Читать книгу: «Ромашковое поле»

Глава

Эта история основана на реальных событиях, произошедших в конце 2022 года.

Некоторые имена и действия изменены.

 
Резные ставни, тихий двор,
 

 
Цвет яблонь у крыльца.
 

 
Здесь каждый встречный – разговор,
 

 
Здесь сердцу нет конца.
 

 
Здесь пахнет сеном и дымком,
 

 
И печь тепло хранит.
 

 
А за околицей лесок,
 

 
Где ветер шелестит.
 

 
Отсюда не уехать нам,
 

 
Стократ хоть позови.
 

 
Россия в малых деревнях,
 

 
В нас, в тишине, в любви.
 

Глава 1. Сон

8 декабря 2022 года

Я лежала на спине и смотрела в потолок. В спальне было темно и тихо, только из коридора пробивалась тонкая полоска света.

Я закрыла глаза. Открыла. Снова закрыла.

Последняя мысль была о том, что завтра надо вставать рано, а я до сих пор не сплю. И ещё, что в доме слишком тихо. Обычно я люблю эту ночную тишину, когда все спят и можно побыть одной. Но в ту ночь тишина была другой. Густой. Тягучей. Она не обволакивала, а давила.

Я не придала этому значения. Просто повернулась на бок, подоткнула под щеку край подушки и провалилась.

Сначала была белизна.

Не свет, а именно белизна. Плотная, как свежий снег, которым ещё никто не ходил. Она заполнила всё: мои закрытые глаза, мою голову, пространство вокруг. Я ещё не понимала, сплю я или уже нет, не чувствовала тела, но белизна была везде.

А потом я открыла глаза.

Я стояла на снегу. Вокруг горы. Не те зеленые, уютные, утопающие в аромате цветов или хвои, с тропинками и поющими птицами, а другие. Серые грубые скалы, припорошенные белым, уходили вверх так высоко, что вершины терялись где-то в небе. Или в белизне. Я не могла понять, где заканчиваются горы и начинается небо, всё смешалось в одно сплошное белое марево.

Солнце. Яркое, нестерпимо яркое. Оно било прямо в глаза, и даже когда я жмурилась, свет проникал сквозь веки, резал, заставлял слезиться. Я подняла руку и огляделась.

Тишина.

Я много раз была в горах. Знаете это чувство, когда выходишь на перевал, ветер стихает, и вдруг слышишь только своё сердце и хруст камней под ногами? Это не та тишина. Она другая. Здесь не было ничего. Ни ветра, ни птиц, ни далёкого гула воды, ни даже шороха собственной одежды. Я не слышала своего дыхания. Я не слышала, как бьётся сердце, хотя оно билось, я чувствовала это где-то в горле.

Тишина была абсолютной. Безусловной. Она давила. На уши, на голову, на глаза. Мне казалось, что, если она продлится ещё минуту, я просто сойду с ума или растворюсь в ней, исчезну.

Я попыталась сделать шаг… и не смогла. Ноги будто приросли к снегу. Я посмотрела вниз: снег был ослепительно белый, искрящийся, и в каждом кристаллике играло солнце так, что рябило в глазах. Красиво. Страшно красиво. Как в фильмах про смерть, про рай или про то, что бывает перед самым концом.

Я поняла: я в потустороннем мире.

Я не знала, откуда во мне это знание. Но оно было. Абсолютное. Как та тишина. Я здесь не просто так. Что-то должно случиться. Кто-то должен прийти.

И в ту же секунду я услышала хруст.

Снег. Под чьими-то ногами.

Хруст был резкий, сухой, как будто кто-то наступал на корку наста, и она проваливалась. Сначала далеко. Потом ближе. Потом совсем рядом.

Я не могла повернуть голову. Тело не слушалось. Я смотрела прямо перед собой и краем глаза видела, как справа, метрах в двадцати, появляется фигура.

Человек. Мужчина.

