Читать книгу: «Академия "Воронье Гнездо". Часть 2: Эссенсус»

Глава 1

^{Арзус Бимлинг. AI-иллюстрация.}

Первое, что я сделала, войдя в библиотеку "Вороньего гнезда" – убедилась, что в читальном зале никого нет. Второе – выдохнула с облегчением: наконец-то у меня появилась возможность проверить свою теорию. Третье – нашла самый дальний стол, тот, что прятался за стеллажами по истории алхимии, и уронила на него сумку. А себя – на стул.

Я чувствовала себя преступницей, что готовит порох в подпольной лаборатории для атаки на королевский дворец.

Библиотека пахла пылью, паутиной и рассыревшим деревом. Но главенствовал здесь аромат старой бумаги, который в детстве казался мне благородным, а теперь – отдавал вяжущей горечью. О нормальном освещении никто не позаботился: одинокие маглюмы кружились под потолком, трепеща от ветра. Библиотека в "Вороньем гнезде" продувалась насквозь, несмотря на каменные стены, и я уже успела пожалеть, что нарядилась легко, как на свидание.

Я стащила с полки толстый фолиант по алхимии эссенций. Открыла конспект. Уставилась в него, будто что-то соображала в алхимии. Словосочетания и термины казались крушинбэйской грамотой. Я не могла ни осмыслить их, ни сопоставить. А найти во всём этом логику и здравый смысл – не получалось и подавно.

Захлопнула фолиант с такой злостью, что пыль полетела во все стороны, и едва не зарычала раненым зверем от досады.

Три дня до Эссенсуса. Три дня, а после – как ни крути, исход один. Меня либо выгонят по итогам экзаменов, либо подставит униженный Батхёрт, либо Юдиас сделает что-то такое, чтобы меня ушли. Он наверняка понял, что я наблюдаю за ним и ловлю каждое движение, поэтому я потенциально опасна для него.

Ситуация с Юдиасом будила во мне животный страх: даже Батхёрта я так не боялась.

Ситуация с Юдиасом. Я произнесла это про себя и почти рассмеялась. Слово-то какое придумала: "ситуация", прямо как из протоколов Таллии. Или как задача со звёздочкой из учебника по психологии магии и прикладной этике… А на деле – крайне аморальное действо, которое нужно пресечь. Почти преступление…

Подумать только: человек роется в чужих головах и сердцах с тем выражением лица, с которым нормальные люди читают газеты. И нагло использует то, что сокровенно лежит на самом дне и не озвучивается. Я снова открыла фолиант и чихнула, прикрыв рот ладонью. Страница с заголовком "Получение базовых эссенций" смотрела на меня безо всякого сочувствия, кривясь рядами букв и языкодробительных терминов. И ровно ничего мне не сообщала.

Хотя, нет: сообщала. "Лотта, ты дурочка, – кричала она. – Ты слишком глупа, чтобы связываться с высокой наукой и тягаться в знаниях с Юдиасом. Ты не переломишь его даже в паре с Адель."

Я постучала самописцем по столу, создавая видимость бурной деятельности. Кто бы сомневался. Вокруг царила величественная тишина, лишь сквозняк бил по ногам холодом. И где-то вдалеке капала вода: верный знак того, что трубы в северном крыле опять будут менять. Я взяла самописец, открыла тетрадь для конспектов и написала: «Эссенция – это». И остановилась. Потому что в дальнем конце библиотеки скрипнула дверь. Один раз, тихо и ровно. Будто кто-то специально придержал её рукой, чтобы не спугнуть меня. Я не двинулась с места. Только опустила самописец и прислушалась к тишине. Кто-то неумолимо приближался, и надежда на то, что визитёр благородно выберет стол у выхода, таяла с каждым шагом.

Чем ближе таинственный кто-то подходил, тем сильнее трепетало сердце. Голова предлагала дурацкие варианты, и ни один не радовал. Но, мысленно взвесив всё, через что я прошла за последнюю восьмину, я поняла, что морально готова и к Юдиасу, и к Лее Альбертине, и даже к паршивейшему архигранну Батхёрту.

– Опять прячешься от меня? – согрел знакомый голос, в котором слышались тревога и лёгкая обида.

Я подняла голову, пытаясь придать лицу недоумевающее выражение. Ирвин стоял между стеллажей, приосанившись, и смотрел на меня так, словно хотел то ли пальцем погрозить, то ли ремнём орочьим отшлёпать. Его медные волосы были всклокочены, рубашка – измята, а под глазами пролегли глубокие тени.

К такому варианту совесть меня не готовила.

Я старательно избегала Ирвина целых три дня. Не знала, как буду смотреть ему в глаза после всего, что произошло в комнате Юдиаса и в ректорате; не ведала, как объяснять всё это и какими словами оправдываться. Ирвин заслуживал честности и абсолютного доверия. И больше всего на свете я хотела дать ему это, но не могла.

Я не сомневалась, что если он узнает хоть что-то – Академгородок со всеми его обитателями тут же сгорит к низшим.

– Я не прячусь, – проговорила я дрожащим голосом и отвела глаза. – Я просто готовлюсь к Эссенсусу, и тебе даю ту же возможность.

– Оно и видно, – Ирвин с напускным интересом склонился над столом. Потом – сел напротив, не спрашивая разрешения, и ткнул пальцем в фолиант. – Зачем тебе это? Мы же вчера сдали зачёт по алхимии.

– Да, но я слаба в ней и боюсь завалить тесты, – соврала я с интонацией опальной актрисы. И даже вздрогнула для верности.

– Ты плохо притворяешься, Лотта.

– Я не притворяюсь, просто пытаюсь запомнить формулы! А ты отвлёк меня!

– Так, – Ирвин серьёзно взглянул исподлобья, и я поняла, что шутить он не намерен. – Может быть, спокойно поговорим, как взрослые люди? Я ни низшего не понимаю: всё было так хорошо, а тут ты начинаешь прятаться и убегать от меня. Что-то в моём поведении тебя обидело?

– Нет, Ирвин, нет! Как ты мог такое подумать?!

– Это из-за мамы?

– У тебя замечательная мама, Ирвин! Немного… э-э-э, яркая и громкая, но очень сердечная и заботливая.

– Может, я слишком давлю на тебя?

– Только если сейчас, – выдохнула я, и внутри всё запламенело.

– О, какой я дурень! – Ирвин хлопнул себя по лбу. – Ты, должно быть, испугалась того, что я ревнив! Если я не оправдал твоих ожиданий, или ты к такому не готова, просто скажи, я приму всё.

– Ирвин, я не испугалась, – отрезала я. – У всех есть недостатки и пороки. Это нормально, надо просто научиться с ними жить.

“У меня тоже есть. Вот, прямо сейчас, я тебе вполне осознанно вру. И все эти три дня думала о другом парне. А ты к такому готов?”

– Тогда просто расскажи, что случилось, – в глазах Ирвина мелькнула тревога. – Я готов помочь.

Тишина между нами кишела невидимыми искрами и молниями: хоть громоотвод ставь. Напряжённый взгляд Ирвина и едва заметная складочка на его переносье явно давали понять: так, как раньше, уже не будет. Не получится. Я молилась лишь об одном: чтобы он не начал дымиться и искрить. Рукописи и фолианты прекрасно горят.

– У меня магия проснулась, – выдала я в конце концов. На этот раз не наврала.

Глаза Ирвина вдохновенно загорелись, и я поняла, что Лея Альбертина гораздо лучше, чем кажется: она действительно меня не выдала.

– Открытие путей? – поинтересовался он с восхищением. – Как у твоего рода?

– Можно и так сказать, – буркнула я. – Силовая волна. Которая мне совершенно неподвластна. Я не могу запустить её волей или заклинанием: она появляется неожиданно, сама по себе, и сносит всё. Боюсь нечаянно причинить тебе вред, Ирвин. Вот и села… читать алхимию… думаю, может эссенция какая есть, чтобы…

– Лотта, всё же просто, – перебил меня Ирвин, и тревога на его лице сменилась гордостью. – Не нужны никакие эссенции. Ты криптомаг!

Это прозвучало, как приговор, и я вздрогнула от откровения. По правде говоря, какая-то часть меня догадывалась… Но я упорно гнала эту мысль от себя. Что может быть страшнее, чем постоянно искать катализатор для того, чтобы просто быть собой?!

– Весело, – только и выговорила я в ответ. – Очень.

– Тебе просто нужен катализатор, – проговорил Ирвин, сделав лицо умудрённого опытом эксперта. – И мы его достанем!

– А если я его не найду? Никогда-никогда?

– Но ты же нашла, – в голосе Ирвина послышались нотки сомнения. – В тот момент, когда заметила магию.

Ха. Ха. И ещё раз: ха!

Что может быть моим катализатором? Запах грязных носков архигранна Батхёрта?!

– У меня нет мыслей на этот счёт, – пробормотала я. – Может, ты поможешь?

– Я – не эксперт в криптомагии, – Ирвин покачал головой. – Но у меня есть хороший друг: махровый криптомаг. Умён, как десяток здешних профессоров. Он точно сумеет что-то придумать.

***

На девятом ярусе мужской башни царствовал стоялый запах сырости и грязного белья. Видимо, Орфей жил далеко отсюда, а Лея Альбертина со своей шваброй ещё не добралась до этого душного ада (хотя, если бы ноги соизволили привести её сюда, вряд ли она сделала бы лучше). Ободранная дверь показалась мне знакомой: только вот когда и при каких обстоятельствах я её видела, вспомнить не получалось.

Ирвин постучал. Внутри послышалась возня.

– Может, не надо? – с сомнением проговорила я.

– Надо, – отрезал Ирвин. – У тебя всего три дня.

– Всё равно вылечу, – буркнула я, вспомнив, насколько моё положение незавидно.

– Ты слишком себя принижаешь, – деловито ответил Ирвин.

Я лишь горько усмехнулась. Дорогой мой! Знал бы ты всю ситуацию – рта бы не открыл! Только я ни за что не расскажу тебе ни про то, что убила своего отца, ни про Батхёрта, ни, тем более, про Юдиаса: не хочется быть виновницей смерти ещё и сотен юных душ и талантливых учёных. Да и самой к Филлагории рановато.

Дверь скрипнула, открываясь, и я поняла, что у нас с Ирвином есть реальные шансы отправиться к Филлагории сию секунду. От удушья. В коридор потянуло жуткой смесью тухлого мяса, грязных носков, густой пыли и тушёной зелёноцветочницы.

К кому мы пришли, я поняла без лишних слов. Ты узнаешь его по запаху, если, конечно, не откинешься в процессе.

В проёме выросла грузная фигура Арзуса Бимлинга. На его плече висело, спускаясь почти до пояса, нечто обшарпанное и меховое. Вероятно, это нечто когда-то было живым... Крушинбэйцев бы удар хватил, в общем.

– Вы штропусы едите?! – радостно закричал Ирвин и хлопнул Бимлинга по плечу.

– Ирвинуся! – ехидно передразнил Арзус, обнимая Ирвина так крепко, что мне немедленно захотелось его спасти. – Мамочка-таки отпустила погулять?

– У нас дело к тебе. Мы зайдём?

– А, может, не надо? – буркнула я ещё раз. Для верности.

– Зайдём? – повторил Ирвин, подытоживая намерение.

– Нет, – отрезал Арзус, полоснув меня тяжёлым обиженным взглядом. – Она изверг. Она не дала мне пульки в трапезной.

– Ты сейчас серьёзно? – удивилась я.

– Что может быть серьёзнее, чем голодный орк? – с возмущением в голосе выкрикнул Арзус, и меня передёрнуло.

Он вообще здоров?

– У меня не было штропусов, – я сама не поняла, почему начала оправдываться.

– Конечно, – Арзус начал выходить из себя. – Потому что ты их все съела!

– Арзус, мог бы и не орать так, – Ирвин даже не удивился. – Я сейчас сгоняю в трапезную и принесу тебе тарелку отборных штропусов. Тебе с каким соусом? Что-то взять на гарнир?

Бимлинг моментально смягчился всем своим огромным телом. И даже отвёл взгляд, словно ему стало стыдно.

– Я схожу за штропусами, – заявила я. Не из гуманизма: просто хотелось хоть на пару минут избавиться от удушающей вони. Да и перспектива остаться наедине с непредсказуемым голодным орком пугала куда больше, чем Эссенсус. – Ирвин, а ты пока расскажи о… проблеме.

– Уверена? – произнёс Ирвин.

– Я уже ни в чём не уверена…

– Стучать четыре раза, – капризно отрезал Бимлинг, пропуская Ирвина внутрь. – И давай поскорее, а то лопну от голода.

