Читать книгу: «Люблю, верю, жду»

Name: Люблю, верю, жду
Author: Мария Жукова
ISBN: 978-5-6055533-6-6

Шрифт:

Воспоминание 1

В то лето в городе было просто невыносимо. Пахло гарью, в густом воздухе висел смог, дышать было решительно нечем. Чтобы уснуть, я открывала окна настежь и ложилась на пол, однако это не помогало. То и дело я просыпалась с горящим горлом и ползла на кухню пить. От недостатка кислорода и сна болела голова, а едва заметный сквознячок возникал, только если замереть на подоконнике и дышать медленно-медленно. Большинство ночей я провела именно так: сидя на подоконнике и высунув нос в форточку. Но спать в таком положении тоже не получалось. Во-первых, неудобно, а во-вторых, на проспекте даже ночью гудели машины, ревели мотоциклисты и слушали музыку пьяные подростки.

Словом, изрядно намучившись, успешно сдав ЕГЭ, одним прекрасным утром я расцеловала родителей и с рюкзаком за плечами смылась на дачу. На вокзале мне немного полегчало, а в полупустом вагоне я даже умудрилась задремать. Что со мной делают электрички? Магия, впрочем, исправно работающая до сих пор. Стоит мне очутиться в поезде или пригородной электричке, я успокаиваюсь и засыпаю.

На даче меня ждала бабушка. Вернее, она не знала, что я приеду, но была очень рада меня видеть. Когда я тихонько подошла к калитке, она состригала розы. Я замерла, любуясь умиротворяющей картиной. Как сейчас помню: тенистый полузаросший сад, вековые яблони склонились под грузом еще мелких и зеленых яблок, ласково шелестит листва, сквозь которую проглядывает юное солнце. Чисто выметенные дорожки, аккуратные клумбы с всевозможными розами, парничок с огурцами, деревянный домик, выкрашенный зеленой краской, бабушка в белом платье срезает цветы для букета на террасу. В саду царит сладкий аромат роз, свежей листвы и хлеба, поют птицы. Утро сражает своей свежестью и тишиной, от него веет умиротворением.

Я окликнула ее, и бабушка вздрогнула, всплеснула руками и побежала к калитке. Я непроизвольно расплылась в улыбке, глядя на ее кругленькую светящуюся радостью фигуру, и развела руки в стороны, стискивая дорогую старушку в объятиях.

– Маришка! А я и не знала, ждать ли тебя в этом году! Какая ты… Ой, взрослая девица, красивая! Надолго в наши края-то? – Бабушка выпустила меня из объятий и озабоченно посмотрела снизу вверх. Я давно ее переросла.

– Пока не прогонишь! – рассмеялась я, и мы прошли в дом. В кухне все было в точности, как я запомнила: белые занавесочки на окнах, малюсенькая плитка на две конфорки, чайник с клубникой на пузатом боку…

– Ба, а ты хлебопечку что ли купила? – удивилась я.

– А то! Смотри какая! – тут же закивала бабушка, демонстрируя мне небольшой духовой шкаф, примостившийся между холодильником «Ока» и сервантом с посудой. Понимаешь, хочется на даче чего-нибудь вкусненького: пирожков, хлебушка… а тут больно удобно! Мы с Егоровной чаевничаем, как раз протвишок ватрушек уговариваем. Я такие ватрушки навострилась делать! И тебя, вот, угощу, как творог привезут.

Я закивала, а бабушка вышла на открытую террасу обновить букет. Терраска тоже была крошечная, увитая диким виноградом. По углам расположилось несколько плетеных кресел, а в центре круглый стол, посреди которого на белой салфетке стояла пузатая ваза с белыми душистыми розами. Бабушка бережно подоткнула в букет еще несколько роз и вытащила одну завядшую.

– Ба, я на речку пока схожу? Уж больно жарко!

– Иди-иди, только недолго, – отозвалась она и пояснила – У меня скоро хлеб поспеет, да молоко принесут, завтракать будем. Хоть сервиз обновим!

Я закинула вещи в спальную комнату, мимоходом оглядев две постели у окна и в углу старый комод, стол и стул. Как приятно, что ничего не изменилось! Как будто бы не было этого года. Как будто вообще не было этих лет! Как будто мне все еще пять, я ловлю солнечных зайчиков, родители спят на чердаке, бабушка на кухне печет блины, а мир огромный и прекрасный…

Я стянула джинсы и рубашку, надела купальник, а поверх оранжевый сарафан. Завязала волосы на макушке и пошлепала на речку, нимало не заботясь о собственном внешнем виде. На дачах только старики да дети, «соблазнять», по выражению бабушки, некого. К тому же, ужасно хотелось макнуться, охладить разгоряченное пыльное тело, уйти с головой под воду и зависнуть, пока не зажжет легкие от недостатка кислорода. Я любила нырять. Мне нравилось, что звуки исчезают, а цвета меняются, стоит только погрузиться в воду. Хотелось сделать несколько мощных гребков и оказаться на середине реки, оглядеть берега, перевернуться на спину и плыть по течению, щурясь от невыносимо яркого неба…

Однако на берегу меня ждало разочарование. Из-за весеннего половодья прошлогодний пляж смыло, и теперь на его месте образовался куст осоки. Все заросло травой. Я вздохнула и побрела вниз по течению в поисках нового спуска к воде. Где-то же люди здесь купаются!

Наконец я нашла укромное место с песочным спуском. Вокруг него были густые заросли ивы и осоки, поэтому я не сразу его заметила. А заметив, обрадовалась, стянула сарафан и уже хотела было войти в воду, как…

– Стой, погоди! Ты чего творишь? – резкий окрик заставил меня замереть на месте. Я медленно развернулась. С берега кубарем летел растрепанный парень, он размахивал руками и ругался. На меня. – Совсем не соображаешь? Уходи оттуда, ну!

Подлетев ко мне, он схватил меня за плечи и потащил к верхнему берегу. Ошалев от подобной наглости, я начала сопротивляться и даже укусила его за палец. Этот случай он припоминал мне еще очень долго.

– Что ты себе позволяешь, придурок! – визжала я. – Руки убери!

Не замечая моих брыканий и держа меня в охапке, парень вздохнул и принялся растолковывать, словно неразумному дитя:

– Здесь же гадюшник! Настоящее гнездо. Вон в тех кустах, куда ты закинула платье, живет семейство гадюк. Ядовитых, если ты не в курсе!

– И что? – возмутилась я. Парню я, конечно, не поверила. – Зачем было меня хватать? Так сказать не мог? И вообще, откуда здесь гадюки? Отродясь их тут не было. Врешь ты все! А ну пусти!

Парень хмыкнул и развернул меня, словно тряпичную куклу, лицом к реке. На том самом месте, где лежал мой сарафан и шлепки, извивалось несколько черных змей. Не замечая нас, они быстро, одна за другой, скользили к воде. Я оцепенела от ужаса. Если бы незнакомец не держал меня так крепко, я непременно свалилась бы в обморок, и оставшиеся в кустах змеи сожрали бы меня без остатка!

Мамочки…

– И кто еще врет? – хмыкнул парень, а потом представился – Меня Костик зовут, а ты…?

А я его не услышала, продолжая как завороженная таращиться на воду. В тот момент я внезапно осознала, что панически боюсь змей и готова драпать оттуда прямо в купальнике и босиком.

– Отпусти меня, – севшим голосом попросила я. Парень отнял руки, видимо, решив, что теперь-то благоразумия у меня хватит и в воду я больше не полезу. Он оказался прав. Задерживаться дольше у гнезда гадюк сил не было и, наплевав на стыд, я рванула вверх по тропинке. Пронеслась по верхнему берегу, нырнула за ближайшую калитку и, наспех здороваясь с соседями, влетела на свой участок. Любимый сарафан, полотенце и шлепанцы остались на берегу, как и тот парень. А я, испуганная и полуголая, заскочила в дом и чуть не врезалась в бабушку.

– Господи, Марина! Что случилось? – тут же переполошилась она. А я, отдуваясь и всхлипывая, принялась ей рассказывать про гадюк. На бабушку мой рассказ не произвел должного впечатления. Она, конечно, расстроилась и повздыхала, но уже через минуту принялась рассказывать про Егоровну и спрашивать у меня про вузы, пыталась меня отвлечь. А когда налила свежего молока и отрезала ломоть еще теплого хлеба, я совсем оттаяла.

– Во-от, хоть румянец появился, – довольно сказала она, когда я доела. – А то бледная, как смерть, прискакала, губы все синие, глаза с блюдце! Как будто волки гнались!

* * *

Весь день я провела с бабушкой и об утренних ужасах старалась не вспоминать. Поскольку, живя одна, она спала на кухне на крошечном диванчике, в спальне было не прибрано и затхло. Поэтому оставшуюся часть дня я посвятила тому, что вытрясла матрасы, помыла пол, перестелила постели, разложила вещи. Выпросив у бабушки секатор, настригла жасминовых веток и притащила в спальню. Теперь комната пахла чистыми простынями и мокрым полом, в окно ползла прохлада, и слышался стрекот кузнечиков. После вечернего чаепития на веранде, как бабушка прозвала терраску, я без задних ног свалилась в постель.

– Время-то еще совсем детское! – хмыкнула бабушка. – Это ты с города приехала, надышалась тут кислородом, натрудилась… Спи, а я к Егоровне пойду, через два участка буду. У нее телевизор есть, сегодня концерт Киркорова должны показывать. Ты меня не жди, я поздно буду.

– Хорошо, – пробормотала я и через минуту вырубилась. Несмотря на все мои усилия, в комнате было жарко, поэтому я не стала закрывать окно и легла на ближайшую к нему постель в старенькой короткой ночнушке.

Проснулась я от стука. Открыла глаза и обнаружила прямо напротив себя утреннего знакомого. Он стоял, облокотившись на оконную раму, и улыбался. В темноте белели его зубы и белки глаз.

– Спящая красавица, еле тебя нашел! Так усвистала утром, что я и не понял, куда! Чего дрыхнешь?

– Ночь вообще-то, – буркнула я, натягивая на себя простыню. Пока я спала, ночнушка задралась и неизвестно сколько времени демонстрировала парню мои ноги. – И давно ты тут торчишь?

– Достаточно, – хмыкнул парень, а я нахмурилась. Стоял тут и смотрел, как я сплю. Эдвард недоделанный.

– Что тебе надо?

– Ты кое-что забыла, когда спасалась бегством, – снова хмыкнул парень и продемонстрировал мой сарафан, полотенце и шлепки. – Я подумал, что тебе еще понадобится одежда, и решил вернуть. Но ты даже не представилась, умотала черт знает куда, только пятки сверкали. Вот и ходил как дурак по дачам: мимо вас не пробегала девица в купальнике? Зато со всеми познакомился!

А ты не местный что ли? – спросила я, усаживаясь на постели и протягивая руку за вещами. Парень покачал головой и отошел от окна.

Э, не! Сначала скажи, как тебя зовут!

А пароль от кредитки тебе не нужен? – съязвила я. Парень сделал вид, что задумался, а потом махнул рукой.

Деньги не главное. Так что насчет имени?

Марина Ивановна Журавлева. Давай одежду! – сдалась я.

Как Цветаева? – парень не сдвинулся и на миллиметр.

Да! сердито сказала я, высовываясь в окно. На улице было свежо. Я поежилась. Парень стоял напротив, в темноте его лица почти не было видно. Интересно, сколько сейчас времени?

– А меня Костик зовут. Вернее, Константин Викторович Мезенцев, если официально. Ты поедешь завтра со мной на велосипедах в магаз? – как ни в чем не бывало предложил парень. Я мрачно сказала:

– У меня нет велосипеда. Вернее… он очень старый и, скорее всего, нерабочий.

– А что с ним? – оживился Костик. В темноте его глаза заблестели.

Не знаю, он на чердаке. Давай сюда мои вещи! – я снова сделала попытку достать до парня, но коснулась только его локтя. У меня непроизвольно вырвалось: ого! Ну, ты и горячий, температуры нет?

Костик рассмеялся, обнажив белые зубы, нашел в темноте мою руку и легонько пожал ее.

– Обгорел сегодня, пока тебя искал. Завтра пройдет. Так что, дашь велик посмотреть?

– А ты починить можешь? – я вывесилась наружу, а парень чуть наклонился – и теперь наши лица были совсем близко. Я разглядела родинку на левой щеке, он улыбался.

– Ага-а. Давай договоримся: если починю, ты съездишь со мной в магазин?

– А вещи?

Какие… а! Да забирай, конечно, я же отдать пришел! – он протянул через подоконник одежду.

– Спасибо, – наконец буркнула я. – Ой! А как же ты их забрал? Там же змеи!

– Подождал, пока уплывут и забрал. Я не боюсь змей. Так что? Договорились?

– Ладно, – отозвалась я, почему-то с трудом сдерживая улыбку.

Больно непосредственный и открытый был парень. Он не выпендривался и не старался произвести впечатление, не насмехался над моей утренней пробежкой. К тому же, предложил помощь, да и не так скучно будет на даче. Конечно, посиделки с бабушкой и ее подругами невероятно уютны и познавательны, однако не все же время чай пить! А так будет с кем погулять, погонять на великах, если Костик сумеет починить, сходить на речку… нет, на речку я больше не пойду. Сварюсь в собственном соку, но к этим ползучим гадам я больше ни ногой!

– Отлично! Тогда я завтра в девять приду, проснешься?

– Ага, – кивнула я. Я всегда вставала рано, потому что мне нравилось наблюдать за тем, как просыпается город. Как на пустынных улицах появляются первые пешеходы, сбиваются в кучки на остановках…

– Спокойной ночи! И да, фигура у тебя супер! – прежде чем я успела запульнуть чем-нибудь в эту наглую морду, Костик перемахнул через изгородь и скрылся в кустах соседнего участка. Я отлепилась от подоконника и свесила ноги с кровати. По сравнению с улицей в комнате было душно. Интересно, который час? И где бабушка?

Наощупь я добралась до кухни и приоткрыла дверь. Слабо горел фонарь «летучая мышь», старушка мирно сопела на диванчике. Ее волосы чуть шевелились от сквозняка: в кухне было гораздо прохладнее. Теперь понятно, почему она предпочла остаться на своем месте. Я выпила воды и поплелась обратно, мельком глянув на часы. Два ночи. Интересно, он правда все это время меня искал?

Воспоминание 2

Утром я попыталась снять велосипед с чердака самостоятельно, но у меня ничего не вышло. Огромный, старый и тяжелый он застрял в люке, и я, как ни пыжилась, не смогла его сдвинуть ни на миллиметр. И ладно, если бы он просто застрял. Эта громадина перекрыла единственный выход, и я оказалась заперта на собственном чердаке. Кричать смысла не было, бабушка все равно ничем помочь не сможет, только разнервничается, поэтому оставалось ждать Костю и надеяться, что он поможет. Мысль о том, что Костик вчера наврал с три короба и сегодня, конечно же, не явится, в голову почему-то не пришла. И я, совершенно спокойная, устроилась на коробках и от нечего делать принялась перебирать их содержимое.

Как и у большинства дачников, на нашем чердаке был склад всевозможных предметов. Тут было буквально все: от старой одежды до сломанной микроволновки. Но меня заинтересовал совсем другой объект. Под грудой ненужного тряпья я нашла старый пленочный фотоаппарат. Я не знала, работает он или нет, но мысль о том, что им можно пользоваться, приводила меня в восторг.

Когда с улицы раздался знакомый голос, я как раз мерила странное платье, явно принадлежавшее бабушке моей бабушки. У него был корсет, много пуговиц и завязочек, а еще оно пахло пылью. Я чихнула и крикнула в ответ:

– Я на чердаке, поднимайся!

Пока я пыталась выпутаться из платья, чтоб хоть в эту встречу выглядеть прилично, Костик уже поднялся по лестнице и просунул голову в люк, аккурат между рулем и рамой.

– Это что? – спросил он, кивая на застрявший велосипед. Я вздохнула.

– Я пыталась вытащить его наружу, но он застрял.

– И ты, как я понимаю, тоже застряла? – хмыкнул он, по всей видимости, рассматривая мое платье. Свет из окна падал таким образом, что я не могла разглядеть выражение его лица, зато он видел меня прекрасно. Я развела руками. Если уж не задалось, значит, не задалось. Не быть мне роковой обольстительницей! Придется довольствоваться тем, что есть.

– Как я тебе, а? нахально спросила я, уперев руки в боки и покачав бедрами. Груда оборок зашевелилась как живая. Парень склонил голову набок:

– В купальнике было лучше!

– Дурак! – я принялась отстегивать корсет. – Вытаскивай меня, рыцарь! А то я в туалет хочу.

Парень вздохнул, и через мгновение его голова исчезла из люка. Зато появились руки. Они подергали велосипед, покрутили руль, чем-то постучали, снова подергали…

– Как ты умудрилась только? Хорошо застрял! – раздался голос Кости. По всей видимости, он стоял на лестнице, под самым потолком, и размышлял, как вытащить велосипед из люка.

– И что теперь?

– Ничего, руль отвинчу сейчас. Может, пройдет.

Послышались шаги, парень спустился, а я снова плюхнулась на ящики. Угораздило же меня застрять в собственном доме! Выбравшись из старомодного платья, я прошлась по чердаку в поисках того, чем можно было бы себя занять. На лестнице снова послышались шаги, в люке появились руки с отверткой. Костя принялся возиться с рулем, попутно чертыхаясь и задавая вопросы. Диалог получался странный.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать, – я устроилась на коробках как на тахте и наблюдала за тем, как он развинчивает велосипед. Я и не представляла, что можно, стоя на лестнице под самым потолком, разбирать на составные части велосипед и вести непринужденную беседу. А тебе?

– Двадцать стукнуло.

– Врешь, небось!

– Могу паспорт показать.

– Ладно… ты местный? Я тебя раньше не видела.

– Не, родители сняли дачу на лето, вроде как чтобы я отдохнул после армии, а сами свинтили в город. И чего парятся? Таську еще там держат. А я один тут тусуюсь, хорошо, конечно, только скучно-о… А ты?

А я здесь выросла.

Клево, тогда ты знаешь, где лучше рыбачить.

Лучше у дяди Гени спроси, это он нас рыбой снабжает. А ты где-то учишься?

Закончил на автомеханика, люблю технику всякую. Может, потом высшее на инженера получу или что-то в этом роде, еще точно не знаю. А ты? Школу окончила?

– Ага, на журфак поступаю. Надеюсь, что пройду по баллам. Я утром списки смотрела пятидесятое место, самый край…

– Что, так плохо ЕГЭ сдала? – сочувственно спросил он. Я мотнула головой.

– Очень хорошо, просто вуз… ну, знаешь, с историей, крутой. Там практика уже на первом курсе начинается, а преподы… Все, между прочим, действующие журналисты и писатели с огромным опытом! Так интересно их послушать, узнать всю эту кухню изнутри! А еще у них огромная библиотека с архивами! Это же просто кладезь знаний! Знаешь, как я туда хочу? Ужас просто! – неожиданно для самой себя призналась я. Костя, кажется, улыбнулся.

– Почему-то я уверен, что ты поступишь. Из всех кого я знаю, а я знаю немало народу, ты лучше всех подходишь на роль журналистки.

– Спасибо…

Перекидываясь словами, мы провели добрую половину часа. На чердаке было жарко и пыльно, и мы постоянно чихали. Костя успел несколько раз сбегать вниз, отвинтить руль с передним колесом и педали, а я перебрала еще одну коробку, наткнувшись на большой проигрыватель пластинок.

– Кость, – позвала я. – А ты в старых фотоаппаратах и проигрывателях разбираешься?

Ну… замялся парень, – смотря что нужно.

Можешь сказать, пригодны они к использованию? я – указала на найденные мною сокровища. Но парень не ответил. Он наконец-то смог протащить велик в люк и теперь осторожно спускал его вниз, балансируя на лестнице, как канатоходец.

Как только он спустился, я собрала найденные сокровища и тоже слезла. Рядом с лестницей на полу лежали инструменты, руль, колесо и педали. Костя вывел велосипед на улицу и вернулся за оставшимися деталями.

Тогда я наконец-то нормально рассмотрела своего спасителя. В свои двадцать Костик был высокий, худой и немного сутулый. У него были загорелые руки с острыми локтями и длинными пальцами, испачканные в масле и чем-то черном. Светло-каштановые волосы растрепаны, на щеке прямо над родинкой черный след от пальцев, серые глаза смотрят серьезно, под желтой футболкой вздымаются плечи и грудь: запыхался, пока тащил велосипед. Минуту мы молча разглядывали друг друга. Потом я кашлянула, подняла с пола открученный руль и вышла на террасу.

Тогда я увидела Костика впервые и, наверное, влюбилась раз и навсегда. Просто что-то щелкнуло в мозгу, и я поняла: вот он, мой человек. Костя утверждает, что понял это, увидев меня рядом с гнездом гадюк на берегу.

«Ну, кто кроме тебя пойдет в гадюшник в одном купальнике?», до сих пор припоминает он.

Но в тот момент я еще не думала об этом. Тогда мне просто стало очень легко и радостно от того, что рядом, протяни руку, есть Костя, способный уберечь от гадюк и вызволить с собственного чердака. И я запела дурным голосом:

– Я свободе-ен…

Костя расхохотался и продолжил довольно приятным голосом:

– С диким ветром наравне…

* * *

Бабушка, отнесшаяся к визиту Костика совершенно спокойно, налила нам домашнего лимонада. И я, как образцовая хозяйка, притащила графин с ледяным напитком в сад, где Костя возился с велосипедом. Если исключить открученные руль и педали, у него слетела цепь, были сдуты шины, а еще он катастрофически скрипел. Парень то и дело морщился и что-то подкручивал.

– Справишься? – спросила я, протягивая ему стакан с лимонадом. Костя тщательно вытер руки о шорты, глянул на меня снизу вверх, отхлебнул и усмехнулся:

– И не надейся, вечером поедем в магазин за мороженым.

– Как скажешь, – тихо отозвалась я, усаживаясь рядом. Спорить не хотелось. Я принесла фотоаппарат, проигрыватель и несколько старых пластинок, найденных на чердаке. Мне очень хотелось проверить, работают ли мои «сокровища».

«Сокровища» оказались вполне рабочими. Костя подсказал, как поставить пластинку, и вскоре на весь сад разносились песни ансамбля «Браво». Одна мне особенно запомнилась:

«А любовь не тонет,
Любовь не горит,
Не зовет и не гонит
Просто в небе парит».

Жара душила, но там, в тени яблонь, было очень уютно. Я лежала на траве, закинув руки за голову, и смотрела на прозрачное небо, густую листву, серьезного Костика. Он сидел рядом и, изредка ругаясь под нос, но больше подпевая, возился с великом. Мы лениво перекидывались фразами, но диалог не хотел завязываться. Костя был занят, а мне нравилось просто молчать.

Из патефона неслась заводная мелодия. Лежа на траве, я пыталась разобраться, как работает древний фотоаппарат. Настроив при помощи Кости все необходимые параметры, я навела на него объектив. Он стоял, рассеянно глядя на почти законченный велосипед, и даже не заметил, что я его сняла. Это фото стало моим любимым.

А за ним последовала еще вереница из 35 фотографий. В то лето мы везде таскали с собой фотоаппарат. Костя сказал, что на пленке всего 36 кадров, поэтому мы снимали только самое важное: друг друга. И на долгие годы эти 36 снимков стали моими любимыми. Я пересматривала их бессчетное количество раз!

А пока нам было просто невыразимо хорошо. Костя починил велосипед, и весь оставшийся день мы провели, валяясь в нашем саду. Слушали хиты советской эстрады, пили лимонад, говорили обо всем и ни о чем одновременно, а вечером, чуть спала жара, отправились в соседнюю деревню в магазин.

Пока я прилаживала сумку для продуктов к раме, Мезенцев сгонял домой, а вернулся уже верхом. Видимо, не удержавшись, выпендрился: позвонил от калитки в звонок, чтобы привлечь мое внимание. Я картинно ахнула и поаплодировала. Костя прыснул, и мы поехали. Вернее, поплелись со скоростью раненой черепахи. Я несколько лет не каталась на велосипеде, поэтому двигалась очень медленно, неуверенно и неровно. Костя, надо отдать ему должное, ехал рядом и почти не смеялся. Хотя «конь» у него был гораздо круче моего, и водил парень тоже гораздо лучше.

Наше СНТ находится между двумя крупными деревнями, расположенными вдоль реки на приличном расстоянии друг от друга. Поэтому, чтобы добраться до Аксеновки, нужно минут тридцать активно крутить педали, двигаясь по верхнему берегу на запад.

В тот вечер воздух был как парное молоко: теплый и густой. Мои несобранные волосы липли ко лбу и щекам, я постоянно сдувала их и поправляла руками, отчего виляла еще сильнее. Над рекой повисла сиреневая дымка. Солнце медленно, словно нехотя, ползло за горизонт, окрашивая воду в золотисто-розовый цвет. Там, почти посреди реки, купались дачники. До нас доносились их голоса и смех, дети радостно визжали и брызгались. Я непроизвольно улыбнулась. До одури хотелось купаться. Тем более после такого душного и крайне плодотворного дня. Вода, наверняка, теплая, мягкая. Лечь бы на спину, закрыть глаза и плыть по течению…

– Мы можем на обратном пути искупаться? Вода как раз немного остынет, – предложил Костя, заметивший, как я смотрю на реку.

– Не-не-не, даже не зови, – я замотала головой, избавляясь от заманчивого образа, и чуть не врезалась в чужой забор. Тропинка была очень узкая, и совершать такие пируэты оказалось опасно для жизни. – Там же змеи, забыл?

– Змеи только в тех кустах, куда ты вчера ломанулась. А с этой стороны… – Костик отнял руку, показал на купающихся дачников и даже ни разу не вильнул. Я завистливо вздохнула. – А с этой стороны пляж. И никаких гадюк там нет. Видишь, место открытое, народу много, мелко.

– Все равно. Они вон как плавают! Не-е-ет, в воду я больше ни ногой! от одной только мысли, что я окажусь в одном водоеме с этими извивающимися рептилиями, меня бросало в жар. Костя изогнул брови, внимательно меня разглядывая. За дорогой он совсем не следил, руля и подкручивая педали на автомате. Мне бы так! А то вместо того, чтобы любоваться видами или, на крайний случай, Костей, я смотрела исключительно себе под колеса.

– Но тебе же хочется искупаться!

«А тебе хочется еще раз увидеть меня в купальнике!» – подумала я, но вслух буркнула:

– Перехочется. В душе помоюсь.

– Ну! Это ж совсем другое! – фыркнул явно не согласный со мной Костя, но спорить почему-то не стал. Я снова сосредоточилась на тропинке и почти перестала вилять.

Вскоре мы въехали в Аксеновку. Деревней в классическом смысле этого слова ее назвать было сложно, потому что в основном здесь стояли громоздкие безликие коттеджи, огороженные одинаковыми заборами. Впрочем, вполне себе милые домишки тоже попадались. Среди новых громадин старенькие деревянные домики выглядели сиротливо. Их зеленые и голубые крыши с резными наличниками торчали из цветников, обнесенных штакетником, словно грибы. Я невольно улыбнулась и поглубже вдохнула: от цветущих гортензий, флоксов и лилейников исходил просто головокружительный аромат.

– Мне тоже «старички» больше нравятся, – сообщил Костя. Все это время он ехал чуть сзади и молчал, поэтому, разглядывая домики, я практически забыла о его существовании. А он, оказывается, наблюдал за мной…

На участках копошились люди, отовсюду слышались голоса. Кто-то поливал огород, кто-то жарил шашлыки, кто-то играл с собакой. А где-то на задворках слышалось противное жужжание триммера. Мы подъехали к маленькому магазинчику с красной вывеской: «Продукты». Спешившись, вошли внутрь. За прилавком стояла грузная женщина в красном переднике. Она вытирала пот со лба и постоянно поправляла сожженные химией волосы. Мы поздоровались, и Костя принялся перечислять нужные ему продукты.

Я отошла в сторону и, сделав вид, что разглядываю овощи, наблюдала за тем, как Мезенцев сосредоточенно отсчитывает мелочь. Его лоб пересекла вертикальная складка, он прикусил нижнюю губу…

– А вам что, девушка? – вырвала меня из раздумий продавщица. Опомнившись, я попросила мороженое и песочный коржик для бабушки.

– Кстати, вам очень идет эта прическа. Я у какой-то известной актрисы такое видела, – задумчиво похвалила я, расплатившись. Продавщица покраснела и улыбнулась. Сделать человеку приятное совсем не сложно.

* * *

– Мороженое будем есть тут, – заявил Костя и плюхнулся прямо на крыльцо. Я опустилась рядом и вскрыла обертку. Некоторое время мы молча и сосредоточенно чавкали. Есть приходилось очень быстро, потому что мороженое было сильно подтаявшим. Оно текло по обертке и рукам, и очень скоро мы оба вымазались в нем, как коты в сметане. У Кости на щеках появились «усы», а у меня на носу и подбородке по большой белой капле. Поглядев друг на друга, мы рассмеялись.

Теперь точно придется купаться! – хохотнул Костя, а потом вдруг наклонился ко мне, снял у меня с носа каплю и облизал палец. Я замерла, завороженная его близостью. – Значит, ты любишь ванильное?

Костино лицо было совсем рядом, его нос почти касался моего. Я разглядела сеточку морщинок вокруг глаз и маленький шрамик на переносице, услышала ровное дыхание. Мезенцев улыбался, в серых глазах плясали искорки. Он явно ждал моей реакции, хотел смутить, но я, словно во сне, повторила его жест. Немного отстранилась, провела пальцем по загорелой щеке и слизнула мороженое.

– А ты, значит, любишь пломбир? – от волнения мой голос прозвучал хрипло. Костины зрачки расширились, но он быстро совладал с удивлением, широко улыбнулся, а потом внезапно чмокнул меня в нос и как ни в чем не бывало направился к велосипеду. Я удивленно посмотрела ему вслед и коснулась кончика носа. На коже остался теплый влажный след.

– Я запомню, – сказал Костя, не оборачиваясь, приладил сумку к велосипеду и тронулся. Кажется, его эта ситуация тоже смутила. Я мотнула головой, возвращая себе рассудок, поднялась со ступенек и оседлала велосипед.

– Я тоже запомню, – прошептала я, догоняя Костю.

* * *

Несмотря на то что на обратном пути мне невыразимо сильно хотелось макнуться, а Костя делал все, чтобы усилить это желание, домой мы доехали гораздо быстрее. Кажется, я вспомнила все, чему меня учили в детстве, и теперь могла спокойно разглядывать реку, дачные участки и спорить с Костей. Он уговаривал меня сходить поплавать, не гнушаясь абсолютно ничем.

Видимо исчерпав все идеи, уже на подъезде к моей даче, он вдруг завопил:

– А-а! Я понял! Дело вовсе не в змеях. Ты просто стесняешься, но не хочешь этого признавать!

– Чего? – фыркнула я, подавившись воздухом. У Кости было такое лицо, словно он открыл закон всемирного тяготения.

– Ты меня стесняешься, – уверенно заявил он, глядя мне в глаза с неприкрытой насмешкой.

– Дурость какая, – проворчала я, не разделяя его хорошего настроения. Какое стеснение, когда в нашу первую встречу я драпала через все дачи в одном купальнике?

– Скажешь «нет»?

– Ну чего тебе надо? – взвыла я. Сказать «нет» значило слукавить, сказать «да» язык тоже не поворачивался. Костя мне нравился и, конечно, мне хотелось выглядеть прилично и даже красиво, но это нельзя было назвать стеснением. С ним было так легко, будто я знала его всю жизнь! Мне не нужно было притворяться, полчаса раздумывать над тем, что я скажу. Я могла спокойно валяться рядом с ним на траве, молчать или обсуждать какую-нибудь ерунду, не скупясь на выражения, и не заботиться о том, что он обо мне подумает. Почему-то мне казалось, что плохо он обо мне никогда не подумает. Наверное, на подсознательном уровне я знала, что тоже ему нравлюсь.

– Ага! От ответа уходишь! – с глубокомысленным видом Костя поднял вверх указательный палец. – Ну, если ты так хочешь, я скажу. Хотя ты итак знаешь, что я…

– Нет! На реку я не пойду! И плавать не буду. Я боюсь змей, в отличие от тебя, идиота.

– Что, те дачники тоже идиоты? – хмыкнул парень, ни разу не обидевшись на мой выпад. Понял, что я не со зла, а из вредности.

– Может быть! – отрезала я и свернула с тропинки. Мы уже подъехали к даче. На веранде горел свет, а в окнах домика то и дело мелькала бабушкина тень. Наверное, ждет, переживает, готовит ужин… Все, мне пора.

Я соскочила с велика, открыла калитку и уже собралась заводить велосипед внутрь, как вдруг почувствовала в волосах теплое дыхание. Костя тоже спешился и теперь стоял сзади, очень близко, обнимая меня за плечи. Я замерла, не зная, что предпринять. С чего это он решил обниматься? Горячие руки соскользнули по плечам до локтей, и я вся покрылась мурашками.

– До завтра, – отозвался Мезенцев приглушенно, чуть сжал меня в объятиях и тут же отпустил. Когда я обернулась, он уже вовсю крутил педали.

* * *

Бабушка пожарила картошку и сделала салат «хоч-поч»: мелко нарезанные, заправленные майонезом огурцы, помидоры и зелень. Воодушевленная и подозрительно радостная, я обняла бабушку и чмокнула ее в щеку. Вручила ей коржик.

– Пыльная какая! – усмехнулась она, ероша мои волосы. Я развела руками и плюхнулась за стол.

– Мы в Аксеновку ездили. Косте продукты купить надо было, а я, вот, коржик тебе взяла, – При мысли о мороженом меня почему-то обдало волной жара, и я решила о нем не упоминать вообще. Покраснею еще…

– А этот Костя… он вроде не местный? – бабушка разложила картошку и села напротив, подперла рукой щеку, всем своим видом выражая готовность слушать. Набив полный рот салатом, я прошамкала:

– Они на лето дачу сняли у деда Никифора.

Бабушка поморщилась, но ничего о моем воспитании не сказала: продолжила разговор о Косте:

– Ты ему нравишься.

– Да-а? – недоверчиво протянула я, а у самой в груди екнуло и затрепыхалось.

– Он на тебя так смотрит, как будто… как будто ты настоящее сокровище! – бабушка забавно развела руками, и я улыбнулась.

– Скажешь тоже, сокровище! – я все-таки покраснела, на носу тут же запылал сегодняшний невинный «чмок», а в волосах заиграло приглушенное «до завтра». Значит, завтра он тоже придет…

– Ага, брульянт! Эх, Марочка, как же я рада, что тебе хороший парень попался… вздохнула бабушка.

– Да ты его всего раз видела!

– И этого хватило, чтобы понять, что он не чета твоему этому бывшему… чмошнику.

– Ой, бабуль, не напоминай, – вздохнула я и поморщилась. Первая любовь всегда кончается плохо, особенно если объект воздыхания та еще сволочь.

Но в тот вечер о «чмошнике» вспоминать не хотелось. Было слишком хорошо и уютно. Я все-таки вымылась в душе, мысленно отметив, что усталость никуда не делась, и притащила на кухню, где бабушка прокалывала крыжовник для варенья, свой рюкзак.

– Бабуль, я тут тебе кое-что привезла.

– Надеюсь, это не сладости? У меня итак лишний вес.

– Ой, что ты такое говоришь? Ты у меня вообще стройняшка! И привезла я тебе пищу для разума – книги.

– О-о, а вот это уже интересно! Выкладывай! – потребовала бабушка, отставляя миску с крыжовником и тщательно вытирая руки о фартук. Она до ужаса любит читать, так же, как и я.