Небольшого роста. Коренастый. Одет в камуфляжную фуфайку, такие носят охотники или военные, старую, выцветшую, с оторванным карманом. На голове шапка, надвинутая низко на лоб. Лица не видно. Он идёт быстро, размашисто, широко ставя ноги, слегка наклоняясь вперёд.

Хруст. Хруст. Хруст.

С каждым его шагом у меня внутри что-то сжималось. Я не могла пошевелиться, но сердце, оно билось так, что, казалось, сейчас разорвёт грудную клетку. Я слышала его. В этой абсолютной тишине я слышала только своё сердце и его шаги.

Он приближался.

Я знала этого человека. Я не видела лица, не понимала, кто это, но знала. Что-то внутри меня уже узнало его. По походке. По тому, как он держит голову. По ощущению, по воздуху, который шёл от него. Это было что-то родное. До дрожи. До слёз. До ужаса.

Почему до ужаса? Почему, если родное, мне так страшно?

Он поравнялся со мной.

Я стояла в шаге от него. Он остановился. Я смотрела на его фуфайку, на выцветший камуфляж, на пятно на рукаве, похожее на мазут, грязь или кровь. Он стоял и не двигался. Я чувствовала его дыхание, хотя тишина не пропускала ни звука. Просто знала, он дышит.

Он начал поворачиваться ко мне.

Медленно. Очень медленно. Как в кино, когда время растягивают, чтобы ты успел разглядеть каждую деталь. Сначала я увидела край шапки, потом лоб, потом бровь. Потом часть щеки.

Сердце. Оно уже не билось. Оно прыгало где-то в горле, готовое выскочить наружу.

Пожалуйста. Не надо. Не смотри на меня.

Я хотела закричать, голоса не было. Хотела зажмуриться и не смогла. Веки не слушались, я смотрела и не могла отвернуться.

Он повернулся полностью.

И я увидела глаза.

Его глаза.

Это был Толик.

Я вскрикнула и проснулась.

Глава 2. Повестка

 
Душа русского человека
 

 
Вытерпит всё, не сломается,
 

 
Выпьет до дна и не скажет.
 

 
Молча в огонь за другими бросается,
 

 
По погибшим горько заплачет.
 

 
Не умеет просить, умеет дать.
 

 
Бога не видит, но искренне верит.
 

 
Может и каяться, и проклинать,
 

 
Но не закроет на боль свою дверь.
 

Сентябрь 2022

Осень в тот год пришла рано.

Ещё в августе ночи стали холодными, а к сентябрю листья на берёзах пожелтели так быстро, будто кто-то махнул кистью за одну ночь. Утром трава хрустела под ногами. Первый иней ложился на ещё зеленую, не успевшую умереть зелень, и от этого было ощущение, что природа тоже не понимает, что происходит. Торопится. Замерзает раньше времени.

Повестка пришла вчера.

Артём взял её в руки, прочитал, перечитал. Бумага как бумага, казённая, серая, с печатями и подписями. Но слова на ней были такие, что мир перевернулся. Он не спал почти всю ночь. Лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал, как мать плачет на кухне, тихо, в подушку, чтобы он не слышал. Но он слышал. Он всегда слышит, когда она плачет, даже если она прячется в кухне и включает воду.

Утром он решил: надо съездить к дяде Вите.

Он оделся, натянул старую толстовку, зашнуровал кроссовки. Мать стояла у плиты, но завтракать не звала, знала, что не поест. Только посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом и ничего не сказала.

Артём вышел во двор, отвёл от сарая велосипед. Железный конь, доставшийся ещё от отца, дребезжал на ходу, цепь поскрипывала, заднее колесо виляло. Он давно собирался подкачать его, да всё руки не доходили. Да и не до этого как-то было в последние недели.

Он выехал со двора и покатил по улице.

Деревня у нас большая, домов под двести. Раскидана по просторным улицам с небольшими холмами. По обочинам были высажены деревья, где-то украшая дорогу аллеей, где-то около домов на лужайках красуются кустарники и цветы. Народ у нас работящий. Раньше, в советские времена, здесь было колхозное хозяйство, фермы, техника. Давно колхоза нет, а людей много осталось, дети только часто уезжают в город. Кто учиться, кто работать.

