Читать книгу: «Чтец мертвых»

Глава 1. Тело в белых камнях

Мира никогда не любила мрамор.

Он холодный, скользкий и пахнет деньгами, которые могли бы накормить дюжину семей с улицы Гнилой Рыбы. Но вместо этого пошли на пол, стены и гробницы рода Вейнов – одного из тех старых домов, чьи корни уходят в землю глубже, чем корни городских деревьев, а ветви упираются в потолок королевского трона.

Она стояла посреди родового склепа, чувствуя, как сырость пробирается сквозь подошвы сапог. Слёзы? Нет, просто вода. В старых склепах всегда течёт вода. Камень плачет по мёртвым, говорят священники. Мира думала, что камень просто старый и больной, как всё, что слишком долго стоит на одном месте.

– Вы уверены, что это необходимо? – голос лорда Вейна звучал так, будто он обращался к прислуге, которая пришла чистить нужник.

Мира обернулась. Лорд стоял у входа в склеп, закутанный в чёрный плащ, с лицом, которое умело выражать скорбь ровно настолько, насколько требовал его статус. Рядом с ним топтался капитан городской стражи – мужчина с красным лицом и запахом перегара, который он пытался скрыть мятными леденцами.

– Я здесь, чтобы понять, как умерла ваша дочь, лорд Вейн, – сказала Мира. – Если вы предпочитаете не знать, я могу уйти. Отчёт, где написано "неизвестные обстоятельства", стоит дешевле.

Лорд Вейн дёрнул щекой. Капитан стражи поперхнулся леденцом.

– Делайте, что должны, – процедил лорд. – Только быстро.

Мира не ответила. Она повернулась к телу.

Элинор Вейн лежала на каменном столе в центре склепа, окружённая свечами, которые слуги зажгли ещё до прибытия некроманта. Ей было лет двадцать, может, двадцать два. Светлые волосы распущены по плечам, руки сложены на груди, платье тёмно-синее – дорогое, с серебряной вышивкой, которую мать, наверное, выбирала на счастье. Сейчас она лежала в нём, как в гробу, хотя до похорон было ещё далеко.

На вид – просто спит.

Мира знала, что это не так.

– Когда её нашли? – спросила она, не оборачиваясь.

– Четыре часа назад, – ответил капитан. – Служанка пришла принести ужин, а она… ну, вот.

– Дверь была заперта?

– Да, миледи. Изнутри.

– Следов взлома?

– Нет.

– Орудие убийства?

Капитан замялся. Лорд Вейн отвернулся к стене.

– Никаких ран, – сказал капитан. – Вообще никаких. Мы думали, может, яд… но лекарь говорит, нет признаков. Она просто… перестала дышать.

Мира кивнула. Она слышала это уже дважды за последние полгода. Такие же дела, такие же молодые девушки, такие же пустые отчёты, которые потом исчезали в архивах инквизиции, так и не дождавшись расследования.

– Мне нужно прикоснуться к ней, – сказала Мира.

Лорд Вейн резко обернулся:

– Это ещё зачем?

– Чтобы увидеть, как она умерла.

– Я не позволю какой-то… – он запнулся, подбирая слово, – какой-то могильщице осквернять тело моей дочери.

Мира медленно повернулась к нему. Она не повысила голоса. Она вообще редко повышала голос – это пугало людей больше, чем крик.

– Лорд Вейн, – сказала она, – ваша дочь мертва. Если я не прикоснусь к ней, она останется мертва. Если я прикоснусь, я, возможно, узнаю, кто это сделал. Выбор за вами.

Лорд Вейн сжал челюсти. Секунду, две, три. Потом кивнул и вышел из склепа, не оглядываясь.

Капитан замялся, посмотрел на Миру, потом на дверь, потом снова на Миру.

– Я, пожалуй, тоже… – начал он.

– Останьтесь, – сказала Мира. – Если я упаду, вызовите лекаря. Если начну кричать – не обращайте внимания. Если перестану дышать… ну, тогда вы знаете, что делать.

Капитан побледнел. Мира почти улыбнулась. Почти.

Она подошла к телу. Свечи дрожали от сквозняка, тени танцевали на мраморных стенах. Элинор Вейн была красивой – той самой холодной красотой, которую рисовали на портретах, чтобы вешать в гостиных и говорить гостям: «Это наша дочь. Да, она не замужем. Да, мы ищем партию».