Я разложила на столе несколько книг с яркими обложками и принялась пояснять, что это все современные любовные романы. Вот этот молодежный романчик о студентах, этот о первой любви, этот вообще немного фэнтези. Бабушка слушала очень внимательно, осторожно листала страницы и читала краткие содержания. А потом, сказав, что ей понравилась розовая книга с темноволосой девушкой на обложке, всучила мне вилку и миску с крыжовником.

– Я, пожалуй, сразу и начну, – сказала она, устраиваясь на тахте и придвигая поближе фонарь. Я улыбнулась. Здорово, что удалось ее порадовать! Взяла крыжовник и вышла на терраску. Фонарь зажигать не стала, чтоб не налетели комары и мотыльки, а просто села поближе к окнам дома, чтоб на колени падал свет. Начала прокалывать ягоды.

На сад опустились сумерки, стало свежо. В таких случаях обычно говорят, что пришла ночная прохлада. От земли шел не видимый человеку пар, он оседал на траву серебристой росой. Вокруг стрекотали кузнечики, вдалеке ухали совы, шумел ветер в соснах… Начиналась ночная жизнь, я слышала, как дышат цветы.

Воспоминание 3

В следующую нашу встречу я сидела на яблоне и воровала вишневые листья.

Дело в том, что бабушке очень хотелось сварить настоящее крыжовенное варенье. И вся суть этого варенья состояла в том, что крупные ягоды надо было проколоть вилкой, а потом специальным образом варить с сахаром в отваре из вишневого листа. И все бы было хорошо, да только на нашем участке не росло ни одной вишни. А на соседнем целых две. И хозяин этих вишен, человек крайне вредный, как специально, отлучился в город на несколько дней. Поэтому бабушка растолкала меня в семь утра и шепотом попросила слазить на соседний участок и надрать ей пакетик вишневого листа.

– А ты в курсе, что проникновение на чужую территорию и кража карается законом? Это УК, – предостерегла я, перелезая через реденький штакетник, разделяющий наши участки. Бабушка только рукой махнула и осталась стоять на стреме.

Нижние листья вишен, до которых я доставала с земли, оказались дырявыми и желтыми. Такие класть в варенье показалось мне опасным для жизни, поэтому я залезла на соседнюю яблоню и принялась общипывать верхушки. Именно в таком положении меня застал Костик.

Видимо – решив не утруждаться обхождением чужих заборов, он перемахнул через штакетник со стороны улицы и теперь шел сквозь соседский участок прямиком к моему окну. Наконец-то я поняла, как он попадает в наш сад через соседей. Поравнявшись с моей яблоней, он вдруг поднял голову и удивленно охнул. Я весело помахала ему рукой.

– Куда крадешься?

– К тебе… а ты чего это? – опешил он, переминаясь с ноги на ногу. Я продемонстрировала почти полный пакет и кивнула в сторону своей дачи.

– Бабушка варенье варит, а я листья ворую. Вместо утренней зарядки!

– Ну, ты даешь! – Костик стоял, запрокинув голову, и громко смеялся. Я шутливо погрозила ему пальцем:

– Если я из-за тебя попадусь, пойдешь сообщником! Лови! – я сбросила пакет с листьями точно ему в руки и аккуратно спустилась с дерева. Не сговариваясь, мы синхронно махнули через забор и прошествовали к террасе.

– Ну, ты даешь! снова повторил Костя. А глядя на тебя, и не скажешь, что ты по чужим яблоням лазаешь. С виду приличная девушка, а на деле преступный элемент общества!

– Скажешь тоже, ухмыльнулась я, довольная, что произвела впечатление. За время нашего общения, я поняла, что этого парня удивить практически невозможно. А тут такая реакция…

Бабушка забрала у меня листья и вручила вчерашний тазик с крыжовником и вилку. Костя вызвался помогать, и мы устроились на террасе, быстро прокалывая ягоды. С кухни пряно запахло вишней.

– Знаешь что? Километрах в четырех отсюда вверх по течению есть классный пляж. Кажется, там раньше купался пионерлагерь, а теперь, когда его закрыли, им только местные аборигены пользуются.

– Вроде тебя? – я скептически выгнула бровь, но Костик и глазом не моргнул. Кажется, он решил, во что бы то ни стало, уговорить меня поплавать.

– Ага, и скажу тебе, это вполне себе милое местечко! Дно песчаное, кустов нет…

Костик улыбался так искренне и обезоруживающе, а предложение было так заманчиво, что я согласилась.

Костя не соврал: место оказалось и в правду очень милым. И плевать, что с меня семь потов сошло, пока мы до него доехали! Оно того стоило. Маленький песочный пляж, деревянный пирс и тихая водная гладь так и манили. Соскочив с велосипеда, я оставила на пирсе одежду и ласточкой сиганула в воду. Сделав несколько гребков, вынырнула, смахивая с ресниц капли и моргая на свет. Мелкие волны разбивались о мою грудь и шевелили растрепавшиеся волосы: здесь было достаточно глубоко. Оглянувшись на Костю, только снимавшего шорты, я снова нырнула. Проплыла несколько метров и красиво вышла из воды, отряхнулась, брызгаясь, и поймала на себе его восхищенный взгляд. Что-что, а плавать я всегда умела отлично!

Легкие приятно жгло, на ресницах сверкали капли, волосы отяжелели. Как же приятно: вода прохладная, бодрящая. После пыльной жаркой дороги просто идеально. Я перевернулась и легла на спину, отдаваясь течению. Надо мной проносилось яркое небо, солнце било в глаза, и я зажмурилась. Стало уютно, как в колыбели, время исчезло. Я слышала только свое дыхание и шуршание воды. Чувствовала, как волны обволакивают мое тело, мягко подталкивают вверх, и вместе с течением уносятся вся усталость, все напряжение и нервы. Я становлюсь чистой и новой, весь накопившийся за год беспрерывной подготовки к ЕГЭ негатив уходит. Я наконец-то могу расслабиться и забыть о ненавистных экзаменах и конкурсных списках. Я наконец-то чувствую себя живой.

– Ну, ты даешь! – третий раз за день услышала я от Костика. Он подплыл совсем близко и теперь стоял надо мной, загораживая солнце. Я открыла один глаз и скосилась на него. С загорелого торса стекала вода, мокрые волосы висели сосульками, он улыбался. Вокруг глаз появилась сеточка морщинок, а на подбородке ямочка. Я невольно улыбнулась.

– Как ты нашел эту гавань? – спросила я, когда он тоже перевернулся на спину и поплыл рядом, скрестив на груди руки.

– Ты еще и разговаривать умеешь в таком положении… – пропыхтел он и тут же ушел под воду. Через секунду вынырнул, потешно отфыркиваясь, и стал похож на огромного пса. Я засмеялась и, потеряв баланс, тоже ушла под воду. Выскочила рядом с ним, пытаясь отдышаться и смеясь одновременно, покачнулась и схватила его за руку. Костя поддержал меня за локоть, я подняла на него взгляд, и почему-то сразу стало жарко. Смеяться расхотелось, а по горлу будто комок огня спустился. Я судорожно сглотнула, серые глаза смотрели участливо, с тревогой.

– Все нормально? Судорога?

– Нет, хрипло – отозвалась я, опуская взгляд. – Все хорошо, просто… поперхнулась водой.

Забрала руку и нырнула, отплыла подальше, молясь, чтобы вода остудила мой пыл, и он ничего не заметил. Когда вынырнула, обнаружила на поверхности только его лицо, Костя лежал на спине.

– Так откуда ты знаешь про эту гавань?

– От дяди Гени, вчера к нему заходил, – отозвался парень, принимая вертикальное положение. – Ну что, спорим, я быстрее до того камня доплыву?

В его глазах зажглись чертики, я посмотрела туда, куда он указывал, и громко фыркнула. Такое микроскопическое расстояние я и во сне преодолею! Появился азарт.

– Да я тебя мигом сделаю! Подтяни плавки, школота! – и я снова нырнула. Под водой плыть всегда было легче, я развивала хорошую скорость и не сомневалась, что сделаю этого засранца одним махом. Очутившись у камня, я зависла под водой и, увидев тучу брызг, поднимаемую выпендрежником Мезенцевым, подняла голову. – Ну? Что я говорила?

– Не считается! Я просто не был готов, ты стартанула раньше!

– Хм, тогда давай еще раз. Видишь, там сосна кривая? Раз, два…

Мы сорвались с места и понеслись как торпеды. Я под водой, Костя красивым брассом. На сей раз первым пришел он, но лишь потому, что, вынырнув за очередной порцией воздуха, я засмотрелась на то, как его загорелые красивые руки рассекают воду. Я потребовала реванш, и мы продолжили соревнование.

Мы барахтались, брызгались и плавали так долго, что потеряли счет времени и пространству! Войдя в раж, мы предлагали друг другу все более длинные дистанции и не заметили, как гавань с пирсом скрылась за поворотом. Зато кое-что, а именно пушистые кусты ивы и осоки, показались мне смутно знакомыми. Я резко затормозила и выпрямилась во весь рост. Воды было меньше чем по пояс.

– Костя! – позвала я. Он тоже притормозил и обернулся. Мы, кажется, вернулись к гадюкам…

Плыть против течения дохлый номер, идти против течения быстро устанешь. Поэтому мы решили возвращаться по берегу и долго искали нормальный спуск к реке, потому что мне везде чудились змеи, и я вцепилась в Костю клещами. А потом пешком, в одних купальниках, тащились четыре километра по дороге туда, где остались наши велосипеды и вещи. Ноги кололо камушками и корнями, а еще очень скоро мы оба покрылись пылью. От былого веселья не осталось и следа, потому что нам предстоял обратный путь по жаре на велосипедах.

Проезжая через деревню, мы с Костей попали в маленький ураган. Мимо нас с воплями пронеслась ватага мальчишек. Чумазые, лохматые и загорелые, они всем скопом гнались за большой овчаркой. Собака, не будь дурой, улепетывала от них изо всех своих собачьих сил.

– Что случилось? – окликнула я самого последнего мальчика. Это оказался черный то ли от грязи, то ли от загара малыш лет пяти.

– Фабака убежала! Мы ее выпуфтили погулять, а она убежала! Пледставляете! Хитлая какая! Убежала! А мы за ней бегаем. Здолово, да? – захлебываясь словами от восторга, прокричал мальчик и помчался следом за остальными. – Стой! Стой! Фабака! Стой!

Мы с Костей переглянулись и одновременно рассмеялись. Вот оно – детство. Беззаботное и беспечное. Когда весь мир представляется огромным и радостным, когда интересно и весело буквально все, когда не задумываешься о последствиях.

– Вот и закончилось мое детство, – проговорила я. – Даже жаль, как будто пропустила какую-то важную часть своей жизни.

– Да ладно, быть взрослым не так страшно! – отозвался Костя, улыбаясь. – Да и… мне кажется, ты, Марина, просто не можешь повзрослеть!

Как же он ошибался! Наверное, это был единственный раз, когда Костя так сильно ошибался. Ведь это лето оказалось последним «детским» летом в моей жизни. Где меня ничего не тревожило, где мне было легко и свободно, где я не задумывалась ни о чем дальше сегодняшнего вечера…

Да, многое изменилось с того лета. Тогда мне казалось, что видеть будущее – это здорово. Я бы не переживала из-за поступления так сильно, потому что заранее бы знала результат. А сейчас думаю: хорошо, что люди не знают, что их ждет.

Домой мы вернулись поздно, уже начинало вечереть. Бабушка только покачала головой. Она знала, что если допустить меня до воды, часом не обойдется. Я буду сидеть в реке, пока меня силком оттуда не вытащат, или не зажрут слепни. К тому же, это читалось в ее глазах, дело молодое. Она была рада, что я подружилась с Костей. Почему-то он ей очень нравился.

Воспоминание 4

А на следующее утро я проснулась от стука по подоконнику. Открыла глаза, думая, что увижу лохматую башку Мезенцева, и заорала как блаженная. Гигантским прыжком я слетела с кровати и замерла в нескольких метрах от окна, на котором лежала… огромная рыбина. Рыбина. Всего-навсего окунь…

– Господи… выдохнула я, возвращаясь к кровати и заворачиваясь в простыню. Я не собиралась менять привычек из-за Кости и спать в пижаме. Единственное, теперь мои ночнушки стали куда приличнее. – Нельзя же так пугать! Мезенцев, я знаю, что ты там. Вылезай, готовь уши, взгрею!

– Ты чего так стартанула? Это же просто окунь. Или ты еще и рыб боишься? – смеясь, Костя показался из-за куста сирени, растущего у нас под окном. Он снова был в желтой футболке и шортах, волосы взлохмачены, руки в чешуе и какой-то грязи.

– Не боюсь, просто… Ты знаешь, как это жутко, когда открываешь глаза, а у тебя перед носом рыбья морда?

– Теперь знаю! – захохотал Костя, а я надулась и пробурчала:

– Штаны не намочи, шутник. Ты чего мне ее подсунул?

– Подарок, считай! Мы с дядей Геней утром на рыбалку ходили. Такая красота: прохладно, тихо, никого нет, вода прозрачная как зеркало, теплая как молоко! И туман висит. Я хотел и тебя позвать, но подумал, что раз ты боишься змей, то и черви тебе тоже не понравятся. – Костя пожал плечами, а я хмыкнула. Кому еще он рассказывает о том, как хорошо на реке на рассвете!

Несколько лет назад, когда из-за жары я не могла нормально спать даже на даче, часов в пять утра я ходила купаться. Ложилась на воду и позволяла течению нести меня вдоль всех дач, до самого моста. Мне нравилось спокойствие утра, размытость контуров и очертаний… Из-за этих моих проделок дядя Геня пустил по дачам слух, что у нас появились русалки. Я хихикнула, вспомнив, как он уверял какую-то доверчивую бабушку, что видел своими глазами красивую (за это спасибо) абсолютно голую (а вот это чушь – я всегда плаваю в купальнике) девицу, которая собирала кувшинки и пела. Насчет кувшинок правда, а вот пою я не очень. Ну, мало ли что может померещиться в тумане?

– Все равно в следующий раз зови. Я тебе прикол местный покажу, – ухмыльнулась я, а Костя удивился:

– В смысле?

– А тебе дядя Геня не рассказывал никаких небылиц?

– Не-ет, мы больше про автомобили разговаривали… – Костя подозрительно прищурился, а я, совсем развеселившись, сказала:

– Когда снова соберетесь, скажи заранее, узнаешь! А пока… что с рыбиной-то этой делать? – я потыкала ее пальцем и поморщилась. Никогда не умела с ними обращаться ни ловить, ни готовить.

– Выходи на террасу, сейчас разберемся. – Костя схватил окуня и исчез из виду. Я вздохнула, быстро натянула оранжевый сарафан, тот, который забыла на берегу, спасаясь от гадюк, и взглянула в зеркало. Видок у меня был еще тот. Я принялась срочно расчесывать волосы и даже похлопала себя по щекам. Все равно какая-то мятая, на щеке след от подушки…

Когда я вышла на кухню, там уже вовсю кипела работа. Оказалось, Костя пришел с дядей Геней и притащил не одного окуня, а целое ведро. И теперь, нацепив бабушкин фартук, под руководством Геннадия Петровича чистил рыбу на террасе. Довольная бабушка, поднимая столбы мучной пыли, уже жарила первую партию и причмокивала от удовольствия. Кулинары вели непринужденную беседу о том, как лучше подавать рыбу и, кажется, были вполне друг другом довольны. Я остановилась посреди кухни, изумленно их разглядывая.

– О, а вот и Мавочка пришла! Дорогая моя, неужто вернулась в наши пенаты? Дай хоть погляжу на тебя: белая, тощая… – обрадовался дядя Геня. Он был мужик колоритный с пышными усами, моряк в отставке, в любое время года он носил белый картуз с кокардой и ходил вразвалочку, курил трубку, пуская кольца дыма, и очень уважал рыбалку. А еще он ухаживал за моей бабушкой, периодически принося ей улов и помогая в огороде.

– А как же было не вернуться? – отозвалась я ему в тон и покрутилась вокруг своей оси. Он цокнул языком и похлопал в ладоши, я отвесила шутливый поклон.

– Мавочка, со мной тут мальчишки увязались, завтра пойдем на заводь за окушками… – сказал он с намеком и подмигнул.

Понял-принял! – улыбнулась я, поймав заинтересованный взгляд Кости. – Только это… дядь Гень, у нас в реке гадюки завелись.

– Где это? – удивился он.

– От прошлогоднего пляжа вниз по течению, там заросли осоки и змеи. Как теперь купаться? – пожаловалась я.

– Понял-принял, – повторил мою присказку дядя Геня. – Разберемся. А чего тебя понесло в ту сторону? Пляж-то у нас новый сделали, вон, Костя тебе покажет, если не знаешь.

Мезенцев согласно закивал головой и уже было открыл рот, чтобы что-то предложить, как был бесцеремонно прерван бабушкой:

– Ну-ка, хватит болтать. На, почисти и запассируй лук, только кольцами, чтоб красиво было! – она вручила мне нож и большую луковицу. В ответ на разочарованный взгляд Кости я только пожала плечами.

Работать на кухне вчетвером оказалось очень весело, хотя и тесновато. Дядя Геня травил байки и заигрывал с бабушкой, она отшучивалась и называла его старым пиратом, а мы с Костей, глядя на все это, покатывались со смеху. Стороннему наблюдателю могло показаться, что у нас творится какой-то балаган: мука столбом, масло плюется, рыба шкворчит, все смеются и галдят. Но нам было здорово! А еще вкусно.

После нашей бурной трапезы, Костя спросил:

– О чем это дядя Геня говорил? И почему он тебя так странно называет Мавочка? Так же вроде русалок звали раньше?

– Завтра поймешь, я снова улыбнулась. А дяде Гене просто нравится, что я вроде как своя, «морская».

– Ну да, точно. «Мне имя Марина, я бренная пена морская»? – проворчал Костя, а я удивилась.

– Ты Цветаеву что ли любишь?

– Марину Ивановну, – поправил Костик серьезно.

Воспоминание 5

Я завела будильник на четыре утра. Стараясь не разбудить бабушку, облачилась в старомодную длинную белую ночнушку на тонких бретельках. Нарвала в саду белых лилий, осторожно собрала их в венок, нанесла под глаза тени и обрисовала линию скул серой краской. Бледная от природы кожа сыграла мне на руку, посмотревшись в зеркало, я подмигнула отражению – натуральная вампирша, аж саму оторопь берет! Нашла в телефоне какую-то заунывную песню, отдающую болотом и утопленниками: то, что надо.

Вышла из дома и поежилась. Густой туман моментально проник под рубашку, липким комком она повисла на мне, и я передернулась. Уже начинало светать, и я быстро добралась до заводи. Укромный такой закуток – вокруг камыши, рогоз и ива. Как хорошо, что змеи боятся дядю Геню как огня!

Послышались шаги и оживленные голоса, дядя Геня вел толпу мальчишек на рыбалку. Он кряхтел и ворчал, но, судя по голосу, был доволен. Больно ему нравилось разыгрывать молодежь! Я шмыгнула в кусты и притаилась за корягой, в метре от меня прошло стадо слонов. Мальчишки галдели, хвастались удочками и пугали друг друга червями. Всего я насчитала пять человек. Кроме дяди Гени и Кости рыбачить пришли еще три парнишки возрастом от четырех до шести лет. Один рыжий, другой в кепке, третий с жутким фингалом. Никогда раньше их не видела, наверное, не только дед Никифор жилье внаем сдает.

Наконец, когда вся компания устроилась на берегу и закинула удочки, я начала представление. Мы ежегодно проворачивали с дядей Геней подобный трюк, пугая новеньких дачников, и все было отточено почти до автоматизма. Выглянув из рогоза, я нашла взглядом Костю, сегодня шутить будем с ним. Посчитала удочки, примерно определила, где должна быть его леска, и нырнула.

Дядя Геня не зря прозвал меня Мавочкой, плавала я и правда как настоящая русалка. Кто меня научил, я не знала. Просто плавала и все, с самого детства. По словам мамы, в грудном возрасте я засыпала только под шум прибоя. А сейчас вода была моим местом силы, и мне просто адски не хватало ее в душной и сухой Москве.

– Клюет! Клюет! У Кости клюет! – раздался сверху восторженный мальчишеский вопль, а я, дернув последний раз за леску, спряталась под пирсом, пока меня не засекли. Судя по звукам, Костя принялся сматывать удочку, но, естественно, ничего не обнаружил.

Сорвалась! расстроенно выдохнул он, а мальчишки загудели, давая очень ценные советы.

«Ага, как же, сорвалась», – хихикнула я про себя и, снова набрав воздуха, нырнула. Осторожно, чтобы не запутаться в полупрозрачных лесках, дернула еще раз. Наверху восторженно заголосили, но тут же восторг сменился разочарованием.

– Что ж такое? – Костя оглядел снасть. – И приманку не тронула…

– Какая умная лыба! Поняла, что мы ее поймать хотим и уплыла! восторженно проговорил рыжий пацан. Я вспомнила его голос. Это он гнался за собакой несколько дней назад.

– Ну что вы орете как дикие? Рыба не любит шума, – увещевал дядя Геня. Я осторожно выглянула из-под пирса. Пацаны столпились у самого края и заспорили еще громче.

– Вот, она из-за тебя сорвалась! – закричал мальчуган в кепке, а рыжий, на которого показывали пальцем, возмутился:

– Да я-то чего? Лыба же глухая!

– Дурак, она вибрации кожей чувствует! – подключился к спору третий пацан, у которого были разодраны коленки, а под глазом переливался бордовый синяк. «Задира», – подумала я и отплыла в кусты рогоза. Поглощенные ссорой, мальчишки меня не заметили. Костя снова закинул удочку.

– Ну! Успокойтесь, а то мавка утащит! – дядя Геня сделал страшный голос, и пацаны притихли, обдумывая, что бы могло значить незнакомое слово. Костя обернулся к дяде Гене:

– А что, у вас и мавки водятся? – спросил он, внимательно оглядывая тихую гладь заводи. Кажется, догадался.

– А то! – довольно закивал дядя Геня, включая весь свой актерский талант.

– А кто это, мавки? – спросил пацан с синяком, дернув Костю за рукав. Тот лениво отозвался:

– Нечисть водяная, русалки, утопленницы…

– Пф! Сказки! – хмыкнул мальчишка в кепке, а рыжий покрутил пальцем у виска.

– Не скажи, вот ходит слух, что в этой самой заводи утопилась прошлым летом девушка, – дядя Геня покачал головой и начал представление. – Звали ее Лизой, жила она с бабкой на окраине, цветочным бизнесом промышляла. И однажды познакомилась в городе с парнем. Пижон такой, то ли Эрнест, то ли Эдуард…

– Эраст, – машинально поправил Костя и, поймав на себе сразу несколько удивленных взглядов, поспешно добавил: – Ну, мне так кажется. Просто имя подходящее вспомнилось… противное такое, да?

– Ну да, – согласился дядя Геня, пожевал губы и продолжил. – Так вот, влюбились они до беспамятства, роман у них был ух! Лизка уже и замуж за него собиралась, как вдруг он исчез. В назначенный день не приехал, на телефон не отвечал – что делать? Переживала Лизка, конечно, и поехала на третий день в город. Подошла к его дому, села на лавочку, ждет и вдруг подъезжает белый «мерседес». Столбы пыли, свист тормозов, все дела… А из него выходит Эраст с какой-то женщиной, целует ей ручку, зовет как-то ласково, а у женщины-то шуба песцовая, перстни с камнями драгоценными – богатая, сразу видно. Прошли мимо Лизы, даже не взглянули на нее, а она сидит ни жива, ни мертва. Никак поверить не может в то, что увидела!

Мальчишки оживились. Клева не было, просто так сидеть было скучно, а тут история, хоть и «девчачья».

– Вот он сволочь! С другой бабищей за бабки… – мальчуган с фингалом грязно выругался.

– Миша… – укоризненно покачал головой дядя Геня, но продолжил. Уж больно нравилось ему пересказывать историю Карамзина, всякий раз снабжая ее все новыми и новыми подробностями. В прошлом году у дамы была собачка белый бульдог, а в позапрошлом Эраст оказался наркоманом. Однако сегодня все пока шло по плану. – Так вот, разозлилась Лизка, да как со всей дури шибанет по «мерседесу»! Лобовуха в дребезги, сигнализация орет, а Лиза стоит рядом, слезы текут, кровь капает… Дурочка, не догадалась ничем перевязать кулак, прежде чем бить стекла!

Отсюда я увидела, как округлились глаза Кости. Такого в оригинальной сказке точно не было. Я хихикнула, дядя Геня мастер художественного повествования! Ему стоило идти не в моряки, а в актеры или писатели.

– Выбежал Эраст на вой сигналки, увидел Лизку, давай ругаться, мол, ты мне машину разбила, я тебя засужу. А она стоит, глазами хлопает, бормочет, что любила его… В общем, подал Эраст на нее в суд, и дело, конечно, выиграл. Дамочка его богатенькая, конечно, машинку починила, да только Лизка все равно должна была ему уйму денег. Что делать сиротке? Вернулась на дачи, рыдала, рыдала, а утром ее нашли в этой самой заводи. Я лично видел – лежит белая-белая, качается на волнах, а вокруг лилии. И с тех пор появилась в заводи мавка. Путает снасти рыбакам, поет дурным голосом, жалуется на жизнь, а если видит на берегу мужчину – утаскивает его с собой, топит, потому как думает, что это Эраст. А приход ее знаменует появление на воде белых лилий…

Мальчишки притихли, обдумывая, а я снова нырнула. Теперь мой ход. Осторожно спутала лески и дернула, наверху загалдели, но, вытащив, охнули. Я быстро вернулась, не слушая возмущенных ахов и охов, и перевернула корзинку с лилиями. Они медленно поплыли в сторону пирса, на котором устроились рыбаки. Картина, надо сказать, и правда была жутковатая. Зеленая тихая вода, едва касаясь которой стелется туман, и белые звездочки…

Первым их заметил пацан в кепке.

– Смотрите! Смотрите! Лилии плывут…

Пацаны вскочили со своих мест, оторвались от испорченных снастей и загалдели. Костик озадачено крутил головой, никак не мог понять, где я прячусь. Дядя Геня вздохнул:

– Нехороший признак, ой, нехороший…

Я включила заунывную песню и нахлобучила венок.

– Умира-ать не хотела-а… – завывала солистка дурным голосом. – От тоски утопила-ась…

На пирсе произошло шевеление. Кажется, ребята уже были готовы драпать со всех ног. Куда же вы? Представление только начинается.

Я поплыла к пирсу, стараясь не уронить венок. Когда они меня увидели, сразу установилась гробовая тишина. Теперь слышался только вой певицы, нагоняющий смертельную тоску. Я перевернулась на спину, положила венок на грудь, сделала грустное лицо и начала монолог. Говорила нарочито хрипло, медленно, словно обращаясь к самой себе:

– Эраст, милый, зачем ты так поступил со мной? Я же тебя любила, я же тебе верила. А ты меня предал. Нет, ты не просто меня предал, ты…

– Мамочки, – прошептал рыжий пацан. Мальчишки замерли, прячась за Костю и дядю Геню. Последний только охал:

– Ну, все, теперь точно не отвертимся. Ой, плохо-плохо, ой…

– Эраст! – ахнула я, обращаясь к Косте, нахлобучила венок, и в два гребка оказалась у пирса. Подтянулась на руках, улыбнулась самой нежной из своих улыбок. Мальчишки сдавленно охнули. Как бы где не зажурчало. С гримом я постаралась на славу. Во время ныряния он немного смылся и от этого выглядел только страшнее. Казалось, что у меня слезает кожа. Дядя Геня продолжал охать: «Мое сердце, мои почки…»

Костя удивленно смотрел на меня, едва сдерживая смех. Я поманила его пальцем:

– Милый, милый Эраст… ты снова пришел ко мне. Хочешь со мной поплавать? Вода теплая… – я хихикнула и приглашающе похлопала по водной глади. – Ты помнишь эти лилии? Ты купил их у меня, когда мы познакомились… Возьми их, Эраст.

Костя, словно завороженный моими увещеваниями, медленно двинулся к краю пирса. Я хищно облизнулась.

– Костя, не ходи, ты что? – пропищал рыжий, хватая его за рукав, но дядя Геня снова охнул:

– Поздно, Витя, она его заворожила.

– Иди ко мне-е, – пропела я, высовываясь из воды по пояс. Белая ночнушка прилипла ко мне и теперь создавала впечатление второй кожи. Костя, не отрываясь, смотря мне в глаза, опустился рядом на корточки и коснулся венка. – Возьми эти лилии, Эраст…

Костино лицо было совсем рядом, я чувствовала его дыхание на своей коже. Он осторожно снял с моего носа капли воды, выпутал из волос лилии. Я горячо выдохнула, сердце громко ухнуло. Главное, не покраснеть, что ж ты со мной делаешь?

– Ты купил их у меня в нашу первую встречу… – пробормотала я, чувствуя как щеки становятся горячими. Пора заканчивать спектакль. Я истерически выкрикнула продолжение фразы: – И подарил той бабе!

Я сделала короткий рывок, схватила Костю за плечи и ринулась назад. Мезенцев потерял равновесие и свалился вслед за мной. Раздался оглушительный плюх, во все стороны полетели брызги.

– Костя… – завыли на берегу.

Отплевываясь, Мезенцев показался на поверхности, я тоже всплыла, но лишь для того, чтобы прошептать:

– Поплыли отсюда, подыграй мне, – и как только он набрал воздуха в легкие, я схватила его за руки и с визгом утащила под воду. Как только он открыл глаза, отпустила его и махнула рукой, приглашая за собой. Мы быстро вернулись к моим зарослям. Когда вынырнули, на пирсе царила суматоха. Кто-то плакал, кто-то порывался сигануть за Костей, кто-то хотел бежать за взрослыми…

– Ну, ты даешь, Мавочка! – отфыркиваясь, Костя вынырнул из воды и стер с лица капли. Серые глаза смотрели с восхищением, я улыбнулась.

– Ужасно выгляжу? – поинтересовалась я, проводя руками по лицу. Краска стекала разводами.

– Ага, я бы даже сказал жутко. Кажется, будто у тебя кожа слезает. Это вообще смывается?

– Хотелось бы верить, – отозвалась я, умываясь. Бежевая и серая краска осталась на ладонях. Мы прятались в камышах, стоя по пояс в воде. Костя подошел ближе и указал на мою щеку:

– Тут еще. И на лбу. Как вы это придумали?

Когда я наклонилась к воде и принялась отмывать серое пятно с щеки, Костя собрал мои волосы в хвост. Я замерла, удивленно на него поглядев. Он стоял совсем близко, сосредоточенно убирая мелкие мокрые пряди с моего лица. Честно говоря, они сильно мешали.

– Чего замерла? Умывайся, – хмыкнул он. Я покачала головой, наглость Мезенцева поражала.

Тем временем на пирсе творилось небывалое оживление. Самый младший, рыжий пацан плакал навзрыд. Мальчишка с фингалом порывался нырнуть следом за «ведьмой», дядя Геня охал и хватался за сердце, а мальчуган в кепке воинственно размахивал телефоном, решая, кому бы позвонить в первую очередь: родителям или ментам?

Пора возвращаться, наконец я смыла остатки «боевого раскраса» и обернулась к Косте. Он все еще держал мои волосы, медленно наматывая на палец мокрый локон. Я смутилась и покраснела.

– Что, теперь разоблачение черной магии? – он, наконец, перестал играть с моими волосами и теперь тоже оглядывал снующих по пирсу мальчишек. Все были в крайнем возбуждении, даже здесь были слышны их звонкие голоса и рев рыжего парниши.

У сказок должен быть хороший конец, я нырнула, стараясь избавиться от назойливого ощущения горячих Костиных рук на моей холодной шее и волосах. Мезенцев вызывал в моей голове какой-то «взрыв на макаронной фабрике», тотальный диссонанс, и я не понимала почему. Временами с ним было так легко, словно мы знали друг друга всю жизнь, но иногда он умудрялся вогнать меня в краску всего парой жестов! Совершенно невыносимый человек!

Когда мы появились из-под воды, трогательно держась за руки, на пирсе установилась тишина. Дядя Геня громко крякнул, а мальчишки застыли кто с телефоном в руке, кто в полуприседе. Я изящно откинула со лба мокрые волосы и громко объявила:

– Только что вы имели счастье увидеть оживленную и переписанную на современный лад повесть Карамзина «Бедная Лиза»! В качестве актеров выступали Марина и Костя, в качестве сказителя дядя Геня. Надеюсь, сия сказка заставит вас задуматься и не совершать в будущем столь опрометчивых поступков, – назидательно сказала я.

Костя беззвучно засмеялся. В самом деле, картина была великолепная. Хоть бери и фотографируй: на пирсе в тумане стоят трое мальчишек с разинутыми ртами и смертельным испугом на лице. Постепенно страх сменяется пониманием, пацан с фингалом открывает и закрывает рот, как рыба. Дядя Геня довольно улыбается в усы, снимает картуз и протирает лысину платочком.

Обратно мы возвращались под хохот Кости и дяди Гени. Я кое-как выжала свою ночнушку и, обнаружив, как сильно она облегает мое тело, постаралась прикрыться волосами. Заметив это, Костя накинул мне на плечи куртку, пробурчав в ухо:

– А то дети ослепнут. – я покраснела. Раньше подобные мысли меня не посещали.

– Ловко вы нас надули! – восхищался рыжий мальчик с зареванным лицом. А мы с Костей шли, едва касаясь друг друга плечами, и украдкой переглядывались, сдерживая рвущийся наружу смех.

* * *

Однако прекрасное утро завершилось крайне неприятным происшествием.

– Нет, мама! Я все решила, и ты не сможешь меня переубедить. Нет! Я уже отнесла оригиналы, так что поздно! Да! – Я злобно отшвырнула телефон на бабушкину кровать и только тут заметила Костика. Он уже успел сбегать домой переодеться, и теперь его лохматая голова заглядывала в мое окно.

– С предками ссоришься?

– Да… родители хотят, чтобы я училась за границей, – простонала я, подходя ближе и плюхаясь на кровать. В отличие от Мезенцева последние полчаса я провела, беседуя по телефону, и переодеться не успела. Мокрая рубашка липла к телу, заставляя дрожать от холода, но меня это не волновало. Мне казалось, что от злости у меня сейчас должен валить пар из ушей.

– Ого! Костя присвистнул, но тут же стал серьезным, напрягся. Посмотрел на меня с опаской. – А ты?

– А что я? Я поступила в Москве.

– И родители этим недовольны? Костя заметно расслабился и даже улыбнулся. Я развела руками.

– Они в ярости. Для них это идея фикс, голубая мечта – дочь учится за границей! Подумать только, как это престижно! Тьфу! Ну, скажи, на кой черт мне там делать? Там все… другое! И как я брошу тут бабушку? – Я расстроенно свалилась на постель и уткнулась носом в подушку. Костя через подоконник аккуратно погладил меня по спине.

– Я бы тоже не поехал.

– Я бы хотела жить в Питере, – пробубнила я в подушку, внутренне замирая от горячего прикосновения и приказывая себе срочно научиться дышать. – Каждое утро просыпаться под шум прибоя, видеть из окна Адмиралтейский шпиль. Там влажно, ветрено, свободно… Я ведь там родилась. Я бы работала в газете, а ты… А чего бы ты хотел?

– Быть с тобой? – по голосу я поняла, что он улыбается, и перевернулась на спину. Костя погладил меня по щеке, намотал на палец светлый локон. – Ты обязательно будешь жить в Питере. И обязательно станешь великим журналистом.

Воспоминание 6

– Костя! Мезенцев! – крикнула я, остановившись у забора. Мы договорились, что Костя зайдет за мной, чтобы прогуляться до соседней деревни за молоком. Но он почему-то не пришел. Я ждала его полчаса, а потом, нацепив любимое платье, отправилась к нему сама. С одной стороны, меня дико раздражало, что он не появился вовремя, и я уже готовила гневную тираду по этому поводу. Но с другой, я начинала переживать, потому что Костя никогда не опаздывал. А если все же не успевал, то всегда звонил или писал. А если с ним что-то случилось? А если я ему надоела, и он просто уехал в город?