Когда дверь закрылась за ними, я вздохнула от облегчения. И зажав нос, побежала к лестнице.

Глава 2

^{AI-иллюстрация.}

В трапезной соблазнительно пахло острым рагу из долгонога, печёным картофелем и можжевеловыми кексами. Настолько аппетитно, что я забыла, зачем вообще пришла сюда: обедать или продавать душу низшим.

"Штропусы, — нежно пропела память. — Для голодающих орков”.

Да уж. Внезапная потеря памяти точно не станет поводом отказаться от приглашения в вонючий бункер Бимлинга. Ирвин, похоже, отбит на всю башку: очешуеть, какое романтичное свидание...

Но, возможно, оно и к лучшему. Инструкция по эксплуатации собственной магии — великая сила. Будет магия — смогу хотя бы Батхёрта проучить, если он снова ко мне полезет. Представив, как тяжёлый стол морёного дуба падает достопочтеннейшему ректору на мантию, заставляя споткнуться, рухнуть оземь и вмиг потерять весь прокуренный лоск, я не удержалась и улыбнулась.

Стараясь не дышать чтобы приструнить аппетит, я подошла к раздаточному столу. Нос не подвёл: острое рагу из долгонога и разноцветные овощи по-крушинбэйски. Эскалопы из говядины для простых смертных и из чечевицы для крушинбэйцев. Пюре из батата с тремя вариантами подливок. Чечевичный суп и странное капустное варево с цельными круглошляпиками. И можжевеловые кексы с красивой треснутой верхушкой и пудровой посыпкой: такие аппетитные, что пришлось отвернуться.

Штропусов рядом не намечалось. Ни единого: ни варёного, ни жареного, ни самого хилого просроченного. Должно быть, они не входили в сегодняшнее меню. А, может, какой-нибудь обжора вроде Бимлинга устроил за ними рейд чуть раньше.

— Великолепно, — подытожила я, развернувшись.

И тут же столкнулась с гранном Вандергейтом. Нос к носу. Снова пришлось вспомнить бабулины слова о том, что всё всегда происходит вовремя.

Нас разделяла лишь пустая тарелка. Его.

Адель умерла бы от ревности. Жаль, что её нет рядом: она так забавна, когда у неё глаза горят.

— Д-доброго дня, — жалобно проговорила я, поднимая взор побитой кошки.

— Доброго, — холодно отозвался гранн.

И, преисполненный самодовольства, подцепил вилкой самый смачный говяжий эскалоп!

Мои шаблоны и установки рухнули так внезапно, что на столах зазвенели миски. Вспомнились злосчастные бутерброды с абжигой и овощами в покоях гранна… Вот жмот! Мог бы и мясом угостить.

— Вы едите мясо! — произнесли губы до того, как голова успела обдумать происходящее.

Гранн Вандергейт даже не дрогнул:

— И?

— Жизнь же священна! — Язык снова зашевелился супротив воли. — Так говорит Ваш народ.

— Жизнь священна, — согласился куратор. Ни один мускул на его лице не дрогнул, словно он принимал зачёт, а не сознавался в своих слабостях. — А выживание — первостепенно.

Он бесстрастно положил на тарелку ещё один эскалоп. Полил сливовой подливой. Щедро добавил бататного пюре и овощей.

— То, что крушинбэйцы не едят мясо — ярлык. Многие и вправду не едят, но далеко не все, — заметил куратор, глядя в мои глаза, которые, должно быть, округлились как эскалопы. — Не суди по тому, что говорят. Всегда проверяй факты.

Я посмотрела на него с таким недоумением, что он отступил.

— Проверяйте, — исправился гранн так деликатно, будто я не ломилась в его покои в шесть утра, и пошёл к своему столу. Тарелка с двумя поджаристыми эскалопами оттягивала его руку. Вот и весь куратор: пепельные волосы, ледяной голос. Строит из себя такого законопослушного до мозга костей, но, как ни парадоксально — неправильный.

Бимлингу я набрала первое, что подвернулось под руку, и, кажется, самое неподходящее: половник чечевичного супа, бататовое пюре со всеми тремя подливками разом, миску капустного варева, из которого торчали цельные круглошляпики, и пару можжевеловых кексов сверху. Годится, чтобы набить желудок. Он, определённо, взвоет от отсутствия штропусов, а кексами я его, пожалуй, доконаю. Возможно, он даже размажет меня по стенке. Вместе с ароматными кексами и пряной подливкой. Зато пахнуть в его бункере будет чуть приятнее.

С этим безобразием на подносе я развернулась к дверям и приготовилась к забегу на девятый ярус.

Но вдруг в углу, у окна, мелькнул знакомый бордовый пиджак.

Юдиас. Он сидел в привычном одиночестве и надменно поглядывал в чечевичный суп. Не удивлюсь, если эта жиденькая похлёбка могла дать ему ответы на все вопросы мироздания. Хотя, возможно, он просто любовался своим отражением.

Я не давала приказов своей правой ноге. Она пошла сама. А левая — послушно шагнула следом за ней. «Стой, дура!» — орала внутренняя вредина, и сердце отчаянно сжималось от стыда и страха. Но ноги упорно тащили меня через трапезную, к окну.

Нет, не к окну. К нему.

Он не удостоил меня чести и не поприветствовал: даже головы не поднял.

— Прекрасный поднос, — заметил Юдиас. Медленно, с интересом обвёл взглядом суп, пюре, кексы с запёкшейся корочкой, и откинулся на спинку стула, забросив ногу на ногу. — Спасибо за заботу, но я не голоден.

— Это не для тебя, поганец! — выпалила я.

Поднос в руках накренился, и я вцепилась в него, боясь опрокинуть. Оступилась и ойкнула, налетев спиной на пустой стул. Слишком громко, слишком неаккуратно: за соседним столом кто-то обернулся.

— П-приятного аппетита! — не к месту улыбнулась я незнакомке. И помахала рукой, снова чуть не опрокинув священную трапезу Бимлинга.

— Заметь, — Юдиас сощурился, переводя моё внимание на себя, — я тебя не оскорблял.

— Я бы тоже не оскорбляла, если бы ты не пытался делать хорошую мину при плохой игре.

М-да. Слишком пафосно. Надо признать, выдержка у него хорошая. И притворяется он отменно.

— Говорил же: мне претит твоё внимание, Лотта. При всём уважении.

— Я тебя раскусила, Вирго, и ты это знаешь. Ты устроил беспорядки и пытаешься переложить ответственность на меня. Но отвечать всё равно придётся тебе.

— О чём это ты? — ни один мускул ни дрогнул на его лице. — Ты действительно только что испачкала эту скатерть, не я.

Он брезгливо показал на свежее пятно чечевичного бульона, что расплывалось по белоснежной ткани, выпуская всё новые и новые ложноножки.

— Ты знаешь, о чём. Я не дам запятнать своё имя, — И добавила с придыханием: — Ты заплатишь за то, что творишь. Мне кажется, это всё уже за пределами разумного.

Он взглянул на меня с вежливым сожалением, будто на обделённую умом по праву рождения. Выдержал паузу: ровно такую, чтобы я успела услышать своё частое дыхание. И снова уставился в чечевичный суп.

— Тебе слишком многое кажется, — проговорил он, не повышая голоса. Ложка в его руке неспешно пошла по кругу, гоняя по миске одинокую чечевичину. — Воображение у тебя великолепное. Но, знаешь, многие в Академии считают, что виновница — ты. Рядом тобой, Лотта, всё время что-то странное происходит. Совпадение?

Спокойный. Уравновешенный. Хоть бы жилка у виска дрогнула, хоть бы разочек поперхнулся варевом своим чечевичным.

— Валяй, — произнесла я. — Не удивлюсь, если на очередной лавандовой бумажке в каком-нибудь стратегически важном месте останутся мои ментальные следы...

Клянусь, в лице Юдиаса что-то на миг переменилось. На секунду в его глазах загорелось сомнение. И... страх?

А потом его лицо привычно застыло надменным камнем. Так резко, что я снова оступилась. Половник заелозил по подносу, и варево плеснуло на кексы — прямо на пудровую посыпку. Замечательный вариант сервировки. «И так съест», — гаркнула внутренняя вредина и захохотала. От этого стало ещё неприятнее.

— Если ты решишь использовать лавандовую бумагу для гигиены — вполне возможно, что останутся, — произнёс Юдиас как ни в чём не бывало. — Но я не советовал бы. Дорого, нерационально. Да и жестковата она. Только не пойму: я-то тут при чём?

— Ну, знаешь ли...

Как же это всё бесит! Кровь прилила к ушам, в голове зашумело. Я закусила губу до боли. Лёгкие уже набирали воздух для пламенной речи, о которой я непременно потом пожалею...

Но я нашла в себе силы остановиться и не выставлять себя истеричкой. Видно, с годами мудрее становлюсь. Развернулась — так резко, что суп устроил бурю в миске — и пошла к выходу, считая шаги. Желала я лишь одного: не обернуться невзначай и не запустить в Юдиаса половником. Или всем подносом сразу.

Спину жгло между лопатками: он смотрел мне вслед так, будто я пала ниц. Что ж, пусть глазеет, копатель кладбищенский, покуда глаза не вывалятся да в суп не плюхнутся. Пусть сидит в своём бордовом пиджаке и давится чечевицей. Мы с Адель непременно что-нибудь придумаем. Хорошо смеётся тот, кто смеётся над гадёнышем Вирго!

Я дошла до двери, уверенно толкнула её плечом…

— Лотта, — неожиданно врезалось в спину, и я остолбенела.

Юдиас не крикнул. Сказал тихо, ровно, как говорят о погоде. Может, он даже не пытался меня удержать. Но я встала, как привязанная. Ноги снова жили сами по себе.

— Ты ищешь катализатор, — проговорил Юдиас куда-то в суп. Его ложка опять пошла по кругу, раскидывая кусочки варёной моркови. — А что, если ты уже пускала его в ход? Однажды. Или несколько раз. И даже не заметила.

Половник медленно поехал вниз, к самому краю подноса, угрожая рухнуть на каменный пол. Вместе с едой.

И какой низший, прародителя его за бороду, выдал меня?

О моих способностях знали четверо. Мама, Ирвин, Лея Альбертина и я. Одной здесь нет, двое не проболтаются, а четвёртая — вот она, стоит с супом и хлопает глазами.

— Вспомни, Шарлотта. Возможно, у меня есть твой катализатор.

* * *

Лестница на девятый ярус мужской башни пахла сыростью, грязным бельём и — с каждым шагом отчётливее — Бимлингом. Этот неповторимый аромат невозможно было перепутать ни с каким другим.

Я ковыляла, спотыкаясь на ходу. Суп в миске шёл волнами, кексы, словно корабли, плавали в чечевичном бульоне, а в голове звучало заклинание: «Вспомни, Шарлотта».

Знать бы ещё, что вспоминать и в какой части биографии копаться. А я ведь честно пыталась по дороге, но на ум приходили сплошные провалы, скандалы и ужасы. Ни одного катализатора, чинно помеченного ярлычком.

А вот и знакомая облезлая дверь. Я постучала четыре раза. Открыли мгновенно, будто Бимлинг дежурил подле с самого моего ухода. Сначала показался массивный орочий живот, а потом — недовольное зелёное лицо, спрятанное за смешными круглыми окулярами.

— Где штропусы? — спросил Бимлинг, и меховой тотем на его плече укоризненно колыхнулся.

— Их не было. Ни единого. — Я сунула ему поднос. — И-извини. Взяла это... сытное варево, чудесные кексы и пюре со всеми подливками разом.

— Издеваешься, что ли? — почти проплакал Бимлинг, принимая поднос.

Он разглядывал добычу так долго и так горько, что я успела проникнуться к нему сочувствием. Но тут из-за его плеча выглянул Ирвин: всклокоченный, с закатанными рукавами и конспектом в руке, которым он, судя по всему, уже пытался обороняться.

— Мы как раз о тебе, Лотта, — сказал он.

Дверь закрылась, и мир сузился до всепоглощающей вони.

Бункер Бимлинга оказался самой обычной комнатой: две кровати, окно во дворик, стол, гора конспектов, три огромные кружки, и тарелки разной степени опустошённости повсюду, как грибы после дождя. Учебники и фолианты грудились стопками прямо на полу у кровати, парадоксальные в своей аккуратности. Меня снова захватило ощущение, словно я уже бывала тут. Глаза начали слезиться от неприятного запаха, а чечевичное варево в миске, кажется, стало ещё гуще и противнее.