Теперь искать партию не придётся.

Мира сняла перчатку.

Кожа Элинор была холодной, но не ледяной. Четыре часа – ещё не срок. Если бы Мира пришла завтра, тело начало бы коченеть, а образы в видениях – меркнуть, путаться, терять детали. Сейчас ещё можно было успеть.

Она положила ладонь на висок девушки и закрыла глаза.

Вдох.

И мир рухнул.

Видение пришло не плавно, как обычно. Оно ударило, как удар кнута – резко, больно, выворачивая сознание наизнанку.

Мира перестала быть собой.

Она была Элинор Вейн.

Она чувствовала тяжесть своего тела – нет, не тела, это тело было уже чужим, а она была чем-то внутри него, чем-то, что ещё не поняло, что уже умерло. Она чувствовала холод камня под спиной, запах ладана и сырости, тусклый свет свечей сквозь закрытые веки.

И она чувствовала присутствие.

Кто-то стоял рядом. Не тот, кто должен был стоять. Не отец, не служанка, не лекарь. Кто-то другой.

Элинор открыла глаза.

Надо ней склонялась фигура в тёмном. Лица не было видно – его скрывала серебряная маска. Гладкая, без черт, без прорезей для глаз, без рта. Просто полированный металл, отражающий пламя свечей.

Странно, но Элинор не боялась. Мира – та часть, которая оставалась Мирой – забилась в угол сознания и закричала: «Бойся! Это убийца! Беги!», но Элинор не слышала. Или слышала, но не верила.

Потому что этот человек в маске говорил с ней, и голос был мягким, успокаивающим. Женским. Или мужским? Мира не могла разобрать. Голос был как шёпот ветра, как шелест страниц, как звук, который слышишь во сне и забываешь, просыпаясь.

«Ты не почувствуешь боли», – сказал голос.

Элинор верила. Она сама выбрала это. Пришла сюда. Легла на этот камень. Потому что Амелия сказала… что-то сказала. Что-то важное. Мира не могла уловить мысль – она скользила, как мокрая рыба в руках.

«Просто закрой глаза».

Элинор закрыла глаза.

И тогда пришла пустота.

Мира почувствовала это раньше, чем Элинор. Что-то тёплое, живое, что было в груди девушки, вдруг дрогнуло и начало подниматься вверх, как вода, которая ищет выход из треснувшего сосуда. Элинор не сопротивлялась. Она даже улыбнулась.

«Она обещала, что я не умру…» – последняя мысль. Не страх. Не боль. Просто тихое, спокойное убеждение, что всё идёт правильно.

А потом – обрыв.

Свет погас. Звуки исчезли. Мысли перестали быть мыслями. Мира чувствовала, как её собственное сознание начинает растворяться в этой пустоте, потому что в видениях она всегда становилась жертвой до конца, до последнего вздоха, а здесь конца не было – только темнота, которая тянулась, тянулась, тянулась, не отпуская.

Она пыталась вынырнуть, но пустота держала крепко. Она чувствовала, как чужая смерть вплетается в её собственную память, путает мысли, стирает границы. На секунду – на одно бесконечное мгновение – она забыла, кто она.

Мира? Элинор? Какая разница? Обе мёртвые. Обе пустые.

«Меня зовут Мира», – подумала она. Это была не мысль. Это был крик.

Она вырвалась.

Мира открыла глаза и упала.

Колени ударились о мраморный пол. В ушах звенело, перед глазами плыли разноцветные круги. Носом текла тёплая, липкая кровь – капала на белый камень, растекаясь алыми пятнами, похожими на лепестки.

– Святые Светочи! – капитан стражи подскочил к ней, но не коснулся. Просто стоял рядом, не зная, что делать. – Вы в порядке?

– А вы как думаете? – прохрипела Мира. Она вытерла лицо рукавом. Кровь не останавливалась. – Выгляжу как человек, который только что умер?

Капитан не нашёлся с ответом. Мира поднялась на ноги, пошатываясь. Голова гудела, будто кто-то пытался просверлить череп изнутри. Она снова посмотрела на Элинор Вейн.

Девушка лежала всё так же спокойно, всё так же красиво, всё так же мертво. Но теперь Мира знала больше.