Одолеваемая этими противоречивыми мыслями, я остановилась у калитки и снова прокричала:

– Мезенцев, ты чего там, заснул?

Калитка оказалась не заперта, значит, Костя дома. Я зашла во двор и прошла по тропинке вглубь сада, остановилась перед домом. Из открытых окон доносились громкие голоса: Костика и еще какого-то мужчины. Они яростно спорили. Я замерла и прислушалась: уйти или остаться?

– А о матери ты подумал? Что с ней будет, если ты так поступишь? – кричал незнакомец.

– С матерью будешь ты! Хоть какой-то прок от тебя, – отозвался с такой же экспрессией Костя.

– Это эгоистично!

– Это правильно!

– Я запрещаю!

– Да пошел ты! – мне показалось, что Костя проглотил еще какое-то ругательство, но все же взял себя в руки.

– Что ты себе позволяешь?! – крик перешел в шипение, и я решила вмешаться, пока дело не дошло до драки.

Когда я вошла в кухню, мужчины стояли друг напротив друга, злобно глядя друг другу в глаза и сжимая кулаки. У Костика на шее пульсировала жилка, волосы были растрепаны, я еще никогда не видела его таким злым. Он сощурился, весь напрягся, напружинился, готовый отразить любую атаку: словесную или физическую.

Его оппонент в мятой офисной рубашке стоял ко мне спиной. Он был на полголовы ниже, но гораздо шире в плечах. На столе лежал его раскрытый дипломат.

– Костя, что случилось? – спросила я, замирая на пороге.

– Марина? Черт, уже одиннадцать? – Мезенцев устало сморщился и потер лоб, скосился на белые часы на стене.

– Если ты занят, я могу уйти, – осторожно сказала я, переводя взгляд с Кости на странного незнакомца. На звук моего голоса он обернулся, и я увидела лысеющего полненького мужичка с поросячьим носом. Он сконфузился и, неловко улыбаясь, протер лысину платочком.

– Нет, мы уже закончили, – Костя подошел ко мне и обнял за талию. Его руки были очень горячими: я чувствовала исходящий от них жар даже сквозь платье. Его пальцы судорожно сжали ткань. – До свидания, Николай Антонович!

– Костя, ну что ты… как ребенок? – устало спросил Николай Антонович, но, тем не менее, взял со стола дипломат и направился к двери. Притормозив рядом с нами, окинул меня внимательным взглядом и снова обратился к Косте: – Подумай хотя бы о ней.

В комнате стало темно, тучи все-таки пришли с запада и накрыли наше СНТ. В окно влетел порыв ветра, и створка гулко ударилась о подоконник. Николай Антонович пробормотал что-то про дождь, оглянулся на нас, вздохнул и выскользнул за дверь, а мы так и остались стоять посреди кухни. Костя прижал меня к себе и уткнулся носом в шею. Я обняла его за талию, и некоторое время мы просто стояли, молча обнявшись. Было тепло и уютно.

– Давай прогуляемся?

– Ну, – замялась я. На улице было холодно и, кажется, собирался дождь. Но, взглянув на Костю, я поняла, что он еще не успокоился. Его глаза все еще лихорадочно горели, а ладони сами собой сжимались в кулаки. – Ладно, пойдем.

Мы вышли из калитки и молча побрели вдоль дач. Над нами быстро сползались черные тучи, постоянно накатывали порывы ветра, а мне на нос даже упало несколько капель. Вся природа затихла, готовясь к буре. Замерли кусты и деревья, спрятались птицы и насекомые.

Костя шел быстро и пинал камушки, которыми были засыпаны ямы на дороге. Он смотрел только под ноги и периодически что-то неразборчиво ворчал себе под нос. Почти физически я ощущала, как крутятся в его голове шестеренки, как бурлит в его груди ярость. Он все еще злился, но делиться не спешил.

Наконец я не выдержала. Смотреть, как мучается любимый человек, и не знать, как ему помочь, ужасно.

– Кто это был? – спросила я, осторожно, нагоняя парня и беря его за руку. Костя досадливо поморщился.

– Отчим.

– А-а… – пробормотала я, но от этого яснее не стало. – Я не знала, что ты… ну что у тебя…

– Мой отец был военным, – сказал Костя и замедлил шаг, его взгляд затуманился. Машинально он взял мою руку и начал перебирать пальцы. – Девять лет назад он погиб.

Я тихо кивнула, не найдясь с ответом. Костя молчал, но от него волнами исходила ярость. И мыслями он был где-то очень-очень далеко. Вел про себя какой-то спор.

– Трус! – внезапно выплюнул он. И небо, как бы, разделяя его настроение, грозно зарокотало. Тучи опустились совсем низко, воздух сгустился. Раздался новый раскат грома, и Костя словно очнулся, бросил на меня встревоженный взгляд, погладил по руке:

– Не бери в голову.

Сразу после его слов снова раздался адский грохот, и молния рассекла небо над дачами. Я вздрогнула, и Костя быстро утянул меня под разлапистые ели. Запахло хвоей, по крышам забарабанил ливень. Я прижалась щекой к Костиной груди и обняла его. Он коротко выдохнул и уткнулся подбородком мне в макушку. Его тяжелые ладони опустились на талию и притянули ближе. Он погладил меня по спине, расправляя ткань и вызывая россыпь маленьких искорок под кожей.

– Марина, – его тихий хриплый голос смешался с шумом дождя.

Я подняла голову и пропала в невыносимо грозовых глазах. Ливень, еловые лапы, гром – все исчезло, заглохло, отошло на второй план. Я замерла, завороженная, захлебнулась воздухом, боясь спугнуть этот наэлектризованный звенящий миг. В этом прямом взгляде – глаза в глаза – было гораздо больше откровенности и близости, чем в любых прикосновениях и объятиях. Мы смотрели друг другу в душу, изучали, открывали самые дальние ее уголки. И я видела за его серой радужкой боль, тревогу, а еще огромное теплое чувство, о котором не решалась даже подумать.

Не разрывая магии, Костя наклонился и поцеловал меня – горько и влажно. Сноп искр взлетел по сосудам, покалывая кожу, добежал до губ и распустился горящим цветком. Я задрожала и ответила – несмело, осторожно. Его пальцы пробежали по моей шее, рассыпая мурашки, коснулись мочки уха, убрали светлые пряди. Поцелуй стал похож на танец – ритмичный, страстный, пропитанный внутренней болью.

Раскат грома прокатился по крышам, будто небо раскололось и упало. Мы вздрогнули и отстранились друг от друга, глядя глаза в глаза и не пытаясь усмирить сбившееся дыхание. Мы были оголенными проводами.

Еще секунда, и в Костином грозовом взгляде отразилась молния, и снова громыхнуло. И я, вмиг ощутив собственную маленькость, спряталась у него на груди, зарылась носом в ключицы, прижалась, как испуганный зверек. А он обнял меня крепко и горячо, защищая, укрывая, пряча от всего мира. И снова положил подбородок на макушку. И я подумала, что могла бы простоять так целую вечность: под мокрыми лапами ели, в объятиях человека, который меня любит.

Воспоминание 7

Но вместо вечности судьба отвела нам всего полтора месяца лета.

Душный июль закончился, начался дождливый август. Теперь небо практически всегда было затянуто серыми лохматыми тучами, в воздухе пахло влагой и яблоками. В нашем саду их было много, и мы с Костей наедались вперед, на всю зиму. Каждое утро я лазила на яблоню и собирала самые красивые с румяными бочками яблоки. Половину отдавала бабушке, и та принималась печь пироги и варить компоты. Остальное я несла Косте.

Гулять, как прежде, не получалось из-за дождей, поэтому теперь мы собирались либо в нашей беседке, либо у Кости в сарае. Ему почему-то не нравился большой дом, и там он только ночевал. Зато в сарае было уютно. Он соорудил просторную лежанку из каких-то коробок, накрыл ее матрасом и пледом, и мы часто валялись на ней и разговаривали.

В один из таких моментов случился разговор, которому я тогда не придала особого значения.

– Мне так хорошо, – прошептала я, переворачиваясь на бок и кладя голову Косте на грудь. Он обнял меня за плечи и заговорил как-то тускло и надтреснуто:

– Мы с тобой счастливые. У нас все хорошо, мы вместе, лежим в сарае, грызем яблоки, наслаждаемся жизнью. Какие у нас проблемы? Дождь, разве что, гулять мешает… А я все думаю: в этот самый момент, пока мы с тобой лежим здесь, где-то там, на юго-западе, идет война. Гибнут люди, такие же, как мы с тобой.

– Но ты же не можешь винить себя за то, что тебе сейчас хорошо? – осторожно спросила я, усаживаясь напротив Кости. Он жевал губу и задумчиво смотрел в потолок. Еще никогда я не видела его таким серьезным. Обычно Костя дурачился, мальчишествовал…

– Я себя не виню. Просто мне не дает покоя то, что за меня сейчас гибнут люди, голос Кости звучал тускло. Он тоже сел и теперь смотрел на меня. Я осторожно отозвалась:

– В каком смысле за тебя?

– Они сражаются там, чтобы война не дошла сюда, до нас, понимаешь?

– Но, Костя, причем здесь ты? Разве мы с тобой можем что-то изменить? – удивилась я. Странную тему он начал. И непонятно, с чего вдруг.

– Можем. И ты, и я, и каждый из нас. Все меняют люди, – убежденно сказал он. Потом немного подумал и добавил, сведя брови: – Отец никогда не отсиживался в тылу. А я?

– Что ты? – не поняла я.

– А я здесь.

Костя замолчал и больше ничего на эту тему не говорил. Вместо этого, он начал рассказывать о какой-то ерунде, связанной с освоением космоса. Но мне показалось, что мысленно он не здесь, а где-то очень далеко. Он что-то обдумывает, ведет внутри себя какой-то спор. Я не стала настаивать и возвращаться к той теме. Хотя мне был непонятен его настрой. Да и вообще, с чего бы ему об этом задумываться?

Как оказалось, причины у Кости были. Но в тот день я быстро отмела недоумевающие мысли. Костик так интересно и заразительно рассказывал, что невозможно было его не слушать и не задавать ему вопросы.

С Костей вообще всегда было интересно говорить. Он мог часами рассуждать о чем угодно, но при этом и сам был внимательным слушателем. Я как-то спросила его, откуда он столько знает? Он ответил, что с детства любит читать. Сначала классику приключений, потом энциклопедии, а в колледже заинтересовался и научной литературой.

«Так вот почему у него такая хорошая речь», – подумала я. Обычные автомеханики так грамотно не выражаются.

Иногда мы играли в карты, и это было очень смешно, потому что Костя играть не умел и очень потешно расстраивался, когда я его обставляла. Иногда слушали старые пластинки, подпевая знакомым с детства мелодиям. Иногда рассуждали о будущем. Тогда Костя становился рассеянным и немного задумчивым, и даже отвечал невпопад. Он поддерживал мои идеи относительно журналистской карьеры, но про себя почему-то молчал или отзывался очень туманно. Он говорил, что нашел работу, где хорошо платят и где он сможет реализоваться. Но от дальнейших расспросов всегда уходил. И я думала, что просто не хочет сглазить.

Вообще в том августе были невероятные дни. Может, мне так казалось оттого, что я была влюблена, но я до сих пор вспоминаю их как самое прекрасное и беззаботное время. Все вокруг тогда было влажным – и воздух, и земля, и трава, и деревья. Дождь шел целыми днями. Он барабанил по крышам и отливам, журчал в реке.

Поскольку днем было тепло, мы с Костей часто купались во время дождя. Это было особое удовольствие и развлечение. Серая поверхность реки бурлила и пенилась, волны качали и убаюкивали. Выныривая, я не ощущала дождя. С меня ручьями текла вода, и почему-то охватывало безумное веселье. И я обрушивала настоящее цунами из теплых брызг на всплывающего рядом Костю. Он отфыркивался, тряс головой, как мокрая собака, а потом с боевым кличем принимался нагонять волны на меня. Мы смеялись, дурачились и веселились до тех пор, пока над рекой не начинало громыхать. Тогда мы быстро вылезали из воды и под моросью бежали домой сушиться. Гроза с громом и молниями – это, конечно, хорошо и красиво, но только не на открытом водоеме.

А дома ждала бабушка, горячий компот и пирог с яблоками. Промокшие и замерзшие, мы сидели на кухоньке, грелись и смотрели в окно. А там разыгрывалась настоящая буря: от ветра гнулись яблони, пышная зелень трепетала и блестела от дождя, по раме стекала вода. Небо грозно рокотало и выплевывало молнии. Я считала секунды и пыталась определить, насколько далеко от нас ушла гроза. Костя говорил, что это антинаучно.

Примерно тогда же, во время дождей, в нашем институте вывесили списки. И, о чудо, я прошла на бюджет на журфак! И, более того, мне даже дали общагу. Как я тогда была счастлива! Я прыгала от радости, наверное, целую неделю. Ведь это была моя мечта! И теперь она исполнялась.

Бабушка и Костик тоже были очень за меня рады. Бабушка даже прослезилась, а Костя меня крепко обнял, поцеловал в макушку и прошептал на ухо:

– Я в тебе не сомневался, Мавочка!

Потом он помогал мне перевозить вещи. Чтобы не пересекаться с родителями, которые смертельно обиделись на меня за «неправильный» выбор института и с того самого разговора больше не звонили, делали мы это за выходные и очень быстро. У отца была встреча с бизнес-партнерами в Калининграде, на которой присутствовал и он, и мама. Разодетые и напомаженные, они гордо скалились в камеру. Почему-то при взгляде на этот снимок мне стало противно. Он висел в мамином телеграмм-канале, сопровожденный смайликами сердечками. Кстати, о приеме я узнала тоже из него.

– Замечательная семья у нас, да? – с горькой иронией спросила я у Кости, когда мы ехали на метро с очередной партией вещей. Он пожал плечами.

– У тебя хотя бы нет труса-отчима.

Я не знала, что ответить, и промолчала. Как говорится, «Не суди со своей колокольни, неизвестно, сколько этажной». Я не имею права судить. Может, у Кости действительно есть основания так считать?

Тогда же мы познакомились с моими соседками. Люба оказалась моей будущей одногруппницей. Она напоила нас чаем и сказала, что в Казани, откуда она родом, так принято. А Светку с матфака я видела мельком – она тоже переезжала.

В общем, август протекал одновременно размеренно и суетно. Суетно – когда я бывала в Москве, размеренно – на даче.

Потом Костя где-то раздобыл гитару. Откуда он ее взял – осталось для меня загадкой, но с тех пор каждый вечер он приходил с желтым инструментом. Мы выключали свет, чтобы не летели комары, одевались в старые поношенные куртки с чужого плеча и устраивались на крыльце. Костя долго настраивал гитару, а потом пел. У него был очень приятный голос, и все знакомые строчки он проговаривал как-то по-особенному. И мне казалось, будто он адресует их мне. Даже не так. Мне казалось, будто все эти песни были написаны для меня и про меня, а точнее, про нас с Костей. Я сидела, положив голову ему на плечо, и слушала. И было так тепло и уютно, что ночная прохлада и свежесть почти не ощущались.

Мне нравились все песни, которые пел Костя, но одна запомнилась особенно. Это была старая лагерная песня, но почему-то она казалась мне очень морской. А еще мне казалось, что она про нас с Костей.

У синего моря, где бушуют бураны,
Жила там девчонка с именем странным.
И часто, бывало, она на просторе
В мечтах уплывала за синее море.

Мне казалось, что это про меня. Конечно, на книжную Ассоль я была ни капли не похожа, но что-то общее со стихами все же было. Море. Я тоже грезила водой, меня тоже привлекала мощь стихии, и я тоже очень любила мечтать.

А там за морями, за синей чертою
Жил парень отважный с открытой душою.
Мечтал он о море, о подвигах славных,
Мечтал о походах в дальние страны.

Именно таким я представляла Костю. В его лице читалось что-то упрямое и гордое. Откуда-то я знала, что он именно такой – отважный, преданный, смелый. Мечтает о подвигах. Как выяснилось позже, я оказалась права. Только силы Косте не хватило, он сломался.

Но пока все еще было лето. Мы сидели на ступеньках, Костя – вытянув длинные, как у кузнечика, загорелые ноги, а я прижавшись к нему, и лущили семечки. И нам было хорошо. В темноте можно было говорить обо всем, что придет в голову. И не было стыда или неловкости. С Костей вообще не было неловкости. Наверное, вот что значит – найти своего человека.

…в густой тени сада стрекотали кузнечики, пахло мокрыми цветами. Мы целовались.

Воспоминание 8

А потом он исчез. Никогда не думала, что в двадцать первом веке можно потерять человека. Оказывается, можно.

На выходных, сразу после первого сентября я вернулась на дачу и получила от бабушки конверт с письмом. Крупным размашистым почерком было выведено:

«Марина! Помнишь тот дождливый день, когда мы говорили о войне? Так вот я заключил контракт. У меня есть водительские права, образование, я вынослив и силен, буду воевать, защищать мирных жителей, наши территории, нашу историю. Ты говорила, что мы ничем не можем помочь. Но я могу. И хочу.

Марина, пожалуйста, пойми, не жди и не ищи меня. Пожалуйста, отпусти меня, забудь. Я не хочу, чтобы ты становилась “женой декабриста” и жертвовала чем-то из-за меня. Я обо всем ведь уже подумал. Мы не увидимся очень долго, возможно, никогда. Идет настоящая война, меня могут серьезно ранить или даже убить. И нужен ли будет тебе калека? А если и да, скольким тебе придется пожертвовать? Тебе придется вечно ждать… А я этого не хочу. Ты ведь мечтала стать журналистом, завести собственный блог, поступить в Москву, последнее у тебя уже получилось. А при твоем уме и упорстве нет ничего невозможного! Я в тебя верю и искренне желаю тебе успехов в учебе, карьере и личной жизни!

Марина, пожалуйста, забудь меня и будь счастлива, не упрямься. Начни все с чистого листа. Помнишь, мы слушали пластинку Антонова? “Новая встреча лучшее средство от одиночества”. Пожалуйста, встреть того, кто сделает тебя счастливой.

Марина, это лето было лучшим в моей жизни, ты знаешь. Хотя это и было очень эгоистично: наперед зная, чем все закончится, продолжать с тобой общаться. Мне стоило уйти сразу, да нет: не приходить вовсе! Но меня тянуло к тебе, словно булавку к магниту… вот, нахватался твоих выражений. Господи, как же сложно с тобой прощаться, Марина! Но я не могу иначе. Я не хочу подрезать твои крылья, лишать тебя свободы.

Наверное, мы больше никогда не увидимся. Хотя, если я выиграю какое-нибудь сражение, и ты приедешь брать у меня интервью… Впрочем, это маловероятно, ты же меня знаешь.

Будь счастлива!

Прощай, Костя Мезенцев».

Сначала в голове было пусто. На меня напало странное оцепенение, как будто окунули в кисель. Я никак не могла уложить в голове то, что он написал. Умом понимала, но отказывалась верить. Несколько раз перечитала записку, может, я что-то не так поняла? Может, это неудачная шутка?

Но нет, это определенно писал Костик: его почерк, его манера изложения, но решение… Почему так? Зачем? Он хочет себя угробить? Ведь Костик худощавый, немного мечтательный любитель техники, совершенно не годится для войны. Он пропадет там, ведь он совсем еще мальчишка!

Воображение моментально нарисовало Костика в военной форме, где-то в окопе, под вражеским обстрелом. Его же убьют! Я задрожала. Нет-нет, так не должно быть!

Я сорвалась с места и помчалась к его даче, поскальзываясь на поворотах. Бабушка удивленно посмотрела мне вслед. Ничего, потом ей все объясню. Сейчас надо спешить, может, я еще застану его и сумею переубедить. Пока бежала, набрала его номер: абонент недоступен. Ясное дело, оборвал все нити, значит, да?

Начался дождь, и я моментально промокла, но даже не заметила этого. Подлетев к забору, грязно выругалась, саданула со злости кулаком по деревяшке и вскрикнула от боли. На белых костяшках появилась кровь.

На калитке висел замок. Срок аренды истек, жильцы уехали. Семья Мезенцевых исчезла со всех радаров. Я безнадежно опоздала.

* * *

Сентябрь прошел как в тумане. Я даже не заметила, что теперь учусь в институте и живу в общежитии. Смена обстановки прошла мимо. Если Люба и Света никак не могли привыкнуть, что пары идут по полтора часа вместо школьных сорока минут, то я даже не обращала на это внимания. Если все вокруг стремились знакомиться, собирались в какие-то клубы по интересам и встречались после института, то я из всей своей группы запомнила только Любу и старосту Таню, которая с боем и угрозами вытрясала из меня какие-то документы. Все мои мысли занимал Костя. И никакая другая информация в мою голову просто не проникала.

Я прошерстила весь Интернет в поисках какой-либо информации о контрактной службе и вышеозначенном субъекте, обзвонила все справочные, обшарила все социальные сети, обошла пол-Москвы, но везде было глухо. Костин телефон не отвечал, в соцсетях он не появлялся с начала лета, в справочных ничего не знали или давали ложные адреса. В городском архиве меня послали далеко и надолго, сказав, что людям со стороны информацию не предоставляют. Конечно, я же не родственник! И никаких документов у нас общих нет, проклятые бюрократы!

Единственное, что я смогла выяснить, номер школы, в которой учился Костя. Однако, придя туда, я тоже не узнала ничего нового. Его классный руководитель развела руками и отправила меня к директору, директор оказалась в отпуске, а ее заместитель сказала, что не имеет права разглашать конфиденциальную информацию об учениках. От души шарахнув входной дверью, я выскочила под дождь. Несколько минут стояла, собираясь с мыслями. Ледяные капли быстро привели меня к общему знаменателю, и в голове созрел еще один план. Вернувшись в общагу, я связалась с его одноклассниками и одногруппниками по колледжу: написала каждому, кто был у него «в друзьях» в ВК. Долговязый картавый парень, чьего имени я не запомнила, даже согласился со мной встретиться. Он долго рассказывал о том, как они проказничали в школе, но ничего существенного тоже сказать не смог. Он ни разу не был у Костика дома, его родителей не знал, о дальнейшей судьбе Мезенцева тоже был не в курсе.

Остальные «друзья» тоже ничего путного сказать не смогли. Костик оказался на удивление скрытной личностью, настоящим партизаном. Что одновременно бесило и вызывало чувство уважения и легкой зависти. Ведь по сравнению с ним я была настоящим треплом: могла часами говорить, не затыкаясь, поэтому обо мне все знали все.

Каждое утро я просыпалась с мыслью, что вот-вот найду его, но каждый раз день проходил впустую. Соседки по комнате в общежитии вздыхали и качали головами. Света даже попросила отца, майора в отставке, задействовать свои связи, чтобы выяснить хоть что-нибудь, но информации не прибавилось ни на грош.

Как сквозь землю провалился! Когда очередной день закончился так же бездарно, я не выдержала и расплакалась. Придя в общежитие, я свалилась на кровать и, уткнувшись в подушку, заревела белугой. Сил не осталось совершенно. Призрак надежды, гревший меня все эти дни и не дававший опустить руки, растаял окончательно.

Я проиграла, я не смогла не то что его остановить, даже найти. Костя погибнет.

– Ну, хватит, хватит. Захлебнешься соплями! – когда рыдания надоели соседкам, они оккупировали мою кровать. Света села в ногах, а Люба у головы. Осторожно гладя меня по спине и волосам, они принялись меня успокаивать, ласково твердя что-то жизнеутверждающее. Что именно они тогда говорили, я не запомнила. Просто лежала, а слезы сами собой текли по щекам и впитывались в подушку. Никогда еще я не ощущала себя такой слабой и бесполезной.

– Марочка, – Люба потрясла меня за плечи и заглянула в лицо. – Костя взрослый и рассудительный человек, мужчина. Это его решение, и пытаться разубедить его глупо. Марочка, если ты, правда, так его любишь, то… наверное, ты должна принять этот выбор и поддержать его. И найти Костю не для того, чтобы отговорить, а для того, чтобы сказать, что любишь его и все равно будешь ждать. Ведь для солдата знать, что он воюет не зря, что его ждут дома, очень важно. К тому же, все это так быстро не делается. Нужно пройти медкомиссию, всякие психологические тесты, возможно, какое-то обучение… Скорее всего, он еще в Москве.

Ночью я долго размышляла над тем, что сказала мне Люба, и, не выдержав, сбежала на общежитскую кухню. Там было пусто и холодно. Конечно, в два часа ночи все нормальные студенты уже давно спят или пьянствуют в каком-нибудь клубе. Я же, завернувшись в одеяло, сидела на разделочном столе и в который раз перечитывала его письмо: обычный тетрадный листочек, ставший для меня самым дорогим сокровищем на свете.

За это время я успела выучить его наизусть. Снова и снова я водила пальцем по строчкам и представляла, как он их писал. Ссутулившись, сидел на даче, за кухонным столом на краешке стула, грыз колпачок от ручки и злился. Некоторые предложения были практически процарапаны до дырки в бумаге. Они били по ушам кувалдой и разносились в голове эхом.

«Пожалуйста, встреть того, кто сделает тебя счастливой» – представляю, как больно ему было это писать. От ручки остался глубокий след, на слове «того» дырка, так сильно он давил на бумагу.

Я представила, как он хмурится, как ходят под загорелыми скулами желваки, как взбухают вены на шее. Он представляет меня рядом с кем-то другим и безумно злится. Бьет кулаком по столу, разлетается бумага…

Господи, ну зачем он это сделал? Кому стало лучше? Мне? Вот уж точно нет. Ему? Вряд ли, каждое слово в этом письме сквозит болью.

«Наверное, мы больше никогда не увидимся» – это предложение процарапано с особым усердием. Буквы немного кривые, у него дрожала рука…

Как же страшно, если он снова окажется прав. Ведь Костик всегда бывает прав.

Как же страшно осознавать, что мы можем действительно больше никогда не увидеться, потому что идет война, потому что Костика могут убить…

«Будь счастлива!» – эта фраза не окончена. Конечно, он имел в виду, «будь счастлива, но без меня». Но разве так бывает? Разве я смогу когда-нибудь его забыть и найти кого-то другого?

Нет, навсегда в моей памяти останется тот нескладный парень, спасший меня от гадюк. Неужели я больше никогда его не увижу? Не услышу его смех, голос?

«Новая встреча лучшее средство от одиночества… но и о том, что было, помни, не забывай!» Я никогда не смогу его забыть.

Я всхлипнула и вернулась к началу письма.

Защищать Родину это благородно, да только что может сделать юнец Костик с огромной армией фашистов? Они ведь гораздо сильнее, они ведь настроены убивать. Им плевать на людей. Им плевать, сколько народу погибнет с их стороны. Им плевать, кого убивать с нашей: женщин, детей, мирных жителей, таких вот юнцов, как Костя… Для них человеческая жизнь не стоит и ломаного гроша, ведь они убивают за деньги. Ведь они считают, что все можно купить, что все можно продать.

А Костя… он слишком мягкий для этого, слишком добрый… И сколько их там, на передовой, таких вот молодых и неопытных? Они рвутся в бой, хотят защищать своих близких, только как они могут остановить свору нелюдей, имеющую такую колоссальную поддержку толстосумых уродов? Все равно, что слепые котята против остервенелых собак. А дома этих юнцов ждут матери, жены, у многих из них есть маленькие дети…

«И это наше главное преимущество», – вдруг прозвучало в голове Костиным голосом. «У нас есть надежный тыл, те, кто в нас верит и ждет нас несмотря ни на что».

Костя всегда говорил, что главное это любовь: к Родине, к матери, к женщине, к детям… Главное любовь и вера в ее силу, в силу правды.

Значит ли это, что три великих женщины Вера, Надежда и Любовь спасут этих ребят? Значит ли это, что наша женская любовь, поможет им: прикроет их от пули, защитит от вражеского снаряда? Значит ли это, что рано или поздно они победят просто потому, что будут знать, что им есть ради чего бороться?

И я ответила себе: да.

С той стороны сражаются за бумажки, за мусор. С нашей за то, что дорого, за то, что любят.

И если я не могу встать рядом с ним в бою, то пусть это сделает моя любовь, моя вера в него. Пусть он знает, что его ждут, что у него есть дом.

А коли при моем «уме и упорстве нет ничего невозможного», я найду способ связаться с ним. Я буду бороться и искать до последнего, пока меня не ткнут носом в похоронку, чтобы сказать всего несколько слов: «Я люблю тебя, верю в тебя, жду тебя, ты не один». Чтобы он знал, что ему есть ради чего возвращаться. Чтобы он обязательно вернулся.

Воспоминание 9

Утро выдалось по-октябрьски холодным. За окном серело унылое небо, дрожали на ветру желтеющие осинки, начинался дождь. Отопление еще не включили, и единственным теплым местом в общаге была ванная с горячей водой. Поэтому с утра туда выстроилась нехилая такая очередь.

– Светка, ты там утопилась что ли? Открывай, блин! Нам с Любой тоже нужно зубы почистить! – я колотила в дверь, ускоряя сокамерницу, которой приспичило сделать горячие бигуди, когда по блоку разнеслась телефонная трель.

– Ну, кого там с утра несет? – простонала я и, крикнув Светке, что, вернувшись, вышибу дверь, потащилась в комнату. Глянув на дисплей, удивилась:

– Бабуль, а ты чего так рано?

А дальше завертелось. Хоть день и проносился как ускоренное кино, я запомнила каждый кадр. Словно я смотрела фильм, а не присутствовала в нем лично.

– Мариночка, дед Никифор, который сдавал дачу Мезенцевым, вчера ночью вернулся в поселок, – я сдавленно охнула, а бабушка продолжала скороговоркой: – Я помню, что ты просила узнать у него адрес или хотя бы номер Ольги, но этот старый алкаш отказался со мной говорить. Мариночка, ты девочка бойкая, я знаю, что у тебя все получится. Я дам тебе его номер…

Записав на клочке бумаге заветные цифры, я ринулась одеваться. Немытая голова и вуз могли подождать, а мое дело нет. Появилась такая возможность узнать о Косте хоть что-то, разве я могу ее упустить? Конечно, по телефону Никифор ничего не скажет, а вот вживую…

– Бабулечка, а что он, этот Никифор любит? Ну, чем его умаслить?

– Мариночка, ей-богу не знаю. Ну… выпивошник он старый, понимаешь?

В голове мгновенно созрел план.

– Бабуль, ты на даче?

– Да, я ж на пенсии теперь, куда мне спешить.

– А твои фирменные соленые огурцы остались?

Скатившись с лестницы и махнув на прощание изумленным девчонкам, я понеслась в ближайший супермаркет за водкой. Кассирша вылупилась на меня, но паспорт требовать не стала. Хороша я была в старых рваных джинсах и растянутом свитере! Глаза горят, как у сумасшедшей, волосы всклокочены, голос не слушается, руки дрожат: настоящая алкоголичка.

Втиснувшись в вагон, я поймала несколько брезгливых взглядов, но не обратила на них внимания. Какая разница, что подумают эти люди? Мы видимся первый и последний раз, а вот Костя… Прислонившись спиной к тамбурной двери, я закрыла глаза и принялась сочинять в голове диалог. Что я скажу Никифору? Кем представлюсь, чтобы он мне поверил? Как уговорить его выпить со мной на брудершафт и рассказать о Мезенцевых?

Получив от бабушки огурцы и наставления, я ринулась к знакомой даче. Шла медленно, сердце сводило судорогой. Сколько раз летом я здесь бывала? Лазила через забор, когда Костик забыл ключи, дремала у него на коленках под раскидистой грушей, украдкой рассматривала Костин профиль, когда он рассказывал о какой-то технической приблуде, в которой я не понимала ни шиша… Сколько воспоминаний здесь осталось, каждый миллиметр пространства буквально дышит ими.

Подойдя к калитке, я задохнулась от страха. Моментально вспомнила то ужасное первое сентября, когда, прибежав сюда, я наткнулась на замок. Как и тогда, сейчас шел дождь мелкий, промозглый. Только теперь земля была покрыта желтыми и коричневыми листьями.

«Не бойся»! – одернула я себя, резко выдохнула и дернула калитку.

Как хорошо, что все облетело! Меньше сходства с тем самым летом, меньше нежелательных сейчас воспоминаний. Я должна отыграть свою роль и выведать у Никифора номер, чего бы это мне ни стоило. И наплевать, что смотреть на опустевший сад и осознавать, что Кости нет рядом, настоящая пытка.

Но все оказалось гораздо проще, чем я предполагала. В дом идти не пришлось, объект обнаружился в сарае. Завернувшись в телогрейку, помятый и смердящий, он сидел на перевернутом ящике и стонал. Насколько я поняла, накануне дед Никифор хорошо так приложился к бутылке, а по бабушкиному выражению, нажрался как свинья. И мое подношение пришлось очень кстати. Ему было глубоко плевать, кто я и что мне надо. Он сразу налил мне стакан, залпом осушил свой, крякнул и выразительно посмотрел на меня.

Почти не поморщившись, я повторила его пируэт, чуть не сойдя с ума от жжения в горле. От закуски отказалась известным жестом и мысленно возблагодарила Вадика, главного выпивоху нашего курса, спаивавшего всех и вся под разными предлогами. Благодаря его стараниям, а еще ужасному холоду я не свалилась после первого стакана и сохранила относительную ясность в мыслях. А может, это мне только так казалось.

Дальше разговор потек как по маслу, мне оставалось только слушать и изредка задавать наводящие вопросы. В тот день я узнала многое. Например, что дед Никифор очень душевный человек, уважающий футбол, что с женой он развелся, внимание, по собственной воле, потому как она, баба-дура, надоела ему смертельно, и что самые вкусные настойки получаются из черной смородины. Также я записала рецепт маринада для рыбы, потому как в жаркий летний день нет ничего лучше ледяной водочки с мороженой рыбой, обмакнутой в перечно-солевой маринад, и поклялась передать его Вадику. Еще я получила уйму жизненно важных советов, вроде того, с помощью чего лучше избавляться от клопов, и изрядную дозу пошлых анекдотов, унижающих всякое женское достоинство. Наградой за весь этот сумбур стал долгожданный номер и адрес Ольги Мезенцевой.

Распрощавшись с Никифором и клятвенно пообещав наведаться еще, я поспешила к бабушке. За версту от меня разило спиртом, я шаталась и чуть не падала, запинаясь о корни, но была искренне счастлива впервые с самого лета.

Бабушка же была в шоке, ведь едва я оказалась в тепле, меня окончательно развезло. Я превратилась в счастливую лужицу и растеклась по кухонному диванчику, как подтаявшее мороженое.

– Оно хоть стоило того? – встревоженно и тихо спросила бабушка, на что я продемонстрировала ей листок с адресом и номером и вырубилась.

Утром у меня разрывалась голова, но медлить было нельзя. Наглотавшись аспирина и расцеловав бабушку, морщившуюся от моего перегара, я кинулась в общагу, чтобы помыться и привести себя в относительно приличное состояние. Как ни странно, но при помощи девочек мне удалось превратиться из бомжихи-алкоголички во вполне себе приличную барышню. Однако прежде чем это перевоплощение произошло, я встретила нашего препода по введению в журналистскую деятельность, человека крайне интеллигентного.

Поправив шарф-кашне, он вытаращил глаза и фальцетом спросил:

– Журавлева?

– Здрастье, Петр Викторович! отозвалась я, опустив глаза. Вот перед кем-кем, а перед ним в таком виде появляться точно нельзя. Завалит ведь на экзамене…

– Вы почему в таком виде, Журавлева?

– Понимаете… мне нужно было кое-что узнать у одного алкоголика. Вопрос жизни и смерти, а это… вроде как сценический образ! – без особой надежды отозвалась я. Все равно он мне не поверит, решит, что бухала с Вадиком и ему подобными.