Арзус водрузил поднос на тумбочку и грузно сел. Кровать застонала и прогнулась, как эльфийка на физкультуре. Он жадно схватил кекс, откусил половину, быстро прожевал. Проглотил. Потом вытаращился на меня, будто Таллия на конспект с лишней запятой.

— Значит, криптомаг, — изрёк он глубокомысленно и вытер рот ладонью. — И сколько раз оно у тебя дёрнулось?

— Два. — Я зачем-то показала два пальца.

Наврала. Больше. Но о том, что я убиваю людей, пусть и не совсем положительных, лучше умолчать. И желательно снова забыть.

— Ага. Понял. И когда это случилось?

Я открыла рот и тут же потеряла нить разговора. Что ему ответить-то? Право, не рассказывать же, как я погребла в камне тирана-отца? Значит, вспомню, как тогда, в ректорате, стол поехал на Батхёрта. Или ещё раньше, когда дверь…

Из-за плеча Арзуса высунулся Ирвин и посмотрел на меня так, будто уже знал ответ.

— Стол. В тот вечер я применила стол. Огромный, тяжёлый, как долбанная гробница. Против ректора. Но я не планировала это. Понимаешь?

Я не смотрела на Ирвина, но почувствовала, что он позеленел. А потом — покраснел. И снова позеленел под стать своему товарищу.

— Понимаю, — отозвался Арзус, не дрогнув. — Вспоминай. Воспоминания дадут ответ тебе.

"Вспомни, Шарлотта!"

— Что вспоминать-то?

— Например, запахи. Чем пахло?

— Куревом. Но когда это произошло ещё раз, не пахло вообще ничем.

— Хорошо, — Бимлинг сморщил нос. — Наверное, твой катализатор — не из запахов. Вспомни, что ты ела перед этим.

— Ты серьёзно?! — возмутилась я. — Вот это задачка!

Бимлинг отложил понадкусанный кекс, впервые за весь визит. Достал зубную нить, откинулся на подушку, и кровать под его весом жалобно застонала.

— Мы так к консенсусу не придём, — сообщил он. — Криптомаг со всего подряд не заводится. У него один источник. У мамаши Ирвина, к примеру, холодная вода. — Ирвин дёрнулся, будто его укусили, но промолчал. — У меня — вонь: думаешь, почему от моего тотема всегда так пахнет? И у тебя что-то одно. Вспоминай всё. Вкусы, запахи, ощущения, предметы, которые держала в руках.

— Собака, — тихо проговорила я и тут же закрыла рот рукой. К счастью, ни Ирвин, ни Арзус это не услышали. Да и пёсель вряд ли замешан в этом: ведь когда я выбила дверь и сдвинула стол, никаких собак рядом не было.

Хотя, ректор — та ещё собака.

В комнате сделалось тихо. Даже меховой тотем на плече Арзуса притих и перестал источать своё амбре.

Я уставилась на грязный поднос. На едва выживший кекс. На свои руки — две ладони, которые ещё недавно так уверенно тащили кучу еды на девятый ярус...

А Бимлинг и Ирвин таращились на меня, как на подопытного кролика.

Я выпрямилась и состроила самое беспечное лицо, какое умела:

— Ничего страшного. Вот ритуал активации пройдёт, и...

— Не поможет, — оборвал Бимлинг. Хотя, я и так это знала, просто на что-то как всегда надеялась. — Ритуал привязывает к Источнику. Мы с тобой от Источника не зависим. Знаешь, сколько криптомагов после Эссенсуса вылетает обычно? Твой Источник — это катализатор. И всё.

Арзус вытер пальцы об пижаму и посмотрел на меня безо всякого сочувствия. Как на столб, к которому привязывают лошадей или ящеров.

— Ты недоговариваешь, — резюмировал он. — Желудком чую. Всё ты помнишь и знаешь. Давай-ка включай голову, анализируй. Может, тебя в тот момент лихорадило? Тошнило? Или живот подводил?

— Арзус, — с укором проговорил Ирвин.

— А что такого? — отозвался тот бесстрастно. — Должен же я хоть предположение сделать о возможной причинно-следственной взаимосвязи? У криптомагов иначе не бывает. Каждый случай — расследование. Так что, рассказывай. Может, вы любви в процессе предавались?

— Арзус! — произнёс Ирвин громче.

— А что такого? Бывает и так. Вот не считал-не считал себя орк магом, совратил эльфийку, а покуда совращал — потолок обрушился.

Бимлинг заржал. Но разделять его веселье почему-то не хотелось.

— И что мне с этой информацией делать? — растерянно пробормотала я.

Арзус пожал плечами. Плечи у него были большие и рыхлые, как два мешка репы.

— А ничего. Думай. А коли ни до чего не додумаешься — молись, чтобы оно у тебя дёрнулось на Эссенсусе. В прошлом году испытания были боевые: щиты, крепость, кулак против кулака. Разок облажаешься — и уже неважно, кто тебя обижал в детстве.

— Не знаю я, кто меня обидел, — буркнула я. — Наследственность, наверное. В том и беда.

— Найдёшь, — Арзус потянулся за вторым кексом. — До Эссенсуса три дня. Как раз хватит.

Ирвин молчал, но молчал как-то слишком громко. Я подняла на него неловкий взгляд, будто в чём-то провинилась. Ирвин поймал его, и его щёки залила краска.

— Лотта, — проговорил он, и по голосу я поняла, что легко не отделаюсь. — Что он тебе сделал? В ректорате.

Вот и всё. Можно было не уточнять, кого он имеет в виду. Моя речь и так была исчерпывающей.

— Ничего, — я зевнула и попыталась сделать вид, что мне серобурмалиново. — Скучный был разговор. Про нашу крепкую дружбу с Парфиной.

— Ты толкнула на него стол. Большой, тяжёлый стол, который тяжелее Арзуса раз в восемь!

— Просто стол был плохо зафиксирован. У них там вообще всё плохо зафиксировано: двери, столы, реактивы всякие. Бюрократия сплошная.

Ирвин даже не улыбнулся. Он смотрел на меня суровым взглядом, от которого хотелось спрятаться под кровать Бимлинга — а там, надо признать, было куда прятаться.

— Ты избегала меня три дня, — продолжил Ирвин допрос. — Из-за него?

— Из-за себя, — сказала я. Самая честная фраза за весь день, надо признать.

Арзус догрыз кекс, вытер рот ладонью и одобрительно кивнул:

— Вкусно. Пулек бы на закуску.

— Не начинай, — отрезали мы с Ирвином в один голос.

— Пулек бы, — с чувством повторил Арзус. — Жареных. Чтобы с корочкой. И чтобы с базиликом.

— Мы всё поняли, — Ирвин поднялся и потянул меня к двери. — Спасибо, друг.

Уже на пороге Арзус окликнул меня: лениво, но с такой серьёзностью, какой я в нём и не подозревала.

— Эй, аэрийка. Пожалуй, тебе стоит поискать свой источник там, где не было обратной дороги.

— Спасибо, — проворчала я. — Очень понятно.

— Занесёшь пульки — объясню получше.

— Ага.

Дверь за нами закрылась, и воздух коридора показался почти свежим.

Ирвин шагал рядом и молчал. Сосредоточенно, будто штудировал в голове список дел. Первой в списке, я не сомневалась, стояла моя шея, которую он опять решил спасать.

Или свернуть.

Глава 3

^{Архигранн Хоулинг Батхёрт. AI-иллюстрация.}

Едва мы подошли к площадке яруса, Ирвин, не сказав ни слова, потащил меня за руку в закуток за лестницей. Мы очутились в тесном подсобном помещении, между вёдрами, швабрами и бочкой с песком. Как штропусы в консервной банке... Я, впрочем, не сомневалась, что сиё прибежище — рабочий кабинет Леи Альбертины, ибо сквозь неповторимый аромат сырости отчётливо разило «Эксцентричной эссенцией 2». Этот запах въедается во всё, что попадается у него на пути.

Я с трудом вдыхала густой воздух. Мокрый камень, поросший хилым мхом, холодил кожу даже сквозь рукава. С потолка, ровно размеряя время по секундам, как метроном, падала вода: кап, кап. По стенам расплывались бурые потёки плесени, похожие на грязь. В более или менее сухом углу болтался шмат грязной паутины с дохлыми мухами внутри.

От моего платья всё ещё разило тотемом Бимлинга, будто я сама медленно превращалась в этот самый тотем.

— Что он тебе сказал? — Ирвин отпустил мою руку, но не отступил, и в закутке стало невероятно тесно. От его плеча волнами исходило тепло. Пахнуло дымом и мылом. Совершенно некстати захотелось отмыться: даже ладони зачесались.

— Ты же и сам всё слышал, — ответила я, искренне недоумевая. — И понял своего друга куда лучше, чем я сама.

— Да не про Арзуса я, — Ирвин хлопнул себя по лбу. — Про ректора.

— Мы уже обсуждали это. — Я попятилась и некстати врезалась в бочку с песком. — О чём можно говорить с этим старикашкой? Разве что, о моих тройках. И об отношениях с Парфиной. Он просил быть помягче, хотя зачинщицей наших конфликтов всегда была она. И она, между прочим, вот-вот вернётся: зачёты за неё никто не сдаст. Сам понимаешь, какая у нас дружба.

О, Филлагория Всемогущая, как же неприятно врать! Но это ложь во спасение. Когда во спасение — точно не грех.

— И поэтому ты едва не придавила его столом? Огромным массивным и тяжёлым?

Я словно превратилась в кусок дерева: даже плечи стали твёрдыми, неподатливыми. Ирвин молчал, глядя мне в глаза, сжимал губы, и в его зрачках что-то медленно закипало.

— Не смотри на меня так, словно я одна из его протеже, — возмутилась я. — Запомни: я не я, если его сальная ручища коснётся даже моего рукава!

— Я понял, понял...

Удушливый запах «Эссенции» стал совсем невыносим.

А, может, это запахло жжёной тканью?!

Подтверждая мои опасения, что-то рядом тихонько затрещало: будто кто-то раздавил магнюм залётный. Потом зашипело. Уголок воротника Ирвина вспыхнул ровным синим пламенем, как свечка.

— Ирвин... Ну, это уже вообще...

— О, коварные низшие! Вот это да!

Ирвин отчаянно саданул себя по шее. Пламя погасло, и из-под его пальцев взвилась струйка дыма.

— Я иногда слишком эмоционален, — промямлил он виновато. Так, словно вообще не при делах был.

Мне стало не смешно, а пусто. Он ведь уже всё решил в своей дурной рыжей голове про меня и Батхёрта. Его ревность палила прямо через воротник.

— Ты не веришь мне, — подытожила я сурово.

— Я верю, что ты не врёшь. Но не верю, что ничего не скрываешь. Это разные вещи, Лотта, — Ирвин попятился, будто пламенем была я.

— Мой отец был тираном, Ирвин, — разъярилась я. Если бы я была им, то вспыхнула бы сейчас, сгорев без остатка. И вряд ли воскресла бы фениксом. — Отвратительным, малодушным тираном, который только и умел унижать всех вокруг и самоутверждаться за чужой счёт. Он почти уничтожил мою мать. И, возможно, уничтожил бы меня, если бы не...

Я замялась, едва не выдав свою самую страшную тайну. Впервые я говорила это вслух, и слова приходили сами по себе: чёткие, меткие и понятные. Не сплетаясь паутиной, не вырываясь кашлем — логичным текстом. Я отлепилась от бочки и одёрнула платье: по подолу пролёг полосой светлый след, как от мела.

Ирвин смотрел в стену, где не было ничего, кроме плесени. Возможно, обращался сейчас сам к себе, ища ответы. И, судя по лицу, к собственной совести. Говорить первым он не собирался. Ладно. Я тоже умею молчать. Секунд тридцать, не больше.

— И, хочешь ты этого или нет, — прошипела я, — рядом со мной такому человеку, как мой отец, не место. Я выбираю другую судьбу. Я сама буду управлять ею.

Ирвин дёрнул плечом, будто я ткнула его самописцем под лопатку.

— Я не тиран. Я тоже имею право на эмоции, даже на неправильные, — проговорил он с досадой. — И так же, как и ты, не позволю клевать себя и оскорблять за то, что пока не поддаётся моему контролю.

Он не улыбнулся. Я тоже. Мы стояли в сырой, промшелой подсобке, между ведром и стеной швабер, и жалели каждый о своём. Но о том ли, о чём следовало?

Он заговорил первым, чего я совершенно не ждала.

— Прости, — сказал Ирвин. — Я не должен выведывать твои самые секретные секреты. Но если кто-то тебя обижает, я хочу знать. Парфина, этот умник в бордовом пиджаке или ректор. Особенно если ректор. Ты ведь знаешь, что он чудит?