Она знала, что Элинор умерла не от яда, не от клинка, не от рук. Она умерла от того, что кто-то вытянул из неё душу, как вытягивают нитку из ткани. Аккуратно. Безболезненно. С обещанием, что ничего плохого не случится.

И душа исчезла. Не ушла в мир мёртвых, не застряла между, не растворилась в эфире. Просто пропала. Как будто её и не было.

– Что вы видели? – спросил капитан. – Кто это сделал?

Мира посмотрела на свои руки. На них была кровь. Чужая? Своя? Она уже не помнила.

– Серебряная маска, – сказала она. – Голос, который обещал, что не будет больно. И имя.

– Имя?

Мира подняла глаза на капитана. В её взгляде не было страха. Была усталость. Такая глубокая, что она чувствовала её в костях.

– Амелия, – сказала она. – Жертва назвала Амелию.

Капитан нахмурился:

– Это имя убийцы?

– Не знаю. – Мира вытерла кровь с лица и натянула перчатку. – Это имя того, кому жертва доверяла. А доверие – опасная штука, капитан. Часто убивает быстрее, чем нож.

Она направилась к выходу из склепа. Капитан окликнул её:

– Что мне сказать лорду Вейну?

Мира остановилась у двери. Сквозь щель пробивался серый свет хмурого утра.

– Скажите ему, что его дочь убили не руками, – сказала она. – Скажите, что её душу украли. А украденные души, капитан, не попадают в рай. Их вообще нигде нет. Они просто исчезают. Как деньги в кармане вора. Как надежда, когда понимаешь, что обещания – это просто слова.

Она вышла на холодный утренний воздух и глубоко вдохнула.

Внутри всё ещё звенела пустота, которую оставило видение. Она знала, что этот звон будет держаться ещё несколько часов, а может, и дней. Она знала, что кровь из носа остановится через полчаса, а головная боль – через два. Она знала, что вечером откроет свой дневник и перечитает первую страницу: «Меня зовут Мира. Мне двадцать семь. Я люблю крепкий чай с бергамотом» – чтобы напомнить себе, кто она, после того как стала кем-то другим.

Она знала всё это.

Но она не знала, кто такая Амелия. И почему девушки из знатных семей добровольно ложатся на каменные столы и позволяют украсть свои души.

И это незнание пугало её больше, чем сама смерть.

Мира поправила плащ и пошла в сторону Мёртвого Дома. По пути она зашла в лавку на углу купить яблоко. Продавщица посмотрела на её лицо, испачканное кровью, и не взяла денег.

– Возьмите, милая, – сказала она. – Вам нужны силы.

Мира взяла яблоко, надкусила и пошла дальше, оставляя на белой мякоти красные следы.

«Отличное начало недели», – подумала она. «Воскрешать мертвецов по вторникам – традиция, о которой меня забыли предупредить».

Город Хаймфелл просыпается медленно, как старик с больными суставами. Сначала – запахи. Копчёная рыба с портовых складов, конский навоз на мостовой, дрожжи из пекарен и неизменный, вездесущий смог от тысяч очагов, которые жители затапливают с первыми петухами. Потом – звуки. Скрип телег, ругань возчиков, колокола Собора Трёх Светочей, от которых содрогаются стёкла в дешёвых тавернах. И только после всего этого – свет. Серый, мутный, нехотя пробивающийся сквозь туман, который столица носит как старую шубу – дырявую, грязную, но без неё никак.

Мира не любила этот час. Не потому, что он был холодным или голодным – к холоду и голоду она привыкла. А потому, что в этот час город ещё не успевал надеть свою дневную маску. Спадали шторы, открывались ставни, и из домов выползали запахи, которые днём прятали за благовониями и духами. Запах старого вина из дома судьи, который клялся, что не пьёт. Запах страха из дома сборщика налогов, который должен казне больше, чем зарабатывает за десять лет. Запах тоски из домов, где кто-то умер, но траур уже сняли, а память осталась.

Мира вдыхала эти запахи и думала о том, что город – это живой организм, больной, гниющий, но всё ещё дышащий. И она, Мира, была одним из его паразитов. Или одним из его лекарей. В зависимости от того, у кого спросить.