– И перегар тоже? – препод наморщил нос, подходя ближе.

– Тоже, – уныло отозвалась я и помахала бумажкой. – Но зато я все выяснила!

Лучше уж сказать правду, чем солгать, а потом забыть и солгать еще раз. Терять нечего. Все равно ведь завалит, да еще и остальным преподам растреплет. Но Петр Викторович почему-то не спешил. Он внимательно посмотрел на бумажку в моей руке, потом на меня и вдруг заявил:

– Хороший из вас журналист получится, Журавлева. Нигде не – пропадете! подмигнул и пошел своей дорогой, напоследок предупредив: – В вуз сегодня не суйтесь, там проверка будет, а вы… немного не в форме.

И все. То ли его убедили мои слова, то ли что-то в моем внешнем виде подтверждало их правдивость, то он просто меня пожалел, но Петр Викторович действительно никому ничего не сказал. А однажды даже спросил, как продвигается мое расследование, и предложил помощь.

А в то утро я примчалась по адресу, бегом поднялась на четвертый этаж и вдавила кнопку звонка. В ушах стучало: только бы не поздно, только бы еще не поздно…

Дверь открыла невысокая полная брюнетка средних лет. Она вытерла руки о фартук и спросила, что мне надо. Сбиваясь и тараторя, я выложила всю суть проблемы и умоляюще уставилась на женщину. Мои руки дрожали, кажется, меня лихорадило. Главное, чтоб она не решила, что я наркоманка…

Но Ольга Сергеевна Мезенцева оказалась очень понятливой и доброй женщиной. Она тяжело вздохнула:

– Костя сегодня уезжает. Полчаса назад уехал на вокзал, он не хотел, чтоб мы его провожали…

– Как полчаса назад? – меня словно кипятком окатило. Чтобы не стечь на пол, я схватилась за косяк. Опоздать всего на тридцать минут… каких-то чертовых тридцать минут!

Наверное, на моем лице отразился весь спектр эмоций от ужаса до отчаяния, потому что Ольга Сергеевна сказала:

– Поезд отправляется только через час, вы, наверное, успеете… попрощаться. Я дам вам координаты.

И я бросилась на вокзал.

Посмотрела на сайте: так и есть, отправление через час. Бежать на другой конец города, самое быстрое метро.

Расталкивая прохожих, я пронеслась по эскалатору, ворвалась в последний момент в вагон, шепотом повторяя номер поезда. Только бы успеть, только бы успеть… Как быстро бежит стрелка часов, как медленно ползет метро, какие нерасторопные люди…

Возникло непреодолимое желание вскочить и толкать вагон. На скорости больше 70-ти километров в час поезд шел слишком медленно, возникло ощущение вневременности и внепространственности. Мы неслись на бешеной скорости сквозь черноту и не сдвигались ни на миллиметр.

Вокруг были люди. Много людей. Спокойные и равнодушные, они поглядывали на время, сознавая, что опаздывают на работу, и тихо чертыхались, морщась. Но что есть работа? Ну, обругает начальник, лишат премии, вынесут замечание, влепят выговор… а Костя уедет, и я не успею с ним попрощаться. Я не успею сказать ему самых важных слов!

В носу защипало, и, отлепившись от стального поручня, я принялась ходить по вагону. Я сходила с ума от бездействия. Еще пять станций. Нужно срочно что-то делать.

Мелькнула шальная мысль выйти на следующей и бежать бегом. Куда бежать? На другой конец Москвы? С ума сошла! Я отмела ее, взывая к остаткам здравого смысла: быстрее, чем на метро, невозможно. И все же… как же медленно ползет поезд! Какие неторопливые и нерасторопные люди!

Поезд затормозил, и я чуть не упала. Окружающие посмотрели на меня как на умалишенную. В метро иногда и стоять-то проблематично, а уж бегать, как я… механический голос безразлично объявил станцию. Попросил быть вежливыми и уступать места всем известным категориям пассажиров.

Я огляделась, чтобы хоть немного отвлечься от назойливого стука в мозгу: «Я не успею, я опоздаю, будет поздно…»

Почти все сидячие места были заняты: кто-то слушал музыку, кто-то читал. Я опустилась рядом с какой то бабушкой, она вязала ярко-розовые носки спицами. Они мелькали в ее пальцах быстро-быстро, по металлу скакали блики ламп. Мне показалось, что я слышу, как они позвякивают. Но это было невозможно, метро грохотало, не щадя слух!

Нас резко дернуло. Ну вот, на одну станцию меньше. В двери неспешно втекла толпа. Откуда их столько, не час пик же? Я заметила, что стучу кедом по полу как заяц из «Бэмби». Заставила себя унять дрожь, но тут же вскочила, не в силах и дальше бездействовать. Боже, как долго! Как медленно ползет метро! Ты-дых, ты-дых, у-у-у на остановках. В темном окне заметила свое отражение. Ну и видок, волосы растрепаны, у свитера растянут ворот, видимо, я от волнения теребила его и не замечала.

Я постаралась причесаться пальцами, но стало только хуже. Теперь моя голова походила на гнездо. Костя не узнает… Костя.

Не в силах дольше оставаться без движения, я опять начала ходить. Это было лучше, чем стоять, оцепенев, напрягая только мышцы пальцев при торможении. Я мерила вагон шагами, расталкивая остальных пассажиров и чуть не падая. Угораздило же попасть в старый поезд! Он качался так, словно не шел по рельсам, а плыл на плотике посреди бури.

Когда на очередной станции вагон тряхнуло так сильно, что я-таки свалилась на колени к какому-то парню, и он спросил, все ли со мной в порядке, я, наконец, взяла себя в руки и перестала ходить по узкому проходу, мешая всем подряд, и замерла у входа, крепко вцепившись в поручень. Честное слово, если бы он не был металлическим, я бы его сломала. Костяшки побелели, я стояла, широко расставив ноги, смотрела прямо перед собой и в черноте окна видела свое отражение: растрепанная девушка с широко раскрытыми глазами и покусанной губой, на лице застыло отчаяние и страх. Страх опоздать.

Наконец прозвучала нужная станция, да! Я выскочила из вагона, едва только открылись двери, на секунду замешкалась: в какую сторону бежать? Нашарила взглядом указатели: вокзал, направо. Осталось двадцать минут.

Я припустила по платформе, бегом взлетела по эскалатору, оказавшись на свету, охнула. Чертова магистраль с кучей машин, вокзал с другой стороны, под красным светофором толпа народу… Я вылетела на дорогу, не задумываясь ни на секунду. Крики толпы, визг тормозов, сигналы автомобилистов слились в один сплошной гул. В пятидесяти сантиметрах от меня затормозила серая иномарка, за рулем испуганная женщина, я дернулась вперед, прямо перед носом пронесся красный «ниссан», на заднем сиденье овчарка.

До сих пор помню все в мельчайших подробностях, но не понимаю, каким чудом осталась жива и даже не покалечилась. Несмотря на то, что это была не многополосная магистраль, как мне показалось вначале, а обычная дорога, движение на ней все равно было бешеное. Как я проскочила? Наверное, так было нужно.

Даже не осознав весь ужас своего поступка, я помчалась дальше. Кеды заскользили по мокрому асфальту, меня занесло на повороте, и только тут я заметила, что снова начался дождь. Мелкие серые струи хлестали по тротуару, оставляя темные засечки.

За пятнадцать минут до отправления я ворвалась в здание вокзала, заозиралась в поисках табло с указаниями. Поезда дальнего следования… какой номер путей, где нужная платформа, куда бежать? Направо?

– Девушка, ваш билет? – спросил толстый мужик в форме, когда я подлетела к турникетам. Теперь понимаю, почему он меня не пустил. В таком виде я вполне могла сойти за преступницу-наркоманку: мокрая, растрепанная, запыхавшаяся, с горящими щекам и лихорадочно блестящими глазами. Я дрожала от холода и страха, но даже не замечала этого.

– Я провожающая!

– Без билета не положено!

– Как не положено?

– Только по паспорту.

– Но у меня нет с собой… – я растерянно похлопала себя по карманам. Как назло документ остался в рюкзаке в общаге. Я даже не подумала, что нужно взять его с собой. Какая же я дура!

– Девушка либо билет, либо паспорт, не задерживайте очередь, – начал сердиться толстяк.

– Пропустите, пожалуйста! У меня парень служить уезжает, мне очень надо, я должна ему сказать… Клянусь, через десять минут вернусь! Могу заплатить, только пустите! – умоляюще проговорила я, но охранник твердил словно заведенный:

– Не положено, отойдите от турникета, не задерживайте очередь.

Сейчас я понимаю, что он был прав, но тогда я была ужасно зла. Время поджимало, а этот… Вот же заладил старый пень! Я прикусила губу. Стрелка неумолимо двигалась вперед, осталось десять минут. Десять минут, и поезд уйдет. Костя уедет, я не успею…

Нет, я не могу опоздать. Не в этот раз. Не сейчас!

Я резко выдохнула и сделала несколько шагов в сторону. Раз сегодня день дурацких и опасных поступков, то…

Оглянулась: у турникета дежурит только этот толстяк. Сложно представить его бегущим, но, конечно, случись что, он вызовет подмогу. Я видела еще несколько людей в униформе у входа на вокзал и где-то у пригородных поездов. У них дубинки, какое-то оружие, скорее всего, они схватят, уложат…

Но это будет потом. А сейчас…

«А сейчас будет джаз», – пробормотала я и, дождавшись, пока толстяк отвернется к какой-то барышне, перемахнула через турникет. На удивление сей пируэт вышел у меня очень легко и даже грациозно. Так вот зачем в школе учат прыгать через козла…

– Куда?! Стой!

Не оглядываясь и не останавливаясь, я рванула по коридору. Семь минут.

Оказавшись на перроне, на секунду замешкалась. Сколько народу, все сливается в однородную массу люди, чемоданы, люди, чемоданы… Куда бежать? Как я его найду в такой толпе? А если он уже в поезде? А если он в конце платформы? Перрон длинный, мне не успеть пробежать и половины… Лица-лица, чужие лица, но где же… Костя!

Дыхание перехватило, я сорвалась с места.

Раздался гудок, появился поезд, народ зашевелился, образуя кучки у предполагаемых входов. Костя, еще более худой в военной форме, пристроился у третьей от меня очереди. В руках сумка с вещами, какие-то бумаги…

Костя! мой голос потонул в шуме толпы, и я припустила по перрону. Сзади уже слышался топот толстяка и еще чьих-то ног, их гневные вопли, не важно! – Костя! Мезенцев!

Я врезалась в него, чуть не сбив с ног, вцепилась в куртку, чтобы не упасть.

Марина?

– Костя, – ты идиот, ты… Неужели ты думал, что я правда тебя забуду? – задыхаясь, бормотала я, не в силах разогнуться и посмотреть в его глаза.

– Марина, ты что? Ты откуда? Мавочка, дыши, – растеряно повторял он, сжимая мои руки, – и пытаясь вернуть меня в вертикальное положение. Я махнула рукой, некогда, не важно, я должна сказать…

– Костя, я люблю тебя! Идти воевать твой выбор, и я его принимаю, но не надо решать за меня! Я люблю тебя, и я буду тебя ждать несмотря ни на что! И буду верить, что ты вернешься живым, и буду ждать этого. И это мой выбор! Пожалуйста, Костя, не отвергай меня, не сбегай, не поступай так больше… – я все-таки расплакалась, голос сорвался, дыхание перехватило. Стояла перед ним, хватая ртом воздух как рыба, губы дрожали, по щекам катились горячие слезы.

– Марина, прошептал Костя, притягивая меня к себе. Прижал и уткнулся носом в волосы, поцеловал в ухо, в щеку, стирая соленые дорожки, в губы…

– Девушка, вы арестованы! Вы понимаете, что только что нарушили… – запыхавшись, толстяк согнулся пополам и проглотил конец фразы.

– Что случилось? – Надо было видеть глаза Костика, когда он понял, что обращаются ко мне. Я шмыгнула носом и прошептала ему в шею:

– У меня не было паспорта, и я махнула через турникет. Теперь меня арестуют. Представляешь, твоя девушка уголовница? Кто кого еще ждать будет…

Костя недоверчиво посмотрел на двух охранников: толстяка и еще одного, которого я раньше не видела. У толстяка из ушей валил пар, рожа была красная от ярости, губы шевелились, как черви. Он никак не мог отдышаться и громко кашлял. Второй выглядел гораздо спокойнее, более того, на его лице читалась вселенская скука.

– Ну, ты даешь! – проговорил Костя, а потом обратился к спокойному охраннику. Послушайте, меня зовут Константин Мезенцев, вот мои документы и билет, можете проверить. Через пять минут я уеду. А Марина… она не хотела ничего дурного. – Просто мы сильно поссорились и не могли так расстаться, понимаете?

– Да вижу, что вы в форме, а девушка в слезах, поморщился охранник.

– Как только я уеду, она уйдет. Если нужно заплатить штраф или…

– Да прощайтесь на здоровье, – снова поморщился спокойный охранник, на что толстяк заверещал что-то на нечленораздельном наречии. Из его тирады я уловила только «дура» и еще несколько нецензурных слов женского рода. Но меня это не трогало, я обнимала Костю, жадно впитывая его запах и тепло. Как же я скучала, как же я буду скучать… – Выпишу ей пропуск и дело с концом. Подойдете ко мне, когда поезд уйдет.

С этими словами, скучающий охранник ухватил толстяка за плечо и потянул в сторону здания вокзала. Толстяк ругался и верещал что-то про рапорт, жалобы, но я больше не обращала на него внимания. У нас осталось пять минут.

– Костя, обещай, что будешь мне звонить! Или писать… Хоть изредка, чтобы я знала, что ты жив! – я повернулась к нему и впилась взглядом в серые глаза. Любимые глаза цвета октябрьского неба с черными крапинками. Как же я буду скучать…

Мезенцев кивнул и прижал меня к себе, положил подбородок мне на макушку и легонько покачал.

– Все будет хорошо, Марин, не преувеличивай.

– Кто бы говорил, сам такого понаписал, – прошептала я. Голос не слушался, я боялась, что снова расплачусь. – Костя… пообещай что вернешься?

– Куда я теперь денусь?

– Дурак. Я буду ждать…

Воспоминание 10

А потом потянулась вереница чертовых минут, часов, дней, недель без Кости. В последний раз поцеловав меня, он предъявил проводнику билет, занял место в середине вагона у окна, и поезд тронулся. Костя помахал и улыбнулся, я тоже подняла руку, но растянуть губы в улыбке сил не хватило. Сердце будто каленым железом прижгли, в горле встал тяжелый комок.

Время тянулось невообразимо медленно и однообразно. Пары-общага-домашка, пары-общага-домашка-периодические звонки бабушки. Костя обещал звонить или писать, и я ждала этого как манны небесной. Я надеялась услышать родной голос и безумно ждала его звонка, всякий раз бросаясь к телефону с замирающим сердцем и тут же снова опускаясь на дно: не он. По словам Любы, я стала совсем нервной и психической. Я постоянно проверяла, включен ли звук, водила пальцем по экрану, беспорядочно заходя во все мессенджеры, вскакивала при любом оповещении и бросалась проверять, кто написал?

«Позвони мне, ну позвони же», – как мантру твердила я, но экран оставался безжизненным или выдавал совсем не тот ответ.

Мне предлагали квартиры в кредит и спрашивали домашку, мне дарили скидку на осмотр у стоматолога и требовали, чтобы я срочно явилась в деканат за пропуском. Мне писали и звонили все, кроме него. И это ожидание съедало. Хотя впоследствии я поняла, что это были цветочки. Настоящий ад ждал меня впереди.

А пока меня терзали две мысли: «А вдруг что-то случилось?» и «А если Костя решил остаться при своем мнении и все же обрубить концы?» И если с последней еще можно было бороться, напоминая себе, что Костя никогда не нарушает данных обещаний. То первая только росла и крепла, особенно после просмотра новостей.

* * *

В тот вечер мне было особенно паршиво. Чертов дождь, ливший весь месяц, барабанил по стеклу с ужасающей силой, как будто вбивал в него гвозди. Я сидела за столом и пыталась вникнуть в содержание статьи, которую нам задали анализировать. Мысли мои витали около Кости. Я думала о том, почему он так поступил? Зачем он пошел на войну?

Ведь, по сути, у него все было хорошо: семья, девушка, профессия. Не слишком прибыльная, правда, но можно было бы пойти учиться дальше, поступить в институт. С Костиными мозгами – это дело плевое. Отучился бы, открыл бизнес, зарабатывал бы много…

«Нет, тут дело не в деньгах», – я покачала головой и вытащила изо рта кончик ручки. Задумавшись, я не заметила, как начала его кусать.

Костя всегда говорил, что деньги не главное. Он не был богат, но его устраивало собственное материальное положение. К тому же… неужели жизнь можно купить за несколько сотен тысяч? Неужели есть люди, которые настолько хотят денег, что готовы ради них так рисковать? Хотя, конечно, такие есть. И с той стороны, и с нашей. Всегда есть те, кто работает только за деньги. Но Костя точно не из их породы. Помнится, его бывший одноклассник, с которым я встречалась в сентябре, рассказал, что Костя потратил весь свой первый заработок на то, что купил соседке – бабушке-ветерану стиральную машину.

Нет, Костя точно не пошел бы туда ради денег. А ради чего бы пошел? Защищать Родину? Ради этого бы мог. Костя человек идейный. Он смелый, свою страну любит и уважает. Но что может юнец, который ни разу в жизни не держал в руках оружия? Просто хочет внести свой, пусть даже небольшой, вклад? Чтобы тоже быть причастным, чтобы тоже помогать в меру своих возможностей?

А еще у Кости есть какое-то обостренное чувство справедливости. Даже тогда, когда мы лежали в обнимку в сарае у него на даче, он все равно думал о тех, кто воюет. Точнее, о мирных жителях, попавших в эту мясорубку. Никто ведь не дал им выбора. Их просто начали кошмарить за то, что российские ценности им оказались ближе европейских. По сути, похоже на коллективную травлю в школе, только в мировых масштабах. Я грустно усмехнулась и отвернулась к окну. И, как и бывает в школе, за слабого никто не хотел заступаться. А когда один смельчак нашелся, сразу прибежал завуч с криками: «Как можно бить людей? Все нужно решать словами, лишаю ваш класс похода на экскурсию!» А потом одноклассники зло смотрят на защитника и говорят: «Вот и зачем ты сунулся? Своих что ли проблем мало? А из-за тебя мы теперь на экскурсию не пойдем». А малыш, из которого ни один хулиган в округе больше не вытрясает карманные в подворотне, смотрит большими, полными слез глазами, и шепчет: «Спасибо!» Иногда хулиганы не понимают слов, иногда они боятся только силы. Поэтому иногда добро должно быть с кулаками.

Смешно, как ловко я свела мировой конфликт к школьной драме. Видимо, недаром образовательное учреждение называют школой жизни. Характеры у людей формируются именно там…

И все же, неужели в Костике настолько сильно чувство патриотизма и справедливости? Неужели он действительно так сильно хочет защищать, по сути, совершенно незнакомых людей? А может, тут что-то еще? Я закрыла статью и потянулась, разминая затекшие мышцы. Кажется, Костя что-то говорил про отца. Он был военным и погиб, исполняя долг. Как раз где-то там, где сейчас идут бои. Я вспомнила, что сказал Костя тогда, в сарае под дождь:

«Отец был героем, а я здесь…»

Вот и отгадка. Костя очень любит и уважает своего отца. Он для него герой, идеал, пример. Тот, на кого нужно равняться. Тот, на кого Костя хочет быть похожим. Ведь Виктор Мезенцев всегда поступал по справедливости, помогал людям, старался ради чужого блага. И теперь Костя просто не может поступить иначе. Он не может подвести отца, не может не оправдать его ожидания, не может опорочить память о нем. Костина гордость, его принципы не позволяют отсиживаться, в то время как другие, такие как его отец, рискуют жизнями. Он тоже хочет быть с ними. Он хочет испытать себя, проверить, сможет ли он так же, как отец.

* * *

Наконец, спустя два месяца ожидания, я получила долгожданную весточку. Это оказалось бумажное письмо. Бумажное письмо, тетрадный листочек в клеточку, в двадцать первом веке! Оно пришло на адрес нашего общежития, и удивленная вахтерша вручила его мне, когда я возвращалась после пар. Я поблагодарила, дошла до угла, рухнула на скамью и принялась читать прямо в коридоре. Гладила пальцами кривые буквы, шепотом повторяла слова, как мантру.

Костя просил не переживать и писал, что позвонить не может, так как совсем нет связи. Работает он по специальности: ремонтирует разную технику, а на боевом задании еще не был.

«Командир говорит, что пока я нужнее здесь. То, что без меня не работало, теперь вертится и спасает ребят. А еще это просто огромный опыт, работать сложно, но интересно. Столько разной техники, кое-чего я никогда не видел даже, а приходится чинить. Иногда запчастей нужных нет, хотя волонтеры, конечно, стараются обеспечить нас всем необходимым, все равно на все случаи не перестрахуешься. Приходится выкручиваться», – писал он.

Еще интересовался, как я, и нравится ли мне в вузе. На последней фразе я горько хмыкнула и почему-то почувствовала себя ребенком. Он взрослый ответственный человек, трудится, приносит пользу, а я? Размазываю сопли.

После его письма я впервые задумалась, есть ли у меня цель? Зачем я живу? Приношу ли я пользу? Могу ли я тоже чем-то помочь?

В душевном порыве я даже хотела стать добровольцем и уехать на фронт в качестве волонтера или медсестры. Но Люба очень быстро остудила мой пыл. Когда я поделилась с ней этой идеей, мы сидели на лекции по истории и умирали от скуки. Препод оказался натуральным снотворным. Прикрывая рукой зевок, Люба сказала:

– Ты даже первую помощь не умеешь оказывать, какая из тебя медсестра?

– Но… а что еще я могу сделать? Я же ничего не умею, – в отчаянии зашептала я. – Костя сейчас там, а я здесь сижу. Слушаю, вон, эту грымзу, время теряю!

– Кхм, насчет потерянного времени соглашусь, но, поехав туда, ты с ним вряд ли встретишься, – Люба покачала головой. – И вообще, как это ничего не умеешь? А такие статьи и рассказы, что зачитывается сам Марковский, кто пишет? Дядя Вася? Ты недооцениваешь силу слова, Марин. Словом можно убить, а можно вернуть к жизни. А ты им владеешь, и очень даже недурно. Грешно не использовать такой дар по назначению, смекаешь? Так что, подумай, что ты хочешь нести людям?

– Ну, добро, – мрачно отозвалась я, не понимая, к чему она клонит. И что вообще значит вся эта огромная тирада? Н-да, основной минус гуманитариев – длинные витиеватые выражения, под толщей которых прячется самый обыкновенный и очень простой смысл.

– А конкретнее? Определи, что именно ты хочешь донести до своих читателей. Пока у тебя их нет, но будут! Если ты будешь писать, конечно, – замахала на меня руками Люба, видя, что я настроена весьма скептично и уже собираюсь ее прервать. – Откуда я знаю, к чему тяготеет твоя душа? Может, ты хочешь писать сказки, от которых взрослым, пережившим страшное, будет теплее? А может, нести правду и изобличать предателей? Найди свою нишу и пиши в ней, неси в массы свет, добро и все, что ты хочешь в них нести. Слово – это сильнейшее оружие, уж поверь мне!

Я уныло вздохнула и решила не сопротивляться. А ночью вспомнила Любин монолог. Вот уж наглядно доказала силу действия слова! Я уселась на кровати, завернувшись в одеяло, и стала смотреть на желтый фонарь за окном. Осень закончилась, скоро начнется зима, пойдет снег, станет совсем-совсем холодно…

Люба была права. Ведь, по сути, я действительно не специалист ни в какой области. Я ничего не знаю и ничего не умею. Но я хорошо пишу и хорошо говорю, я умею располагать к себе людей. Но куда это можно приложить?

Плох тот писатель, которому нечего сказать. А у меня пока нет идей. Я себя-то с трудом собираю, как я могу нести что-то людям? Для того чтобы что-то писать, я должна сама из себя что-то представлять. Я должна быть наполнена чем-то, чем я смогу делиться. Ведь я не хочу быть плохим журналистом, который пишет всякую ерунду на потребу. Таких субъектов и так развелось слишком много. К тому же, я попросту не умею писать по ТЗ – попросили, заплатили… Я хочу от души, честно, без фальши.

Но внутри пока пусто.

Воспоминание 11

Это было единственное письмо, которое я получила от Кости. Больше он на связь не выходил.

Первые пару месяцев я пережила относительно спокойно утешаясь тем, что Костя не на курорте и не может писать мне так часто, как хотелось бы. Я напоминала себе о том, что почта работает плохо и медленно, что в тех местах, где он служит, нет связи, что Костя попросту занят… И как-то жила. Ходила на пары, слушала лекции, выполняла домашние задания.

В институте действительно было интересно, особенно, на лекциях Петра Викторовича. Этот человек вообще был уникальным, несмотря на свой экстравагантный вид и манеры. Он всегда давал ту информацию, которая может пригодиться на практике, разбирал интересные случаи, давал нам читать и анализировать разные интервью. Он мне здорово помог, но это случилось чуточку позже.

Пока я ходила на пары и каждый день донимала вахтершу, к которой обычно попадала вся корреспонденция. Я задергала ее настолько, что теперь, едва завидев меня в конце коридора, она кричала: «Журавлева, у меня ничего нет! Изыди отсюда, кыш!»

Новый год прошел как-то незаметно. С родителями я так и не помирилась. Точнее, они оба, казалось, забыли о моем существовании. Поэтому на праздники я уехала к бабушке, но из-за сессии почти все время сидела за учебниками и готовилась к экзаменам. В итоге сдала на «отлично» и получила повышенную стипендию.

А потом наступил февраль. И в мою душу закралось сомнение и разъедающий липкий страх.

Ведь нет ничего хуже неведения. Наш мозг сложен таким образом, что его не устраивает состояние незавершенности. Ему нужно, чтобы все было понятно и логично, чтобы все имело финал. И если он чего-то не знает, он не может собрать этот пазл до конца. Кончено, мозгу это не нравится. И он, как маленький ребенок, у которого не хватает знаний для объяснения чего-то непонятного, старается возместить недостаток информации с помощью фантазии. Основываясь на жизненном опыте, воспоминаниях и страхах, мозг достраивает картинку. И иногда она оказывается гораздо страшнее реальности.

Поэтому правда, даже самая горькая и страшная на свете, гораздо лучше. Ведь она дает определенность и не позволяет фантазии обманывать себя. Ведь в своей голове ты можешь вообразить все что угодно, накрутить себя так, что сам будешь шарахаться от своих мыслей! А как можно спрятаться от мыслей? Они же у тебя в голове, всегда с тобой, всегда рядом. И если ты не умеешь их укрощать, тебе придется очень и очень туго. Ведь нет ничего сильнее, страшнее и убийственнее собственных мыслей.

В этом я убедилась на собственном опыте. Тогда я совсем не умела укрощать мысли, поэтому дальше начался мой личный ад.

Сначала я сомневалась в себе. Мне казалось, что Костя меня разлюбил. Встретил там кого-то и забыл обо мне. Какую-то красивую санитарку, которая здесь, близко, которой не надо писать письма, с которой все просто. Все-таки это война, такое было и в Великую Отечественную. Не все могли сохранить друг другу верность. Распадались семьи, чего уж говорить о парах, не связанных, по сути, вообще ничем?

К тому же, чего уж говорить о нас. Ведь мы знакомы всего полтора месяца, как за это время можно по-настоящему полюбить человека? Влюбиться, наверное, можно. Я же влюбилась. Но полюбить по-настоящему, так, чтобы хотелось ждать встречи, разве можно за такой короткий срок? Разве не нужно для этого узнать человека лучше? Но я же жду.

А может, Костя не любил меня вовсе? Может, ему просто было скучно и не с кем провести время на даче? Может, он просто коротал со мной лето, а потом хотел бросить, потому и написал то самое первое письмо? Может, он не хотел, чтобы его ждала именно я? Может, я ему надоела еще тогда, а он просто побоялся мне сказать об этом прямо?

В моей голове роились тысячи подобных мыслей. Я чувствовала, как они жужжат, словно огромный рой пчел, и периодически вылетают из ушей. У меня просто гудела голова от обилия сомнений. И я не знала, как с ними бороться. Они съедали меня изнутри.

Но однажды, перебирая вещи на чердаке у бабушки, я наткнулась на большой белый конверт с фотографиями. Теми самыми, которые мы снимали на пленочный фотоаппарат. Костя потом их долго проявлял, купая во всяких ванночках и развешивая на прищепках сушиться. Я ничего в этом не понимала, но разглядывать его сосредоточенный профиль мне нравилось, поэтому на всех этапах работы я сидела рядом и мешала очень ценными советами и глупыми вопросами.

Фотографии я помнила хорошо, всего их было 36 штук – одна пленка. Почему я не взяла их в город? Боялась, что потеряю в общаге, или забыла? Недолго думая, я вывалила их на кровать и принялась разглядывать. Какими счастливыми мы на них были!

Говорят, что когда тебя фотографирует возлюбленный, на всех фотографиях ты получаешься красивым. Наверное, это правда, потому что я до сих пор нравлюсь себе на всех снимках, сделанных Костей. Возможно, потому что я тогда была счастлива, и фотографии хранят эти воспоминания, а, возможно, он просто умеет фотографировать лучше, чем другие.

Внезапно я замерла. Что-то не бьется, чего-то не хватает. Была еще одна фотография, та, что нравилась мне больше других.

Я быстро пересчитала снимки – 35 штук. Одного не хватает. Того, на котором я сплю. Было раннее августовское утро, Костя подобрался к моему подоконнику и втихаря щелкнул камерой. На той фотографии я получилась очень взъерошенная, румяная, но красивая и какая-то умиротворенная, домашняя. Интересно, где же она?

Я перетряхнула конверт, книгу, в которой он лежал, сумку от фотика, перебрала весь чердак… Но моей любимой фотографии не было.

– Марочка, что случилось? Ты там генеральную уборку решила устроить? – заохала снизу бабушка, услышав звуки передвигаемой мебели на чердаке. Я решила проверить, не завалилась ли фотка за старый комод, и оттащила его от стены. За комодом обнаружилась пыль, чей-то носок и дохлый кузнечик.

– Нет, я фото потеряла! – расстроенная и запыленная, я спустилась с чердака и продемонстрировала бабушке конверт. – Вот, это наши с Костей летние фотографии. Их было 36, я точно помню. А сейчас моей любимой фотографии нет.

– А что на ней было-то? – спросила бабушка, аккуратно перебирая снимки. На ее лице появилось какое-то доброе и снисходительное выражение.

– Я, меня Костик сфоткал.

– Ну, значит, – он и забрал.

– Зачем? опешила я.

– Марина, – бабушка снисходительно улыбнулась и отдала мне снимки. – Уходя на войну, люди часто берут с собой фотографии тех, кто им дорог как талисман. Чтобы они их вроде как защищали. Ну, и вспоминать о доме, конечно. Обычно любимый человек ассоциируется с домом.

– Ты думаешь, он… – я распахнула глаза от удивления. Почему-то самой мне в голову эта мысль не пришла. Хотя, чего удивительного? Многие и в обычной жизни носят в кошельке фото жены, детей…

– Да, – отозвалась бабушка. – И не забудь поставить шкаф, или что там ты двигала, на место.

С тех пор моя уверенность в себе вернулась. Если Костя взял мою фотографию, значит, я все-таки для него что-то значу. Значит, он все-таки меня любит. Да и вообще, как я могла разувериться в его чувствах? Реальных поводов ведь не было, все сделали мои мысли и страхи. А я им поверила.

Сидя на чердаке, я пролистывала фотографии и вспоминала прошлое лето. Как мы познакомились, как он вытаскивал меня с этого самого чердака, как мы гуляли и плавали наперегонки, как он меня обнимал и целовал вечерами горячо и страстно. Нет, все это не могло быть ложью или пустым увлечением. Мы действительно полюбили друг друга.

* * *

Но покой мне мог только сниться. Ведь теперь встал новый вопрос. А если с Костей что-то случилось? Ведь если он жив и любит меня, то почему до сих пор не отправил даже малюсенькой смс-ки? Неужели за три месяца у него не было ни одной возможности это сделать?

И вот тут меня уже затрясло конкретно. Теперь мои переживания были вполне обоснованы. И разрешить их не мог уже никто, кроме самого Кости.

А он сейчас был на самой настоящей войне, где ежедневно гибнут люди. Там может произойти вообще все, – что угодно! Его может ранить, контузить, убить… А ведь Костя, черт возьми, не боец! Он не может даже мухи обидеть, какое там – стрелять? Господи, как же тяжело ничего не знать о любимом человеке!

Как потом выяснилось, не знать, отчего страдает твой любимый человек и как ему помочь, еще хуже. Но это я узнала позже. И окончательно уверилась в том, что нет ничего страшнее и хуже неведения.

Я не знала даже, где именно служит Костя. Он не сказал этого никому, потому что так требовал контракт, в целях безопасности. И от этого с каждым днем мне становилось все страшнее и страшнее, потому что в новостях регулярно рассказывали об обстрелах и погибших в той или иной области. И каждый раз я думала, а вдруг там и Костя тоже? Вдруг с ним что-то случилось?

Конечно, он писал, что на боевые задания его не пускают, работы и так хватает, но с тех пор прошло три месяца. Все могло измениться.

Теперь я боялась за Костю по-настоящему. И этот страх сводил меня с ума.

Однажды я проснулась от звонка в дверь. Села на кровати, потерла щеки. Было уже светло, звонок повторился. Я медленно встала и прошаркала к двери, не потрудившись взглянуть в глазок, открыла. На пороге стоял Костя – худой, коротко стриженый, в руках белые лилии. Я ахнула и бросилась к нему, хотела обнять и… снова проснулась, но на этот раз уже в комнате общежития.

С тех пор он снился мне каждую ночь. Я бежала по перрону за поездом, несла лимонад в сад, плавала с ним наперегонки, но каждый раз, стоило мне коснуться его, сон обрывался. Я просыпалась с ощущением пустоты и жуткого разочарования. Как будто мне дали надежду, вознесли к самому небу, а потом жестоко сбросили обратно, на землю. Подразнили, как собаку, угощением, и оставили ни с чем.

Но подобные сны были цветочками. Ягодками оказались кошмары. Возможно, я начиталась и насмотрелась новостей с фронта, но, тем не менее, очень скоро меня стали мучать жуткие кошмары, в каждом из которых я теряла Костю. Я видела и переживала его смерть каждую ночь. Раз за разом он снова погибал. Менялись только декорации.

Один кошмар снился мне постоянно, я запомнила его на всю жизнь. Никакой кислотой из меня его не вытравить. До сих пор помню его в мельчайших подробностях.

Какой-то полуразрушенный город, я снайпер, лежу на крыше какого-то здания и прочесываю местность сквозь прицел. Докладываю, что все чисто. Ребята в военной форме, в том числе Костя, выходят из укрытия и тут же попадают под обстрел. Неестественно изгибаются их тела, земля окрашивается алым, вокруг дым и грохот, я не уследила…

И так, черт бы чего побрал, ежедневно!

Каждую ночь я просыпалась с криками и вся в слезах. Светка не выдержала и съехала в другую комнату четвертой, лишь бы подальше от меня. Люба держалась, даже старалась успокаивать меня и поить валерьянкой, но тщательно замазанные синяки под ее глазами говорили о том, что она катастрофически не высыпается. Из-за меня.

– Ты выглядишь еще хуже, – отозвалась Люба, когда я в очередной раз утром просила прощения за ночные крики. На этот раз мне приснилось, что по дороге едет темно-зеленый УАЗ, за рулем Костя. Я подхожу к дороге, машу ему рукой, он улыбается в ответ. Машина равняется со мной и вдруг… происходит взрыв. Я падаю на асфальт и вижу, как разлетается в клочья фургон, в небо рвется столб пламени.