На последнем слове голос у него сел, будто в горле что-то закипело. Я вздрогнула от фразы про бордовый пиджак, надеясь, что Ирвин никогда не узнает о нашей встрече с Юдиасом и глупостях, что я посмела сотворить. Почему-то защипало глаза. От того, что Ирвину-таки не всё равно.

А, может, от плесени: кто знает...

— И что ты сделаешь? — поинтересовалась я. — Подвергнешь его кремации без информированного согласия? Сожжёшь его кабинет?

— Если потребуется. И начну со стола.

Мы хмыкнули хором. Оба невесело.

Но разговору не суждено было продолжиться. По камню снаружи застучали чьи-то острые каблуки. Дверь распахнулась, и швабры стукнулись о стену.

На пороге стояла Лея Альбертина в облегающем платье цвета Крушинбэйского песка с вышитым винтажным орнаментом по краю подола и рукавов. В одной руке у неё болталось пустое ведро. В другой она держала свёрнутую бумагу.

— Вас я и искала, — сказала она, оценивающе оглядев подсобку и нас, утрамбованных между двумя стенами. — Хорошо, что вы одеты.

Ирвин аж поперхнулся:

— Мама... Но разве ты не поехала проведать Гермогена?!

— Молчи. — Она смотрела уже не на него, а на меня. Но в глазах её читалась вовсе не злость, а непонятная тревога. И усталость. — Держи. Эта рыбина глазастая из секретариата приволокла. Я не читала, даже не надейся.

Свёрток тяготил ладонь. Плотный, с сургучной печатью, пахнущий свечными чернилами и куревом. Моё имя, знакомая размашистая подпись и одно лишь слово посередине. Но как оно жгло...

«Немедленно», — выкрикивали рукописные буквы, кривясь в нервной пляске.

— Что за бред? — спросил Ирвин, заглядывая в бумажку через моё плечо. И мне почудилось, словно снова завоняло жжёными простынями.

Я и без него знала, что это бред. Да такой, в котором увязнешь по самую шею и не выберешься. Это была весточка из канцелярии архигранна Хоулинга Батхёрта.

Три дня до Эссенсуса, а этот старый хрыч снова меня звал.

Ладони опять зачесались. Но на этот раз мне захотелось не помыться, а сжать их в кулаки.

* * *

Приёмная пахла так, будто здесь одновременно курили, жарили самца долгонога прямо в оперении и сушили нестиранные носки. Немногим лучше поднадоевших уже палёных простыней. А ещё в эту какофонию смрада вмешивался слабый, но отчётливый запах страха. Моего.

Батхёрт сидел, откинувшись на спинку кресла и утопая в клубах разноцветного дыма: сизого, лилового, изумрудного. Кольца струились к потолку и собирались под ним густым туманом. Туман царствовал везде: и внутри, и снаружи. За окном в белой пелене терялся горный лес, чёрный и мокрый, а по стеклу лениво ползали капли испарины.

За дверью меня ждали Ирвин и Лея Альбертина, но колени предательски дрожали. Я готовилась ко всему: к сальным шуткам, к приставаниям, к ручище на своём рукаве и не только. Даже кулаки заранее сжала: аж пальцы заболели.

— Ибреса Энвиллан! — Батхёрт поднялся и протянул мне ручищу, будто деловому партнёру на переговорах. Удивлённая до мозга костей, я отступила на полшага, и руку его не пожала.

— Доброго дня, архигранн Батхёрт.

— Присаживайтесь, дорогая, — елейно выцедил он. — Какая честь... какая невыразимая радость для старого глупца, что свет Великой Аэрии озарил его скромную берлогу!

Я лишь в стену вжалась. Делить с архигранном Ректором причинно-значимый стол морёного дуба желания совершенно не было.

— Ну, что Вы... — фальшиво заулыбался он, увидев моё смятение.

— Архигранн, какого низ... Какая птица Вас клюнула? — проговорила я сухими губами, едва подбирая слова. — Я ничего не понимаю. Вы точно не... ударились головой обо что-то?

— О, нет: я стар, но мой разум свеж и светел! Просто Ваши глаза — как две... два... — Он запнулся и отвратительно кашлянул. — Два отверстия на бескрайнем небосводе, чрез которые нам является сияние Филлагории.

— Если Вы думаете, что я изменю своё решение под давлением сомнительных комплиментов...

— Простите, дражайшая, я волнуюсь. Ко мне явилась совесть. Поздно, но ворвалась, окаянная, в покои мои. Среди ночи прямо, приступом сердечным. Скрутила и не отпускала, покуда я не покаялся. А поэтому примите мои искренние извинения. За всё. Вообще за всё.

Я открыла рот и осела прямо в кресло, потому что тело решило, что вот-вот рухнет. Драконья кожа была холодной и липкой, будто кресло недавно протёрли чем-то жирным.

— Вы так переменились, архигранн, — сказала, стараясь не выдавать удивления и страха. — Я прекрасно понимаю, что моя судьба, как мага, во многом зависит от Вас. Но после того, что произошло, я не знаю, как воспринимать Ваши слова.

Батхёрт говорил долго, витиевато и льстиво, а я с удивлением внимала. Голос у него был хриплый, с присвистом на выдохе, а в длинных паузах в пепельнице, раскидывая разноцветный дым, шипел окурок.

— С той поры, как я поговорил с Вами в этих стенах, ибреса, у меня ноет не только нога, но и сердце. Нога, как известно — к дождю. А сердце, извольте заметить, плачет исключительно о судьбах мира. Лекарь мой, шарлатан с дипломом, говорит: чего же ты хочешь, мол, возраст. Я же полагаю, что причина — вы. Вы — талант, которого доселе не видел мир, что чудесным образом очутился в стенах моей Академии. Огромный неогранённый бриллиант.

— У меня тройки, — напомнила я сурово.

— Подумаешь! — Батхёрт всплеснул руками, и цветной дым закрутился спиралью. — Что такое тройка? Формальность! Паспорт посредственности, выданный завистниками! Меня самого чуть не отчислили, а теперь — извольте. Теперь я сам решаю, кому становиться магом и идти в высшее общество, а кому на рудниках вкалывать.

Он обвёл рукой кабинет.

— Впечатляет, — буркнула я.

— Для того, чтобы получить всё это, мне пришлось показать, чего я стою, — Батхёрт подался вперёд, и кресло под ним жалобно скрипнуло. — И поставить на место десятки — нет, сотни — сомневающихся. В меня не верил никто. Я кое-как дошёл до Эссенсуса, ну а там нежданно-негаданно проявил себя лучше всех. Скажите, ибреса, вы ведь готовитесь к Эссенсусу? Три дня осталось. Ни много ни мало.

— Готовлюсь, — сказала я пресно. Это звучало слишком громко: я не столько читала книжки, сколько отчаянно молилась Филлагории, дабы она изменила неминуемое.

— Прекрасно. — Он улыбнулся так, что ладони опять зачесались.

— Достопочтенный архигранн, позвольте спросить, к чему весь этот разговор? — рискнула я и с долей страха оторвала себя от кресла. — Вы извинились. Я, так и быть, сделаю вид, что ничего не произошло. Могу я уже идти готовиться к Эссенсусу?

— Конечно, ибреса Энвиллан, конечно. Эссенсус — удивительное испытание. Оно раскрывает скрытые таланты. Вот вы до сих пор не знаете, на что способны! — Архигранн усмехнулся. — Правда?

Я угрюмо промолчала в ответ. Его тон очень не понравился мне: от нарочито добренького, но скрипучего голоса по коже шли мурашки. Словно кто-то тёр два камня друг о друга в попытке высечь огонь.

— А на Эссенсусе узнаете. — Архигранн выпустил кольцо дыма: изумрудное, ровное. Оно медленно поплыло под потолок. — И команду для Вас подберут подходящую. Я лично позабочусь о Вас. По-отечески.

Он произнёс это тем же тёплым голосом, которым только что извинялся. И даже улыбнулся в конце: на этот раз мягко и осторожно. Но в его глазах я прочитала угрозу.

И вот тут я поняла, что никаких извинений не было.

Было предупреждение.

Глава 4

^{Гранна Габби Гридторн. AI-иллюстрация.}

В башню преподавательского состава я просочилась служебным переходом. Этот путь мне исключительно по блату показала Лея Альбертина. Узкий каменный проход удушливо пах пылью и мышами, а маглюмы горели вполнакала, делая это место мрачным и жутким. Зато уж комендантов здесь можно было не бояться. Шерстить в этих стенах некого: разве что, крысиных королей.

Интересно, боятся ли коменданты мышей?

Прижимаясь к стене, я прокралась по скруглённому коридору. Здесь, в преподавательской башне, было совсем холодно: сквозняк нёс с собой дыхание засыпающей природы и капельки влаги. Но я вспотела от страха, будто, как Адель, забралась одетой в душ.

Из-под двери покоев гранна Вандергейта выглядывала полоска света. Я немного потопталась на месте, собрала волю в кулак, и стукнула два раза. Коротко и быстро, чтобы не перебудить весь ярус.

Короткие секунды молчания показались тягучей вечностью. «Лотта, ты столько раз была в кабинете Батхёрта, и не сломалась, — подбадривала меня внутренняя вредина. — А сейчас испугалась куратора?» И добавила голосом Адель: «Дурочка! Дурочка! Дурочка!»

Вандергейт открыл секунд через двадцать: холодный и спокойный, как и обычно. Всё тот же тёмный домашний халат, застёгнутый до подбородка. Всё те же безупречно прилизанные пепельные волосы. И неизменный сканирующий взгляд, разбирающий на косточки. На его губах тут же воскрес вопрос, который я могла предсказать.

— Который час, Энвиллан?

— Поздний, — призналась я. — Очень поздний. Но Вы сами велели сообщать немедленно. А раньше я не могла. Нельзя было допустить, чтобы Адель или Таллия узнали. Я просто ждала, когда они заснут.

Гранн Вандергейт отступил, пропуская меня в свою берлогу, и я шагнула через порог. Не робко — уверенно. Меня вели страх и праведная ярость. То самое чувство, когда мышцы наливаются силой, а язык — развязывается.

— Это трагедия. Всё дошло до ручки, гранн куратор, — начала я с порога. — До абсолютного трындеца. Мне очень нужна Ваша помощь. Я не хотела тревожить Ваш покой, просто не знаю, к кому ещё обратиться.

— Трагедия, — повторил гранн Вандергейт ровно, без капли участия. — Ах, вот как. Тогда прошу, Лотта: говори тише, если не хочешь, чтобы об этой трагедии знал весь ярус. Акустика здесь замечательная.

Он прикрыл дверь, отрезав звуки коридора. Зашёл в комнату, но даже не присел. Лишь руки на груди сложил, словно стремясь отгородить себя от моих проблем, хотя бы формально. И указал мне на кресло. Воздух в его покоях пах бергамотом, абжигой и остывшим чаем. Слышно было, как шуршит в часах песок, словно нашёптывая страшные пророчества.

— Сначала мне пришла бумага, — выпалила я, бухаясь в кресло. — С печатью и ленточкой. И с одним словом посередине: «Немедленно». Мне принесла её... э-э-э, менеджер по клинингу. Младшая, временная. И сказала, что приволокла этот записон какая-то глазастая рыбина из канцелярии.

Я протянула гранну зловещее канцелярское оповещение. Он осмотрел листок совершенно без эмоций и положил на стол.

— Габби, — выдохнул он с усталостью. — Это её почерк. И её ментальные следы. Ты можешь поконкретнее?

Меня будто молнией шарахнуло, но извиниться духу не хватило. Габби-то, рыбина глазастая, когда-то ходила в его жёнах. Или до сих пор ходит: кто ж это высшее общество поймёт?

— В приёмной пахло куревом, — сбивчиво продолжила я, ни на секунду не выпуская из головы свою ошибку. — И жареным, кажется, долгоногом. Ещё каким-то бельём грязным. Может, Лея Альбертина тряпку забыла, или мышь где-то в уголке повесилась...

— Лотта, не отвлекайся, пожалуйста.

— Но Вы же сами сказали: поконкретнее! — Я в недоумении всплеснула руками. — Ректор был очень мил со мной. Он извинился за то что... ругал меня раньше. Ещё сказал про мои глаза. Что они как два... две дыры... И что я — неогранённый бриллиант и очень талантлива, а тройки мне ставят злые завистники.

— А он что-то просил взамен? — неожиданно спросил куратор и уставился так пристально, словно хотел сделать из меня препарат для анатомического музея. И вопрос его резанул прямо по сердцу, как самое острое лезвие.

Вспомнились свечи, темнота и хромоногая синяя тень, надвигающаяся на меня, как буревая туча...