Она стояла на вершине холма, откуда открывался вид на Внутреннее кольцо. Там, за высокими белыми стенами, жили те, для кого утро пахнет не рыбой и навозом, а ладаном и дорогими духами. Там Собор Трёх Светочей вонзал свои шпили в небо, как копья, которыми сам бог пронзил грешную землю. Там дворцы знати сияли мрамором и золотом, а на улицах было так чисто, что можно было есть с мостовой – если, конечно, ты из тех, кто привык есть с мостовой.

Мира не из таких. Она живёт во Внешнем кольце, где мостовая – это жидкая грязь, перемешанная с отходами кожевенных мастерских, а еду покупают на рынке, где продавцы не спрашивают, откуда у тебя кровь на лице, потому что у них самих она есть. Или была. Или будет.

Впрочем, сейчас кровь у неё на лице была своя.

Она вытерла нос рукавом – тёмная ткань плаща впитала алые разводы, сделав их почти незаметными. В Мёртвом Доме никто не обратит внимания. Там вообще редко обращают внимание на такие мелочи. Когда твоя работа – каждую неделю смотреть в глаза смерти, чужая кровь перестаёт быть событием. Своя – тоже.

Мира откусила от яблока, которое ей дала торговка с угла. Кислое. Хорошее. Кислота пробивалась сквозь металлический привкус, оставшийся после видения, и это было почти приятно. Почти.

– Слышь, могильщица! – крикнул кто-то снизу, с улицы. – Плакальщиц наняла? Или сама по себе рыдаешь?

Мира посмотрела вниз. Двое грузчиков тащили телегу с бочками, один из них скалился, показывая щербатый рот. Его напарник был моложе, лет двадцать, и смотрел на Миру с тем выражением, которое она знала слишком хорошо. Смесь любопытства и страха. Как на ядовитую змею – интересно, но подходить не хочется.

– Плачу, что не встретила тебя в склепе, – крикнула Мира в ответ. – Мертвецы хотя бы молчат, когда им нечего сказать.

Грузчик сплюнул и отвернулся. Его напарник заржал, но как-то нервно, будто боялся, что смех может привлечь внимание. Мира отвернулась тоже – не потому, что обиделась, а потому, что голова всё ещё гудела, и свет резал глаза.

Она пошла вниз по улице, огибая лужи и телеги, и чувствовала, как взгляды провожают её. В Хаймфелле некромантов узнают за версту. Не по форме – плащ как плащ, сапоги как сапоги. По тому, как люди отводят глаза, когда ты проходишь мимо. По тому, как они прижимают детей к себе, будто ты можешь украсть душу просто взглядом. По тому, как торговцы дают тебе яблоко бесплатно, потому что брать с тебя деньги – всё равно что брать с мертвеца. Или потому, что боятся. Или потому, что жалко.

Мира не знала, что именно двигало торговкой с яблоками. Ей было всё равно. Яблоко было кислым и свежим, а это уже больше, чем она могла ожидать от этого утра.

Родовой склеп Вейнов остался позади, и Мира нырнула в лабиринт узких улочек Среднего кольца. Здесь было теснее, грязнее, но безопаснее – по крайней мере, никто не кричал «могильщица» в спину. В Среднем кольце живут те, у кого есть дела поважнее, чем оскорблять некромантов. У них лавки, долги, кредиторы, жёны, которые требуют новое платье, и дети, которых нужно кормить. Некромант в их глазах – просто ещё одна неприятность, вроде налогов или крыс в подвале. С ней можно жить, если не лезть на рожон.

Мира свернула на улицу Костяных Рядов – так её назвали за лавки гробовщиков, которые здесь селились испокон веков. Пахло деревом, лаком и чем-то сладковатым, от чего слегка кружилась голова. Здесь Мира чувствовала себя почти нормально. Здесь её называли не «могильщица», а «инспектор» или просто «госпожа Мира», если повезёт.

Её дом – точнее, её комната – находилась над лавкой старика Бенедикта, который делал гробы уже сорок лет и за это время ни разу не спросил у Миры, не страшно ли ей спать над местом, где хранят дубовые ящики для покойников. Он вообще редко задавал вопросы. Может, потому, что за сорок лет понял: вопросы редко приводят к хорошим ответам. Может, потому, что ему было всё равно. А может, потому, что он был просто добрым человеком, а добрые люди знают: иногда лучше помолчать, чем спросить.