– Марочка, тебе нужно отвлечься, – Люба потормошила меня за плечи и убрала с моего лица волосы, подтащила к зеркалу. Оттуда на меня смотрела замученная лохматая девушка с опухшим от слез лицом. – Посмотри, до чего ты себя довела! Выглядишь как ходячий труп. Приедет твой Костя и что? Две гвоздички тебе понесет? Нет, дорогая моя. Ты совсем себя запустила, нельзя так. Давай, приводи себя в живое состояние и берись за ум.

– А если он не вернется? – всхлипнула я, оборачиваясь к Любе. – От него уже полгода нет ни одной весточки! А если с ним что-то случилось? Если он и правда… погиб? Ежедневно сообщают о количестве погибших, а если он… тоже? По номеру говорят, что в списках погибших не числится, но… – голос срывался, как я ни старалась держать себя в руках. Слезы жгли глаза.

Я чувствовала себя бессильной и бесполезной. Я ничего не могла сделать и ничем не могла помочь. Я даже не могла узнать, как он, что с ним, где он…

И от этого я ужасно злилась. На тех, кто развязал войну, на законы военной службы, на погодные условия, на чертовы Костины принципы, на себя… Но сильнее всего был страх. Он съедал меня изнутри. Травил, словно кислотой, выжигал на сердце ужасное предположение: «А если Костя мертв, если его убили?» Всеми силами я старалась заставить себя об этом не думать, но когда очередной день проходил в неизвестности, а ночью снова нападали кошмары… Я ломалась. Я была безумно слаба.

Люба обняла меня и тихо вздохнула.

– Марина, послушай, твой страх естествен. Но, пойми, он живет у тебя в голове. И ты можешь с ним бороться. Ты можешь дать ему отпор и победить, ты можешь стать сильной. Знаешь, чего боится страх? Любви. Если ты любишь Костю, верь в него, жди его. Помнишь стихи: «Как я выжил, будем знать только мы с тобой. Просто ты умела ждать, как никто другой»? Не зря же их написали, верно? Самое лучшее и единственное, что ты можешь сделать в данном случае, обеспечить ему надежный тыл. Ему нужна твоя любовь, твоя вера в него, твоя надежда, что все обойдется… И он вернется, потому что ты будешь его ждать и любить. Потому что ты будешь знать, что он вернется. Тогда у судьбы просто не будет шансов распорядиться иначе, понимаешь? Так что, давай, девочка, собралась, встала, сопли подтерла и пошла. Нечего разводить траур раньше времени. Тебя еще сессия ждет.

* * *

Когда у людей не остается надежды, и они не силах что-то изменить самостоятельно, они обращаются к Богу. Потому что Он – сильнее и могущественнее. Потому что Он – добрый и может помочь. Потому что чудеса случаются только при Его участии. Когда исчерпаны все средства, когда ты стоишь на краю и не чувствуешь в себе силы отойти от него, нужна поддержка. И иногда даже не человеческая, а та, что намного сильнее и больше тебя, та, что станет за твоей спиной, окутает покрывалом и защитит.

Я никогда не была верующей и не ходила в церковь, но тогда почему-то пошла. Не знаю, что меня влекло, и откуда эта идея вообще взялась в моей голове. Наверное, на подсознательном уровне я знала, что в безвыходной ситуации может помочь только чудо. И единственное место, где о нем можно поговорить, церковь.

Тогда я просто сидела на скамейке среди каких-то бабушек, смотрела на горящие свечи и не ощущала никаких мыслей. Гудящего роя в голове больше не было. Теперь там было ясно и пусто. И в этой звенящей тишине я вела мысленный монолог, обращенный к Богу. Я не знала молитв, да и не особо верила в них, потому что не понимала ни слова. Но мне казалось, что Он услышит и поймет меня, даже если я буду просто думать. Он же везде и во всем, Он же все слышит.

Я думала о многом: что слаба и сама не справляюсь, что ужасно боюсь и не знаю, что делать дальше. Я просила Его помочь Косте, чтобы моя любовь к нему стала материальной и защитила его. Ведь если верить во всякое сверхъестественное, то можно предположить, что между любящими друг друга людьми существует невидимая связь. Вроде длинного-длинного провода, по которому можно передавать сигналы. Например, «я люблю тебя», «я верю, что ты вернешься», «я жду тебя». И если так, то человек на другом конце провода, должен это чувствовать. И это знание должно его поддерживать и согревать, давать ему стимул сражаться с любыми невзгодами и идти вперед.

И если к этому, к настоящим чувствам, прибавится чудо, любовь действительно может спасти. Раскинув крылья, защитить в бою, прикрыть от пули. Тогда любовь может стать материальной – врачом-спасителем, прикрывшим от пули товарищем, заевшим оружием. Любовь действительно может спасти, если к ней прибавится чудо.

…И я стала постепенно оживать.

Воспоминание 12

Летняя сессия тянулась невероятно долго и мучительно. На улице которую неделю подряд стояла жара. Судя по прогнозам погоды, Москва превратилась в курорт. Только забыла подвезти вместе с жарой море. В такой атмосфере тяжело было даже просто лежать на диване, а у нас были экзамены, к каждому из которых нужно было выучить тонну бесполезной информации и подготовить письменные работы.

Из-за того, что весь второй семестр я провела в прострации, у меня не было сделано практически ничего. Поэтому теперь в аварийном режиме я писала длиннющие анализы, статьи на заданные темы, рекламные блоки и обзоры. Люба предлагала мне свою помощь, но я отказалась. Если бы я была загружена меньше, то снова начала бы думать о Косте. А пока я писала статьи, мысли мои были заняты.

Именно это открытие в дальнейшем побудило меня завести блог и заняться писательской карьерой. Оказалось, что тексты оказывают на меня какое-то магическое действие. Стоит мне начать что-то читать или писать, я сразу же погружаюсь в мир слов, и все внешние и реальные проблемы отходят на второй план. Я забываю о них на то время, пока пишу. Поэтому писательство стало моей персональной панацеей, средством от мыслей и страхов.

О чем писать, я не знала. Но судьба дала мне подсказку. Даже не так, мощный такой пинок и возможности. Но обо всем по порядку.

Сдав сессию с одной четверкой, я уехала к бабушке. Но долго оставаться там не могла. Снова царило лето, такое же, как прошлое. Только Кости рядом не было. Выходя в сад, купаясь в реке, гуляя по берегу, я постоянно вспоминала его. И на глаза мои наворачивались слезы. В голове снова возникали тысячи вопросов. Как он? Где он? Что с ним? Почему он до сих пор молчит? Неужели с ним что-то… нет, не может быть! Я не верю, что с ним что-то случилось!

Разозлившись на саму себя, я сиганула в воду рыбкой прямо с заросшего берега. Холодная вода обожгла кожу, одежда тут же обвилась вокруг тела пленкой и сковала его. Сколько можно, Марина? Ты опять боишься, ты опять разнюнилась. Я зависла под водой, закрыла глаза. Я не успела задержать дыхание, и легкие уже начинало печь от недостатка кислорода. Слабачка, неужели ты не можешь справиться со своими собственными мыслями? Горло начало гореть, а легкие надулись, как губка.

Хватит!

Я вынырнула из воды, поднимая тучи брызг, и тяжело закашлялась. Вода попала в глаза, нос, рот, уши… На пару мгновений я оглохла и ослепла, но это привело меня в чувства.

Я больше не поддамся этому бессмысленному страху. Я сделала несколько махов руками, держа курс на середину реки. Теперь я знаю, что он боится любви. А я люблю Костю. И жду его, и верю, что он жив, что он вернется. Я нырнула и открыла глаза, увидела свои светящиеся под водой руки. Почувствовала под ладонями сопротивление, упругие волны. Он вернется, потому что его защищает чудо. Потому что его здесь ждут, потому что иначе быть не может. Я снова вынырнула, но на этот раз отфыркиваться не пришлось. Почти не переводя дыхания, я поплыла дальше, с силой раздвигая водную гладь. И я буду его ждать. Я буду сильной. Я больше не буду плакать и ныть. Я найду, чем заняться. Чтобы когда он вернется, он пришел в уютный дом, а не на обгоревшие развалины.

Сейчас это, конечно, звучит браво и гордо. Но тогда я представляла собой жалкое зрелище. Хоть я и решила больше не плакать и не бояться, но реализовать это на практике оказалось очень сложно.

Я начала с малого, как говорила Люба, с мыслей. Я запретила себе думать о Косте в негативном ключе. Для большей убедительности написала в блокноте: «Люблю, верю, жду». И всякий раз, когда в душе поселялось сомнение, читала эту надпись, как мантру. Если написано, значит, так и есть. Я не позволю страху снова завладеть мной.

Чтобы отвлечься и заняться хоть чем-нибудь полезным, я устроилась вожатой в детский лагерь. От знакомых я слышала, что это настоящий балаган и времени на себя у вожатых обычно не остается, потому что 24/7 нужно следить за детьми и развлекать их. Я решила, что мне это подходит. Ведь энергии у меня много, я сама по себе очень активный и общительный человек, так почему бы не направить ее в правильное русло? Почему бы не поделиться ею с теми, кто в этом нуждается?

Как оказалось позже, я приняла правильное решение. Потому что впоследствии именно оно привело меня к тому, о чем я хочу писать. Именно в лагере я поняла, что мир разделился на тех, кто пережил ад на земле, и тех, кто об этом не знает и даже не задумывается.

В нашем отряде были дети из ДНР. И, как бы это ни звучало, они очень сильно отличались от остальных. Во-первых, они очень переживали за родителей и других своих родственников. Мы даже не забирали у них телефоны, нарушая лагерный устав, чтобы они могли позвонить и узнать, все ли в порядке. А во-вторых, все они казались старше своих лет и серьезнее своих сверстников. Они задумывались о таких вещах и задавали такие вопросы, что я не всегда находилась с ответом. Иногда мне даже становилось страшно: откуда это могло появиться в голове десятилетних детей? А потом я смотрела на них и понимала, что передо мной маленькие взрослые, которые понимают все и даже чуточку больше.

Но если духовно они были богаче и интереснее, то материально гораздо беднее. Это было заметно по микроскопическому багажу. А на обычные вещи, вроде бассейна или стендов со сладостями и игрушками, они реагировали с удивлением и большой радостью. Для них вообще все было удивительно и радостно. Они отзывались на все активности, что мы предлагали, всем интересовались и старались по максимуму все попробовать и посмотреть. В их жизни никогда этого не было, никогда не было такого яркого и богатого ежедневного праздника. Ведь в лагере они могли снова и по-настоящему почувствовать себя детьми, которым не надо бежать в бомбоубежище при воздушной тревоге.

А другие ребята, выросшие в достатке, об этом даже не задумываются. Не задумываются о том, как на самом деле они счастливы. Они не понимают этих детей, которые радуются тому, что сегодня светит солнце и звенит тишина, они в безопасности, а вокруг столько интересного.

На детях это заметно, потому что они не умеют скрывать своих эмоций. Но ведь взрослые в большинстве своем мало от них отличаются. Есть те, кто радуется просто комнатке где-то на окраине России, потому что там не стреляют и есть хоть какая-то работа. А есть те, кто живет в Москве и печалится о том, что у него маленькая зарплата – всего-то 150 тысяч.

Это два совершенно разных мира, которым друг до друга не дотянуться. Потому что первые слишком горды, чтобы просить помощи, а вторые – слишком слепы, чтобы увидеть нуждающихся. И я хочу стать тем мостиком, который их свяжет, который позволит хоть немного уменьшить эту пропасть.

И раз уже мне дано умение говорить и писать, значит, я могу рассказывать истории этих людей, прошедших через ад и пламя. Я могу рассказывать о героях, о войне, об обычных людях, чьи судьбы поражают. Я могу сделать так, чтобы об этом узнало как можно больше людей. Чтобы они задумались.

И вскоре у меня появилась такая возможность.

Вернувшись со смены, я оказалась в душном московском августе. Теперь в моей голове роились идеи, и я пыталась придумать, куда их приложить. Мне хотелось писать и нести в массы ту мысль, до которой я дошла, пока была в лагере. Но я не знала, с чего начать.

Был жаркий светлый вечер, в Москва-реке тонуло солнце. Я ехала на трамвае в общагу. Он грохотал и трясся, проезжая по мосту, и я поймала себя на ощущении какого-то детского восторга. Ведь обычно он шел ровно и скучно, как автобус. А тут наконец-то превратился в нормальный трамвай! Я тихонько улыбнулась. И тут заметила в салоне знакомую фигуру – невысокая, кругленькая, черноволосая.

– Ольга Сергеевна, здравствуйте! – окликнула я ее раньше, чем успела подумать. Мама Костика обернулась и близоруко прищурилась.

– Вы… ты, кажется, Марина? – неуверенно спросила она. Я похлопала по свободному месту рядом с собой:

– Да, это я. Садитесь, пожалуйста!

Женщина кивнула. С того момента, как мы виделись почти год назад, она очень сильно изменилась. Будто бы уменьшилась вся и сгорбилась под тяжестью невидимого груза, опустила голову. Ее лицо стало серым и блеклым, в глазах появилась тоска. Внезапно я подумала о том, что ей, наверное, во сто крат тяжелее, чем мне. Ведь я знаю Костика совсем немного, а она дала ему жизнь.

– Он тебе писал? – спросила она отрывисто. Ее тонкие губы сжались в полоску.

– Один раз, – кивнула я. – Еще в ноябре.

– Вот как… – шепотом произнесла Ольга Сергеевна и закрыла глаза, прижала ладонь к сердцу. – Я думала, он пишет хотя бы тебе.

Оказалось, что за все это время Костя ни разу не позвонил и не написал своей семье. Ни разу, ни строчки.

Как? Это не укладывалось у меня в голове.

* * *

Ольга Сергеевна пригласила меня на чай. Мы сидели на кухне семьи Карпенко (Мезенцевым оказался только Костя, по отцу) и разговаривали. У них была маленькая, но уютная квартирка в брежневке. В ней витал дух советского времени: деревянные шифоньеры, серванты с посудой, тяжелое трюмо, ковер на полу и стене. Обычно в таких квартирах душно и пыльно, но у Карпенко такого ощущения не возникало. Там царила жизнь, о чем напоминала развешанная на балконе одежда, свежие цветы на столе, разбросанные игрушки.

Зайдя туда, я почувствовала какую-то светлую ностальгию и уют. И поняла, что обстановка очень подходит Косте. Ведь он и сам выходец из прошлого века. Романтичный, смелый, горячий, благородный… Костя-Костя, а ты и не знаешь, что я сейчас сижу в твоей квартире и пью чай с твоей мамой. Костя-Костя… возвращайся скорее, как мне тебя не хватает!

Сегодня в квартире мы были вдвоем, потому что муж Ольги Сергеевны, Николай Антонович, задерживался на работе, а младшая дочь Тася утром уехала к бабушке. На холодильнике висела их фотография с отдыха на море. Счастливая семья, все улыбаются в камеру, кроме Кости. На фотографии ему лет пятнадцать, он насупился, свел брови к переносице, выпятил нижнюю губу. То ли старается казаться крутым, то ли на самом деле злится.

«Нет, таким бы он мне не понравился», – решила я, и улыбнулась своим мыслям. Костя был очень забавным подростком – тощий, загорелый и смотрит, как бычок, исподлобья.

Мне стало интересно познакомиться поближе и с остальными членами семьи Карпенко. Отчима Кости я помнила плохо, и мне почему-то не верилось, что он действительно такая сволочь и предатель, каким его считал Мезенцев. Ну не укладывалось в моей голове, что такая хорошая женщина – как Ольга Сергеевна, могла так ошибиться с выбором.

– Костя меня ненавидит. И Колю тоже. Он считает, что из-за него я забыла Витю. По его мнению, я вроде как предала папу… Но это не так, – женщина устало вздохнула и закрыла глаза руками. Чай в ее чашке остался нетронутым. Все это время она жадно слушала мой рассказ о том, как мы познакомились с Костей, как я его искала, как ждала письма… Я воспроизвела его по памяти, как Саня Григорьев. За это время я столько раз перечитывала его, что теперь знала наизусть. Перед глазами вставал тетрадный листочек в клеточку и корявые буквы, написанные синей ручкой. На некоторых словах она заедала, и они получались совсем блеклыми.

– Он винит вас в том, что вы вышли замуж второй раз? – аккуратно спросила я. Ольга Сергеевна кивнула:

– Марин, пойми меня, я очень благодарна Коле. Он всегда знал, что я его не люблю, но все равно был рядом. Тогда, после смерти Вити, я жить не хотела. Я так его любила, так ждала! А он не вернулся. У меня началась жуткая депрессия, я перестала есть, перестала вставать. Костик об этом, конечно, не знает, я старалась оградить его от всего этого. Отправила его тогда к бабушке. А сама легла умирать. Но пришел Коля и устроил меня в клинику, нашел хороших врачей. Это он достал меня с того света, понимаешь? Я бы ушла туда, за Витей. Я не хотела жить. И, конечно, мне больно вспоминать об этом сейчас. Марин, ты не можешь обвинить меня в том, что я просто хотела покоя и счастья. Я всю жизнь ждала и переживала. Я устала от этого и начала новую жизнь. Вышла замуж за того, кто ставит в приоритет меня, родила от него дочь… Я наконец-то почувствовала себя живой. А теперь переживать это все заново, но уже с сыном…

Ольга Сергеевна рвано выдохнула, встала из-за стола и начала мыть тарелки. Мне показалось, что она плачет. И я подумала, что со стороны Кости это было очень эгоистично – вот так взять и уйти на фронт. Он ведь совсем не подумал о маме. И обо мне.

* * *

Примерно тогда же я познакомилась с остальными членами семьи Мезенцевых: Николаем Антоновичем и сестрой Тасей. Ольга Сергеевна стала часто приглашать меня в гости. Она много рассказывала о Косте, показывала его детские фотографии. Наверное, так ей было проще верить в то, что ее сын жив. К тому же, при мне ей было стыдно опускать руки и расклеиваться.

Ее очень поддерживал Николай Антонович. Он был добрым и неловким, любил Ольгу Сергеевну. И очень скоро я поняла, что Костя считал его предателем весьма необоснованно. Ведь он выбрал быть с любимой женщиной, помогать ей, поддерживать и обеспечивать ее. И если уж сравнивать, то Костин отец выбрал чужих людей, долг, служение Родине. Конечно, он спас множество жизней и вообще был героем. Но нужен ли был его героизм Ольге Сергеевне? Сомневаюсь, что она была счастлива, когда ей вручили посмертную медаль.

А Николай Антонович всегда был рядом. Оказалось, что он был ее другом детства. И все время, пока Виктор Мезенцев спасал мир, оставался рядом и поддерживал ее. И уж тем более не уводил ее из семьи, как считал Костя.

Удивительно, но он очень любил младшую сестру. Хотя, на мой взгляд, не любить Тасю было попросту невозможно. Ей было четыре, она щебетала как канарейка, носилась по квартире и показывала мне свои игрушки. Она была совсем не похожа на брата: белые кудри обрамляли кукольное личико, а голубые глаза смотрели насмешливо.

– А Костя мне читал про ежиков! – говорила она, устраиваясь рядом со мной на диване и протягивая книжку с яркими картинками. Я часто с ней играла, и почему-то в эти моменты чувствовала себя по-настоящему живой. Тася буквально излучала радость и энергию, и мне было с ней легко.

Мне нравилось в семье Карпенко. Здесь царила любовь и поддержка, уют, заботливо созданный Ольгой Сергеевной. И я задумалась о своих родителях. Я не общалась с ними уже целый год, и не по собственному желанию. Все концы обрубили тогда они, когда узнали, что я поступила в московский вуз.

– Ну и живи, как знаешь, только к нам тогда не обращайся! – зло выкрикнула мама и повесила трубку. Вот я и не обращалась.

Невольно я стала сравнивать их с родителями Кости. Карпенко не могут узнать, где их ребенок, как он, что с ним, по объективным причинам, но очень этого хотят, ждут его, переживают. А мои родители могут узнать про меня все, стоит лишь позвонить, ведь я-то здесь. Но они не хотят. За это время они ни разу не вспомнили обо мне, не удосужились даже спросить, на какие шиши и где я существую… Материально меня обеспечивала бабушка, за что спасибо ей огромное. Чтобы не сидеть у нее на шее, я устроилась администратором в детский учебный центр. Но поработать там у меня так и не получилось.

Воспоминание 13

В один из таких душных светлых вечеров мне позвонил Петр Викторович:

– Журавлева, ты в Москве? У меня здесь работка для тебя подвернулась. В газете, где я работаю, готовится выпуск о «тихих героях». Есть адресочек, нужно съездить, взять интервью и написать об этом репортаж. Мне сейчас некогда, я предложил тебя как стажера, подающего надежды. Справишься?

Я задохнулась от восторга. Мне, девчонке, закончившей только первый курс, уже дают настоящее задание в настоящей газете! Это же просто офигеть можно! Конечно, я согласилась. И это решение стало определяющим.

Ведь именно благодаря ему и Петру Викторовичу я стала работать не в детском центре, а в газете. И не администратором, а журналистом. Потому что, узнав, какую работу я нашла, преподаватель раскричался так, что пришлось отнять телефон от уха:

– Ты не будешь работать администратором! Что за работа вообще? Ты могла туда устроиться и без института! Зачем ты сюда поступила, а?! Ты будешь работать только по специальности! И только в моей газете!

Собственно, так я и попала в газету, где работаю и по сей день.

В файле, который прислал Петр Викторович, был адрес и краткое ТЗ, из которого следовало, что я должна съездить к некой Елене Андреевне Перышковой, которая одна воспитывает сына с ДЦП, взять у нее интервью и написать об этом в художественной форме.

– Если бы у тебя получился рассказ, было бы превосходно! заявил препод и добавил: – Проект «Тихие герои» рассказывает о людях, чьи судьбы удивляют и заставляют задуматься. Мы хотим подсветить их истории, популяризировать. Мы хотим, чтобы на них обратили внимание, чтобы им помогли.

Когда Петр Викторович положил трубку, я ощутила, как что-то тяжелое свалилось мне на плечи – груз ответственности. Ведь это же настоящее дело, настоящий, живой человек… Как с ней говорить, что спрашивать? Написать-то я потом смогу, но сначала же надо поговорить. Мамочки! А если я скажу что-то не то? Если она обидится?

– Стоп, Марина! – вслух сказала я. – Хватит загоняться. Есть проблема – вижу решение. Или как там Люба говорит?

Остановив поток истеричных мыслей, я устроилась с ноутбуком на кровати и принялась шерстить Интернет. Чтобы не сесть в лужу, я изучила несколько статей, в том числе медицинских, о том, что такое ДЦП, в чем оно проявляется и как с ним жить. Я даже нашла несколько видеосюжетов с такими детьми и прочитала парочку интервью с их родителями.

Честно говоря, увиденное произвело на меня большое впечатление. Эти дети с рождения не могут владеть своим телом. Они не могут сидеть, стоять, ходить. Они не могут даже поесть самостоятельно или почистить зубы! Они испытывают постоянные боли от судорог, и им ничего не помогает. Ничто не может вылечить их.

Но их матери все равно заботятся о них, в ущерб себе. Они кладут свою жизнь на то, чтобы хоть немного облегчить детям боль и приблизить их хоть к какому-то минимальному результату. Они жертвуют собой ради них!

– Сколько же у них терпения, сколько любви и самоотверженности, – пробормотала я.

Всю ночь я корпела над ноутбуком, все больше углубляясь в тему и выписывая новые и новые вопросы. Но ни один из них мне не пригодился.

Когда я, волнуясь, краснея и бледнея, позвонила в дверь, на порог вышла невысокая женщина неопределенного возраста. Ее седые волосы были собраны в тугой узел на затылке, лицо испещрено морщинками и шрамами от ветрянки. Елена Андреевна была одета в домашний халат, подпоясанный фартуком. Из-под подола были видны покрытые синими венками ноги в теплых носках.

– Вы из газеты? – спросила она. Ее голос прозвучал как-то дребезжаще, совсем по-старушечьи.

– Да, – кивнула я, стараясь справиться с волнением. – Меня зовут Марина.

Дальше разговор потек как-то сам собой. Елена Андреевна пригласила меня на маленькую кухоньку и налила чай. Чайника у нее не было: воду вскипятила в кастрюльке. На кухне не хватало мебели, не было даже холодильника: продукты занимали половину маленького столика и подоконник. От стен кусками отваливалась синяя краска, плита была совсем старая. Мы устроились на колченогих табуретках, и Елена Андреевна начала рассказывать.

Обо всем она говорила сама, мне не пришлось даже открывать заметки со своими вопросами. Я только слушала и записывала на диктофон, а еще поражалась тому, насколько бедно могут жить люди в XXI веке и сколько бед и лишений можно перенести.

Оказалось, что Елена Андреевна родила Пашу, так звали ее сына, в сорок пять лет. Она очень хотела ребенка, а замуж так и не вышла. Поэтому решилась на ЭКО. Во время беременности врачи заверяли ее, что все идет как надо и все будет хорошо. Но когда родился ребенок, ему диагностировали детский церебральный паралич.

– Это страшно, – говорила Елена Андреевна. Ее голос дребезжал. – Это же твой ребенок, ты его так ждала… А он еще такой маленький, но уже такой больной! Поначалу я не знала, что делать, куда идти. Я же осталась совсем одна. Родители умерли, мужа нет… Что делать? Но постепенно приспособилась, встала на ноги. Я тогда решила: кто, если не я? Без меня мой малыш просто умрет.

Сначала Перышковы жили на отложенные деньги, а потом стало совсем туго. Ребенку нужны были лекарства, физиотерпапия, массаж, ЛФК, дефектологи. Кроме того, его совсем нельзя было оставлять одного. Елена Андреевна даже не могла выйти на работу, она ведь была поваром по профессии и не могла зарабатывать удаленно. Жили на пособие.

– Потом обратилась в соцподдержку. Мне оттуда девочку прислали, она стала с Пашей сидеть, и я вышла на работу. Потом он подрос, и сам стал дома оставаться. Он руки кое-как разработал, может теперь даже ложку держать. Вот так, правда, кулаком, – Елена Андреевна согнула руку и показала. – Теперь я на две работы хожу. Поваром в столовой школьной и убираю Дом культуры вечером. Но почти все деньги улетают. Паше коляска нужна специальная, обезболивающие, спазмоснимающие… Специалисты все эти тоже не бесплатные. Бесплатных я выбить не могу, потому что нужно справки собирать и ходить по кабинетам разным, а у меня времени нет. Я работаю.

С Пашей меня тоже познакомили. Он оказался моим ровесником, только… Он был очень худым и напоминал тряпичную куклу. Скособочившись, он сидел в специальном кресле, пристегнутый к спинке жилеткой. Его рот был приоткрыт, мышцы лица хаотично подергивались, а пальцы на левой руке были сведены и немного шевелились, будто он что-то в них мял. Паша почти не говорил, только невнятно повторял отдельные слова, но на меня отреагировал хорошо. Заулыбался, потянул ко мне сведенные руки и завыл. Я замерла. Честно признаться, мне стало страшно. Даже не оттого, что я никогда не видела таких людей, а оттого, что он был моим ровесником, но совсем не походил на него. Он не мог ничего из того, что могу я. Даже элементарно встать сам не мог. А я хожу, бегаю… и совсем не ценю этого!

После этого интервью я вышла из квартиры ошарашенная. Материал для рассказа у меня был, но я не могла за него сесть. Слишком много мыслей было в моей голове. Я шла по проспектам, но не видела перед собой ничего.

Я то и дело вспоминала крохотную обшарпанную квартиру Перышковых, которым не хватало денег даже на продукты, не то что на ремонт. В голове звучал голос Елены Андреевны. Она говорила спокойно, не прося помощи или жалости. Она привыкла со всем справляться сама. Она не считает это героизмом или подвигом, это просто ее жизнь.

Перед глазами стоял мальчик Паша, который в свои девятнадцать был заперт в собственном теле. Все, привычные нам вещи, были для него недоступны. Он не мог вообще ничего без помощи мамы.

Я шла и не могла избавиться от мысли, что от подобного не застрахован никто. Любой может оказаться на его месте, с любым может произойти авария, катастрофа… Каждый может лишиться самого дорогого, что имеет – себя, своего тела. Физически-то оно, может, и останется, но будет ли функционировать как прежде?

Так почему же мы этого не ценим? Почему мы вообще не ценим то, что имеем? Ведь у других может не быть даже этого…

Погруженная в подобные мысли, я оставила вещи в общаге, пообедала и решила съездить к родителям сегодня. После встречи с Еленой Андреевной мне почему-то особенно сильно хотелось их увидеть.

Их квартира была образцом стиля и каким-то супер-пупер модным дизайнерским решением. Белые стены, окна в пол, мебель, по маминым словам, благородного серого, а по-моему, мышиного цвета, круглые ковры с пушистым ворсом, странные геометрические украшения… Возможно, там было модно, но неуютно. Единственным исключением была моя комната, но именно что была. С тех пор как я переехала в общагу и перевезла туда весь свой скарб, моя комната тоже стала безликой и холодной.

Я приехала вечером, потому что точно знала, что они оба уже дома. Открыла своими ключами, прислушалась. Пахло дорогими духами, из гостиной доносился шум телевизора. Мама смотрела камеди, конечно, ничего удивительного.

Разувшись, я заглянула в комнату. Мама лежала на диване. Как всегда красивая и ухоженная, с маникюром, педикюром и укладкой – просто картинка из фильма. Не отрываясь, она слушала какого-то комика и не заметила, как щелкнул ключ в замке.

– Что я вижу? Возвращение блудной дочери? Деньги закончились или случился апокалипсис? – хмыкнули сзади. Папа вышел из ванной. Он был в синем махровом халате, гладко выбритый и пахнущий одеколоном. Я выдавила из себя улыбку и почувствовала странное сопротивление в лицевых мышцах.

– Здравствуй, папа. Деньги есть, а до апокалипсиса еще далеко. Просто заехала повидать родителей. Что, теперь нельзя?

– Ну почему же нельзя, – равнодушно отозвался папа и прошел в кухню. Наконец, оторвавшись от телевизора, мама тоже выглянула в коридор. Подняла тонкие крашеные брови:

– Марина?

– Нет, Карлсон, – мрачно отозвалась я, чувствуя раздражение. Зря я пришла. Ничего не изменилось.

Первая половина вечера прошла лучше, чем можно было предполагать. Папа молчал, изредка вставляя едкие замечания, а мама даже пыталась интересоваться моей жизнью. Она спрашивала, какие дисциплины мы проходим, кто со мной учится. Однако, узнав, что среди дисциплин нет экономики, а среди однокурсников нет олигархов, она заметно сникла.

– Ну а… парень у тебя есть? – видимо исчерпав все остальные темы для разговора, спросила родительница. И уверена, что уже через секунду она пожалела о том, что вообще затронула эту тему. Я ответила честно, хотя, конечно, знала, что теперь нашему шаткому перемирию конец.

– Его зовут Костя. Он сейчас служит, – равнодушно посчитала про себя: три, два, один. Сейчас начнется скандал.

– Что? – мамины глаза расширились, идеальные брови взлетели к идеальной же прическе. Папа подавился чаем.

– Он механик, – решила добить я. – И сейчас он на фронте.

– И ты связалась с таким… человеком? – охнула мама. И мне стало противно. Для них с папой такая профессия казалась чем-то ужасно позорным и плебейским. И люди, работающие по ней, соответственно, казались людьми второго сорта. То ли дело бьюти-блогер или экономист, да? Внезапно я жутко разозлилась.

– А что с ним не так? – ядовито поинтересовалась я, прикидывая, успею ли в общагу до комендантского часа. По всему выходило, что нет.

– Но он же механик, – брезгливо отозвалась мама.

– И убийца, – добавил папа. Его лицо посерело, теперь он смотрел на меня с неприкрытым разочарованием. Я еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. Ну да, конечно. Я же не стала учиться за границей на юридическом, а предпочла шаткую карьеру журналиста в Москве. Москва – это же так не престижно, всего-то столица нашей Родины! Я злобно фыркнула. Кроме того, свалила в общежитие и год не показывалась, а теперь еще и парня нашла соответствующего. Не дочь, а сплошное разочарование!

– Нам не о чем говорить, – отозвалась я и встала из-за стола. Не слушая охов и ахов, прошла в коридор и обулась. На душе было пусто и как-то противно. Последний раз я окинула взглядом прихожую: здесь все чужое. Оставила на вешалке ключи и захлопнула дверь. Вряд ли я сюда вернусь.

Спускалась я по лестнице нарочито быстро, чтобы запыхаться и не дать мыслям завладеть моим разумом. Нельзя поддаваться мыслям, они – худший враг рассудка. Нужно как-то отвлечься.

Я выскочила из подъезда. Вечер обдал меня свежестью, и я поежилась. Солнце уже село, на городских проводах повисли голубые сумерки. Я быстро пошла вдоль оживленного проспекта, ощущая, как треплет мои волосы ветер. Навстречу шли люди – довольные, усталые, нагруженные сумками. Справа гудели машины, вечная пробка медленно ползла к светофору, желтые и белые огни ослепляли.

В общагу я уже не успею, к бабушке – тоже. Последняя пригородная электричка в ее сторону ушла полчаса назад. Куда же мне идти? Ночевать на улице? Я бездумно открыла карту метро и пошарила по ней взглядом, зацепилась за знакомую станцию. Здесь живут Костины родители. Конечно, квартира у них маленькая, да и я, по сути, чужой человек. Навязываться не хотелось, но…

«Попытка – не пытка, – хмыкнула я мрачно, прерывая дальнейшие рассуждения. – Не выгонят же они меня, в конце концов? А идти и правда некуда…»

* * *

Семья Карпенко встретила меня радушно. Тася с разбегу повисла у меня на шее, восторженно щебеча про какой-то мультик, Николай Антонович неловко улыбнулся и потер лысину, а Ольга Сергеевна заключила меня в крепкие объятия. Ощутив ее тепло и мягкость рук, я внезапно почувствовала в горле тяжелый комок. В глазах защипали слезы.

Карпенко и Перышковы жили небогато, но счастливо. Они любили своих детей, переживали за них, старались из кожи вон вылезти, чтобы им было хорошо. А еще у них не было и половины того, что было у моих родителей. Но они ценили это и любили. Они радовались совсем другим вещам. Не новой бессмысленной покупке, а тому, что Тася научилась читать по слогам, Паша смог взять в руки ложку, на столе стоят живые цветы, а кастрюлька для чая еще не прохудилась. Они жили совсем по-другому. У них были совсем другие ценности и приоритеты.

В квартире родителей все было модное и дорогое. У мамы была целая комната под гардероб, а у папы самые дорогие и крутые гаджеты. Мама проводила все свободное время в салонах красоты и модных магазинах, а вечерами смотрела тупые шоу по телевизору. У нее был новый маникюр и дорогие духи. А Ольга Сергеевна каждый день работала, готовила, стирала, убирала, заботилась о муже и дочери, беспокоилась о сыне. От нее пахло мылом, ее руки были в мозолях, а стрижка не обновлялась уже полгода. Но встречала она меня, как родную дочь. Она радовалась моему приходу, как и вся ее семья. Она любила то, что у нее есть, ценила это и оберегала. А мои родители – нет.

Они имели все, но совершенно этого не ценили. Более того, они даже не задумывались о том, что у кого-то этого может не быть. Покупая очередное платье, мама даже не задумывалась, что на эти деньги, выброшенные, в целом, на ветер, кто-то может существовать целый месяц. Что кому-то они нужнее, что весь этот дорогой ширпотреб, в сущности, ни к чему…

Мои родители относились к той категории людей, которые живут в Москве и жалуются на маленькую зарплату. У них есть все, но им всегда этого будет мало. Потому что они не умеют это ценить. Они живут в своем придуманном мире и презирают тех, кто ему не соответствует. А меня воспитывала бабушка.