— Э-э, — я задохнулась. — Нет.

Между нами повисла неловкая тишина. Лишь шелест песка в часах нарушал её.

— Шарлотта, — серьёзно произнёс Вандергейт и свёл брови над переносицей. — Я очень хочу тебе помочь и обязан по долгу службы. Но я смогу это сделать только если у меня будет вся информация. Вся правда. Без недоговорок. Мысли читать и понимать намёки я пока не научился, хоть и менталист.

— Ох! — подскочила я от такой наглости.

— Не давлю на тебя ни в коем случае. Решать только тебе.

Ага, это ли не давление?! Я вздохнула, перебирая в голове самые аккуратные слова, что помогли бы описать безобразие и раздрай в моей душе.

— Он требовал, чтобы я...

Мой робкий голос прервал стук в дверь. Сухой, настойчивый и требовательный. Он настораживал одной лишь интонацией: не иначе, как в башне потоп случился. Или возгорание.

— Извини, Лотта, — Гранн Вандергейт поднялся и вышел, оставив щель у косяка.

Я вжалась в кресло, стараясь сделаться невидимой. В щель мне было видно, как он приоткрыл входную дверь и остановился у порога, загораживая собой проём.

— Я увидела, что ты не погасил маглюмы, — раздался знакомый женский голос. Звонкий, поставленный, с гладкой риторикой. Таким голосом могла говорить только верная секретарша Батхёрта. — Поэтому решила заглянуть по делу. Тебя не было на вечернем совете. Опять. Архигранн в ярости.

— Мне незачем тратить на это время: мой факультет упразднён. — Я впервые услышала в твёрдом голосе гранна куратора горечь. — Совет закончился в девять, а ты... Габби, ты до сих пор на службе?!

— Я на службе, пока архигранн не отпустит. За это отлично платят.

— Оливия, как всегда, одна. А, между прочим, я мог бы забирать её себе, пока ты занята.

— Оливия в безопасности, за печатью, — раздражённо перебила Габби. — Это не обсуждается. Пока не победишь свои глупые принципы и не прекратишь эту бессмысленную борьбу с корабельными винтами, десятый ярус для тебя закрыт. — Застучали каблуки, и голос начал отдаляться. — Заработай хотя бы за сезон столько, сколько я получаю за восьмину, тогда и называй меня плохой матерью.

Стук каблуков постепенно слился с тишиной. Лишь когда шаги Габби окончательно стихли, гранн Вандергейт закрыл дверь и напряжённо выдохнул. А, может, просто послышалось.

Он вернулся и сел. Впервые за весь вечер он выглядел утомлённым и грустным. Куратор, наконец, опустился в кресло напротив, положив руки на подлокотники. Наши колени оказались на расстоянии вытянутой ладони.

Адель умерла бы от ревности.

— Акустика здесь замечательная, — повторил он негромко. — Ты слышала всё.

— Я не подслушивала, — возмутилась я. Но честно добавила: — Ну, да, немного слышала. Но я же не нарочно. Дверь Вы сами оставили приоткрытой.

— Да, этот момент я упустил. Давай продолжим. На чём ты остановилась?

Я нервно сглотнула. Во рту разверзлась бескрайняя пустыня, и слова пришлось доставать из горла по одному.

— Он требовал, чтобы я его... — язык не поворачивался. — Радовала. Чтобы он не подозревал меня в... беспорядках в Академии. Он... был на всё готов, и я не могла убежать. Но я сдвинула на него стол, не нарочно. А потом меня спасла уборщица... А сегодня Батхёрт вызвал меня и извинился.

Стало очень тихо. Ни шороха, ни звука мимолётного. Даже песок в часах, кажется, перестал падать.

— Так значит, — подытожил гранн Вандергейт, — перечислим факты, которые мы имеем. Батхёрт подозревал тебя в беспорядках. Батхёрт к тебе приставал, обещая покрыть. У тебя снова проснулась магия. Ты отказалась от его предложения. Батхёрт весьма неожиданно извинился.

— О-откуда Вы знаете?

— Напомню, что впервые ты свою магию на мне продемонстрировала. — Он показал на царапину у виска. — Я сразу всё понял. И не такое видали.

— Откуда Вы знаете, что я отказалась?

— У тебя в крови противоречить, — показалось, что гранн Вандергейт взглянул на меня с доверием. Почти как на родную. — Можешь вспомнить, что он ещё говорил?

— Что в знак извинений на Эссенсусе позаботится обо мне по-отечески, — буркнула я. — И что подберёт мне нужную команду. У нас что, командные игры на Эссенсусе будут? Или ко мне приставят гримёра, модистку и личного лакея с ящером?

Вандергейт весьма красноречиво вздохнул и закатил глаза. Потом зажмурился. И утомлённо откинулся на спинку кресла.

— Я, если честно, восприняла это, как угрозу, — призналась я. — И мне стало страшно. Поэтому я и прибежала к Вам в этот час. Было боязно, что до утра не доживу.

— До утра — доживёшь, — ровно проговорил Вандергейт. — До Эссенсуса — так точно.

— А дальше?

Между нами снова разлилось неловкое молчание. Вандергейт смотрел мне в глаза, но при этом — будто мимо меня. Думал. Сопоставлял. Соображал.

— Вот видишь? Ты уже сама всё поняла, — отрезал он в конце концов. — Добро пожаловать в клуб неугодных Его Достопочтеннейшеству.

Я вздрогнула. Хотя, где-то в глубине души, уже держала правильную догадку.

— Так Вы поможете?

— Это будет непросто, — заключил Вандергейт.

— Но постараетесь?

Вандергейт встал. Прошёл туда-сюда по комнате, заложив руки за спину. Поймала себя на мысли, что он кажется куда более близким и человечным, когда показывает эмоции и слабости. И когда я знаю о том, что у Несокрушимого всея Академии тоже есть проблемы.

— Надо было-таки показаться на вечернием совете, — выдохнул он.

Гранн куратор остановился у окна и уставился куда-то вдаль, размышляя. За стеклом безмолвствовала чёрная, мокрая ночь без единого залётного маглюмчика.

— Я постараюсь, чтобы состав команд утверждали открыто, — сказал он сиплым полушёпотом, не оборачиваясь. — Не за спиной преподавателей. И не в кабинете архигранна. И попробую просчитать все возможные риски.

— Так значит, — сердце предательски рухнуло в пятки, — на Эссенсусе, всё-таки, планируется командная игра? Крашболл? Перетягивание каната? Стенка на стенку?

— Всё может измениться. Никто не знает, что Батхёрту придёт в голову. Он может говорить одно, а в последний момент устроить мясорубку. Как в прошлом году. Поэтому будем решать по обстоятельствам. — Он повернулся. — И ещё, Шарлотта. С этой минуты — никаких секретов. Я не хочу владеть твоими тайнами, но мне нужно знать, что я упускаю из вида. Это не только твоё будущее, но и других адептов.

Я кивнула, предполагая, кого именно он имеет в виду. Только сейчас я заметила, что сильно раскачивала ногой и сползла на самый край кресла.

Говорить не хотелось. Настолько, что меня затошнило.

— Есть ещё кое-что, — выдавила я в конце концов. — Гадёныш Вирго. Он меня шантажирует.

Глава 5

^{Оливия Вандергейт. AI-иллюстрация.}

— Шантажирует? — переспросил гранн Вандергейт так, словно уточнял, какая снаружи погода. Его чёрные глаза готовы были потопить меня, как котёнка. — Интересно.

Я вцепилась в подлокотники кресла: кажется, даже продырявила ногтями обшивку, и захрипела. Воздуха не хватало. Сердце угрожало пробить в рёбрах дыру, а слова застревали в горле, как колючие рыбьи кости. Но назад пути не было: все мосты сгорели. Остался лишь горький пепел.

— Он обещал признаться, — выдохнула я сипло, — и позвал меня в свою комнату. А там... Там я потеряла контроль над эмоциями. Меня внезапно потянуло к нему, а он заснял всё на визиоллу и сделал вид, будто это я к нему пристаю. Но я не хотела! Правда, я в жизни бы не стала целовать это чудище!

— И теперь у него на руках фильмография, — подытожил Вандергейт, бровью не шевельнув. — М-да.

— Он собирает с меня... эмоции, — выдавила я, чувствуя, как по щеке предательски поползла слеза. — И не только с меня. Стыд, злость, страх. А потом — как-то преобразует их, наносит на лавандовую бумагу, и... творит форменную дичь. Он сказал, что я великолепный экземпляр. Но если я вдруг попытаюсь что-то доказать, фильмография пойдёт в ход...

Сердце пропустило удар. И я, преодолевая себя, облачила самое страшное в форму слов:

— Я опасаюсь, что ему придёт в голову потребовать с меня ресурсы. То есть, мои эмоции. У него, в конце концов, фильмограмма, позорящая меня. А я — в чёрном списке архигранна Ректора.

Вандергейт смотрел на меня исподлобья, холодно и равнодушно. Даже не моргнул ни разу. Так, будто я сдавала ему зачёт. И отвечала катастрофически неправильно.

— Ясно. А теперь — с самого начала, — сказал он наконец. — Что было до этого?

О, Филлагория... Только не это! Я-то надеялась, что ему хватит и огрызка этой грязной, постыдной правды.

И я начала. Косноязычно, запинаясь и заикаясь. Вспомнила страшную ночь розыгрыша, когда я впервые попала в комнату Юдиаса. Злосчастную записульку в моей тетради, из-за которой я, как дрессированная собачка, вырвалась из покоев Вандергейта и помчалась искать Юдиаса. Потом — про яблоко, что я, слава Филлагории, так и не съела, но которое сожрала Парфина. Про алхимический практикум. Рассказала, как Юдиас уселся у вентиляции на зачёте по базовой теории магии, и как спустя пару минут у всех резко развязались языки. Рассказала и про случай в трапезной.

Вандергейт слушал молча. Не перебивал, не вздыхал, не постукивал пальцами по подлокотнику, да и вообще не двигался. Точно камень. Ни капельки пота не выступило на его гладком лбу, ни морщинки не пролегло на коже. И от такого отсутствия обратной связи становилось ещё страшнее.

— Я его поцеловала, — произнесла я в конце концов и чуть со стыда не сгорела. — Сама. Первая. И в тот же миг поняла: это было не моё желание. Он навязал мне фальшивую любовь. Через ту бумажку, которую я передала Вам.

— Лавандовые бумажки? — только сейчас уголок его глаза дрогнул. Дрогнула и я. Всем телом, как назло, словно рядом неожиданно нарисовалась Парфина. — Те самые?

Слишком поздно поняла я, что слово — не таракан, но осталось только молча кивнуть. Адель точно не простит мне, если вдруг узнает, а её демон, возможно, даже придумает прозвище покрепче. И наказание поизощрённее, чем страх позора.

— Он прикрепил бумажку на ручку двери. Чтобы я точно её коснулась.

Вандергейт закусил губу и замолчал. Встал с кресла, сложил на груди руки и уставился в непроглядную темень за окном.

— Я не знаю технологий, которые позволяли бы собирать и использовать эмоции таким способом, — произнёс он в конце концов. — Нас такому не учили, да и в литературе данных не найти. Это всё далеко вне этического кодекса магов. Для мага допустить это — всё равно, что убить или присвоить чужое. Но... — Он сделал многозначительную паузу. — Зато у нас теперь есть имя. А, значит, есть и аргумент. Запрос в библиотеку ментальных следов уйдёт завтра же, с первой почтовой вороной.

— Но это не его следы, — возразила я. — Женские же.

— Но тот, кто их оставил, каким-то образом с ним связан, — подытожил Вандергейт. — Никто не говорил, что ответы будут сразу. Придётся думать. Много думать, Лотта.

Он еле слышно вздохнул, а я сделала вид, что не услышала. После разговора с Габби он старался держать привычную каменную мину, но, тем не менее, что-то в нём сломалось. Оставалось надеяться, что не навсегда.

Но таким он отчего-то казался ближе.

— Гранн Вандергейт? — Я выпрямилась в кресле, будто примерная адептка, что жаждет ответить на сложный вопрос. Чуть руку не подняла, честное слово. — Можно задать Вам вопрос?

Он безмолвно кивнул, не отрывая взгляда от окна.

— Это очень тяжело, когда твою дочь растит кто-то... э-э... другой? — Слова подбирались туго. Я действительно хотела это знать. — Вы ведь не можете даже подойти к ней, когда она одна. Это ужасно. И, наверное, очень больно. Я не подслушивала, честное слово. Просто вы с гранной Гридторн слишком громко разговаривали.