– Госпожа Мира! – окликнул её Бенедикт, когда она проходила мимо. Он стоял в дверях мастерской, вытирая руки о фартук. Фартук был в стружке, в смоле и в чём-то ещё, что Мира предпочла не рассматривать. – Слышал, тебя вызывали к Вейнам?

– Хорошие новости разносят быстро, – сказала Мира, останавливаясь. – Дурные – ещё быстрее.

– Так что там?

– Дочь умерла.

Бенедикт помолчал. Он вообще не торопился. За сорок лет работы с мёртвыми он научился главному: время – это единственное, чего у нас в избытке, пока мы живы. А когда мы умрём, его уже не будет. Поэтому не нужно спешить. Особенно когда говоришь о смерти.

– Молодая совсем, – сказал он наконец. – Двадцать лет?

– Двадцать два.

– Эх. – Он постучал костяшками пальцев по дверному косяку. – Царствие небесное. А ты как? Бледная какая-то.

– Я всегда бледная, Бенедикт. Это работа такая. Сидишь в подвалах, солнца не видишь.

– Работа не работа, а есть надо. Жена пирогов напекла, возьмёшь?

Мира хотела отказаться. Горло всё ещё сжималось после видения, и мысль о еде вызывала тошноту. Но она посмотрела в лицо Бенедикту – простое, морщинистое, с добрыми глазами человека, который видел столько смертей, что перестал их бояться, но не перестал сочувствовать. И поняла, что отказаться не сможет. Не потому, что была голодна. А потому, что отказ был бы жестокостью. А Мира, при всей своей любви к мрачным шуткам и едким ответам, жестокой не была.

– Возьму, – сказала она. – Скажи спасибо твоей жене.

– Скажу. – Бенедикт улыбнулся. – Ты только, это… не помирай там, ладно? Гробовщик я хороший, но для своих делаю скидку, так что мне невыгодно.

– Постараюсь, – сказала Мира и пошла вверх по лестнице, чувствуя, как уголки рта всё-таки поднимаются в улыбке.

Комната Миры была маленькой, но чистой. Окно выходило на внутренний двор, где Бенедикт сушил доски, и поэтому здесь всегда пахло деревом и лаком. Мебели было немного: кровать, стол, стул, сундук с одеждой и вещами. На столе – стопка бумаг, чернильница, погасшая свеча и открытый дневник.

Мира села на стул, положила яблоко на стол и взяла дневник. Кожаная обложка была потёртой, страницы – истрёпанными, чернила – выцветшими на первых страницах и свежими на последних. Она вела этот дневник уже десять лет. С тех пор, как поняла, что иногда забывает, кто она.

Это случалось не часто. Раз в несколько месяцев, после особенно тяжёлых видений, когда чужая смерть была слишком яркой, слишком громкой, слишком живой. Тогда Мира просыпалась и не понимала, где находится. Не помнила, как её зовут. Не знала, жива она или уже нет.

Дневник был её якорем. Её напоминанием. Её последней линией обороны между тем, кем она была, и тем, кем становилась в чужих смертях.

Ей не нужны были записи, чтобы помнить, кто она, сейчас. Но ритуал был важен. Ритуал помогал собрать себя заново, как рассыпавшуюся мозаику, из которой кто-то вынул несколько кусков.

Она взяла перо, обмакнула в чернила и написала ровным, каллиграфическим почерком, которому её учили в Управлении, когда она была ещё новенькой и верила, что бумажная работа – это скучно:

«Меня зовут Мира. Мне двадцать семь лет. Я живу в Хаймфелле, на улице Костяных Рядов, над лавкой гробовщика Бенедикта. Я люблю крепкий чай с бергамотом, кислые яблоки и тишину по утрам. Я ненавижу, когда люди шепчутся у меня за спиной, когда в ботинки набирается вода и когда в отчётах врут, будто смерть была естественной, хотя я-то знаю, что это не так».

Она посмотрела на написанное. Этого было достаточно. Она вспомнила, кто она. Мира, а не Элинор. Живая, а не мёртвая. Та, кто смотрит смерти в лицо, но не становится ею.

Она закрыла дневник, отодвинула его в сторону и взяла яблоко. Надкусила. Кислота обожгла язык, и это тоже было хорошо. Значит, она чувствует. Значит, она ещё жива.