Воспоминание 14

Второй курс начался на удивление спокойно. Я ходила в универ, слушала лекции и работала на занятиях. Мне снова было интересно, мне снова нравилось выполнять задания, общаться с Любой и одногруппниками. Я начала замечать мир вокруг себя и с удивлением обнаружила, что осень в этом году жаркая, а у общаги отреставрировали фасад. После этого лета я переосмыслила себя. Я научилась усмирять свои мысли и страхи, смотреть на мир вокруг, удивляться ему и читать его. Теперь мне было хорошо с самой собой. Я могла развлечь и отвлечь себя сама. Я стала самодостаточной.

Конечно, мне все еще очень не хватало Кости. Я вспоминала наше прошлое лето, его улыбку и руки, но больше не плакала. Теперь я была уверена, что он вернется, и рано или поздно мы встретимся. И я хотела встретить его живой.

Кроме того, теперь я работала. Петр Викторович устроил меня в газету кем-то вроде стажера и теперь постоянно подкидывал разные задания. Оказалось, что редактору понравился мой первый рассказ-интервью, и он потребовал еще. Мне дали карточки с множеством таких же «тихих героев», и я принялась ездить по Москве и области. Я встречалась с людьми, разговаривала, задавала вопросы, интересовалась их жизнью, иногда даже старалась чем-то помочь, а потом записывала их истории. У меня это, и правда, хорошо получалось – записывать чужие истории. А чем больше знакомых у меня становилось, тем чаще у меня получалось оказывать помощь тем, кто в ней нуждался.

Например, я свела Елену Андреевну с дефектологом, у которого тоже брала интервью. И он помог пристроить Пашу в ресурсный центр для молодежи с ОВЗ. Женщину с пятью детьми я познакомила с няней, которая искала работу. На историю беженцев из ДНР, которые семьей из шести человек снимали крохотную комнатку в коммуналке, откликнулся известный блогер, который открыл сбор средств и в короткие сроки сумел переселить их в квартиру. А девушке, потерявшей ногу во время одного из прилетов по Белгороду, какой-то бизнесмен подарил протез. Он прочитал ее историю случайно, пока ждал своего партнера в кафе. На столе осталась забытая кем-то наша газета, а в ней – фото девушки и рассказ. Бизнесмен проникся, помог и, кажется, даже пригласил ее на свидание.

Когда я услышала эту историю от Петра Викторовича, то готова была запрыгать от счастья. Вот она – сила слова, о которой говорила Люба. Своими рассказами, своей писаниной я помогаю людям! Пусть и косвенно, но все же моя заслуга имеется. Ведь если бы я не написала о них, этого всего бы не случилось. Мне нравилось, что теперь я не просто просиживаю штаны, а приношу пользу тем, что умею делать лучше всего. Что я помогаю людям.

Так пронеслась осень, а потом и зима. Я строчила рассказы с бешеной скоростью, и во время работы над ними забывала обо всем. Меня завораживали истории людей. Мне нравилось подыскивать к ним подход, говорить с ними и узнавать об их жизнях. Все они были разными, не похожими друг на друга. И я старалась передать их характеры, внешность, манеру речи, рассказать их судьбу наиболее честно.

Стопка газет в моей тумбочке пополнялась еженедельно, на карту потихоньку капала денежка. Очень часто я забывала об институтских заданиях, но почти на каждой паре умудрялась ответить так, что меня хвалили. Люба возмущалась:

– Ты же вчера весь вечер готовилась к новому интервью. Ты не прочитала ни одного абзаца в учебнике! Как ты смогла ответить, а? Журавлева, ты где читы взяла? Поделись!

– Не знаю, это само как-то выходит, – отвечала я.

Мне было на самом деле неловко. Потому что Люба делала для учебы даже больше, чем требовалось, а я гоняла балду, иногда даже не записывая домашнее задание. Но что я могла сделать, если работа была для меня гораздо важнее и интереснее? И если благодаря ей у меня получалось хорошо учиться. Люба это понимала:

– Просто ты практикуешься много, а еще у тебя язык хорошо подвешен.

Она не обижалась и не завидовала, просто иногда ворчала, как и всякая порядочная подруга. Чтобы я не зазнавалась.

На Новый год я снова уехала к бабушке. Ее маленький домик утонул в снегу и теперь выглядел сказочно. Из-под белых шапок торчали тонкие ветки яблонь и кустов крыжовника. Розы и другие цветы под толщей снега было не видно, но я знала, что бабушка запаковала их каким-то интересным способом, чтобы они не замерзли.

Мы нарядили во дворе маленькую пушистую елку, и теперь она таинственно мерцала дождиком в темноте. Я привезла из города гирлянду с огоньками и развесила ее под крышей. Сразу стало как-то светлее и уютнее. Каждым вечером я устраивалась у разрисованного морозными узорами окна и смотрела, как переливается по ним желтый свет. В ветреную погоду казалось, будто стекло оживает и танцует.

Вообще, за городом зима ощущалась гораздо острее. Особенно мне нравилось входить с мороза в дом. Щеки горят, нос превращается в капающую сосульку, припорошенные снегом волосы оттаивают и начинают медленно нагреваться. Поскольку моя одежда была не приспособлена к загородной зиме, я постоянно мерзла на улице. И дома сразу садилась спиной к печке, с наслаждением ощущая, как мое тело медленно наполняется теплом.

Бабушка была очень рада меня видеть. Конечно, я ездила к ней на выходные, но получалось все равно редко. У нее было плохое зрение, а, возможно, просто воспаление хитрости, поэтому она просила читать ей вслух все мои рассказы. Чем мы и занимались долгими вечерами, сидя у печки на тахте. Я не только читала, но и подробно рассказывала о каждом интервью: о том, как готовилась, как нервничала, как общалась, какое впечатление на меня произвел человек и его дом… Особенно бабушке нравились «эпилоги», то, что случилось после выхода моей истории. Мне кажется, она была рада больше чем я, когда узнала, что мои истории помогают людям!

Потом была зимняя сессия. Она прошла, на удивление, легко. На этот раз я работала, а не страдала, поэтому по всем предметам получила автоматом зачеты и оценки «отлично». И со спокойной душой отправилась на каникулы обратно к бабушке.

По сравнению с прошлым годом весна протекала отлично. Я больше не плакала и не переживала до такой степени, что не могла спать и есть. Теперь я созванивалась с Ольгой Сергеевной, поддерживала ее, как могла, иногда писала сказки для Таси. Все трое мы очень любили Костю, верили с него и в то, что он вернется, ждали его. Но не позволяли своим страхам портить наши жизни.

Очень часто, ложась спать, я представляла нашу встречу. Каждый раз я меняла декорации, но смысл оставался одинаковым. Костя сам находил меня, обнимал, целовал и спрашивал, почему я не отвечала на его письма? А я недоумевала и удивлялась, и плакала и смеялась от счастья. А потом оказывалось, что письма просто потерялись в пути…

Так я представляла себе нашу встречу.

Что ж, я не была готова к очередному испытанию, которое подбросила мне судьба.

Под конец второго семестра нас отправили на практику, которую курировал Петр Викторович. Нашей задачей было разбиться на пары, взять интервью у современного героя, оформить его как рассказ и принести на зачет. Озвучивая все это, преподаватель хитро косился в мою сторону. А после семинара подозвал нас с Любой, дал очередную карточку и сказал, что наше практическое задание совпадает с моим газетным. Я довольно улыбнулась. Дело было плевое, к тому же, мое любимое. У меня даже зудели пальцы в предвкушении скорой печати!

Люба же дико нервничала. Для нее настоящая практическая деятельность была в новинку, и она очень боялась «сесть в лужу». А бояться вообще-то было чего. Нам достался профессор Наумов, гениальный хирург-невролог, поставивший на ноги не одну сотню безнадежно больных людей. Перед таким человеком стоило трепетать от уважения и священного страха, но у меня, наверное, такая функция уже отключилась.

Поэтому перед интервью я почитала про неврологию, про Наумова, про его последние работы. Выяснила, что он занимается реабилитацией инвалидов. Среди его пациентов были и дети с нарушениями опорно-двигательного аппарата, и молодые парни, получившие травмы на войне, и бабушки-дедушки, чей организм пришел в негодность из-за возраста. И всем он помогал. Многие из них возвращались к прежней жизни.

Это открытие привело меня в восторг. Это же надо быть таким специалистом! Мне очень захотелось увидеть его центр и побывать в нем. И я даже расстроилась, когда узнала, что встреча состоится в обычной поликлинике, где профессор Наумов будет проводить консультацию.

А потом завертелось. И я снова ощутила себя героем ускоренного фильма в жанре сюрреализма.

В больницу мы прибыли на час раньше запланированной встречи, потому что ошиблись с подсчетом времени в метро. Люба тряслась и мандражировала. С утра она даже отказалась от завтрака, а теперь в сотый раз повторяла вопросы и перечитывала собранную мной информацию.

Трогать нервную Любу было опасно для жизни. Переживая из-за чего-либо, она превращалась в мыльный пузырь: коснешься и лопнет. Только пузырь лопается безобидно, а Люба взрывается как граната, сметая всех и вся на своем пути. Улыбнувшись своим мыслям, я отошла к окну. От греха подальше, так сказать.

Сегодня у меня было лиричное настроение. И я немного романтизировала свою реальность, переслушивая по сотому разу композицию на стихи Эдуарда Асадова: «Буду счастьем считать, даря целый мир тебе ежечасно. Только знать бы, что все не зря. Что люблю тебя не напрасно». Начитанный женским голосом под фортепиано, стих трогал до глубины души. И я позволяла себе сравнивать себя с лирической героиней и лениво, будто понарошку, гадать: а нужно ли Косте, чтобы я его ждала? И всякий раз сама себе отвечала: да, нужно. А если и нет, то это нужно мне. Я просто должна убедиться, что Костя жив, что у него все в порядке, что он счастлив. И даже если наши пути разойдутся, если он вернется к другой, я все равно буду за него рада. Наверное, это и есть любовь…

Я сердито мотнула головой. Нашла время и место для философских размышлений!

Чтобы не отвлекаться от главной цели нашего сегодняшнего визита в больницу, я решила спуститься на первый этаж и выпить кофе из автомата. Сегодня я почему-то плохо спала. Мне снился какой-то кошмар, но я забыла его, стоило мне только проснуться. Конечно, я была рада защитной реакции памяти, но бодрости мне все же не хватало.

От предложения составить мне компанию Люба отказалась, сказав, что кофе из автомата дрянь, и осталась у кабинета, где шла консультация с Наумовым. А я решила, что непременно засну, если сейчас же не взбодрюсь чем-нибудь, и спустилась на первый этаж.

Идя по коридору, я рассматривала пациентов и медсестер, невольно подмечая характерные черты. Потом они обязательно всплывут в каком-нибудь новом рассказе, а я буду думать: и откуда это пришло?

Конечно, Люба права и кофе из больничного автомата жидкий и холодный, но за неимением лучшего…

И вдруг в конце коридора я увидела его. Он сидел напротив регистратуры, в руках у него были какие-то бумаги, отросшие волосы спадали на лоб, закрывая глаза. Он был в светлой футболке и джинсах.

Не веря своим глазам, я ахнула и на ватных ногах бросилась к нему. Кофе, Люба, профессор Наумов – все забылось. Сейчас я видела только его.

– Костя! – сорвалось с моих губ. Я не узнала своего голоса: любимое имя прозвучало звонко и надтреснуто, раскатилось по коридору эхом и затихло. Он обернулся и замер, заметив меня. Поднял руку к глазам, словно не веря им, и опустил. Подбежав, я рухнула рядом с ним, больно ударившись коленками о плитку, но даже не заметила этого. Схватила его за руки, прижала к лицу, заглянула в удивленные глаза. – Костя, это правда ты?

Он не ответил. И, вглядевшись в родное лицо, я ужаснулась. За прошедший год Костя изменился до неузнаваемости. Теперь передо мной сидел не мечтательный юноша, а опытный боец, повидавший и испытавший многое, прошедший огонь и воду… Лицо его стало более жестким и уверенным, левую щеку пересек шрам, между бровями залегла глубокая складка, губы сжались в тонкую полоску, но хуже всего были глаза. В моих любимых глазах цвета осеннего неба плескалось столько боли! Глядя в них, я считывала все, что ему пришлось испытать, все, что он пережил. И терялась в догадках: что с ним произошло?

– Господи, это правда ты? Костя… Живой… – шептала я, утыкаясь носом ему в колени и закусывая до крови губу, чтобы не разреветься. Его теплые руки осторожно коснулись моих плеч. Неразборчиво он пробормотал:

– Марина… Вставай, ну люди же смотрят…

Плевать я на них хотела! Какое мне дело до мнения незнакомцев? Я так ждала этой встречи! Так мечтала о ней! Я столько слез пролила, столько боли испытала, когда связь с ним обовалась. Чего я себе только не представляла! Какие жуткие мысли и предположения только не роились в моей голове! Как я боялась за него, как я ждала его…

А он? Он не рад меня видеть. Он стыдится, досадливо морщится, глядя на меня, он думает о том, что скажут другие. Он холоден и спокоен, он жив и здоров…

– Знаешь что? Ты сволочь! – я вскочила и, стирая слезы, злобно закричала на весь коридор. Какая разница, кто там на нас смотрит? Все внимание и так уже было приковано к нашей парочке, я спиной чувствовала их взгляды удивление, неодобрение, но какое им дело? Внутри меня извергался вулкан. Вся злость, вся боль вырвалась наружу. Терпение лопнуло. Вид совершенно живого и невозмутимого Кости вывел меня из равновесия. Такая гадкая-гадкая сволочь. Эгоист! – Мы… мы чуть с ума не сошли, когда от тебя перестали приходить письма! Что тебе стоило черкнуть строчку? Я… ты знаешь, как я волновалась? Я каждый день смотрела новости, читала… Господи, каких только ужасов я начиталась! Ты… Константин Мезенцев, я тебя ненавижу! Какая же ты свинья! Я из-за тебя… я чуть с ума не сошла! Какой же ты дурак! И то, что я тебя люблю и безумно рада, что ты жив, еще не значит, что я тебя простила! Я ненавижу тебя!

Он испугался. Его глаза расширились, он беспомощно открывал и закрывал рот, глядя, как я, размахивая руками, мечусь по коридору. На его лице появилось отчаяние. Он не ожидал такого «горячего» приема. Впрочем, я тоже не ожидала. Но мой внутренний дракон сорвался с цепей и жаждал крови. Я замерла напротив Кости и сложила руки на груди, борясь с желанием что-нибудь сломать или дать ему по шее.

– Девушка, может, вам валерьяночки? – шепотом спросила медсестра, но я лишь гневно на нее зыркнула. В регистратуре стояла гробовая тишина, все замерли, ожидая, чем закончатся наши разборки. Медсестра не донесла штампик до справки, пожилой мужчина застыл на одной ноге, не сняв до конца бахилы…

– А ну проваливайте по своим делам! Здесь не бесплатный цирк! – рявкнула я и со свистом выдохнула. Надо успокоиться. Нельзя так орать. Где моя адекватность? Буквально пять минут назад я была нормальной, куда это делось?

Люди вокруг зашевелились, приступая к своим делам. А я снова повернулась к Косте. Ссутулившийся, мрачный, – как туча, он сидел, глядя в пол. Как провинившийся котенок, за шкирку б его потрясти! Я еще раз вздохнула и тут обратила внимание, что Костя сидит в инвалидной коляске. Все ругательства мигом вылетели из головы. Я снова опустилась перед ним на колени и очень тихо спросила:

– Что с тобой?

– Авария, – глухо, не поднимая головы, отозвался он.

Как? И ты теперь…? – незаданный вопрос повис в воздухе. Костя, наконец, посмотрел мне в глаза и криво ухмыльнулся.

– Калека. Теперь понимаешь, почему я не хотел, чтобы ты ждала?

– Нет, не понимаю…

– Я знал, что так будет. И не хотел, чтобы ты… нянчилась со мной, тратила свою жизнь…

– Ну и дурак! Я все тебе уже сказала тогда, на перроне. И с тех пор мало что поменялось. Не жалею, что ждала. Ты же жив!

Эта мысль забилась у меня в голове, как раненая птица. Вот он, живой и настоящий Костя. Сидит напротив меня, и я могу взять его за руку, поговорить с ним. Чудо все-таки случается! Он жив! Мы встретились, он должен быть рад, как и я, а он…

– Я бесполезен, неужели ты этого не понимаешь? Я обуза, калека…

– Заткнись! Это ты не понимаешь, – снова выдохнула я, сжала его пальцы в своих и притянула к губам. Его руки были шершавыми и пахли мылом, вдоль левого запястья тянулся белый шрам. Хотелось сказать, что он дурак, ведь главное, что он жив, а с остальным мы справимся. Я же так долго ждала его! Но мысли отказывались складываться в членораздельные предложения. Меня переполняли эмоции, поэтому я зашептала сбивчиво: – будто задыхаясь. Калека это без рук, без ног. И то…

Я бессильно уронила руки. Мозг отказывался работать, меня переполняли эмоции. Хотелось кричать и бегать, плакать и смеяться одновременно, обнимать Костю… Но Костя не может ходить. Он сидит в инвалидной коляске. Почему? Как так? Что случилось? И что теперь делать? Как ему помочь?

Внезапно в голове прозвучало Любкиным голосом: «Ну-ка, встала, сопли подтерла и пошла! Нужно дело делать, а не нюни распускать!» Я глубоко вздохнула, собирая мысли в кучку. Нельзя им снова позволить завладеть мной. Я должна сохранять трезвый рассудок, мыслить рационально. Порадоваться и поплакать я еще успею. Но сначала нужно помочь Косте. А для этого нужно собраться и включить мозг, думать как журналист. Отмести все глупости и выяснения отношений на потом.

Как только я это осознала, в голове, наконец, прояснилось. Совладав с голосом, я спросила:

– Какой у тебя диагноз?

Костя не ответил, посмотрел на меня удивленно и как-то растерянно. Смена настроения произошла слишком быстро, он не успел ее отследить. Раньше я так не умела: меня можно было читать, как открытую книгу, я была совсем другой: кроткой, стеснительной, тихой. Но за прошедшее время я тоже изменилась. И он это заметил, не заметить было нельзя. Из беззащитного котенка я превратилась в тигрицу, готовую рвать и метать обидчиков. Так же как он из жизнерадостного щенка стал потрепанным волком.

Все это пронеслось у меня в голове меньше чем за секунду, и я тут же засунула эту мысль в задний карман. Поразмышляю на досуге, а теперь, пока мы здесь, в поликлинике, надо… Я не знала, что именно надо, но чувствовала, что это очень важно.

Поскольку Костя оставался неподвижен, я схватила с его колен папку. Посыпались рентгеновские снимки, какие-то заключения с печатями, списки лекарств… я бегло проглядела несколько верхних листков. В корявом почерке и куче терминов я разобрала только слово «травма» и «временный парез нижних конечностей». Но этого хватило, чтобы сообразить, что делать дальше. Если паралич временный, значит, есть надежда его вылечить! А если есть надежда, то рядом должны быть Вера и Любовь, а последняя как раз в данный момент ждет меня у кабинета первоклассного невролога…

– Я знаю, что делать, идем! – я вскочила на ноги и мгновенно оказалась позади Кости, приготовившись толкать коляску.

– Куда? Марина, что за безумные идеи? Мне выписываться надо, я…

– Тебе к Наумову надо! Он лучший невролог, он должен тебе помочь! с трудом я сдвинула с места коляску и поняла, что на второй этаж по лестнице мы подняться не сможем. Интересно, где здесь лифт?

– Что? Нет! Никуда я не поеду, отпусти меня! И вообще я Кропышева жду, ну что ты вцепилась-то? Мне не нужна никакая помощь! – почти отчаянно прокричал Костя. Он повернулся ко мне, насколько позволяло его положение, оттолкнул мои руки и злобно сощурился. Я отпрянула, не ожидая такого упрямства и злобы, и впечаталась в кого-то спиной. Этот кто-то ойкнул, а через секунду его сильные руки вернули меня в вертикальное положение. Костя закатил глаза, досадливо взвыл и отвернулся.

– Извините, – пробормотала я, оборачиваясь, и тихо охнула.

Позади меня стоял рыжий верзила. По-другому его назвать было сложно. Он был такой высокий, что со своими ста семьюдесятью сантиметрами я доставала ему только до подмышки. Широкие плечи плотно обтягивал белый халат, из-под которого выглядывала черная футболка с черепом. Длинные рыжие волосы незнакомца были собраны в хвост, левую щеку пересекал жуткий шрам, и на левой же руке у него не было мизинца. Он смотрел на меня сверху вниз и улыбался. И почему-то от этой улыбки у меня по коже бежали мурашки ужаса.

– Вы, наверное, – Марина? спросил он басом, и я чуть не присела от страха. Интересно, откуда он меня знает? И значит ли это, что мне теперь кранты?

– Да, Марина Журавлева, – отозвалась я хрипло, стараясь держать лицо. Главное, собраться и не выдать своего страха, суметь постоять за себя. Где вся твоя смелость, а? Куда делось все то, что ты так старательно нарабатывала эти два года?

– Павел Кропышев, – отрекомендовался он и протянул мне руку. Я осторожно ее пожала. Рука была в два раза больше моей, грубая и покрытая мелкими шрамами. Наверное, я слишком долго ее разглядывала, потому что Павел пояснил: – Битое стекло. Значит, вы все-таки встретились?

– Ага… а вы… а вы с Костей что ли? – дошло до меня, как до жирафа. Ну конечно, Косте ведь нужен помощник! И в самом деле, почему бы им не мог оказаться подобный тип? Ха… я нервно хихикнула. Кажется, еще немного, и я сорвусь окончательно. Мое сегодняшнее выступление покажется Косте цветочками, когда я впаду в настоящую истерику, и он решит, что я сошла с ума. И, скорее всего, окажется прав.

Кропышев хохотнул и по-свойски обнял меня за плечи.

– Расслабься, я людей не ем, а Костя… он теперь всегда такой. Мариночка, ты главное дыши носом, ага? Посмотри на меня, знаешь какие-нибудь дыхательные практики?

Согнувшись пополам, Кропышев заглянул мне в лицо, загораживая собой недовольного Костю. Я неуверенно кивнула. Сердце колотилось как бешеное. Почему Костя такой? Что за чертовщина здесь происходит?

– Покажи-ка? Давай вместе подышим, а? – продолжая держать меня как куклу, Павел принялся делать глубокие вдохи и выдохи. На автомате я стала за ним повторять, и через несколько вздохов почувствовала, что успокаиваюсь. По крайней мере, больше мне не хотелось расколотить стойку регистратуры. Кажется, я снова стала вменяемой.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я. Кропышев улыбнулся, и от его улыбки меня снова бросило в дрожь. Шрам жутко уродовал его лицо, и при взгляде на него мне тут же вспоминался несчастный Гуинплен [Персонаж романа Виктора Гюго «Человек, который смеется»]. Наверное, я нескоро привыкну к такой колоритной внешности.

– Успокоилась? Молодец, а теперь излагай план! – Убедившись, что я действительно твердо стою на ногах, Павел отпустил меня и выпрямился.

– Какой план?

– Ты пыталась предпринять какие-то действия. Возможно, просто украсть моего подопечного, но мне казалось, что ты настроена более серьезно, мирно отозвался Кропышев. Я вздохнула. Что ж, пусть сегодня адекватным будет Кропышев. По крайней мере, до его титанического спокойствия мне как до Луны, особенно, сегодня. Не глядя на злого Костю, я забрала у него с колен папку, а потом заговорила, стараясь как можно убедительнее изложить свою мысль:

– Насколько я поняла, у Кости парализованы ноги, так?

– Так, кивнул – Кропышев, не обращая внимания на шипение Мезенцева. Он заглянул в папку и ткнул пальцем в какое-то заключение. Посыпал медицинскими терминами. Я ничего не поняла, но кивнула. Поглядев на меня, Кропышев принялся объяснять по-человечески: – Помимо раздраженной физиономии и шрамов, у него перелом отростков позвоночника, из-за чего сильные боли и паралич. Вообще-то, при его диагнозе в некоторых случаях даже возможно полное восстановление. Но после той… кхм, аварии его оперировали больше десяти часов. Я лично ассистировал хирургу и скажу тебе, что такой результат, – Кропышев кивнул на насупившегося Мезенцева, – уже большое достижение!

– Так вы врач? – удивилась я. Почему-то мне казалось, что подобный тип может быть только бойцом какого-нибудь спецподразделения.

– Да. Потом расскажу. Так что ты предлагаешь?

– Кхм, дело в том, что сегодня в этой клинике, буквально через полчаса, мы с Любой будем брать интервью у профессора Наумова. Он очень крутой невролог, у него есть свой собственный центр реабилитации инвалидов. Я читала его послужной список и… подумала, что, может быть… Может, он сможет помочь Косте? – я неловко закусила губу. Изложенный устно план показался мне глупым. Я ведь не знаю Наумова и не знаю, согласится ли он, не знаю, что случилось с Костей и можно ли вообще ему помочь? Я опять ничего не знаю и предлагаю какие-то варианты вслепую! Это все равно, что, не умея, играть в карты на деньги! Как же бесит неизвестность!

Однако Кропышев вдруг согласно закивал:

– Ох, Александр Венедиктович Наумов? И ты берешь у него интервью? Вот это удача, это же… это же светило российской медицины, у него золотые руки и голова! Попасть к нему на прием просто нереально. Марина, если мы не воспользуемся этим шансом, мы будем просто лохами! Где проходит ваше интервью?

Он повернулся к Косте, который до этого молча хмурился, разглядывая меня.

– Вот сам и иди к своему светиле! Без меня!

– Пх! Я-то пойду, а ты-то поедешь, – Кропышев не обратил на Костины возмущения никакого внимания и потащил коляску в сторону лифтов. Я последовала за ними, прижимая к горящим щекам ладони. Боже…

Воспоминание 15

Люба вытаращилась на нашу процессию, как на восьмое чудо света. И по ее взгляду, направленному на Кропышева, я поняла, что она гадает, не захватили ли меня в заложники.

– Люба, познакомься – это Костя и Павел, – сказала я. Голос прозвучал истерично. На лице Любы отразилось понимание. Она сразу как-то подобралась и сделала деловой вид, пожала обоим руки и немного надменно сказала:

– Очень приятно. Не возражаете, если я украду на минутку Марину? – и с этими словами подхватила меня под локоть и утянула в сторону уборных. За что я была ей безумно благодарна, потому что там я плюхнулась на крышку унитаза, закрыла лицо руками и разрыдалась:

– Ты представляешь, это он… он живой… сволочь, и в инвалидном кресле… господи, что мне делать? – всхлипывала я. Горячие слезы безудержно катились по щекам, я размазывала их по лицу и с каждым словом рыдала все сильнее. Моя нервная система не выдержала такого удара. Все оказалось совсем не так, как я представляла. Никакого «долго и счастливо» после нашей встречи не случилось. Наоборот, все стало только хуже. – Костя… он… он даже не рад мне! Ему как будто все равно. Он не… он… я не узнаю его, Люб! Он сам на себя не похож, он на человека-то не похож! Злой, угрюмый, отталкивающий. Что с ним случилось? Неужели это травма так его подкосила? Люба-а, что мне делать? Я так ждала его, а он… а все… все летит к чертям!

– Марина, – в голосе подруги было безграничное сочувствие. Она подняла меня с толчка и крепко обняла. От нее исходило тепло и легкий аромат яблок. Я уткнулась носом ей в волосы и снова всхлипнула. – Бедная моя девочка, сколько на тебя всего свалилось… Марин, ты знаешь, что человеку даются только те испытания, которые он может преодолеть?

– Знаю, но как я… я ничего не могу! Опять. Ты видишь, я психанула, разрыдалась… даже не смогла сохранить свою голову! Я так старалась все это время быть сильной, а тут сорвалась, как девчонка! Как я могу… что я могу? Я ничего не могу-у, – продолжала рыдать я. Эта встреча отбросила меня в состояние годовой давности, когда я не знала, что с Костей, и всячески изводила себя своими же мыслями. Со временем я научилась контролировать себя, но сейчас все пошло совсем не по плану. Не выдержав потрясения, мозг вышел покурить, оставив меня на попечение истеричного сердца и пьяных гормонов.

– Марин, это естественная реакция. Слезы – адаптационный механизм. Сейчас ты проплачешься, и тебе станет легче. Потрясение пройдет, и ты снова вернешь себе контроль над собой. Подумай сама, твой организм просто не выдержал нагрузки и попросил немножко времени на передышку. Не кори себя. Лучше постарайся успокоиться и принять сложившуюся ситуацию. А потом решить, что с этим делать. Надо ли оно тебе вообще?

– В смысле? – подняла я на нее заплаканные глаза.

– В прямом. Ты знала Костю всего полтора месяца. С тех пор прошло полтора года, и это уже совсем другой человек. И ты тоже другой человек. Подумай, точно ли ты хочешь продолжать строить с ним отношения?

– Точно. Я же ждала его! – возмущенно ответила я. – А разве могло быть иначе? Разве могла я теперь, когда он наконец-то вернулся живой, его оставить? Я слишком много нервов и сил потратила, чтобы просто опустить руки от одного сердитого взгляда. Нет уж, я буду бороться до конца. Пока он не скажет, что не любит меня, что у него есть кто-то другой, что…

– Тогда будь готова к тому, что вам придется знакомиться заново. И… Марин, война не проходит бесследно. Присмотрись к нему, и ты увидишь ее след.

– Ну, конечно, он же теперь… колясочник, – хмыкнула я, стирая остатки слез. Плакать уже не хотелось. Люба оказалась права, мозг вернулся в голову и схватился за извилины от творящегося там безобразия.

– Я не об этом. Посмотри ему в глаза. Такие же глаза были у моего прадеда, который прошел Великую Отечественную. В детстве я его боялась. А сейчас, увидев твоего Костю, вспомнила сразу. Если ты хочешь быть с ним, тебе придется побороться за него и, возможно, с ним самим. И возможно, ты проиграешь.

– Но трудности делают нас сильнее, верно? – спросила я, криво улыбаясь. Люба кивнула и крепко меня обняла.

В голове все возвращалось на круги своя. Я снова владела своим телом и мозгом. В последнем уже начинали вертеться шестеренки, рассматривая дальнейшие варианты развития событий. Я сделала глубокий вдох, успокаиваясь окончательно. И подумала: как хорошо, когда есть друг, который даст твоим тараканам время проораться, успокоит и направит на путь истинный.

* * *

С профессором Наумовым, на удивление, все прошло хорошо.

Консультация закончилась вовремя, и из кабинета потянулись врачи. Все они казались очень воодушевленными: по коридору несся их говор и смех. Я заглянула в кабинет. Это было просторное белое помещение со столом, стульями и интерактивной доской для презентации. Александр Венедиктович, окруженный молодыми докторами, стоял около нее и что-то оживленно рассказывал. Он оказался пожилым человеком с пышными седыми усами, подвижной мимикой лица и звучным голосом. Он говорил негромко, но слышно было на весь кабинет. Из его речи я не понимала ни слова, потому что это были сплошные медицинские термины.

Когда доктора, наконец, удовлетворили свой научный интерес и покинули кабинет, мы с Любой зашли и неловко встали у дверей.

– Добрый день, Александр Венедиктович! – поздоровалась я, но не успела продолжить заготовленную речь, потому что профессор живо обернулся, окинул нас своим внимательным взглядом и закивал:

– А-а, вы из газеты, наверное! Марина и Любовь, верно? Простите за задержку, сам не люблю ждать. Но тут, видите ли, у товарищей много вопросов возникло. А исследовательский интэрэс надо поощрять! – слово «интерес» он произнес через «э», что меня очень позабавило. – Только дайте немного передохнуть и пойдемте отсюда куда-нибудь, здесь так душно! А мозгу кислород нужен для работы!

Мы закивали. Профессор располагал к себе. Он забрал свой портфель и, покачиваясь, пошел к выходу. Мы за ним. Увидев Кропышева с Костей, он остановился и внимательно посмотрел на Павла поверх очков. Потом хмыкнул.

– Павел, верно? Вы были у меня на курсе. Что-то вы писали… кажется, работу о детском церебральном параличе. Хм, символично.

– Да, – удивленно ответил Кропышев. – Добрый день, Александр Венедиктович!

– Умных студентов приятно запоминать, – довольно отозвался профессор. – А что же это вы, молодого человека сопровождаете?

Да вот, – Кропышев развел руками. Костя, все это время не поднимавший глаз, нахмурился и скрестил руки на груди. Я закусила губу и перевела взгляд на Кропышева, чтобы не расплакаться и снова не впасть в истерику. На Павла смотреть было не так страшно и не так больно. – Честно говоря, профессор, хотел воспользоваться служебным положением Марины и встретиться с вами. Проконсультироваться. Уж сколько всего испробовано было, а Константин не ходит. Вроде диагноз предполагает выздоровление, но…

– Понятно, – хихикнул профессор Наумов. – Хитрая вы, молодежь. Окружили меня, старого. Ждут чегой-то… Ладно, поступим вот как. Сейчас у меня есть время только на интервью для милой девушки. Да и осмотр проводить нужно не на коленке. Поэтому вы завтра приходите ко мне в центр. Сейчас я время уточню, и вас запишут. Но с одним условием. Вы, Павел, напишете у меня диссертацию. Мне умные аспиранты во как нужны, а то Травкина совсем офанарела. Хочет меня изжить из комиссии, дескать, пользы научной я не приношу и кадров не штампую пачками, – возмущенно ответил профессор, но тут же осекся и хитро поглядел на нас поверх очков. – Но вы этого не слышали.

– Спасибо, профессор! – удивленно отозвался Кропышев. Никогда я еще не видела настолько ошарашенного человека.

– Спасибо, – повторила я эхом. Внутри начинали лопаться шарики. Это же такой крутой центр! Там же такое оборудование, такие специалисты, такие лекарства… И Костя туда попадет! Бесплатно и совершенно случайно, по знакомству Кропышева! Хотя Кропышев, похоже, и сам был в шоке от собственных связей.

– Не за что, пока не за что, идемте уже, – отмахнулся профессор и зашагал по лестнице на первый этаж. Мы с Любой поспешили за ним. Перед уходом я встретилась глазами с Кропышевым и прочла в его взгляде собственное же удивление и радость. А вот в Костиных глазах плакало осеннее небо, и рокотала грозовая туча. Он даже не посмотрел на меня. Сидел, опустив голову и ссутулившись… Что с ним такое? Он же должен радоваться. Это же такой специалист, он же точно сможет помочь. И Костя сможет ходить, и все наладится. Почему он молчит и дуется? Мы же, наконец, встретились, почему он так реагирует? Что с ним такое?

Так, стоп. Я сердито выдохнула. Так дело не пойдет. Меня снова охватывает страх, снова гложут сомнения и какие-то мутные мысли. Я не смогу работать, если не угомоню их.

– Люба, я на секунду! – сказала я и быстро зашагала в сторону уборной. Подруга кивнула, а профессор поковылял к кофейным автоматам. Ничего, пару минут они подождут. А мне снова надо причесать мысли.

Я подошла к раковине, пустила холодную воду и поставила под нее руки. Ладони обожгло ледяной струей.

«Марина, сосредоточься. Возьми себя в руки. Ты не можешь позволить чувствам нарушить все, что ты так долго строила. Твои страдания ничем не помогут Косте. Ты просто запорешь интервью, если продолжишь в том же духе. Давай, собрала мозги в кучку и пошла. Помимо всего прочего, у тебя есть работа. И ты не можешь халтурить, потому что она связана с людьми, потому что она важна для тебя и для них. И ты должна разделять работу и личную жизнь. Задвинь свои эмоции подальше, сделай качественно дело, а потом можешь страдать, переживать, думать – делать все, что угодно. Но сначала дело!»