В комнате внезапно стало холоднее, словно кто-то распахнул окно настежь, впустив прохладу увядания.

— Ибреса Энвиллан, — произнёс Вандергейт ровно, будто его это совершенно не волновало. Но я знала, что притворяется. Точно знала. — Всё, что Вы мне только что рассказали, я обязан знать, как куратор, и буду держать при себе. Это всё. В свою жизнь я адептов не пускаю.

Он впервые за вечер назвал меня на «Вы». И по одному этому «Вы» я поняла всё. Почему-то стало ещё холоднее, словно голой на мороз выкинули, как щенка негодного.

— Я Вам рассказала то, чего не знают даже мои друзья, — прошептала я, прогоняя слёзы. Стало обидно до тошноты. — Доверие должно порождать доверие. Я думала, что мы с Вами тоже друзья. То есть, что я Вам друг.

— Нет, — отрезал он наживую. — Я Вам куратор. И на этом закончим.

* * *

Два дня до Эссенсуса.

В оставшийся обрывок времени адепты решили надышаться перед смертью. Вся академия рыдала, гудела, употребляла запрещённые продукты и творила непотребства в первых подвернувшихся тёмных углах. Преподаватели по традиции не обращали внимание на карнавал абсурда. Время между сдачей зачётов и Эссенсусом в «Вороньем Гнезде» священно.

Мы с девочками поступили более разумно и запланировали интересный научный эксперимент. Вернее, интересным он был только для Таллии и Адель. А для меня — нудным и мучительным. Эксперимент пах козьим сыром, кожей драконов и дымом радужных сигарет, которые Таллия где-то умудрилась раздобыть.

Таллия по-хозяйски расчертила тренировочный зал на секторы. Прикрепила к манекену табличку «Цель номер один» и по традиции вооружилась тетрадью и самописцем. Адель притащила из мужской башни носок, послушно стянутый Орфеем у полуорка Гримли с риском для жизни и носоглотки. Адель для этого пришлось лишь мило улыбнуться ему. Один раз.

— Эксперимент «Пробуждение криптомага». Субъект исследования: ибреса Шарлотта Энвиллан. Катализатор номер восемнадцать, — объявила Таллия и взмахнула самописцем, будто палочкой волшебной. — Запах грязных носков. Приступаем.

Адель с гримасой отвращения помахала носком у моего лица. Я честно собралась, напряглась, вдохнула смрад и зажмурилась, чтобы глаза не драло. К горлу подкатила тошнота. Ох уж эти орки: от кого тыквой пахнет, от кого — тотемами всякими.

Представила, что гоню вперёд силовую волну: даже мышцы теплом разобрало. Чуть подалась вперёд, и...

Цель номер один стояла, как ни в чём не бывало. Даже почудилось, будто нарисованная рожа манекена самодовольно ухмыльнулась, воспевая мою никчёмность.

«Кому ты будешь нужна, такая никчёмная?!»

Я опустила руки и покачала головой. За три часа мы перепробовали всё, что можно: остывшую кашу из трапезной, палёные перья долгонога, «Эксцентричную эссенцию 2», дым сигарет с радужным ментолом и без. Ни волны, ни ветерка, ни толчка. Манекен был неубиваем и незыблем, как архигранн Батхёрт в своём кресле Ректора.

— Фиксирую: без изменений, — вздохнула Таллия, и её правое ухо уныло дёрнулось.

— Я устала, — простонала я. Каждое движение вызывало дрожь. — Можно, я пойду уже.

— Нельзя, — отрезала Таллия безжалостно. — Мы ещё не закончили эксперимент.

— Ты разве не видишь, что ничего не выходит?! Это пустая потеря времени.

— Лотта, — мягко, но настойчиво вмешалась Адель. — До Эссенсуса всего два дня. Мы должны разбудить твой дар, если ты хочешь остаться в «Вороньем Гнезде». Дурочка! Дурочка!

Я посмотрела на Адель, как голодный котик на хозяина. Её карие глаза были полны грусти. Кажется, и она начала понимать, что ничего не выйдет. Я — жалкая отвратительная бездарность. Ну а как ещё назвать криптомага, который не знает свой катализатор?!

— С запахами покончили, — подытожила Таллия и что-то деловито перечеркнула в своей тетради. — Теперь — эмоции.

— О, нет! — взмолилась я, осознавая, что положение моё незавидно.

— Эксперимент «Пробуждение криптомага». Субъект исследования: ибреса Шарлотта Энвиллан. Катализатор номер девятнадцать, — Таллия задёргала ушами. — Страх.

Едва последнее слово сорвалось с её губ, раздался грохот. Такой, что заложило уши, зазвенело в голове, а с манекенов пыль посыпалась да стружки древесные. Я подняла глаза и обомлела, едва не проглотив язык.

На пороге зала стояла Парфина, красно-зелёная от ярости, и от неё за версту тянуло тыквенным дезодорантом. За время ссылки в родной дом она стала ещё крепче и мощнее: переломит в одно касание, даже сомневаться не нужно.

— Энвиллан! — взревела она. — Какого низшего ты оставила в моём санузле свой вонючий мыльный корень?!

— Дурочка! — поддакнула Адель голосом демона.

И зелёное чудище попёрло на меня, как гигантский голодный ящер на газель, сметая всё на своём пути.

Не припомню, что я что-то забыла на прежнем месте. Да и неважно. Я увидела огромные Парфинины кулаки, и попятилась, понимая, что смерть моя вернулась, да с подкреплением. Даже силы Ирвина не хватит, чтоб зажарить эту мясную громаду.

Закрыла глаза, чтобы умирать не страшно было. Меня ничего и никто уже не спасёт...

Тут что-то упруго врезалось мне в спину. И сразу отлетело обратно. Потом — врезалось ещё раз, чуть менее настойчиво.

Я обернулась и едва не взвизгнула от радости.

Манекен позади меня во всю раскачивался на пружине.

Глава 6

— О, Филлагория! — выдохнула Таллия, и самописец полетел на пол. — Получилось!

Дыхание перехватило от столь неприкрытой наглости. Что она сказала? Мне точно не послышалось? Так Таллия, менторша длинноухая, была в сговоре с зелёным чудищем?! И Адель с ними за одно?! Сдружились против меня, значит?!

— Ах, вот вы как... — только и выцедила я. Стало обидно до колик и сердечных болей.

— Рано радоваться, — вмешалась Адель. — Может, это случайность.

— Нам нужна воспроизводимость, — поддакнула Таллия. — Поэтому эксперимент должен быть проведён дважды. Парфина, ну-ка повтори!

Парфина набрала полную грудь воздуха и с готовностью рявкнула ещё раз, от души:

— Я тебя, тупица соломенная, не убью. Я тебя аккуратно сложу и в тумбочку уберу. Будешь моим трофеем! Всё равно даже на кровяную колбасу не годна — тощая слишком!

И принялась гордо размахивать ручищами-бочками, как у опытного боевого солдата.

Я отступила, чтоб ненароком кулаком не заехала. И ничего. Ни волны, ни качка: только эхо волной раскатилось под потолком. Страха больше не было. Куда-то делся, зараза. Вместо него пришли праведная злость и обида:

— Хочется колбасы — отрежь свою руку. Похудеешь заодно килограммов на двенадцать.

— Слышь, ты?! — вскипела Парфина. — А ну заткнулась, пустозвонка аэрийская! Я, скорее, твою глупую башку отрежу и спрячу в погреб — пусть там с крысами беседует.

— Оставалась бы в своей деревне. Век бы тебя не видеть, чудище клыкастое!

— Щас как в глаз с кулака запистоню! — На лице Парфины выступили капли пота, и она снова попёрла на меня. — А потом — в другой, с ноги. И твоё желание сбудется!

— Парфина, — Таллия деловито встала между нами. — В нашем договоре не было фраз «отрезать глупую башку» и «запистонить в глаз с ноги». Предварительно мы обязаны оформить дополнительное соглашение, заверить его согласием комиссии адептсовета и тремя печатями. И взять информированное согласие Лотты на эту манипуляцию.

— Тьфу ты! — прокричала Парфина. — Вечно у вас в адептсовете всё через седалище! Даже башку никому не оторвёшь без согласования!

— У нас в адептсовете, — поправила Таллия ласково. — У нас, Парфинушка. Ты ведь теперь тоже его почётный член. Соответственно, у тебя есть обязанности и почётный долг.

Адель прыснула. Я впервые видела, как она хохочет от души.

— Чего ржёшь, припадочная? Это всё только ради допуска к зачёту по базовой теории магии! — лицо Парфины резко налилось ржавым, а ручищи сжались в крепкие кулаки.

— Адель просто завидует, — констатировала Таллия, нахмурившись. — Ей-то членство в адептсовете заказано. На целых тринадцать лет, полный сезон, четыре восьмины и три дня. А вопрос с твоим допуском до зачёта обязательно будет решён. У нас ведь есть подписанный документ об ответственности сторон, скреплённый тремя печатями.

— Ну ладно, ладно! — Адель, всё ещё смеясь, потянула Таллию за рукав. — Все эти формальности — после. Задним числом. У нас эксперимент, вообще-то, не закрыт. Профурсетка! Профурсетка!

Таллия оскорблённо зыркнула на неё, словно Адель предложила ей выйти замуж за Бимлинга. Но тетрадь всё-таки раскрыла, и наклонилась, чтобы поднять многострадальный самописец.

— Делаем третий заход, — подытожила она. — Иначе не успеем к обеду. Дальше меры будут более жёсткими.

Мне совсем не хотелось знать, что она имеет в виду.

Парфина тем временем сделала глубокий вдох и громогласно изрыгнула что-то на чистейшем орочьем. Судя по интонации, это были ругательства, не подлежащие литературному переводу и вольной интерпретации. С манекенов, потолка и окон дождём посыпалась пыль, но ни один из объектов даже не покачнулся.

Я развела руками и похлопала по щеке цель номер один.

— Ну лад-но, — объявила Таллия, что-то решительно перечёркивая. — Парфину она не боится. Переходим к следующему этапу. Страх из первых рук. Воздействие осуществляет... — Она постучала самописцем себя по груди. — Ибреса Таллия Прайдмур.

— Ты? — Парфина с сомнением оглядела Таллию. — Ты ж мельче этой пустозвонки в два раза. Тебя даже таракан не испугается, если ты стратегический тапок возьмёшь.

— Так пугать можно не только кулаками, — усмехнулась Адель в потолок. — Главное — чтобы всё было по правилам, а Таллия может это устроить.

Таллия никак не отреагировала. Таллия уже достала официальную бумагу — шершавый пергаментный лист с завёрнутыми углами, отяжелевшими от трёх печатей: двух сургучных и одной кровавой. Развернула его и начала читать так, словно её назначили заместительницей архигранна Батхёрта.

— Предварительное решение комиссии адептсовета. По итогам испытания Эссенсус при отсутствии заявленного дара ибреса Шарлотта Энвиллан подлежит отчислению без права восстановления. Всё имущество ибресы, включая панталоны, средства гигиены и три медяка — передать адептсовету под опись. Место в комнате освободить до утренней луны. Так уж и быть: транспортировка до границы с Аэрией ближайшим обозом, в общем порядке. — Она вела самописцем по строчкам и говорила серьёзно и безжалостно. — И приписочка от руки: «Аэрийке — особое сопровождение».

Парфина присвистнула и с видом обделённой не только магией, но и интеллектом, почесала затылок:

— Это что, конвой?

— Это меры безопасности, Парфина, — пояснила Таллия. — Обозы до Аэрии идут через Вороний перевал. Через линию фронта, то бишь. Смерти нам не нужны.

Я живо представила туманные перспективы ближайшей восьмины, и по телу пошёл мороз. Подумала о шатком обозе, о конвоирах, о вояже через Вороний Перевал под прикрытием брезента и колких веток: ни дай Филлагория маги виннифортские заметят!

Но другое пугало сильнее: я ведь больше не увижу Ирвина! И моих друзей... которые нагло сговорились у меня за спиной с зеленокожим чудовищем!

Холод поднимался снизу вверх стремительной волной. Сперва — прилился к животу, будто на него положили глыбу льда. Потом по рукам побежала мелкая дрожь: от плеч — и вниз. Я заметила, как ходят ходуном мои тощие пальцы, выдавая меня с потрохами.

Ледяная стрела врезалась в грудь, и дыхание перехватило. Кровь зашумела в ушах: бум-бум, бум-бум. Сердце отмеривало удары слишком быстро, слишком часто...