Дома настроили новые, современные деревянные, из бруса или оцилиндрованного бревна, с металлическими крышами и пластиковыми окнами. Но старину не забывают: почти на каждом окне резные наличники, крашеные белой или другой краской. Есть дома с петушками, солнышками, затейливыми завитушками. Калитки у кого-то железные кованые, у кого-то деревянные, со скрипом. Около домов машины: «Нивы», «Лады», видавшие виды «шестёрки», а у кого побогаче иномарки. У некоторых во дворах трактора стоят, мотоциклы с колясками, прицепы.

Дорога шла с небольшого бугра. Артём разогнался, ветер засвистел в ушах, от скорости заслезились глаза. Асфальт был старый, местами потрескавшийся, с ямами и заплатками. Он объезжал их привычно, не глядя, каждую выбоину знал с детства. Где-то приходилось выруливать на обочину, где-то перескакивать через трещину, от которой звенело в зубах.

Он ехал и думал о том, что завтра или послезавтра надо идти в военкомат. И что бегать он не собирается. Не потому, что смелый или патриот. Просто, не может он так. Прятаться по чужим углам, бояться каждого стука в дверь, жить с оглядкой. Это не жизнь. Это хуже, чем война.

Дорога вилась между домов, потом нырнула в низинку, потом снова пошла вверх. Артём крутил педали, и деревня медленно проплывала мимо: загородки, занавески на окнах, собаки, лающие из-за заборов. Где-то мужики чинили мотоцикл, разобрав его прямо на улице. Где-то бабка убирала грядки, наверное, морковь выдёргивала.

Он свернул на улицу Центральная, здесь дома были разные: из бревна, почерневшего от времени, но крепкие и ладные; новые с тарелками кабельного телевидения, красивыми полисадниками и осенними астрами. Чуть дальше увидел памятник.

Он стоял на небольшой площадке, окружённый берёзками, посаженными ещё в восьмидесятых. Высокий постамент из серого гранита наверху с красной звездой, рядом две мраморные плиты. Мраморные плиты с фамилиями более ста имён. Имена родных мужиков, которые ушли на фронт и не вернулись. Каждый год Девятого мая к памятнику несут цветы. Дети в школе делают почетную гирлянду памяти с алыми гвоздиками и читают стихи.

Артём в детстве бегал здесь с пацанами, играл в войнушку, прятался за постаментом. Тогда это было просто место для игр. Теперь он смотрел на памятник и чувствовал, как внутри холодеет.

Дом дяди Вити стоял напротив, через дорогу.

Артём знал его с детства. Дядя Витя построил его лет тридцать назад, ещё при Советском Союзе. Дом был крепкий, из толстого бруса, с красной крышей и большими окнами, выходящими на улицу. Когда-то он был одним из самых новых в деревне, теперь чуть состарился, но смотрелся надёжно, такие дома строили на века. Наличники на окнах резные, белые и крашенные каждую весну к Пасхе. Калитка железная, сварена из труб и листового железа. У забора клумбы с пожелтевшими за лето цветами.

Артём съехал с дороги, остановился у калитки. Велосипед прислонил к забору, колесо тут же вывернулось, и он чуть не упал, но Артём поймал руль, поправил.

Дядя Витя стоял у крыльца.

Он был в спортивном костюме: синие штаны, белая футболка, на ногах кроссовки. Выглядел он хорошо для своих почти шестидесяти: плечи широкие, лицо загорелое. Волосы коротко стриженные, седые на висках. Руки сильные, с крупными пальцами – тренерские руки.

Дядя Витя тренер по футболу и хоккею. Много лет занимается развитием спорта, воспитал не одно поколение пацанов, которые выиграли десятки игр.

Он увидел Артёма, и что-то в его лице дрогнуло. Он уже знал. Не знал, зачем тот пришёл, но знал, что не просто так.

— Здорово, Артём, — сказал дядя Витя, опираясь на перила крыльца.