Я приложила ледяные руки к горящим щекам. Подействовало отрезвляюще. Все-таки что-то здравомыслящее во мне еще осталось. Сейчас я выйду отсюда, и буду полностью контролировать свои мысли и чувства. Я возьму интервью, оформлю его и отошлю Петру Викторовичу. А потом буду думать о том, что случилось с Костей. Только так.

Однако Люба все сделала сама. Ее неуверенность куда-то исчезла, и теперь она очень ловко вела беседу с профессором. От ее слов он расцветал на глазах и говорил все больше и больше. Я сидела рядом и только улыбалась, разглядывая их обоих. Иногда тоже что-то спрашивала, но больше молчала. Мне нравилось наблюдать за Любой. За тем, как она преобразилась на настоящем практическом задании. Все знания, которые она почерпнула из лекций, она теперь применяла на практике. И у нее это получалось очень ловко. Для меня это было немного удивительно, потому что я все делала интуитивно, а она – строго по регламенту. Но получалось у нас одинаково хорошо.

Когда интервью закончилось и мы распрощались с профессором, я принялась искать Костю и Кропышева. Не могли же они уйти просто так, не оставив даже номера телефона!

– Любка, ну ты даешь! Молодец! Интервью – огнище! – похвалила я подругу. Она зарделась.

– Скажешь тоже… оно как во сне пронеслось! Ой, Марин, а можно я его оформлю? Ты не расстроишься, если я его напишу?

– Да нет, конечно. Если тебе так хочется… – недоуменно пожала я плечами.

– Ага, очень хочется! Только как ты потом перед Петром Викторовичем отчитываться будешь?

– Ой, никак. Скажу, что это ты написала. Пусть сам разбирается с редакцией, это же он дал задание в парах! – я махнула рукой. Но Люба не успела ничего ответить, потому что нас окликнула медсестра из регистратуры:

– Девушка, вы Марина Журавлева?

– Я, – отозвалась я недоуменно, подходя ближе.

– Вам передали, она протянула мне листок. На скомканной бумажке косым неразборчивым почерком была написана фамилия Кропышева и номер телефона.

Воспоминание 16

Утро было мрачным. Я сидела за столом и ковыряла растворимую кашу. Вокруг металась Люба, собираясь на учебу. Одновременно она печатала какой-то доклад, одевалась, красилась, ела и собирала сумку. Я смотрела на нее и думала: счастливый человек, выспалась. Меня же к той категории людей отнести было нельзя.

Вчера я уверилась в том, что до сих пор люблю Костю. Потому что в каждом из сотни сценариев, возникших в моей голове после интервью Наумова, мы были вместе. Потому что мозг тут же прощупал все возможные варианты организации быта колясочника и выдал мне список источников, откуда можно почерпнуть дополнительную информацию. Потому что, увидев его, даже вот такого, я почувствовала странное тепло и облегчение, будто камень с души упал. И поняла, что время и расстояние не стало помехой чувствам. У меня все так же замирало сердце в его присутствии, рядом с ним я все так же ощущала себя дома.

Только теперь к этой захлестывающей с головой влюбленности добавилось что-то еще – волнение, страх. И даже не страх потерять, с ним я уже сумела договориться, а страх за Костю. Он всколыхнулся с новой силой. И теперь он был сильнее и крепче, чем во время нашей разлуки, потому что был подкреплен доказательствами. Я видела своими глазами, что с Костей что-то не так. И переживала за него.

А еще я не понимала, что случилось? Почему он не рад меня видеть? Неужели он не чувствует ко мне того же, что к нему чувствую я? Неужели он меня разлюбил? А может, у него кто-то есть? Или он просто… может, ему неловко оттого, что он теперь колясочник? Может, он боится, что я его брошу из-за этого? Но нет, он же меня знает. Такая мелочь меня не испугает, тем более, если это временно… А если Костя теперь всегда такой?

В моей голове роились сотни вопросов, на которые я не могла найти ответов самостоятельно. Игнорировать их тоже не получалось. Отвлечься – тоже, потому что Люба решила писать статью самостоятельно. Она сидела за столом, поджав ноги, и быстро стучала по клавиатуре, транскрибируя запись. А я лежала на своей кровати и занималась самокопанием. Но долго страдать не получилось, потому что позвонил Кропышев.

Он предложил встретиться завтра в медицинском центре Наумова. Хотя, по сути, идти туда у меня не было никакой необходимости. Только толпу создавать. На осмотр все равно никого не пускают. Но Кропышев сказал, что у него ко мне какое-то важное дело, которое касается Кости. И очень просил не рубить сгоряча, а хорошо все обдумать. Тон при этом у него был неловкий и извиняющийся. Я представила смущающегося Кропышева и чуть не засмеялась в голос. Это было что-то из разряда фантастики.

На встречу я, конечно, согласилась. Конечно, с большей радостью я бы пообщалась с самим Костей, но за неимением лучшего… Надо же хоть что-то о нем узнать. Почему он стал таким? Неужели из-за травмы? Но ведь это же не смертельный приговор. Люди живут и не с такими проблемами. И работают, и семьи заводят. Тем более, врачи говорят, что Костя может поправиться. Значит, в теории он снова сможет ходить. Сможет вести прежний образ жизни. Почему же он так не хотел встречаться с Наумовым?

Завершив звонок, я откинулась на подушки и продолжила мысленно рассуждать. У меня сложилось впечатление, будто Косте уже все равно. Будто он поставил на себе крест, смирился со своей инвалидностью и перестал бороться за жизнь. Он вообще вел себя странно. Нехарактерно. Вчера я смотрела на него и не могла узнать своего любимого Костю. Вроде бы внешность та же, но наполнение… Он изменился до неузнаваемости, стал колючим как дикобраз – подойдешь и сразу осыплет иголками. А они длинные, острые, задевают за живое, ранят.

Не понимаю. Не понимаю, что с ним такое? Он же остался жив, он же вернулся домой. Но никому об этом не сказал. Где мой оптимистичный, дурашливый, внимательный Костя? Что с ним случилось? Почему он теперь себя так ведет? Зачем он меня отталкивает? Неужели, он правда меня разлюбил? Но даже если и так, то зачем все эти выкрутасы? Сказал бы по-человечески…

Нет, тут что-то другое. Что-то более сильное и страшное. Но я не понимаю, что это. Точнее, я боюсь, что окажусь права. Я боюсь, что… Костя просто не хочет жить. Что он смирился и не хочет бороться.

Я замерла, пораженная своей же догадкой.

– Нет, Марина! Ты опять себя загонишь, – громко произнесла я, прерывая дальнейшие размышления. Люба удивленно на меня посмотрела, но я махнула рукой. Мол, ничего, тихо-мирно сам с собой.

Надо заканчивать думать и приниматься за какое-то полезное дело. А то сейчас опять понавыдумываю всякого, накручу себя, а в итоге все окажется совсем по-другому. Нет, мысли – определенно худший враг человека. Особенно женщины. Ведь мысленно она может влюбиться, выйти замуж, нарожать детей, рассориться и развестись. А этот несчастный, которого она избрала объектом своих мечтаний, будет гадать, почему изменилось к нему отношение? Так что лучше уметь вовремя остановить полет фантазии и вернуться в реальность.

Я села на кровати и открыла ноутбук. Ненавижу неизвестность, поэтому постараюсь уменьшить ее по максимуму. Допрошу завтра Кропышева с пристрастием, а пока в моих силах найти информацию о Костином диагнозе, о том, как и где его лечить, как обращаться с колясочниками, какие трудности они испытывают, как им помочь, чтобы не обидеть…

* * *

Петр Викторович пообещал поставить мне зачет автоматом, поэтому в институт я не пошла. А сразу намылилась в медицинский центр. Добираться до него было долго, час на метро с пересадками. Пока ехала, старалась себя занять чем-то полезным. Вспомнила, что завтра экзамен по русскому. Открыла билеты, обнаружила, что их больше пятидесяти. Прочитала несколько вопросов и скисла. Я не понимала ни слова. Пришлось лезть в лекции, а потом в Интернет. Зато скоротала время.

Выйдя из метро, я поморщилась. На улице светило солнце. Конец мая снова выдался жарким. Синтетическая рубашка липла к телу, и очень хотелось пить. Я быстро шла по тротуару, пытаясь избавиться от вновь появившегося грызущего беспокойства. Скорая встреча пугала и заставляла сердце биться чаще. Я не знала, как отреагирует Костя, и не знала, что ему сказать. Я не знала, что мне собирается поведать Кропышев, и не знала, что мне с этим потом делать. Я снова прозябала в чертовом неведении!

Прочесав два квартала, я свернула во двор и обнаружила искомое здание. Светлое, новое и красивое. Шумно выдохнула и дернула дверь.

Внутри реабилитационный центр оказался еще красивее. Белые стены с фотографиями пейзажей, клетчатые полы, разноцветные пуфики. О том, что это больница, напоминали только снующие туда-сюда медсестры в белых халатиках, запах хлорки, йода и еще каких-то медикаментов. Но я не успела отследить эту мысль, потому что заметила Кропышева. Он сидел у кабинета с надписью «профессор А. В. Наумов» и что-то читал в телефоне. Рядом с ним лежал букет сирени. Я невольно поежилась. Все-таки шрам сильно уродовал его лицо. Но это же не повод его бояться, верно?

– Привет! – окликнула я его и плюхнулась рядом. – Ну что?

– Марина! – Он оторвался от телефона и протянул мне букет сирени. – Это тебе. Костя, черти б его съели, такой злющий с утра был! Потому что узнал, что я позвал тебя. Но пока ехали, у него что-то переклинило, заставил меня разорить чужую клумбу. Он, правда, просил не говорить, что это от него букет… Но я ему такого не обещал.

– Спасибо, – выдавила я, принимая букет. – Вот тебе на! И как это понимать? То шипит, то букет… что с ним такое?

– Ты в шоке? Вот и я тоже, – вздохнул Кропышев, а потом вдруг замялся, как признающийся в любви школьник. – Но… поэтому я тебя и позвал. Наверное, это эгоистично просить тебя о помощи, но… скажи, ты его еще любишь?

– Да, удивленно ответила я. – Странный вопрос. Разве можно бросать человека только из-за того, что он стал инвалидом?

– Я не про коляску, – Кропышев поморщился. – Я про то, как он теперь себя ведет. Ты же видела вчера. Ты уверена, что любишь его такого?

– Да, – снова кивнула я. Я не сомневалась в своих чувствах. В чувствах Кости – да, а в своих точно нет. – Только… мне кажется, что я любила совсем другого человека. Я не понимаю, что с ним случилось? Почему он так себя ведет? Отталкивает, а теперь букет этот…

– Есть у меня предположения, – задумчиво начал Кропышев. – Только… скажи, нужен ли он тебе такой? Он ведь сейчас не может функционировать как полноценный партнер. Он не может тебя защищать, заботиться о тебе, даже проявлять любовь так, как тебе бы хотелось, он пока тоже не может. Ему самому сейчас нужна помощь. Не только физическая, но и моральная. Скажи, нужен ли он тебе таким – убитым?

И я задумалась. Конечно, все вокруг сейчас твердят про нормальные отношения, где оба партнера равны и психологически здоровы. Они не цепляются друг за друга, потому что каждому хватает энергии, чтобы обеспечить себя. И ни одному из них не надо «лечить» другого. Но что делать, если твой любимый человек сейчас слаб, сломлен, убит? Что делать, если он не может справиться сам? Неужели его надо бросить? Сказать: «Вот разберешься со своими тараканами, тогда и звони?» Нет, ну какие же это тогда отношения? Разве можно так равнодушно отнестись к близкому человеку, когда ему нужна помощь? Другое дело, что нельзя оказывать ее в ущерб себе. Тогда потеряетесь вы оба, и лучше от этого никому не станет.

Но если ты сейчас силен и можешь поделиться этой силой, если ты можешь помочь найти выход или направить к специалистам? Нельзя же просто бросить человека. Нельзя же оставить его наедине со своими персональными демонами. Как он тогда выберется? Как он сможет с ними справиться, если у него нет необходимого ресурса, если он истощен?

Нет, я не могу оставить Костю. Он сейчас слаб и не может постоять за себя. А я могу. Во мне есть сила и энергия. Во мне живет любовь, и я могу ею поделиться. Я могу дать ему часть своей силы, и от меня не убудет, потому что я сама ее генерирую. И он сможет так же. Он тоже сможет себя обеспечивать, но сейчас ему нужно время. Нужно, чтобы кто-то с ним поделился, позаботился о нем, побыл сильным вместо него. Чтобы кто-то просто любил его и был рядом, пока он сам не способен на это. Для этого же существует семья! Ведь если мы вместе, мы в одной связке. И если один из нас сейчас слаб, то другой должен ему помочь. Иначе, зачем это все?

И я ответила:

– Глупый вопрос, конечно да. Расскажи, что с ним случилось? Как вы познакомились? Я хочу все знать.

– Хорошо, – кивнул Кропышев, и в его глазах я увидела облегчение и благодарность. Я устроила сирень на коленях и откинулась на спинку, приготовившись слушать. – Так… с чего начать? Начну с себя. Я окончил медицинский институт несколько лет назад и пошел в армию. А там, как узнали, что я врач, предложили контракт. Я согласился. Мне не хватало экстрима в жизни, да и платили там хорошо. Фактически, я стал полевым врачом. Раненых много, рук не хватает, лекарств тоже… Однажды, вот, получил осколочное ранение, – Кропышев повертел рукой и провел пальцем по шраму на лице. Я сглотнула. Внешность у него, конечно, была неописуемо колоритная. – А однажды вот этого привезли. Я ассистировал на всех операциях. Честно тебе скажу, спасло его не иначе как чудо. С такими травмами обычно не выживают. Он весь переломанный был. Потапов, хирург наш, сказал, что после такого впору и в Бога уверовать. А я думаю, что это из-за тебя его оставили. Потому что ты его ждала.

– Еще мама, сестра… – пробормотала я, но Кропышев меня не услышал. Он продолжал рассказывать.

– Ну вот, а после операций Костя совсем слабый был. Сначала медикаментозная кома, потом долгое восстановление. – Кропышев хихикнул. – Мне его жалко стало, захотелось как-то подбодрить по-человечески. Молодой же совсем, а вот так… Стал я к нему захаживать периодически, разговаривать. Он мрачный очень был, почти не говорил, не ел, не поднимался. Я думал, это из-за паралича. Ну, шутка ли, сильный, активный парень, а тут – инвалидное кресло. Я старался его всячески поддерживать: коляску помог нормальную выбить по квоте, освоить ее тоже. Статьи разные ему давал читать. Ну, про людей с особенностями. Чтобы он понимал, что он не один такой, и жизнь не кончена. Так и сдружились постепенно. Пожалуй, он из всей поликлиники только со мной и общался.

Потом оказалось, что оба из Москвы. И когда контракт истек, я решил… ну, помочь ему как-то. У него ведь настоящая депрессия была! А может, и сейчас есть. Посттравматический синдром или что-то вроде того. Честно говоря, я в психологии не силен совсем. К семье он возвращаться не хотел, к тебе тоже, хотя твоя фотография у него в кошельке все это время лежала. Он часто ее рассматривал, когда у нас в больничке валялся. Он про тебя ничего не рассказывал, но ночью звал по имени. Он же у меня живет сейчас, я-то оформился сиделкой! – Кропышев снова хихикнул. Его явно веселила подобная должность. Меня тоже. Этот великан бандитской наружности – сиделка. А о Косте рассуждает, как он младенце – с отеческой нежностью. Вот точно – внешность обманчива.

– Сам в ординатуру поступать собираюсь, на работу устроился в местную поликлинику. А Косте все искал врачей разных, реабилитацию, то, се… а он, как вернулись сюда, совсем скурвился. И я понял, что это не из-за коляски. Потому что при его диагнозе, если очень хотеть и заниматься, можно начать ходить и даже бегать. Задумался, что произошло. Стал к нему прислушиваться, присматриваться… А ему, наверное, кошмары снятся. Сам-то он молчит, конечно. Только курит, как паровоз. Но я-то знаю, что иногда он спит нормально, а иногда кричит, плачет… И мне кажется, это неспроста. Кроме аварии произошло что-то еще, кто-то погиб. И Костя считает, что из-за него, хотя никаких судебных разбирательств не было. Он сжирает себя изнутри, и от этого не может поправиться. Ему ничего не помогает, потому что он не хочет, чтобы помогло. Он отталкивает всякую помощь, потому что считает, что недостоин ее.

– Но как же? – только и сумела выдавить я.

Тирада Кропышева стала для меня настоящим откровением. Сколько же всего случилось с Костей за это время! С ума можно сойти. А я ничего не знала. Я даже предположить не могла, что все настолько плохо.

Костя! Мой Костя – жизнерадостный, позитивный, активный… Он как никто любил жизнь! Что же такого должно было произойти, чтобы он так изменился? И как ему теперь помочь? И зачем Кропышев рассказал все это мне? Неужели он думает, что я…

– Ты думаешь, он меня послушает?

– Марин, я не знаю. Я даже не представляю, что творится в его дурной башке, но он определенно тебя любит. Пожалуй, только тебя. И я не знаю, к кому обратиться еще, как не к тебе. Говорят, что любовь спасает, вдруг не врут?

– Любовь спасает, – нервно хмыкнула я. – Спасает, да только это не панацея! Конечно, окруженный заботой и любовью человек выздоравливает быстрее, но ведь без лекарств ни одна болезнь ни уйдет. Но что я… что я могу? Он не хочет со мной говорить. Он не хочет меня видеть. Как я могу ему помочь?

Но мой вопрос остался без ответа, потому что дверь кабинета открылась. Оттуда на коляске выехал Костя, за ним вышел профессор Наумов. Он сложил руки на животе, окинул меня хитрым взглядом и сказал:

– А! Милая девушка из редакции. Я знал, что вас встречу. Павел, а вас я очень жду на нашей кафедре. Как у вас с поступлением?

– К экзаменам готовлюсь, – бодро отозвался Кропышев.

– Похвально-похвально, – закивал профессор, а затем откланялся и резво побежал по коридору. Надо же, столько лет, а так бегает. И еще с какой-то Травкиной соревнуется.

– Ну что? – спросил Кропышев у Кости. Я перевела на него взгляд. Сегодня он выглядел лучше. Нет, внешне ничего не изменилось. Но выражение его лица стало более мягким.

– Вот список лекарств и направления на ЛФК и массаж в этот центр, – отозвался он и протянул папку с бумагами Кропышеву. Тот погрузился в разбор врачебных иероглифов, а Мезенцев, наконец, обратил внимание на меня. Он повернулся ко мне лицом, внимательно оглядел с ног до головы, будто что-то прикидывая.

– Спасибо за цветы, сказала я. Брови Кости поползли вверх, он обернулся к Кропышеву. Тот кашлянул и забормотал что-то на латыни, делая вид, что увлечен изучением медкарты.

– Скотина ты, – сердито бросил Костя. Снова посмотрел на меня исподлобья. – Понравились?

Да, это мои любимые, отозвалась я.

Это было до жути странно: говорить о цветах, когда мы не виделись больше полутора лет. Хотелось столько всего рассказать! О том, как я жила без него, как круто изменилась моя жизнь, как я ждала его. Хотелось расспросить его, что с ним случилось, как он себя чувствует, и почему не писал. Хотелось обнять его и поцеловать, чтобы он запустил руки в мои волосы и…

– Я рад, сухо ответил Костя. И больше ничего не спросил и ничего не сказал. Просто поехал вперед, к стойке регистратуры. Я рвано выдохнула.

Оторвавшийся от медкарты Кропышев выразительно посмотрел на меня.

– Ты точно уверена, что хочешь с ним быть?

– Точно, – буркнула я. – Только будь добр, разъясни, какой помощи от меня ты ждешь? Я не психолог, я журналист.

– Честно? Он всегда меняется, когда вспоминает о тебе. И я подумал, что… если ты будешь рядом, он… у него появится стимул жить.

Воспоминание 17

– Я не понимаю! – жаловалась я Любе вечером. Мы сидели на ее кровати и ели мороженое. Подруга делала таблицу по русскому и ругалась. А я сидела рядом, подсказывала и ныла. Меня удручало текущее положение дел, потому что я снова не знала, как быть. – Люба-а, я его не понимаю…

– Журавлева! – наконец не выдержала она. – Вот я не понимаю, с какого рожна тут пишется «и», а ты просто разнюнилась! Сколько можно ныть, а? Ты мне уже весь мозг выела.

– Ну, Люба, я же тебе русским языком объясняла, что Костя…

– Знаешь что? С этим твоим русским языком мне Михалкова уже вот где! – она провела большим пальцем по горлу. – И ты еще со своим Костей. Ну что, тебя учить надо? Возьми книжки почитай умные, к психологу сходи, пусть подскажет, че делать. Вот скажи – на кой ляд оно тебе надо? Самой не надоело еще страдать?

– Я люблю его, – уныло ответила я.

– А он тебя?

– Не зна-аю. Я не понимаю!

– Да задолбала уже со своим «я не понимаю»! Если б я столько раз это повторила, я бы точно уже свихнулась! – взорвалась Люба. Подготовка к экзамену угнетала ее и выводила из душевного равновесия, потому что преподаватель ненавидела студентов и гадила каждому персонально. Я оказалась в той половине группы, которой она зачла контрольную работу только с третьей попытки, когда мы, прождав две пары у ее кабинета, наконец, смогли получить капельку ее драгоценного внимания. А Любе повезло меньше, потому что у ее части группы – Михалкова не приняла конспекты, сказав, что слишком неразборчивый почерк, и заставила переписывать всю тетрадь. За два дня до экзамена, между прочим. Подругу это, конечно, приводило в бешенство. Михалковой это скажи! Сразу будет все понятно: что ты дура, а она умница. Свинья поганая, чтоб ей пусто было!

– Люба-Люба! – засмеялась я. Девушка вскочила и заносилась по комнате, как ураган.

– Ты понимаешь, я весь семестр ходила на все ее лекции и пары. Записывала каждое ее слово. А она, эта кобра немытая…

– Люб, ты себя-то слышишь? А кобра бывает мытой? – продолжала потешаться я. Конечно, меня экзамен тоже напрягал, особенно учитывая, что с утра я еще не приступала к изучению билетов. Но сейчас он был наименьшей из моих проблем.

– Да без разницы! Это не отменяет того, что эта пупырка курообразная…

– Чего? – завыла я в голос от смеха, до того потешно выглядела красная и злая Люба, извергающая окказионализмы.

– Того! – сердито отозвалась она. А ты тут со своим…

– …я не понимаю, поддразнила я ее, и подруга закатила глаза.

– Достала уже. Не понимать можно только эту мымру и сопромат, а все остальное просто как дважды два! И вообще, ты сама-то собираешься что-нибудь учить?

– Да-а… но сначала надо позвонить Ольге Сергеевне, – сдулась я. Я намеренно оттягивала этот момент, потому что не представляла, что ей сказать. Ваш сын вернулся, но теперь он выглядит совсем не как сын?

– Вот и звони! А порядочные люди к экзамену готовятся, – Люба плюхнулась обратно и взяла в руки тетрадь.

– Я не хочу-у…

– Я тоже не хочу, но готовлюсь же. И вообще, почему бы ему самому ей не позвонить?

Я вздохнула. Да черт его знает, этого Мезенцева. Любой нормальный человек бы поехал к матери, а этот…

– У него там сложная ситуация в семье, – туманно отозвалась я. – А мне ее жалко. Она уже два раза звонила, а я не ответила. Она же переживает, волнуется за него. Я не могу ее обманывать.

– Ой, Журавлева… Че скажешь-то ей?

– Правду, уныло – ответила я. – Потому и не хочу звонить.

– Может, лучше встретишься с ней?

– Нет, этого уже я не выдержу.

– Тогда иди, звони. А потом, пожалуйста, доделай мою таблицу. Моих сил и способностей на это уже не хватает. Я завтра на экзамене эту тетрадь ей в рот запихаю, если она будет недовольна!

– Ладно, Аника-воин!

Я сползла с кровати, нашарила телефон и пошаркала к выходу из комнаты. Дальше тянуть не было смысла.

* * *

Когда я все рассказала Ольге Сергеевне, в трубке повисла тишина. Пока я говорила, она, не перебивая, слушала. Теперь же, видимо, старалась это осознать.

Я же тем временем наматывала круги вокруг общежития. Было уже прохладно и темно, народ возвращался с пар радостный и гомонящий. Через дыру в заборе тянулся нескончаемый поток студентов с пивом и какими-то продуктами. Это был самый близкий путь до магазина, туда шныряли даже охранники, когда думали, что никто не видит.

Во дворе цвела сирень. Она пахла на весь двор, и я невольно вспомнила утренний букет. Он теперь красовался у нас в вазе. Я нюхала его каждый раз, когда проходила мимо.

– Ольга Сергеевна, вы там? с— просила я.

Я не могла себе представить, насколько это ужасно. Она же его мать. Девять месяцев она носила его под сердцем, потом в муках рожала, растила и воспитывала. Видела все его взлеты и падения, удачи и неудачи. Она же любит его больше, чем кто-либо на свете! И переживает за него так, как может переживать только мать.

Если мне, по сути, чужому человеку, так тяжело смотреть, как страдает Костя. Если у меня настолько сильно болит за него душа, если я так сильно переживаю, то каково же его матери? Наверное, это самое ужасное – видеть, как мучается твой ребенок и не иметь возможности ему помочь.

– Да, тихо отозвалась она. – Просто… я не знаю, что сказать…

* * *

Утром я проснулась от звонка с неизвестного номера.

– Алло? – сонно спросила я, но тут же подпрыгнула в постели.

– Марина, какого черта ты все рассказала матери? – это был Костя. Его голос дрожал от злости.

– А ты откуда знаешь? – хрипло спросила я. Села на кровати и потерла шею. Вчера я допоздна говорила с Ольгой Сергеевной, потом помогала Любе с русским, а потом учила чертовы билеты. Боже, как же я не выспалась!

– Она позвонила утром. Какого черта ты вмешиваешься в мою жизнь? – продолжал орать Костя.

– А ты какого черта не сообщаешь об этой жизни своей матери? Для нее ты пропал на два года! Ты, блин, ушел на войну! Ты хоть представляешь, каково ей пришлось? Что она должна была думать? Скажи спасибо, что я не сдала тебя с потрохами, неблагодарный! Я только про паралич сказала, а не про твое испортившееся настроение.

– Марина, дай поспа-ать! Ты такая скотина… – простонала Люба, закрываясь одеялом с головой. Я сердито зыркнула в ее сторону. Как будто я меньше спать хочу.

На том конце воцарилась тишина. Опасаясь, что Костя бросил трубку, я уже гораздо спокойнее произнесла:

– И тебе доброе утро!

– Было бы оно добрым, – мрачно отозвался Костя и отключился.

– Козел! – сердито сказала я и плюхнулась лицом в подушку. Разбудил, наорал… Что хотел? Через минуту снова раздался звонок.

– Марина-а-а, – проныла Люба. Я быстро взяла трубку.

– Что тебе еще?

– Э-э… Доброе утро! раздался голос Кропышева. Я отняла телефон от уха – на экране значилась его фамилия. Они что, сговорились?

– Было бы оно добрым, повторила я Костину фразу. Кропышев хихикнул.

– Где-то я это уже слышал. Я вообще-то по делу. Косте назначали ЛФК в центре, где мы были. Но у меня сегодня вступительный экзамен, а потом сразу на работу – у нас будет проверка. И я хотел тебя попросить с ним съездить. Коляску даже ты сможешь катить. А одному ему передвигаться по городу будет сложновато. Сможешь?

– Да-а, – протянула я. Вот, в чем собака порылась. Значит, дело не только в звонке Ольги Сергеевны. – Во сколько там надо быть? У меня экзамен в… батюшки! Люба! Подъем! Срочно! У нас через полчаса экзамен по русскому! Люба! – мой взгляд упал на часы, и я подскочила как ужаленная. Это ж надо было так проспать! Я сдернула с Любы одеяло, она села, квадратными глазами глядя на меня.

– Блин, Марина! Вот кошки драные! – заругалась она и побежала в ванную. Я срочно поскакала к шкафу с одеждой.

– Кропышев, у нас аврал. Ты все слышал, – бормотала я в трубку, надевая брюки. Павел хихикал.

– Ага! Удачи вам, девчонки! До трех-то освободитесь?

– Надеюсь, – отозвалась я, натягивая блузку.

– Тогда успеешь. Я тебе все скину. Пока! – и он отключился, а я побежала выгонять Любу из ванной.

* * *

На экзамен мы, слава богу, успели. Впрочем, могли даже не спешить, потому что драгоценная Михалкова опоздала аж на полчаса. Девочки из деканата закатывали глазки, складывали наманикюренные ручки, говорили, что ничем не могут помочь, и пили чай. А мы всей группой подпирали стены и возмущались. А еще страшно волновались, потому что своих баллов не знал никто.

Люба зудела над ухом:

– Сволочь пархатая, где ее черти носят? Господи, я, наверное, не сдам…

– Сдашь, успокойся, – нервно отвечала я, пытаясь запомнить хоть что-нибудь. Конечно, я писала без ошибок, составляла огромные статьи в газету и существительное от глагола отличить могла, но в присутствии этой женщины чувствовала себя дегенераткой. Впрочем, как и вся наша группа.

Наконец Михалкова явилась, обругала нас за то, что мы не взяли ключ от кабинета и ведомость, раздали зачетки раньше времени и вообще «что с вами, я не пойму?» Староста закатила глаза. Ей, как всегда, прилетело больше всех. Ведь она, такая-сякая неблагодарная, накануне должна была написать ей на почту, во сколько у нас сегодня экзамен.

– Началось, – уныло сказала Люба.

И потекли долгие и мучительные часы ожидания. Михалкова вызывала не по списку, а по желанию (по своему, а не по студенческому, естественно) по пять человек в кабинет, раздавала билеты, а потом долго и с пристрастием допрашивала.

– Ей бы в КГБ идти преступников колоть, – ворчала Люба. – Под таким напором любой что угодно подпишет.

Я молча кивала. Меня преподавательница не любила, потому что я не могла сносить унижения молча и обязательно что-нибудь отвечала. Чаще всего такое, от чего смеялась вся группа, а она зеленела. Поэтому я не удивилась, что моя фамилия прозвучала в самом конце, спустя два часа ожидания. Когда я заходила в кабинет, желудок прилип к позвоночнику, и меня начало подташнивать от волнения. Я не помню, какой вопрос был в билете, но ответила я на него достаточно хорошо. Михалкова поджала губы и сказала, что я могла бы и получше, и «чем это забита твоя голова», но… вымученная четверка все равно грела душу. К тому же, через полтора часа я уже должна была быть в квартире Кропышева.

* * *

Когда мы вернулись в квартиру Кропышева, уже наступил вечер. Полдня мы проторчали в центре профессора Наумова. И, честно говоря, это была та еще пытка. И даже не потому, что с непривычки возить инвалидную коляску тяжело, а в общественном транспорте еще и очень неудобно. А потому что Костя вел себя, как сволочь: молчал или язвил. Я изо всех сил старалась быть с ним приветливой и ласковой, но все мои попытки разбивались в прах о его дурное настроение. И я бесилась.

Я не понимала, что опять не так и как до него достучаться. Мне очень хотелось с ним поговорить. Нормально, по-человечески, как раньше. Но на все вопросы он отвечал односложно и раздраженно. И у меня сложилось впечатление, что он пытается меня оттолкнуть. Сделать так, чтобы я ушла сама. И это бесило меня еще больше, потому что теперь я решила, что не тронусь с места из принципа, как бы сильно он ни пытался меня задеть. И я его разговорю.

Но в итоге мы провели весь день примерно так:

– Кость, а у меня сегодня экзамен был. Представляешь, эта курица лохматая, наша преподавательница, заставила полгруппы переписывать все лекции заново! Всю тетрадь! За два дня до экзамена! А знаешь, сколько было билетов? Пятьдесят четыре! Нет, ну как тебе это нравится? Я чуть не умерла там сегодня! Она же придирается! Столько вопросов задала – ужас! Я еле-еле до четверки дотянула! Представляешь? – возмущалась я, надеясь хоть на какую-то ответную реакцию. Костя оставался мрачным:

– Да.

– А еще меня в газете печатают. Я рассказы пишу! Точнее, беру интервью у человека, а потом записываю его как рассказ. Получается интересно. Хочешь, я тебе принесу что-нибудь почитать?

– Принеси, – равнодушно прозвучало в ответ.

Потом, правда, Кропышев мне поведал, что Костя к этому моменту уже прочитал все мои статьи, но тогда я этого еще не знала. И потому бесилась. А, возможно, просто хотела есть. Но поняла это, лишь зайдя в подъезд и ощутив запах жареной рыбы. Тогда я вспомнила, что сегодня не успела позавтракать, а днем проглотила один только несчастный «сникерс» в центре. Почему-то я опасалась надолго покидать этаж, где Костя занимался с тренером, и потому в столовую не пошла, довольствуясь автоматом со сладостями.

Живот просто сводило от голода. Я протяжно вздохнула. Что ж, всякая работа должна оплачиваться. Хотя бы едой, поэтому будет справедливо, если…

У вас есть что-нибудь на ужин? – поинтересовалась я, помогая Косте пересесть в «домашнее» кресло. Оно было меньше и маневреннее, как объяснил Кропышев.

– Не знаю, посмотри в холодильнике, – мрачно отозвался Костя. И я подумала, что ему, наверное, дико и неловко принимать помощь от меня – от девушки, которая слабее и меньше его. И которую, по-правильному, опекать должен он. Но так сложились обстоятельства.

Я разулась и прошлепала на кухню. Открыла холодильник, желудок уныло заурчал, я крикнула в коридор:

– Советую вам завести кота!

– Чего? – послышалось в ответ.

– Того, что у вас тут мышь повесилась. Ты голодный?

– Нет.

– Я приготовлю ужин, – я благополучно пропустила Костино ворчание мимо ушей, потому что заметила на нижней полке пакет с картошкой. Вот это мы сейчас пир закатим! Кропышев, наверняка, придет голодный и усталый. Да и Костя, скорее всего, врет. Да и вообще, нормальная еда в доме не помешает!

Из коридора донеслось шуршание, потом полилась вода. Костя мыл руки. Интересно, придет на кухню? Или слиняет к себе и опять будет дуться?

Я включила музыку. Сегодня в этой квартире хозяйка я, а значит, приятно в первую очередь должно быть мне.

«На полчаса туда, где ты
Носила белые банты!
На полчаса туда, где я
Был капитаном корабля!»

Я улыбнулась. Хорошая песня, наивная немного и такая светлая. А еще примечательная тем, что…

– Помнишь, когда мы познакомились, я нашла у бабушки на чердаке старый проигрыватель? Ты его починил, и мы все лето слушали пластинки. Помнишь, мы валялись в саду, пили лимонад…

– Помню, – глухо отозвался Костя. Он подъехал к столу и налил себе воды. На меня не смотрел, но по его неловким движениям я поняла, что моя уловка с песней достигла нужного эффекта. Он, конечно, все вспомнил. И эти воспоминания дороги ему так же, как и мне.

Я отвернулась к раковине, в которую уже вывалила картошку, и принялась ее чистить, пританцовывая. Спиной чувствовала, что его взгляд теперь прикован ко мне. Он не спешил уезжать из кухни, слушал песню и смотрел на меня. Может, хотел что-то сказать? Или ему просто было хорошо?

Я решила больше не обращать на него внимания, композиция сменилась на еще более рок-н-рольную. Я задвигалась в такт музыке, «туша сигарету» и мурлыча под нос припев. Картошка уже перекочевала на доску. Костя все еще сидел у стола. Я не оборачивалась, но видела его в отражении стеклянной дверцы шкафа. Он прикрыл глаза, его лицо разгладилось. Теперь он не хмурился. Как там это называется? Арт-терапия? Я улыбнулась и продолжила строгать картошку.