Тренировочный зал поплыл перед глазами, теряя углы и превращаясь в огромный серый вихрь. Я увидела доску обоза, серую от измороси, и спины в тулупах, и узкую колею через голый перевал, испещеренный магическими ударами. И себя между чужими спинами, в тонкой адептской накидке, с описью собственных чулок в кармане: жалкую, никчёмную. Я даже услышала шорох бумаги, представив, как мать распечатывает сопроводительное письмо из канцелярии. И ощутила кожей, насколько гнетёт её мой — да и её собственный теперь — позор.

Я боялась. По-настоящему: до премерзкой тошноты, до холодного пота между лопатками. Перспективы отчисления были слишком реальными, слишком осязаемыми.

Но ничего не случилось. Ни ветерка под ногами, ни единой пылинки, вспорхнувшей с подоконника. «Цель номер один» даже пружиной не скрипнул. Разве что, с интересом ждал продолжения: его нарисованная рожа самодовольно ухмылялась ещё шире, чем раньше.

— Девять баллов по шкале страха, — констатировала Таллия, встревоженно посмотрев мне в глаза. — Ноль баллов по шкале отдачи. Катализатор «страх» не работает. Фиксирую.

И отъявленно замахала самописцем, словно приговор мне подписывая.

— Я же говорила, — обрадовалась Парфина. — Эта аэрийка бракованная. Её только раскормить, и на колбасу.

Бракованная! Обидное слово зазвенело в ушах, множась и отдаваясь эхом. Потрясающий эпитет. Кажется, в Парфине гибнет гениальный поэт.

Вместе со звоном в голове медленно накатывало осознание. Не помогут мне ни вонючие носки, ни козий сыр, ни перья долгонога, ни сигареты с радужным дымом. Всё тлен. У меня ничего никогда не выйдет. Вообще никогда. Потому что я пустая, я бракованная, я аэрийская пустозвонка с кривыми руками и без дара. Позорище всея рода.

А дверь, стол — это всё случайность. Они плохо зафиксированы были. А купель вместе с моим отцом разбомбил маг виннифортский, как мама и говорила. Просто так совпало, что я была рядом.

К горлу поднялась горечь бессилия. Я стояла посреди зала, в шаге от собственного блестящего будущего, которое могло от меня отъехать ближайшим обозом. И никак не могла до него дотянуться и взять.

Никчёмная!

Пыль на дощатом полу дрогнула, поднялась и взвилась столбом: длинным, косым, сплошь набитым мелкой дрянью вроде дохлых мух и опилок. Низкий гул волной прокатился по полу, от меня во все стороны, в стены. Голова разрывалась и вибрировала, да так сильно, что я задумалась: не кажется ли мне всё это.

Маглюмы под потолком засуетились, задрожали и резко, скопом полетели к стене. Пружины манекенов застонали хором, на одной визгливой ноте, и этот звук стал настоящей пыткой для ушей. Воздух уплотнился, потеплел и стал таким густым, что дышать едва получалось.

Это оно или не оно?

На всякий случай я представила, что концентрирую эту внезапную мощь в своих ладонях, как снежок в сезон сна. И попыталась послать волну вокруг себя: по всем законам базовой теории магии.

И волна пришла.

Я выстояла, но пространство — нет. Словно спрессовавшись на мгновение, оно резко от меня отдалилось и порывом устремилось в стены. Манекены скрипуче сорвались с пружин и, подскакивая, покатились по полу. «Цель номер один» полетела следом за ними, догнала собственную оторванную голову у дальней стены и врезалась в неё с размаха, с громким треском. Аж мощный кусок штукатурки рухнул!

Стойка с инвентарём сложилась пополам. В воздухе засвистели бутафорские мечи, щиты, гранаты для метания. Лавка покосилась и, проскользив через весь зал, намертво впечаталась в дверной проём. Дверь от такого изящного пассажа сорвало с петель. Двери в этой богадельне вообще плохо закреплены: я-то точно в этом убедилась.

Адель полетела спиной вперёд, как брошенный трофей. Дверной косяк остановил её, и она резко рухнула вниз лицом. Скамейка, судя по мокрому хрусту, поцеловала её прямо в нос. Дверь окончательно вывалилась в коридор от толчка, и Адель осела на пол, раскинув ноги и привалившись к простенку, пряча в ладонях разбитый нос. Кровь сочилась ленивыми ручейками между её пальцами.

— Дурочка? — вскричала она голосом демона, но сейчас он звучал растерянно. — Архимаг? Архимаг апокалипсиса!

Парфину швырнуло вбок, на полки с учебными материалами, словно свинцовое пёрышко. Полка тут же распахнула прожорливый рот и вывалила ей на голову бутафорские магические жезлы, а длинная спортивная скамейка, только что ухандохавшая Адель, заботливо подставила свободное ребро. Когда Парфина рухнула на лавку, раздался мерзкий костяной хруст. Зелёное чудовище с воем осело на пол, прижимая левую руку к груди и глядя то на на неё, то на меня с нескрываемой яростью.

— Ублюдина аэрийская! Да ты мне руку сломала!

Защитную сетку сорвало с крючьев и намотало на Таллию, которая удумала в неё врезаться по инерции. Таллия повисла вниз головой, запутавшись в ней, как бабочка в паутине. Её качало между опрокинутой стойкой и кучей разбросанных матов. Она едва не касалась лицом пола.

— Эксперимент удался, — произнесла она ослабленным голосом, но с нескрываемой гордостью. Каким-то чудом выпутала из сетки руку с самописцем и взмахнула им. — Протоколирую. Катализатор — страх из первых рук. С... э-э-эм, умеренной отсрочкой действия.

Адель повернула окровавленное лицо ко мне и безо всякого выражения произнесла:

— Мне всё нравится. Но попробуй в следующий раз как-нибудь поосторожнее. Архимаг апокалипсиса! Архимаг апокалипсиса!

Я стояла в середине зала, как ни в чём не бывало. Целая. Кажется, не пострадала во всём зале только я одна.

Дальше был абсолютный, ровный, звенящий покой. Пыль ещё висела в воздухе золотыми искрами, медленно оседая на обломки манекенов и перевёрнутые лавки. Все переводили дух, не в силах сказать что-то ещё. Слава Филлагории, все живые.

У меня тряслись руки и отчаянно колотилось сердце. По щекам текли слёзы. Я — архимаг апокалипсиса, и хорошо, что на этот раз все остались живы.

Но тут из коридора донёсся знакомый звон. Бум-дзынь, бум-дзынь... Где-то очень далеко хлопнула дверь.

Шаги приближались.

Глава 7

Бум-дзынь. Бум-дзынь. Шаги неумолимо приближались, отбирая последние секунды блаженного неведения. Надышаться перед смертью я уже не успевала.

Комендант двигался по коридору медленно, как удав на охоте, что неспешно выслеживает добычу. С каждым «бум-дзынь» страх поднимал голову всё выше, а внутренняя вредина назойливо шептала: «Беги, дура, да поскорее!»

— Трындец! — рявкнула Адель голосом демона. — Трындец! Трындец! Трындец!

— Да уж, — прошипела Парфина, баюкая сломанную руку. — Ну, держись, аэрийка. Я это так не оставлю. Это будет круче, чем возмездие за морские орехи!

— Морские орехи?! — возмутилась Таллия, задёргавшись в сетке, как пойманная рыбёшка. — Трамбосские?! На территории Академгородка?! Почему не проведена опись в адептсовете?!

— Так я ж теперь это... Тоже адептсовет, — хрюкнула Парфина. — Считай, что я переписала. Заранее. Проявив недюжинное стратегическое мышление.

Парфина и стратегическое мышление далеки друг от друга, как луна и солнце, но я не смогла даже сострить. Силы закончились ещё пару часов назад, язык и вовсе не ворочался: лишь ужас колотил изнутри. И не столько я боялась явления коменданта народу, сколько того, что пошлю вторую незапланированную волну прямо в его грудь и покажу настоящий «бум-дзынь» с остановкой сердца и летальным исходом. Некромантов в радиусе ста локтей, увы, не наблюдается.

— Так, — раздался грозный голос, окончательно возвращая меня в реальность. — Что у нас тут?

В дверном проёме возник комендант с маглюмовой банкой в руке. Его кустистые брови сердито сходились над переносьем, лицо выражало смесь презрения и недоумения.

— Что здесь, — повторил он и с удивлением огляделся, — про-и... про-и-зо-шло?

Фраза закончилась жалобным выдохом. Таким пронзительным, что мне захотелось зарыться с головой в груду переломанных манекенов и превратиться в дохлую муху. Ну, всё: пощады не будет.

— Мы к Эссенсусу готовились, —твёрдо отрапортовала Таллия из сетки. — Тренировка согласована с адептсоветом в моём лице. И... и с гранном Вандергейтом, только он ещё об этом не знает.

— Готовились к Эссенсусу, значит. — Комендант медленно обвёл взглядом учинённую разруху, раскиданное оружие и змеящиеся трещины на стенах. — И причинили вред академическому имуществу.

Сердце рухнуло вниз, как камень. Даже Парфине не пожелала бы такой подставы. Сложно представить, сколько золотников предстоит выложить за ремонт. И ведь учинила всё я! И дверь выбила — тоже я. Вот матушка-то обрадуется, когда ей придётся заложить фамильное имение вместе с разбитой купальней!

— Этот аспект не регламентирован, — нашлась Таллия. — Общеизвестный факт, что магия адептов может вырываться из-под контроля. Мы тренировались в положенные часы, в специально отведённом для этого месте, а следовательно не можем быть наказаны.

— Мы ничего не нарушили, — поддержала Адель из своего угла. На её воротнике расплывалось кровавое пятно. — Если только Ваш покой. Если так, то извините. Я могу помочь.

— Это тебе помощь требуется, — с ехидцей заключил комендант, помогая Таллии выпутаться из скомканной сетки. — И не одной тебе.

— Это всё она! — Парфина ткнула в меня здоровой рукой. — Паршивая аэрийка! Всё из-за неё! И из-за того, что она пустозвонка!

— Я? — оскорбилась я. — Я вообще просто стояла, и тут... Вот это вот всё!

Комендант вдохнул так глубоко, что затрещали пуговицы на его мундире:

— Дверь — это уже за пределами территории для тренировок. Кто выбил?

— Д-дверь, — пробормотала я, чувствуя, как кровь отливает от лица, — сама решила упасть. У вас тут вообще всё плохо прикручено: двери, столы... Н-наверное, архигранн ректор на анкерных болтах экономит. Бюрократия... сплошная... н-не находите?

— Бюрократия. И довольствие на целую восьмину задержали. — Комендант горестно вздохнул и неожиданно смягчился. — Но за инцидент придётся ответить.

— М-мы починим, — слабеющим голосом выдохнула я и зыркнула на Адель: уж она-то могла всё устроить. Вид у Адель был такой, будто дверь я снесла специально и из чистой вредности, а не по причине врождённой криворукости. Я даже поёжилась.

Но я могла её понять. Ведь со стороны, если честно, так всё и выглядело.

— Починим, — повторила я громче, для коменданта. — Мы знаем эльфа с бытовой магией, который нам поможет: да, Адель?

Адель вздохнула, закатила глаза и ничего не ответила. Улыбаться Орфею снова явно не входило в её планы, но, судя по всему, придумать что-то лучше она не могла.

— Итак, всё это стоит устранить к утренней луне. — Комендант обвёл рукой пространство зала и достал из кармана самописец. — Полностью. Навести порядок, как будто так и было. Вернуть на законное место оружие и реквизит. Поставить лавки рядами. Собрать манекены. Повесить сетку. Не управитесь — на стол архигранна Батхёрта ляжет докладная.

— К утренней луне, значит, — повторила я, пробуя приговор на язык. — Это много или мало?

— Достаточно, — отрезал комендант и щёлкнул самописцем. — И чтобы ни одной щепки на полу не оставили. Опишу каждую.

— Не утруждайте себя, гранн, прошу! Я сама сейчас всё опишу, — с готовностью вызвалась Таллия и поспешила к нему, разминая затёкшие ноги. — Мой конспект куда-то улетел, но я найду его и совершенно точно всё опишу! До пылиночки!

Комендант не поддался: даже глазом не могрнул. Лишь ещё раз обвёл зал суровым взглядом из-под мохнатых бровей, будто прощаясь с академическим имуществом навсегда. И вышел, не проронив ни словечка. Прямая спина, безжалостная поступь. Бум-дзынь, бесстрастно затихающее в глубине коридора.

Ну, хотя бы по стенке не размазал.

Адель молча поднялась и начала собирать с пола бутафорское оружие. Кровь из её носа перестала хлестать, но выглядела подруга так, словно рухнула лицом в свекольный салат. Демон молчал, и от этой тишины было куда страшнее, чем от его отборных ругательств.