За окном кричали дети. Где-то внизу Бенедикт стучал молотком, примеряя крышку к очередному гробу. Пахло деревом и осенью. Всё было как всегда.

Кроме того, что внутри неё теперь жила чужая смерть. И она не собиралась уходить так быстро, как хотелось бы.

Мира доела яблоко, бросила огрызок в пустую кружку и встала. Пора писать отчёт, который никто не будет читать. Пора делать вид, что всё идёт по правилам, хотя она уже знала – это дело не имеет ничего общего с правилами.

Она натянула перчатки, поправила плащ и вышла.

Глава 2. Мёртвый Дом

Мира шла по улице Костяных Рядов, и каждый шаг отзывался в висках тупой, пульсирующей болью. Кровь из носа

давно остановилась, но её вкус всё ещё стоял во рту – металлический, противный, как старый грош, который держал

во рту нищий, чтобы пускать слюни и вызывать жалость.

Она вытерла лицо рукавом. Плащ уже не спасти. Впрочем, он и раньше не был образцом чистоты – работа в моргах, подвалах и на местах преступлений не способствует любви к пятновыводителям.

Улица Костяных Рядов встречала её привычными запахами. Древесная стружка от мастерской Бенедикта. Формальдегид из Мёртвого Дома. Дешёвый табак из таверны «Усталый могильщик», которую содержала вдова бывшего инспектора и которая славилась самым отвратительным пивом в этом районе. Мира иногда заходила туда. Не ради пива. Ради тишины. В «Усталом могильщике» никто не задавал вопросов. Все, кто там сидел, либо работали с мёртвыми, либо скоро должны были к ним присоединиться.

Мёртвый Дом возвышался в конце улицы, чёрный и мрачный, как кусок обуглившегося неба, который упал на землю и не нашёл сил подняться обратно. Здание было старым – старше Бенедикта, старше самого района, старше, наверное, даже Собора, хотя вслух этого никто не говорил. Когда-то здесь была тюрьма, потом морг, потом склад для вещей казнённых, и каждый хозяин оставлял на стенах частицу своей тьмы. Теперь эти стены впитали её столько, что, говорят, если приложить ухо к камню, можно услышать голоса всех, кто здесь умер.

Мира не прикладывала. Она и так слышала их достаточно.

Она толкнула тяжёлую дубовую дверь, обитую железом, и вошла.

Внутри было сумрачно и тихо. Масляные лампы горели вполнакала – экономили, хотя жалованье магистру Корвину позволяло купить свечей на весь район. Но Корвин был стар и привык к экономии, как привыкают к боли: не потому, что нравится, а потому, что иначе не выжить.

В приёмной за высоким столом сидел Гуннар. Старый солдат с перебитым носом и вечно кислым выражением лица, он был здесь главным сторожем, писарем, а иногда и гробовщиком, когда Бенедикт не успевал. Сейчас он перебирал бумаги, нанизывая их на деревянные штыри, и делал вид, что не заметил вошедшей.

– Гуннар, – сказала Мира, останавливаясь перед его столом.

– Чего? – Он поднял голову. Его глаза – выцветшие, с жёлтыми белками человека, который слишком много видел и слишком мало спал – скользнули по её лицу, задержались на следах крови у ноздрей. – Опять кровь?

– Это уже не кровь. Это часть моего лица.

– Скоро у тебя всё лицо будет из крови, – сказал Гуннар. – Или из шрамов. Или из того и другого.

– Тогда я буду выглядеть как настоящий инспектор, – сказала Мира. – А не как девица из Внутреннего кольца, которая испугалась пыли.

– Тогда тебе нужно к лекарю. Или к гробовщику.

– Бенедикт уже предлагал. Сказал, для своих делает скидку.

Гуннар хмыкнул. Это был звук, который у него заменял смех – короткий, сухой, как треск сухой ветки.

– Корвин наверху? – спросила Мира.

– В кабинете. Ждёт тебя. – Гуннар кивнул на лестницу. – И, Мира…

– Что?

– У него сегодня лицо плохое. Хуже, чем у тебя. Ты это… полегче с ним.