Когда все было готово, я повернулась к Косте. Он все так же сидел у стола, смотрел на тянущиеся по небу золоченые облака и молчал. Он выглядел спокойно и даже безмятежно. Неужели я сумела вернуть прежнего Костю? Даже если на несколько минут.

– Ужин готов, сейчас на стол накрою! А мяса у вас нет. Скажи Кропышеву, чтобы купил хотя бы сосиски, а то одной картошкой сыт не будешь.

Костя перевел на меня взгляд. Кажется, я вырвала его из каких-то очень приятных мыслей. Он задумчиво посмотрел на меня, на сковороду, словно возвращаясь в реальность, а потом в лице его произошла какая-то перемена, он дернул бровями и развернул коляску к выходу:

– Я не голодный.

Он покинул кухню, и я осталась одна. Недоуменно застыла у плиты. И что это было? Почему он опять свалил? Он что, боится меня?

Я положила себе картошки и расстроено плюхнулась за стол. Сейчас поем и пойду. Зря готовила что ли? Желудок явно обрадовался такому решению. А с Костей, похоже, придется еще очень долго налаживать контакт. Он не хочет со мной общаться. Не подпускает. Почему? Чего он боится?

Солнце медленно заливало кухню, катясь к закату. Я выключила музыку и прислонилась к стене спиной. После еды во всем теле чувствовалась приятная тяжесть. Как бы я ни хорохорилась, сегодня я все-таки устала. Ладно, оттого, что я немного посижу здесь, ничего не случится. В конце концов, после еды положен отдых.

Я прикрыла глаза и снова задумалась о Косте. Он вел себя странно, противоречиво. Пытался меня оттолкнуть, бурчал и ворчал, говорил что-то резкое весь день. Но вместе с этим… иногда мне казалось, что он забывается и снова становится нормальным. Как сейчас, когда я включила музыку и начала готовить. Как будто я задела в нем какую-то струну, которая своим звучанием перекрыла все его мысли и страхи. Ведь ясно, что Костя страдает не от внешних факторов. Он сам себя мучает. Что-то внутри него, какое-то воспоминание, мысль грызет его изнутри. И он не может его прогнать. Но может о нем забыть, получается? Или хотя бы просто отвлечься? Значит, наши общие с ним воспоминания настолько сильны, что могут на какое-то время заткнуть его личного демона? Интересно… значит, любовь все-таки может исцелять? Или я ошибаюсь?

В любом случае, Косте нужна помощь. И что-то мне подсказывает, что я не смогу оказать ее в нужной мере. Что-то мне подсказывает, что Косте нужен специалист – психолог или психотерапевт… Но как это организовать? Я же не знаю, от чего именно страдает Костя? Вот это все – это же только мои предположения. А если я не права?

Надо, чтобы он открылся и позволил себе помочь. Надо, чтобы он сам захотел себе помочь. Ведь невозможно спасти утопающего, который держится за камень и не хочет его отпускать.

Господи, как же сложно бороться за человека с ним же самим!

Воспоминание 18

Сквозь сон я слышала, как Кропышев отчитывает Костю. Кажется, они были на кухне, наверное, ужинали. А может, просто ругались. Сил думать у меня не было, казалось, будто меня придавило к дивану чем-то очень тяжелым. Мысли превратились в тягучий кисель, я впадала в какое-то странное оцепенение, наверное, мой сон еще продолжался. За стеной ругались.

– Ты последний эгоист, Мезенцев! – приглушенно ворчал Кропышев. – Ты знаешь, что она вырубилась, готовя нам ужин, прямо вот тут на стуле?

– Она могла не приходить, – бурчал Костя так же тихо.

Мозг слабо возмутился. Как это? Я же с ним пришла. Мы вернулись с ЛФК, я решила приготовить ужин… Неужели я правда уснула у них на кухне? Впрочем, ничего удивительного. У меня сегодня был экзамен по русскому языку, к которому я готовилась всю ночь. Видимо, мой организм не выдержал нагрузки и решил отдохнуть. Ладно. Надо вставать. Не могу же я провести здесь всю ночь. Надо идти. Надо в общагу. Интересно, сколько времени? Я успею? Надо вставать.

– Ты совсем дурак что ли? – снова донеслось из кухни. – Она тебя любит. А ты целыми днями сидишь на балконе и куришь! Хоть бы слово доброе ей сказал. Молчишь, а как заговоришь – так думаешь, лучше бы и дальше молчал. Гадостями только сыпешь. И выздоравливать отказываешься. Я знаю, что тебе сказал Наумов. Все зависит только от тебя самого. Захочешь – поправишься, разработаешь мышцы и будешь ходить. Все это дерьмо – ЛФК, массажи, бассейны – фуфло, если ты сам не стараешься и не прилагаешь усилий, чтобы выздороветь.

– Кропышев, отвали, без твоих нравоучений тошно! – досадливо отмахнулся Костя. Я представила, как он морщится. Почему-то вылезать из-под теплого одеяла, которым меня укрыл, наверное, Кропышев, не хотелось. К тому же, они сейчас ссорятся. Я буду только мешать. Подожду, пока они успокоятся, и пойду. Время до комендантского часа еще есть.

– Ах, тошно? Слушай, ты точно сволочь. Эгоист чертов! Я за тобой хожу, как нянька, и так, и сяк с тобой вожусь…

– И попрекаешь этим?

– Имей совесть, – устало отозвался Кропышев. Я представила, как он трет виски и чешет переносицу. Он устал больше, чем я. – Хочешь сдохнуть – валяй, мне надоело тебя уговаривать. Только сначала хоть раз в жизни подумай не о себе. Что будет с Мариной?

Заскрипели половицы, Кропышев прошаркал в свою комнату. Послышалось тихое бурчание, шелест ткани, и через несколько минут по квартире разнесся храп. С кухни потянуло дымом, Костя опять курил. Я перевернулась на бок. Еще немного полежу и пойду. Тело будто ватное… и голова тяжелая-тяжелая. Да, еще пять минут, и пойду.

* * *

Когда я открыла глаза, было темно. Наощупь зажгла светильник. Поморщилась, голова ныла, в комнате было невозможно душно. Выпуталась из одеяла, подошла к тумбочке, где оставляла телефон на зарядке. Экран показал три ночи. Прислушалась: тишину нарушал только храп Кропышева из соседней комнаты.

Вот это пять минут… надо же было так уснуть.

Я открыла окно и вышла на кухню. Не зажигая света, наощупь нашла графин с водой и стакан. Налила воды, прохлада приятно скатилась по горлу. Как будто с похмелья. До чего же доводит людей усталость.

Я огляделась. Что делать? Идти досыпать?

Балконная дверь была чуть приоткрыта, темный силуэт и запах дыма выдавал местонахождение Кости. Интересно, мне приснилась их ссора или нет? Повинуясь какому-то странному порыву, я вышла на балкон.

– Не спишь? – спросила, становясь позади него. Здесь тоже было душно, пахло куревом, гарью и выхлопными газами, небо светилось сиреневым.

– Ага, – отозвался он, не отрывая взгляда от безликих высоток. Мертвые великаны смотрели на город тысячей черных окон, тьму нарушал только свет неоновых вывесок. Я поежилась.

– В Москве летом находиться невозможно. Сдам завтра последний экзамен, и рванем на дачу, а? Бабушка нас ждет, – я прислонилась к бортику балкона и посмотрела на Костю. Он равнодушно пожал плечами.

– Поезжай.

Сердце словно тупой иглой ковырнули. Сколько можно? Прав был Кропышев. Достало. Любому терпению есть конец, а моему – тем более. Я же чокнутая, повернутая на всю голову. То, что продолжалось уже полтора года, и так было слишком большим испытанием для моих нервов. Нельзя же так. Я больше так не могу. Я, конечно, сильная. У меня есть запас энергии и любви, я могу ею делиться, но… Ему этого не надо. Я не могу бороться с ним за него же. Если бы он откликнулся, дал бы хоть малейший шанс помочь ему! Я бы горы свернула, но натыкаться каждый день на равнодушие и злость… Достало.

Не контролируя себя спросонья, я резко развернулась к нему и горячо зашептала:

– Слушай, Кость, я все понимаю, но… хватит меня мучать! Мы с Кропышевым такого врача тебе нашли, выбили направление на бесплатное ЛФК и массаж. А ты… ты даже спасибо не сказал. От тебя только равнодушие и злость. Я не понимаю, почему? Что я тебе сделала? Костя, я так долго ждала тебя, а ты… А ты вернулся таким – злым. Я не понимаю тебя. Я очень хочу тебя понять, но не могу. Ты не даешь мне этого сделать. Ты молчишь, – я перевела дыхание. Голос срывался в рыдания. – Ты не хочешь жить, почему? Все же наконец-то хорошо! Еще не совсем, но ты обязательно встанешь и сможешь ходить и жить нормальной жизнью, если… если захочешь сам. Но ты почему-то отказываешься от этого. Я… меня просто это поражает: ты готов отказаться от жизни, когда тебе ее подарили! Я не понимаю, Костя, я не понимаю…

Я смотрела на него и чувствовала, как у меня внутри что-то разлетается на части. Он не поднял головы, и я расстроенно отвернулась, ткнулась лбом в ладони и потянула себя за волосы. Слезы потекли градом. Все, все шло прахом! Я так старалась держаться, быть сильной… Сколько раз мне хотелось сигануть с моста, опустить руки и сдаться? Меня затягивало в страшную пучину неизвестности, бесконечных «А если…?», ужасных новостей. Но я снова и снова уговаривала себя держаться. И, стиснув зубы, скрепя сердце, пыталась шутить, что мавки не тонут, и продолжала ходить на учебу, работать… Я верила, что Костя вернется, и это давало мне силы вставать с кровати каждый чертов день!

А теперь… Что теперь? Теперь он вернулся, но я не узнаю этого человека. Я вижу в его глазах тоску и боль, я вижу, что он страдает. Но он молчит. Он не дает мне ни единого шанса помочь ему. Закрылся, как чертов слизняк в раковине, и варится там, в собственном адском котле. Его что-то гложет, терзает, разрывает изнутри. И он не может с этим справиться самостоятельно. Ему нужна помощь, но он не признает этого. Он слишком упрям и слишком горд, чтобы ее принять. Он слишком переживает за окружающих и боится «загрузить» их своими проблемами. Он хочет пережить это сам, потому что считает, что это только его крест. Но не справляется! Эта ноша для него слишком тяжела, но он не позволяет разделить ее с ним.

Я не знаю, какие мысли его терзают. Я не знаю, что случилось. Я не знаю, как ему помочь. Я снова остаюсь в чертовом неведении, я снова бессильна!

Меня однажды спросили:

– А если любовь приносит боль?

Я ответила тогда, не задумавшись:

– На фиг такую любовь! Любовь должна приносить счастье.

Ведь когда бывает боль от любви? Когда любовь безответная и когда любимый человек тебя предал. Что ж, от безответной любви можно излечиться, предательство – невозможно простить. Тогда выходит, что это уже и не любовь вовсе. Ведь любовь – двусторонний акт, взаимный. А в обоих случаях чувства есть лишь у одного, того, который страдает. И зачем тогда это, если оно приносит лишь боль?

Но теперь, пережив этот сумасшедший год, я убедилась в том, что боль от любви бывает не только тогда, когда чувство, рассчитанное на двоих, обрушивается на одного. Боль от любви бывает еще в двух случаях: когда ты находишься в разлуке с любимым человеком и когда видишь, как он страдает, но не можешь ему помочь.

Первое можно пережить, в чем я убедилась на собственном опыте. Да, конечно, будет тяжело. Но если ты умеешь укрощать свои мысли и занимать себя, если ты веришь во встречу и ждешь ее, если ты знаешь, что это взаимно… Разлуку можно пережить. Главное любить, верить и ждать.

Когда Кости не было рядом, и я не знала, что с ним, я думала, что это самое ужасное испытание. Но видеть, как страдает твой любимый человек, и не иметь возможности ему помочь, оказалось во сто крат хуже. Если раньше все страхи были внутри меня, и я сама могла с ними справиться, то теперь они терзали его. А я ничем не могла помочь, потому что в чужую голову не влезешь, не исправишь… Ты можешь только дать ему ключ. Но как ты найдешь нужный в связке, если не знаешь, от чего он? Какую дверь нужно отворить?

Любовь, безусловно, должна приносить счастье, однако и боль неизбежна. Они всегда идут рядом, рука об руку. Потому что не все в жизни бывает гладко. У каждого бывают взлеты и падения. И в этом, наверное, смысл отношений: быть рядом не только когда все хорошо, но и тогда, когда плохо. Ведь кто еще поддержит, как не твой самый близкий и любимый человек? Кто поделится с тобой любовью и позаботиться о тебе, когда ты будешь не в состоянии сделать этого сам? От страха, боли, беспомощности, гнетущих мыслей не застрахован никто. Каждый может упасть в эту дыру, и иногда она оказывается настолько глубокой, что выбраться из нее самостоятельно невозможно. И тогда нужна помощь друга. Того, кто поддержит и защитит, вытащит из дыры и разделит твою боль. Ведь лучшее средство от боли – любовь.

И я готова подарить ее Мезенцеву. Во мне ее столько, что хватит на целый город! Я научилась бороться со страхом. Я могу генерировать внутри себя энергию и делиться ею с окружающим миром без ущерба для себя. Потому что сейчас сильная я. И я могу поделиться, я могу помочь. Я хочу помочь. Но он не дает мне этого сделать. Ведь помочь можно только тому, кто этого хочет. А он молчит, он замыкается и уходит в себя… И я теряю его.

Я горестно всхлипнула и приложила холодные руки ко лбу. Это были слезы бессилия и этой ужасной боли от любви. Когда, в целом, ты ничего не должен. Когда в целом: «Ну и помирай, как знаешь, раз не хочешь помощи». Но какая же это тогда любовь? Любовь не приемлет равнодушия. А значит, в ней может быть и боль за другого, любимого, близкого…

– Мавочка, – позвал Мезенцев. От давно забытого прозвища я вздрогнула, как от удара хлыстом. Костя осторожно коснулся моего локтя и мягко развернул к себе. Я опустилась рядом и коснулась его лица, взъерошила волосы, провела большим пальцем по шраму, заглянула в любимые глаза. Сколько же в них было боли!

– Господи, что же с тобой случилось, хороший мой? Что тебе довелось пережить? Откуда в твоих глазах такая тоска и боль? Как же я хочу тебе помочь! Как же я хочу забрать все твои страдания, стереть их из твоей памяти, защитить тебя, спрятать, увезти подальше. Чтобы тебе никогда больше не было больно.

Костя перехватил мою руку и поцеловал тыльную сторону ладони. Даже в темноте на моих белых костяшках виднелись багровые пятна.

– Что это?

– О стену почесала, – глухо отозвалась я, вспоминая, как со злости разбила руку: на заборе остался кровавый след.

– Марина… прости меня, я такой дурак… прости, – прошептал он, утыкаясь носом мне в волосы. Мне показалось, что он всхлипнул, я обняла его и, гладя по голове и плечам, прикусила губу:

– Все хорошо, слышишь? Все будет хорошо.

– Нет, – горько ответил Костя. Он крепче сжал пальцы на моих плечах и глубоко вздохнул. Я почувствовала его горячее дыхание.

– Объясни мне одну вещь, – попросила я. – Кропышев сказал, что ты считаешь, что из-за тебя кто-то погиб. Скажи мне, что случилось в тот день? Ты ведь из-за этого такой, а не из-за инвалидного кресла, верно?

Костя отстранился, сжал губы. В его глазах читалось: «Кропышев, сволочь»… Да хоть подеритесь потом, черт бы вас побрал! Только сейчас не уходи в себя! Останься со мной, скажи, как тебе помочь!

– Тебе не стоит…

– Стоит! – прервала я, хватая его за руки и притягивая обратно. – Костя, я не понимаю, что с тобой происходит, и я не знаю, чем тебе помочь… Я не боюсь, понимаешь? Я разучилась бояться. Просто расскажи мне все, мы… мы вместе найдем выход, мы справимся вместе, слышишь? Я не осужу тебя, не оттолкну. Я могу и хочу тебе помочь, так дай же мне это сделать! Пожалуйста, Костя. Не покидай меня снова!

Мой звенящий шепот повис в воздухе. Я снова всхлипнула и сердито стерла рукой непрошеные слезы. Говорит, что сильная, а плачет от бессилия. Даже смешно!

Кропышев очень проницательный, – после длительного молчания отозвался Костя. Он отстранился, уперся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях, забубнил. – Поскольку я механик и хорошо вожу, меня отправили на передовую: возил ребят, боеприпасы, ремонтировал технику. Все шло хорошо, пока одна сволочь не совершила диверсию. Только начали с ребятами разгружать боеприпасы, как рвануло. Шутка ли – столько взрывчатки в одной машине… Нас задело, конечно, но несильно. Так, пара царапин, – Костя отнял лицо от рук и показал шрам, пересекающий щеку. – Я кивнула, но подумала, что видела у Кости еще шрамы на руке и плече. И это называется несильно его задело… Хотя по сравнению с инвалидностью, наверное, и правда пустяки. Я тогда неделю в госпитале валялся, постоянно ходили, спрашивали, не видел ли я кого у машины и прочее. Искали виноватых.

– Нашли? – шепотом спросила я.

– Нашли. Под суд пошел, – с мрачным удовлетворением сказал Костя.

– Почему ты не писал об этом? Если связи не было, мог хотя бы написать.

– Честно? – Костя посмотрел на меня исподлобья. Я кивнула. – Боялся, что напишу лишнего, напугаю тебя. Если бы ты все это знала, ты бы переживала и…

– А так я, по-твоему, меньше переживала? Кость, незнание хуже самой страшной правды. Воображение может нарисовать такое… Я месяцами не спала!

– Да я понял уже, – досадливо вздохнул Костя. – Прости.

– А мама твоя до сих пор тебя не видела. Конечно, я все ей рассказала, но… Почему ты не хочешь с ней встретиться? Ты знаешь, как она за тебя переживает?

– Не с ней, – мрачно отозвался он. Но я не успела удивиться, потому что он продолжил:

– Ты хочешь узнать правду? Вот она вся. После госпиталя я работал, все шло как обычно, только спина побаливала. Но врач сказал, что это ушиб – упал как-то плохо. А ушибы долго заживают, я и не беспокоился… Но, видимо, это был не ушиб, потому что после аварии… в общем, позвоночник не выдержал и все. Я двигаться не мог совсем. Но это было позже, это… самый конец. А тогда меня попросили семью перевезти. Кажется, это были знакомые или родственники нашего командира. Вроде как их родное село освободили, и я должен был отвезти их домой. А семья, знаешь… мама, папа и маленькая девочка. Я, когда их увидел, просто обмер. Думаю: как, откуда?! – голос Кости прервался. Несколько секунд он молчал, перед его глазами плыли воспоминания. – Девочка – точь-в-точь сестра! Такие же светлые кудри, озорная улыбка. Даже имя почти такое же – Ася. Она все болтала, рассказывала что-то… А голосок как колокольчик. Знаешь, Таська ведь раньше тоже так – носится вокруг и лопочет что-то, а что – непонятно, – Костя всхлипнул.

– Она и сейчас так носится, – прошептала я, обнимая Костю. Он дрожал. А я… кажется, я догадалась, что случилось. По коже пробежал мороз – неважно как, главное что тогда произошло.

Не замечая моих слов, Костя продолжал рассказывать:

– Она всю дорогу щебетала о том, как хочет поскорее вернуться домой, что у нее там остались игрушки. Еще она говорила, что наконец-то пойдет в садик, что… – Костя замолчал и спрятал лицо в ладонях. Я коснулась его плеча и легонько сжала. Я рядом. Он сейчас не там. Он сейчас со мной, здесь.

– Она была очень похожа на Тасю, – выдохнул Костя с горьким смешком. – Приехал, вышел из машины, а она навстречу бежит и спрашивает звонко так: «Дядя шофер, ты нас домой повезешь?» Потом появились ее родители. Все суетились, вещи таскали, бегали куда-то. Пока мы их ждали, Ася попросила почитать ей книжку. Знаешь, она так напоминала сестру… до дрожи! Маленький теплый комочек. Она устроилась у меня на коленках и притихла. А я читал про какого-то ежика, а сам вспоминал Тасю. Мы часто с ней читали вечерами. Вернее, читал я, а она сначала капризничала, а потом засыпала… Я смотрел на Асю, как она кривляется, рассуждает о чем-то, как коверкает слова, а видел сестру.

Голос Кости сорвался. Он замолчал и долго смотрел в пол, не шевелясь. Все-таки он был там, он снова и снова переживал этот день. Он не мог его отпустить.

Наконец, он заговорил глухо и пусто:

– На повороте на нашу полосу вылетела машина. Там узко, но мы бы разошлись, если б он тоже отвернул. Но он шел в лоб. Знаешь, до сих пор помню все так четко, как будто в замедленной съемке, но там счет шел на секунды… И я дернул руль. Подставил ему зад, пассажиров… Он влетел в нас на полной скорости, нас развернуло поперек дороги, и мы улетели в канаву. У него была защита на машине, а у нас не было. Это было обычное авто… Плюс, там дорога на возвышении, а по бокам – такие канавы… Я слышал, как кричала мать Аси, сама Ася… Мы летели и кувыркались, сыпалось стекло, нас мотало как кукол, машину корежило и гнуло. А потом наступила тишина. Все это время раздавались женские крики, а теперь… Взрослые были в крови от осколков, они закрывали собой Асю. Они все были без сознания… Но я точно знаю, они были живы! Я хотел помочь им, но как только попытался выйти, меня как огнем шарахнуло. Боль была невыносимая, от шеи и до самых пят как будто ток пустили. Я отключился.

Очнулся в больнице спустя месяц. Оказалось, что у меня многочисленные переломы, травма позвоночника, поврежден спинной мозг, я чудом остался жив и бла-бла-бла. А они все погибли. Когда приехали спасатели, они были уже мертвы. Все, понимаешь? Кровопотеря, переломы… А я точно знаю, что они еще были живы! Если бы я мог вылезти из машины, я бы спас их, понимаешь? Если бы я не отключился, я бы… Ася была бы жива! Это я виноват в ее гибели. Я не справился с управлением. Я должен был погибнуть, а не они!

На балконе повисла тишина, было слышно только его сдавленное дыхание и мое сердце. Ту-дух, ту-дух по ушам.

Как страшно.

Я не могла подобрать слов, да и, наверное, они здесь были ни к чему. Все уже случилось. Они уже погибли, ничего не исправить.

«Нет, – слабо воспротивился мой мозг. – Нужно исправить состояние Кости. Еще не совсем поздно».

– Это из-за меня они погибли, понимаешь? Костя поднял голову и теперь смотрел как волчонок: напуганно и зло. В его глазах плескалась боль, страх, вина, отчаяние. Господи, какой страшный груз ты нес! Что ты прятал от всех… Но теперь я все знаю. И я не позволю тебе снова страдать. Я не позволю тебе убить себя.

– Нет, Костя, – нет, горячо зашептала я, беря его за руки и заглядывая ему в глаза. – Я не знаю, что там произошло на самом деле, но уверена: ты ни в чем не виноват. Ты ничего не мог сделать, слышишь? Ты не виноват. Если бы это было так, ты бы уже сидел. Ты не виноват, слышишь?!

– Марина… – свистяще произнес он и закрыл глаза. – Я не знаю, что мне делать. Я так больше не могу.

– Ты не один, слышишь? Я с тобой, здесь, рядом. И я обязательно придумаю, как тебе помочь. Это же я, Марина Журавлева, гроза окрестных журналистов, – истерично хмыкнула я, стирая слезы с его лица. Я гладила его волосы, кончиками пальцев касалась его скул, шрамов, бровей. Его губы дрогнули в какой-то больной усмешке. – Мы справимся, слышишь? Тебе нужна помощь, у меня есть хороший психотерапевт. Он тебе поможет. Я уверена, тебе станет лучше. Доверься мне, и все будет хорошо, слышишь? Мы все преодолеем вместе. Только не уходи снова, мы справимся. Я люблю тебя, слышишь?

– Я тоже тебя люблю, – тихо отозвался Костя и крепко-крепко меня обнял. Я обняла его в ответ. – Прости, прости, прости меня, Марина… Я не заслуживаю такого отношения…

– Костя, замолчи. Каждый заслуживает такого отношения, это же простая человеческая любовь. Я просто люблю тебя и хочу, чтобы ты был счастлив. И ради этого я могу горы свернуть, понимаешь? Разве ты поступил бы иначе?

– Я уже поступил иначе. Принес тебе столько боли… – прошептал он мне в волосы.

– Послушай меня, – я отстранилась и внимательно посмотрела ему в глаза. В них было раскаяние и боль. – Уехав на войну, ты поступил по совести, потому что не мог иначе. Ты не мог подвести отца.

– Но подвел!

– Дослушай! – сердито прервала его я. Моих душевных сил больше не хватало, чтобы смотреть, как он казнится. – Ты не подвел его, потому что пошел. Потому что не у каждого хватит смелости пойти. А ты пошел и работал, и выполнял свои обязанности честно. Одно только это уже заслуживает уважения. И, по сути, твой эгоизм проявляется только в том, что ты мне не писал. Конечно, ты боялся меня напугать, а, возможно, даже хотел, чтобы я на тебя обиделась, перестала ждать и начала новую жизнь, – я увидела как вытянулось лицо Кости, и усмехнулась. Я все-таки угадала, именно этого он добивался. Чтобы я от него отстала. Он посчитал, что мне будет лучше без него. Дурак. – Но ты решил судьбу наших отношений в одно лицо! Так нельзя. Вот это эгоизм, да.

– Но… сейчас я тоже порчу тебе жизнь. Я веду себя как осел!

– Не без этого, – улыбнулась я. Но тут же вновь стала серьезной, взяла его руки в свои и заговорила, стараясь как можно лучше донести до него свою мысль. – Кость, от меня не убыло. Жизнь – не сладкая вата, я стала сильнее благодаря этому. Я нашла свое призвание, работу. Я поняла, чего хочу от жизни, и что хочу видеть в ней тебя. Это был сложный путь, но без него я не стала бы тем, кем являюсь. И я благодарна тебе за то, что тебя не было. Потому что теперь я могу одна. Но не хочу, потому что с тобой – лучше. И если уж тебе хочется в чем-то себя обвинить, подумай о своей маме. Вот по отношению к ней ты поступил несправедливо. А я не в претензии, просто… не поступай так больше. Если мы вместе, значит, мы все решаем вместе – все проблемы. Усек?

– Усек, – отозвался он и поцеловал меня.

Ночь заканчивалась, наступало утро.

Последнее воспоминание

«В то лето в городе было просто невыносимо. Пахло гарью, в густом воздухе висел смог, дышать было решительно нечем. Чтобы уснуть, я открывала окна настежь и ложилась на пол, однако это не помогало. То и дело я просыпалась с горящим горлом и ползла на кухню пить, от недостатка кислорода и сна болела голова, а едва заметный сквознячок возникал только, если замереть на подоконнике и дышать медленно-медленно. Большинство ночей я провела именно так: сидя на подоконнике и высунув нос в форточку. Но в таком положении спать тоже не получалось. Во-первых, неудобно, а во-вторых, на проспекте даже ночью гудели машины, ревели мотоциклисты и слушали музыку пьяные подростки».

С тех пор как я написала это, прошло три года. И с тех пор изменилось многое: я, моя жизнь… Но одно осталось неизменно: адское летнее пекло Москвы.

Третий курс подходил к концу. Я сидела на последнем экзамене и смотрела в окно. Билет я знала и ждала только, когда меня вызовут. В кабинете было невыразимо душно. Студенты корпели над листочками, что-то бормотали под нос, дрожали от страха за дверью. Мой одногруппник уныло отвечал на вопрос, путаясь в показаниях. Петр Викторович так же уныло вздыхал и косился на часы.

Наконец, пришла моя очередь. Я быстро подошла к столу, протянула зачетку. Увидев меня, преподаватель заметно повеселел:

– Ну что, Журавлева, порадуешь выученным билетом?

– Порадую, – улыбнулась я и принялась рассказывать. Петр Викторович слушал, прикрыв глаза, потом махнул рукой:

– Хватит! Понятно, что учила. Скажи мне лучше, как ты отнесешься к тому, что главред сделает тебе отдельную рубрику? Авторскую.

– Правда? – ахнула я. Вечер перестает быть томным! Это же обалдеть как круто!

– Правда, – ухмыльнулся Петр Викторович. – Читателям нравятся твои рассказы. Главред доволен, поэтому и предложил, чтобы со следующей недели в газете появилась твоя колонка: «Заметки Марины Журавлевой». Справишься?

– Конечно! – закивала я, едва не падая в обморок от счастья. С ума сойти! Я же еще студентка… но уже со своей собственной рубрикой, названной моим именем! – Спасибо вам, Петр Викторович! Это же… это же… просто в голове не укладывается!

– Не за что, Марина. Только учиться не забывай, – улыбнулся он, расписался в зачетке и пожал мне руку. Под недоуменные взгляды однокурсников я выпорхнула из кабинета. Тут же набрала Любу:

– Ты сейчас упадешь! Люба, мне дали собственную рубрику в газете! «Заметки Марины Журавлевой»! Ты представляешь?!

– С ума сойти! – завизжали на том конце провода. – Маришка, поздравляю! Это же… вау просто! Это надо отметить!

– Ага… Знаешь что, давайте ко мне на дачу, а? И Кропышева зови. Он с тобой там или где?

– Со мной, куда же денется. Следит, чтобы я пациентов не сильно пугала, – захихикала Люба. Потом раздался какой-то шорох и возня.

– Марина, ты зачем ее на меня натравила? К твоим выкрутасам я привык, но она мне все отделение распугает! Ходит, расспрашивает всех обо всем… – возмущенно прокричал Кропышев. Я захихикала. Наш с Костей план свести общих друзей трещал по швам. Они друг друга на дух не переносили: спокойный Кропышев и такая же чокнутая, как я, Люба. Сегодня Петр Викторович отпустил ее с экзамена, чтобы она написала статью о поликлинике, где работает Кропышев. Дескать, там деньги на новое оборудование выделили еще полгода назад, а до сих пор не закупили. Разумеется, эту идею преподавателю подкинула я.

– Ну, ты же сам жаловался, что этот твой… аппарат УЗИ сломался и приходится пациентов в платный центр отправлять. Вот сейчас Люба напишет разгромную статью, обратится в органы, и начнутся у вас проверки.

– А-а-а, – простонал Кропышев. Мне казалось, что он неравнодушен к Любе, и от этого бесится еще сильнее.

– Нахал! Нахал! – раздалось на заднем плане. Телефон снова вернулся к Любе. – Телефон у меня спер, дылда такая! Так что там с дачей? Мы до вечера управимся и к ужину приедем, да, Кропышев?

– Да, отозвался он эхом.

– Он полон энтузиазма, – перевела Люба. – Нам что-то захватить? Мясо там…

– Не, я уже освободилась, сейчас сама зайду. От вас только присутствие и что-нибудь выпить. Адрес у тебя есть, да?

Ага, тогда до встречи! И мои поздравления!

Отключившись, я улыбнулась. Осталось только предупредить бабушку, что сегодня у нас будут еще гости кроме Ольги Сергеевны и Таси, приехавших в отпуск. И все купить. Ну, надо же! Своя рубрика! В 20 лет! Я вышла из института, погруженная в свои радужные мысли, и замерла на месте. У забора, опершись на трость, стоял Костя. Улыбался и махал мне рукой.

– Костя! – восторженно завизжала я и подлетела к нему. Затормозила буквально в шаге от него и пристально оглядела с ног до головы. Он стоял. Сам. Один. Без костылей. И без Кропышева. В противоположном конце Москвы от своего дома. Как он здесь оказался? Неужели терапия помогла? Как?!

– Хотел сюрприз сделать, – довольно улыбнулся Костя и сделал шаг ко мне.

– Ты ходишь! Без костылей! – ошалело произнесла я, глядя, как он двигается. Костя кивнул и прошелся вдоль забора. Немного неловко, опираясь на трость, но все же… сам! – И давно?

– Уже два месяца как. Мы с Васей, специалистом по ЛФК, долго тренировались. Он подобрал специальные упражнения. Сначала, конечно, я не мог долго ходить, а теперь, вот, к тебе приехал. Подумал, не все же тебе за мной бегать! довольно улыбнулся Костя. Я захлебнулась словами:

– И ты, скотина такая, мне ничего не сказал?! Господи, Костя-я, – завизжала я и крепко-крепко его обняла. Мой голос дрожал от восторга. – А я боялась, что терапия не помогает, а ты…

Я запрокинула голову и закрыла глаза. Меня переполняло счастье, лопаясь пузырьками газировки по всему телу. Костя убрал волосы с моего лица, провел большим пальцем по скуле до подбородка.

– Марин, спасибо тебе за все! Только благодаря тебе я стою на ногах. Теперь моя очередь заботиться о тебе. И я хочу спросить, Марина Ивановна Журавлева, ты выйдешь за меня?

Он осторожно отпустил меня и, опираясь на трость, опустился на одно колено. Достал из кармана маленькую коробочку с колечком – тоненькое, изящное, серебряное. В носу защипало, и я всхлипнула. Слов не было, как и мыслей. Только восторг и чувство безграничного счастья.

– Угу, – отозвалась я, всхлипывая еще громче. Лицо Кости просияло, он медленно и неловко встал, надел мне кольцо, и я порывисто его обняла, прижалась всем телом и снова всхлипнула. Спрятала лицо у него на груди, занавесившись волосами, и забормотала: – Костя… мой Костя…

– Ну что ты? Марина, все же хорошо… – шептал он, гладя меня по волосам и по спине.

– Угу, так хорошо, как никогда не было. Это… самый счастливый день в моей жизни! – не в силах справиться с бушующими внутри эмоциями, я отодвинулась от Кости, стерла слезы с лица и снова всхлипнула. Костя улыбнулся:

– Эх, Мавочка! Теперь только так и будет, – и поцеловал меня. Нежно, страстно, сладко.

А потом был магазин, где мы навьючились как верблюды, электричка, несущая нас на дачу, счастливая бабушка и Ольга Сергеевна с Тасей. Увидев нас, светлокудрая девочка выскочила из-за калитки и бросилась к Косте с воплями:

– Ура! Ура!

Он оставил пакет на земле и подхватил сестру на руки. Прижал к груди и закружил. Я встретилась глазами с Ольгой Сергеевной. В них мерцало счастье.

– Спасибо! прошептала она одними губами.

Костя долго не хотел встречаться с семьей и особенно с Тасей. Но психотерапия дала свои плоды, и однажды он попросил меня отвезти его к родителям. Мы приехали к ужину сюрпризом, когда вся семья гарантированно была в сборе. И какой же был переполох! Я сочинила какой-то благовидный предлог и деликатно свинтила гулять. А когда вернулась, обнаружила на кухне довольных, но зареванных мать и сына. И поняла, что они все прояснили. Даже Николай Антонович улыбался и смаргивал скупую слезу. Только беззубая Тася, шепелявя, радостно пыталась пересказать Косте все события своей жизни без него. Помню, я замерла тогда, прислонившись к косяку, и сама всхлипнула.

Да, конечно, за прошедший год у меня накопилось много воспоминаний. И счастливых, и не очень. Но поделиться я хочу именно этим днем. Потому что все трудности, которые сопровождали нас, наконец, закончились.

Тогда, предыдущие три года, я училась быть сильной и самостоятельной. Я хорошо справлялась с этой ролью. Я смогла помочь Косте и при этом не потеряла себя. Но теперь, с этого самого воспоминания, началась другая жизнь. Теперь мы были наравне. И я могла быть слабее. Я чувствовала себя «за мужем», за ним, за его спиной. Теперь он оберегал и защищал меня, заботился обо мне. И я чувствовала себя женщиной. Счастливой, немного взбалмошной женщиной, которую любят.