться опасно.

Я тихо усмехнулась. Даже сейчас, сквозь землю и темноту, мы неосознанно опасались слежки всевидящих глаз города. Где-то впереди снова замаячил чёрный провал, а значит, скоро мы снова уткнёмся в стену и, снова, повернём обратно. Всё-таки, пустой коридор между переходами без концов был уютнее. И привычнее.

— Когда я сюда спустилась и не нашла выход, — начала я очередную историю, чтобы заполнить тишину. — То подумала, что мы не первые, кто отсюда не вышел. Где бродяги, ну или хотя бы музыканты. Ты же тоже думал, что они всё время обитают здесь? В какое время не пройдёшь, всегда сидят на одном и том же месте, будто приросшие. Просят милостыню, бренчат песни. Они как духи подземки — зашедшие случайно и нашедшие тут пристанище и покой, — я чуть помедлила, а потом с моих губ сорвался поворотный, даже осязаемый в темноте, вопрос. — Как думаешь, мы станем такими же?

Когда даже спустя минуту я не услышала ответ, то тревожно повернулась в его сторону, проверяя, что он рядом, что никуда не пропал. Хотя моя ладонь до сих пор надёжно покоилась в его руке.

— Нет. Мы или уже стали такими. Или не станем никогда.

За время, проведённое в подземке, я хорошо успела изучить его голос. Это и верно, ведь он и его ладонь были единственными ориентирами в полной темноте. Поэтому новые, отчаянные и тщательно спрятанные нотки я уловила сразу. Одновременно с этим заметила, как опасно-безысходно накренилась линия широких плеч. Отнюдь не от расстройства из-за отсутствия выхода из подземки. Скорее от того, что выход всё же найдётся.

Мои холодные пальцы снова коснулись противоположной стены, словно передали эстафету. Путь был завершён, а перепутье проходов стало тому подтверждением.

Он как-то по-особенному устало прислонился спиной к пыльной поверхности, а я затаилась у него на груди, спрятав лицо где-то между косточкой ключицы и бритвенной остротой скулы. Наши сомкнутые руки теперь болтались внизу, но ни на секунду не размыкались, а свободные смело и самоотверженно скрепляли союз, созданный в темноте. Моя юрко исчезла в тёплых недрах его куртки и теперь грелась там, а его повязала нас крепким узлом и застыла, охраняя новообретённый покой. Когда он тяжело выдохнул, в одиночку разделавшись с обуревавшими мыслями, нам обоим стало лучше, а две пары глаз, единственных, что были в подземке, скрыли-свинцово тяжёлые веки.

В один момент потерялось всё. Куда я шла? И откуда? Кто меня ждал наверху? Или никто не ждал? За чем шла? Вернее, почему сейчас стояла здесь? Но раз стояла, тогда в каком направлении?

Я слышала его дыхание. Ровное и глубокое. Такое же уверенное, как и голос, звучащий ранее. А звучал ли?

Я чувствовала его запах. Лёгкий, чуть пряный парфюм отделялся от запаха кожи, такого же, как у меня, но сильнее и мужественнее.

Я ощущала у своей ледяной ладони его — тёплую. На границе температур рождалось что-то совершенно новое, неизведанное.

Он, наверняка, тоже изучал. Но молочно-мускусный запах кожи, быстро стучащее о клетку рёбер сердце и мягкие волосы, щекочущие шею, были его наградой.

Всё, что нам осталось, только чувства. Чувства в полной темноте.

***

Когда я открыла глаза, мне хотелось их тут же захлопнуть, но даже это желание отозвалось жалкой рябью, пустившей нервное колыхание ресниц, словно колосьев в поле от безжалостно рвущего ветра.

В подземке появился свет. Он осторожно, словно извиняясь, спускался с лестницы и подглядывал за нами. Тусклый отблеск ночного города сейчас казался намного ярче, чем солнце днём.

Мы не смотрели друг на друга. Опустили глаза. Разомкнули сначала тела, затем руки. Мы молчали. Я рассеянными движениями отряхнула с его спины пыль. Почему-то была уверена, что сам он об этом не позаботится, но видеть его запылённым не хотелось.

— Мне туда, — я услышала свой голос издалека. Сейчас он звучал как-то чужеродно, будто и не был моим никогда.

— Ожидаемо. А мне туда, — лёгкий кивок в противоположную сторону.

Лестница была бездушна, никуда не тянула, только смотрела снизу вверх, но с долей разочарования. На четвёртой ступени я услышала пробивающийся гомон спящего города. На тринадцатой — вспомнила, что всё это время в правом кармане моего пальто лежал телефон с фонариком. На девятнадцатой ступени я осознала, что всё это время моя правая рука была занята его, левой рукой.

Запах земли и сырости сменился свежестью запылённого города. Одинокая машина прошуршала шинами по асфальту и скрылась за поворотом. Я обернулась и недовольно нахмурила брови, когда заметила пыльное пятно чуть ниже широкой линии знакомых плеч на противоположной стороне дороги. Но всё же дышать стало легче и приятнее. Я отвернулась. Позволила ему внимательнее разглядеть моё пальто, проводить взглядом до поворота.

Город нас развёл, а его глаза с интересом наблюдали за этим. На это было всё равно, важно другое. Оба мы что-то забыли. Безжалостно потеряли в недрах подземки. Полагаю, это была темнота.