— Здорово, дядя Вить, — ответил Артём.

Они стояли друг напротив друга на утрамбованной земле двора. Рядом шумела яблоня, с неё падали яблоки и глухо стукались о землю. Где-то за забором лаяла собака, потом затихла.

— Ну? — спросил дядя Витя.

Артём переступил с ноги на ногу. Руки почему-то вспотели, он вытер их о джинсы.

— Дядя Вить, повестка мне пришла, -сказал он. И голос его сел на последнем слове.

Дядя Витя не удивился. Он смотрел на Артёма долго, прищурившись, как будто видел его впервые. Потом вздохнул, отлепился от перил и сел на лавочку у стены дома, старую, крашеную зелёной краской, с отколовшимся уголком. Кивнул на место рядом.

— Садись, — сказал.

Артём сел. Лавочка была тёплой от солнца.

— Что делать будешь? — спросил дядя Витя.

Артём пожал плечами.

— Ну как что? Пойду воевать. Бегать я не собираюсь. Может, попаду, где потише, видно будет.

Дядя Витя немного помолчал, потом сказал:

— Артём, может, не ходить тебе? Мать у тебя одна, нет у неё никого больше, только ты и остался.

— Пойду, дядя Вить. Не могу я так, скрываться.

Сказал и сам удивился, как твердо это прозвучало. Как будто не он, а кто-то другой, взрослый, решительный.

Дядя Витя посмотрел на него. Долго. Очень долго. Потом кивнул, будто соглашаясь с чем-то внутри себя.

— Ребята наши, кто идут ещё? — спросил он.

— Да, идут, Митя Леночкин и Лёха Иванов. Может, вместе будем, чтобы поспокойнее.

Артём молчал. Смотрел на памятник, на берёзки вокруг него, на небо: серое, низкое, но в просветах туч уже угадывалось солнце.

— Ну, может, и образуется всё, — сказал дядя Витя негромко.

— Может, — ответил Артём.

Они помолчали. Яблоко упало с дерева, покатилось по земле и стукнулось о ножку лавочки. Где-то за домами завелся трактор, ровно затарахтел, потом стих.

— Ты это, — сказал дядя Витя, поворачиваясь к Артёму. — Ты там не геройствуй. Помни: главное вернуться. Понял?

— Понял, дядя Вить.

— И друг за друга держитесь. Вместе легче.

— Постараемся.

Дядя Витя встал, положил руку Артёму на плечо. Рука была тяжёлая, тёплая.

— Если что надо будет, звони. Всегда помогу, чем смогу.

— Спасибо, дядя Вить.

— Ладно, — дядя Витя убрал руку. — Поезжай. Мать, поди, ждёт.

Артём поднялся. Посмотрел на дядю Витю, на мягкий животик, на сильные руки и загорелое лицо. Захотелось сказать что-то важное, но слова не шли.

Он кивнул, развернулся, пошёл к калитке. Велосипед стоял на месте, прислонённый к забору. Он отвёл его, сел, оттолкнулся ногой.

Оглянулся.

Дядя Витя стоял у крыльца, заложив руки за спину. Смотрел на него. Не махал, не кричал. Просто стоял на фоне своего доброго дома, напротив памятника погибшим.

Артём выехал на дорогу.

Дорога шла в горку, и он навалился на педали, чтобы не слезать. Колесо виляло, цепь скрипела, но он ехал. Ямы объезжал, на трещины не смотрел, они все были знакомы с детства.

Он ехал и думал: кто мог подумать, что в современном мире, в двадцать первом веке, с интернетом, с телефонами, с самолётами, кто мог подумать, что в один день может начаться такая война?

Страшная война.

Которая унесёт сотни тысяч жизней.

Их ребят.

Сыновей.

Отцов.

Мужей.

Братьев.

Он выехал на бугор, откуда открывалась вся деревня. Дома внизу казались игрушечными: резные наличники, цветные крыши, дым из труб. И посередине серый гранитный памятник солдатам, которые отдали жизни за нас и ради нас, за сотни километров от дома.