Мира посмотрела на Гуннара. Он редко говорил такие вещи. Он вообще редко говорил что-либо, кроме «да», «нет» и «отвали». Если он просил полегче, значит, Корвину действительно было плохо.

– Поняла, – сказала Мира и пошла к лестнице.

Кабинет магистра Корвина находился на втором этаже, в конце длинного коридора, где по стенам висели портреты бывших инспекторов. Все они были мертвы. Некоторые – своей смертью, некоторые – не очень. Мира иногда останавливалась перед портретами и пыталась представить, как они выглядели при жизни. Сейчас ей не хотелось об этом думать.

Она постучала.

– Войдите, – сказал голос из-за двери. Голос был тихим, усталым, но в нём слышалась та же стальная нотка, которая всегда была у Корвина, даже когда он умирал от лихорадки.

Мира толкнула дверь и вошла.

Корвин сидел за столом, как всегда, в своём старом кресле с высокой спинкой, которое помнило ещё трёх магистров до него. Он был стар – сколько точно, никто не знал, даже он сам. Лицо его было изрезано морщинами, как старая карта, на которой кто-то зачеркнул все названия городов. Глаза – выцветшие, с мутной поволокой – смотрели остро и цепко, выдавая ум, который не сдался возрасту, даже когда тело начало сдаваться.

На столе перед ним лежали чётки – длинные, чёрные, с серебряным крестом. Подарок инквизиции. Или насмешка. Корвин носил их с издевательской улыбкой человека, который слишком стар, чтобы притворяться, но слишком умён, чтобы перестать.

– Садись, – сказал он, не глядя на неё. – И перестань течь. У меня и так пол сырой.

Мира села на стул напротив. Она хотела сказать что-нибудь едкое, но вспомнила слова Гуннара и промолчала.

Корвин поднял глаза. Посмотрел на её лицо, на плащ, на руки, которые она сцепила на коленях. Его взгляд был долгим, изучающим, как у врача, который уже знает диагноз, но надеется ошибиться.

– Ну, – сказал он. – Рассказывай.

– Дочь лорда Вейна, – начала Мира. – Элинор. Двадцать два года. Найдена в родовом склепе. Дверь заперта изнутри. Ни следов насилия, ни яда, ни удушья. Просто перестала дышать.

– И душа?

– Исчезла.

Корвин не удивился. Он вообще редко удивлялся. Слишком много видел. Слишком много знал. Его пальцы нащупали чётки, начали перебирать их – медленно, машинально, как делают те, кто привык считать время не по часам, а по костяшкам.

– Ты уверена?

– Я пробовала вызвать. Ничего. Даже эха. Как будто её никогда не было.

– Видение?

Мира поморщилась. Она не любила рассказывать о видениях. Они были слишком личными. Слишком чужими. Слишком похожими на то, что она не хотела бы чувствовать снова.

– Серебряная маска, – сказала она. – Голос – не разобрать, мужской или женский. Обещание, что не будет больно. Жертва доверяла. И имя. Амелия.

Чётки замерли.

– Амелия? – Корвин нахмурился. – Кто это?

– Пока не знаю. Жертва думала о ней перед смертью. Как о той, кто дал обещание.

– Значит, она знала убийцу. Или думала, что знает.

– Или думала, что не умирает.

Корвин откинулся на спинку кресла. Тени под его глазами казались ещё глубже, чем обычно. Он смотрел куда-то в сторону, на портрет женщины на стене – тёмные волосы, печальные глаза, кого-то очень похожего на него. Мира никогда не спрашивала, кто это. В Мёртвом Доме не задают лишних вопросов. Здесь все знают, что ответы могут быть хуже вопросов.

– Это четвертое дело за полгода, – сказал Корвин.

Мира замерла.

– Четвертое?

– Леди Мариель Ашер. Три месяца назад. Леди Тереза Фельз. Пять месяцев назад. – Корвин перебирал чётки, не глядя на них. – И ещё одна, до того как ты пришла в Управление. Девушка из купеческой семьи. Дело закрыли, не найдя убийцу.

– Почему я не знала об этом?

– Потому что дела передали инквизиции. – Корвин посмотрел на неё. – Они пришли, сказали, что это имеет отношение к церковным тайнам, и забрали все бумаги. Я не стал спорить.

– Не стал спорить? – Мира почувствовала, как внутри поднимается злость. – Ты позволил инквизиции забрать дела об убийствах? Ты позволил им спрятать смерть трёх девушек?