Освободившись от шока, я начала перетаскивать спортивные маты в угол зала и складывать их друг на друга. Маты были тяжёлые, неуклюжие и пахли потом и пылью. Между делом подумалось, что мы вчетвером неплохо смотрелись бы в составе Крушинбэй-кабаре ансамбля. Ой, нет: глобал-кабаре. Таллия — безусловный лидер и лицо ансамбля, мощная Парфина — олицетворение брутальности и ведущий танцор, Адель — главная вокалистка. Ну и я — сурикат отпущения и главная мишень для всеобщего хейта.

— А руку?! — взвыла Парфина, и её лицо перекосила гримаса боли. — Сначала руку почините, потом уборка!

— Это рациональная мысль, — вздохнула Таллия. Присела перед Парфиной на корточки и осторожно взялась за её локоть с таким видом, будто собиралась не лечить перелом, а писать докладную Батхёрту.

Парфина снова завыла и застучала ногами по полу, да так, что эхо заполонило весь зал. Я задумчиво наблюдала за целительным действом из своего матерного — или матного — угла. Хватит ли у Таллии сил? Мускулистое предплечье Парфины рядом с её хрупким тельцем — как настоящее бревно.

— Тихо! — прикрикнула Таллия. — Сейчас я наложу заклятие снятия боли. Сиди спокойно.

Таллия прошептала заклятие, глубоко вдохнула и снова коснулась Парфининой руки: на этот раз нежнее. Но, вопреки здравому смыслу, Парфина заорала так, что с потолка посыпалась штукатурка:

— А-а-а! Ты что творишь, ушастая?! Да я из тебя заливное сварю и сожрать заставлю! Ты нарочно издеваешься, да?!

— Ох, какой упрямый пациент, — Таллия вытерла лоб. — Видимо, всё серьёзно. Но у меня появилась идея. Адель, ты можешь её усыпить?

— Зачем? — Адель возилась со стойкой для оружия и даже взгляд не подняла.

— Чтобы не сопротивлялась, — ответила Таллия холодно.

— Есть более надёжные методы, — заметила Адель. — Фиксация, смирительная рубашка, кандалы. Заклятие лишения воли, в конце концов.

— Что-о-о?! — рявкнула Парфина, и я едва не грохнулась на кучу матов. — Лишите воли — зрения лишу. И зубов. Всех троих! Будете суп пить через трубочку в полной темноте!

— А я-то тут при чём? — обиженно пробормотала я.

Все трое посмотрели на меня, как на врага народа, и я почувствовала, что вот-вот лопну от стыда.

— Лишение воли — это, конечно, выход, — заметила Таллия, — но не собираемся же мы докладывать обо всём гранну Вандергейту? Кроме него в Академии этим заклятием никто не владеет.

Адель обречённо вздохнула. Подошла, опустилась перед Парфиной на колени:

— Смотри мне в глаза, — строго сказала она. — Взгляд не отрывай, не моргай, иначе заклятие не сработает. Спать будешь крепко. Поняла меня?

— Ну? — нахально прогундосила Парфина. Но взгляд не отвела.

— Баю-баюшки баю, не ложися на краю. Спи, Парфина, сладко: купим шоколадку. Баю-бай, баю-бай, быстро глазки закрывай.

— Ты издева-ешься? — пробасила Парфина по слогам и зевнула. Попыталась прикрыть рот сломанной рукой и снова взвыла: на этот раз как-то вяло. А потом вой плавно перешёл в зевание, и Парфина обмякла у стены.

— Начинаем операцию, — скомандовала Таллия. — Лотта, найди небольшую ровную дощечку, сними со стены этот вымпел и порви его на бинты.

— Это же академическое имущество! — вспыхнула я.

— Всё равно наполовину сгоревший.

— Ей больно не будет? — осторожно спросила я, повернувшись к Адель.

— Понятия не имею, — Адель пожала плечами и странно ухмыльнулась. — Даже если будет, отреагировать она никак не сможет.

Меня затошнило, и я едва не потеряла равновесие. Чем не заклятие лишения воли?!

— Лотта, хватит притворяться святой! — рассердилась Таллия. — Она тебя гоняла с первых дней, а ты беспокоишься, не будет ли ей больно?! Живо ищи деревяшку!

Обломок длинной доски нашёлся под опрокинутой лавкой. Я выдернула его из-под ножки, обтёрла о блузку и поволокла к Таллии. Следом, по её указу, сняла со стены вымпел. Ткань отлично разрывалась на тонкие полосы.

— Хорошо, — Таллия приложила дощечку к зелёному предплечью. — Держи вот здесь. Крепко. И не дёргайся.

Я держала с одной стороны, Адель — с другой, а Таллия творила своими маленькими руками что-то совершенно безбожное. Хруст выходил такой, что у меня подкашивались ноги и сводило челюсть. Но, к счастью, Парфина не проснулась: лишь улыбнулась во сне и пустила слюни, будто ей в этот момент пригрезилось что-то очень приятное. Таллия с облегчением выдохнула, прочитала несколько длинных заклинаний и крепко связала дощечку и руку Парфины остатками вымпела.

— Всё, — она вытерла лоб. Её лицо раскраснелось. — К утру срастётся. Если не начнёт махать этой рукой.

— Начнёт, — заверила я.

— Не начнёт, — перебила Адель. — Будет спать всю ночь, как миленькая.

* * *

Часа через три зал походил на поле боя, с которого только что унесли убиенных.

Маглюмы под потолком светили вполсилы, и пылинки кувыркались в их сиянии, как кусочки тины в стакане с болотной водой. Мелкая мусорная крошка залепила всё вокруг: кое-как сдвинутые лавки, обломки манекенов, криво натянутую и порядком истрёпанную сетку, наши волосы и плечи. На стенах змеились трещины, кривые и ветвистые, будто здание внезапно решило, что ему не место на этой земле. Белая крупа штукатурки то и дело хрустела под ногами, а выбитая дверь так и стояла, привалившись к косяку, несмотря на старания Орфея, которого в очередной раз заарканила улыбкой Адель.

— Раз, два, три! — то и дело приказывал он двери, но она лишь вяло дёргала сорванными петлями. Зато щепки вокруг Орфея послушно собирались горками, сортируясь по цвету и размеру.

Пахло извёсткой, потом, козьим сыром и, гуще всего, тыквенным дезодорантом. Сквозь эту какофонию едва прорывались нотки ментолово-табачного дыма, и от всей этой смеси хотелось дышать через рукав.

Я пыталась вернуть голову очередному манекену, но она то и дело предательски заваливалась набок, будто манекен надрался в трактире и получил в челюсть. Решила оставить так: в таком виде он, по крайней мере, гармонично вписывался в окружающую обстановку. А красота вокруг стояла неописуемая. Хоть экскурсии води, хоть натюрморт пиши и вешай в трапезной вместо наглядного пособия.

Парфина с присвистом храпела у стены, уткнувшись щекой в оторванную голову манекена, как в подушку. Временами она принималась ворочаться и бессвязно бормотать во сне: «кабанчика… пополам… без ушастых…» Надо сказать, что я очень ей завидовала: хоть кто-то здесь обедал, пусть и во сне.

Таллия ползала вдоль стен с линейкой и самописцем, как садовница по грядкам. Платиновые волосы прилипли к щекам, подол платья посерел от пыли, на кончике носа белел мел. То и дело она прикладывала к трещинам линейку и записывала в тетрадь, громко проговаривая мысль:

— Трещина номер семь. Ответвление влево на уровне трёх локтей вверх. Полтора локтя.

А ещё она собирала с пола щепки и раскладывала их рядками по длине, и каждую пересчитывала дважды. Наверное, страсть к порядку заложена в эльфийской природе. Самописец Таллии строчил без передышки, страницы тетради настороженно перешёптывались. Посреди тотального разгрома всё это выглядело так, будто Таллия открыла мобильный филиал адептсовета.

Адель с переменным успехом улыбалась Орфею. Той улыбкой, с которой обычно просят денег в долг у неприятного родственника. Кровь на её воротнике подсохла и взялась бурой коркой, под носом темнела ссадина. Орфея это воодушевляло, но починить дверь, увы, никак не помогало. Она проваливалась к стене вновь и вновь, посыпая пол лохматой трухой.

— Здесь нужны анкерные болты, — подытожил Орфей, разведя руками. — Без них не удержится. Будут болты — в два счёта починю.

— Лизоблюд! — каркнул демон из почерневшей руки Адель, отчётливо и с явным удовольствием.

— Не слушай его, — пропела Адель, улыбаясь. Тепла в этой улыбке было примерно столько же, сколько в ледяной проруби. — Попробуй ещё раз.

Есть хотелось так, что в животе урчало отчаянное многоголосие. Я бы сейчас проглотила и липкую кашу из трапезной, и козий сыр, и, пожалуй, тот самый носок, если его поджарить и полить соусом.

— Так, — Таллия захлопнула тетрадь. — Теперь нужно всё вымыть. Распределяем обязанности. Лотта моет пол, Адель — стены, Орфей — окна с помощью магии.

— А ты? — спросила Парфина из сна.

— А я фиксирую дефекты трудового процесса, — отрезала Таллия.

— Тогда я беру два штропуса, — согласилась Парфина и смачно икнула во сне.

— Её даже древнее заклятие сна не взяло, — заметила Адель. — Вот-вот проснётся.

— Зато во сне она ест, — возразила я с завистью. — Может, перерыв сделаем и тоже по штропусу?

Орфей высунулся из-за двери. На его раскрасневшемся лбу сверкали капли пота:

— У меня в сумке был сухарь. Положил утром. Кажется.

— Кажется? — Я подлетела к нему намного быстрее, чем регламентировали правила приличия.

— Ну, он точно был, — Орфей покраснел ещё сильнее. — Я его не ел. Только я случайно посидел на сумке.

— Мне всё равно, — призналась я. — Я даже крошки съем.

Адель закатила глаза так, что, кажется, увидела собственный затылок. Демон издал звук, подозрительно похожий на ехидный смех, и тут же закашлялся, будто ему стыдно стало.

— Сухарь из трапезной? — Таллия навострила уши.

— Он с утра в моей сумке лежал, — сказал Орфей, протягивая мне сухарь, заботливо завёрнутый в бумагу.

— Значит, имущество. — Таллия деловито перелистнула страницу. — Внесём в опись.

— Вносить уже нечего, — сообщила я с набитым ртом. — Только крошки остались.

— Сколько крошек? — ухо Таллии нервно дёрнулось.

— Приблизительно десять, — проговорила я растерянно.

— Приблизительно?! — голос Таллии давно не звучал так грозно и бескомпромиссно.

— Т-тринадцать, — уточнила я, выковыривая последнюю крошку из-под ногтя. — Если не считать ту, что прилипла к блузке.

Таллия записала. Потом подошла и деловито ссыпала крошки в бумажный уголок. Даже с моей блузки стряхнула! Потом — аккуратно подвернула края бумаги и подписала: «Изъято в ходе уборки».

И всё пошло по кругу: ведро, тряпка, снова ведро, снова тряпка. Пол высох и снова заблестел. Стены отмылись так, что проявился их истинный цвет. Окна стали прозрачными настолько, что в зал заглянули сумерки.

Орфей, справившись первым, отправился готовиться к Эссенсусу. Парфина всё так же храпела у стены. Таллия пересчитывала щепки во второй раз. Адель всё терла и терла дверной косяк, словно это могло чудесным образом вернуть дверь на место.

Она-то и заговорила первой:

— Кажется, всё. Мы точно не могли сделать лучше. Если кто-то что-то за-ме-тит...

В коридоре за выбитой дверью кто-то остановился, и Адель замерла, уронив тряпку.

— Доброго вечера, ибресы.

В проёме выбитой двери появился гранн Вандергейт. Он деловито поставил руки на пояс и огляделся так, словно искал подвох. От него пахло сухими листьями и чем-то успокаивающим, но сейчас этот запах звучал тревожно.

— Гранн, это не то, что Вы подумали! — воспряла Таллия. — Инцидент запротоколирован…

Гранн Вандергейт выставил вперёд ладонь, вынуждая её замолчать. А потом посмотрел на меня своими чёрными глазами. Выжидающе. Серьёзно.

— Ибреса Энвиллан, — коротко произнёс он. — За мной.

Адель бросила тряпку в ведро и улыбнулась так жалко и натянуто, будто у неё заболели зубы сразу с двух сторон.

Таллия растерянно застыла, прижав к груди тетрадь.

— Сейчас вернусь! — только и смогла бросить я.

Уходя вслед за куратором, я ощущала, как взгляд Адель выжигает мне клеймо на спине.