– Я позволил им сохранить Управление, – сказал Корвин. – Если бы я спорил, они нашли бы повод закрыть нас. А без нас эти дела так и остались бы нераскрытыми. Как и те, что будут после.

– Ты не знаешь, что они будут.

– Знаю, – сказал Корвин. – Потому что это уже происходит. Ты пришла ко мне с четвёртым трупом, Мира. И если мы не найдём того, кто это делает, будет пятый. И шестой. И седьмой.

Мира сжала кулаки. Она хотела сказать ему, что он не имел права. Что он предал тех девушек. Что он старый трус, который спрятался за своей мудростью, когда нужно было действовать. Но она не сказала. Потому что он был прав.

Без Управления эти дела вообще никто бы не расследовал. А так – у неё было имя. Амелия. И было знание, что это уже случалось.

– Дай мне дела, – сказала она. – Те, что остались. Копии, протоколы, что угодно.

– Они в архиве, – сказал Корвин. – Инквизиция забрала оригиналы, но копии у нас остались. Не все, но достаточно.

– Я посмотрю.

– Посмотри. – Корвин снова начал перебирать чётки. – Но, Мира… не лезь туда, куда не надо. Инквизиция уже забрала дела. Если они узнают, что ты копаешь…

– Пусть узнают, – сказала Мира. – Если они прячут убийцу, то мне плевать, что они узнают.

– Ты не понимаешь. – Корвин наклонился вперёд, и его голос стал тише, жёстче. – Инквизиция – это не просто церковная стража. Это сила, которая старше королей. У них есть власть, деньги, армия. Если они решат, что ты им мешаешь, они сотрут тебя в порошок. И меня вместе с тобой.

– Тогда помоги мне найти правду раньше, чем они сотрут, – сказала Мира. – Ты знаешь что-то, чего не говоришь. Я вижу.

Корвин молчал. Его пальцы сжали чётки так, что костяшки побелели.

– Я знаю, что это не первый раз, – сказал он. – Ритуалы, в которых крадут души, были запрещены сто лет назад. Их называли «Серебряный сон». Говорят, что они позволяют вернуть мёртвого, но цена – жизнь многих живых.

– Серебряный сон, – Мира усмехнулась. – Красивое название для того, кто крадёт души. Звучит как вывеска борделя для богатых. Или название яда, который продают в аптеках для нервных дам. Откуда ты знаешь?

– Я старый, Мира. Я видел многое. – Он отпустил чётки, откинулся на спинку кресла. – В архивах Управления есть старые дела. Не те, что забрала инквизиция. Ещё старше. Если хочешь понять, с чем имеешь дело – начни оттуда.

Она знала, что он говорит не только о возрасте. Взгляд Корвина скользнул к портрету на стене – женщина с тёмными волосами и печальными глазами, которую Мира никогда не спрашивала, кто она. В Мёртвом Доме не задают лишних вопросов. Но иногда ей казалось, что в глазах этой женщины есть что-то знакомое. Что-то, что связывало её с Корвином сильнее, чем кровь.

Мира встала.

– Я начну.

– Мира. – Корвин остановил её, когда она уже взялась за дверную ручку. – Будь осторожна. Тот, кто крадёт души, не остановится. И инквизиция, которая это скрывает, тоже не остановится. Если ты пойдёшь до конца…

– Я всегда иду до конца, – сказала Мира. – Ты сам меня так учил.

Корвин усмехнулся. Усмешка вышла кривой, болезненной.

– Учил, – сказал он. – И теперь жалею. Иди уже. Работай.

Мира вышла из кабинета и спустилась на первый этаж. Гуннар всё так же сидел за столом, перебирая бумаги.

– Гуннар, – сказала Мира. – Где ключ от архива?

Старый солдат поднял голову. Его лицо ничего не выражало.

– Зачем он тебе?

– Корвин сказал, там есть старые дела. Похожие на моё.

Гуннар помолчал. Потом достал из-под стола связку ключей, снял один – большой, железный, с длинной бородкой – и протянул Мире.

– Архив в подвале, – сказал он. – Только смотри там… некоторые дела старые. Очень старые. Бумага рассыпается.

– Я осторожно, – сказала Мира.