Читать книгу: «Шесть лет во власти»

Name: Шесть лет во власти
Author: Марис Гайлис
ISBN: 9788381268745

Шрифт:

Всякую власть следует принимать раньше,
чем ожидаешь сам, а отдавать раньше,
чем ожидают другие.
Гней Помпей

Перевод с латышского языка под редакцией Т. В. Шабановой.

Художник Гунар Лусис.

В книге использованы фотографии У. Бриедиса, И. Калниньша, А. Криевиньша, А. Лиепиньша, У. Паже, И. Знотиньша, а также из личного архива автора.

ISBN 978-83-8126-874-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Извечный вопрос, почему и зачем я пишу. И почему пишу именно так. Время мемуаров будто бы по-настоящему еще не пришло. Слишком многое из пережитого еще в памяти не улеглось, ведь в сумятице событий часто так трудно заметить взаимосвязи, а строгим документам определить их подлинное место, они все равно станут историей, которая всегда будет процессом становления.

В свою очередь лица, которым так или иначе суждено появиться в моем рассказе, в основном пребывают еще в сегодняшней активной политике или предпринимательстве, и, не приведи Господь, мне своими неизбежно субъективными оценками накалить искренне не желаемые страсти.

И все же, все же…

Время, что мне посчастливилось пережить, работая в доме №36 по бульвару Бривибас, было фантастически интересным и, без всякого сомнения, неповторимым. Начиная с июня 1990 года, когда Ивар Годманис пригласил меня создать абсолютно новую структуру – Департамент внешнеэкономических связей, и затем через все драмы 1991 года: январские баррикады, августовский путч, восстановление независимости Латвии, далее организация партий, выборы в V и выборы в VI Сейм, после которых я оставил Дом правительства, сложив с себя полномочия премьер-министра. Все это время я сознавал, что нахожусь в чрезвычайно интересной, и в известной мере в исключительной ситуации.

Меня не оставляло ощущение, что я являюсь непосредственным участником истории. Я был свидетелем очень многих важных событий как в период баррикад и путча, так и позже. Приходилось встречаться с множеством самых разных людей. Именно поэтому мне представляется очень важным описать это теперь, не дожидаясь старости (истинного момента для мемуаров), ибо в отличие от некоторых бывших коллег, например, Яниса Юрканса, я не вел дневника, о чем теперь глубоко сожалею. К тому же со временем сотрется в памяти острота восприятий и переживаний, утратят свою актуальность многие важные тонкости и нюансы. Хотя без сомнения описание пережитого спустя долгое время было бы более философским и объективным.

Хотелось бы отметить следующий архиважный момент: в бурное время крутых исторических перемен человеку (особенно находящемуся во власти) необходимо твердо придерживаться некоторых принципов. И, если кто-то из начинающих политиков этого не делал, то почти смело можно сказать, что теперь его больше не вспоминают. Речь, несомненно, идет о морали, о нравственных принципах. Ведь с 1990 года, когда я стал работать в сфере, связанной с валютой, что определяло мое исключительное положение, не раз меня искушали. Справедливости ради следует сказать, что деньги предлагали редко, а вот сотрудничество во вновь создаваемых предприятиях – часто.

С первого же дня работы я дал себе слово, что никогда с такого рода делами связываться не буду, даже, если все будет в рамках закона, или, как теперь принято говорить, прозрачно. Нередко, отказываясь, я говорил, что, когда уйду из политики, мне, возможно, придется трудно, вот тогда, может быть, я обращусь за помощью к доброжелателям. Тем самым я имел главный капитал политика – развязанные руки. Кстати из взошедших тогда светил бизнеса, по крайней мере 80% тихо или громко погасли. Так что первый принцип: сохранять чистыми руки.

Второй принцип – это умение отличать главное от второстепенного. Поначалу здесь я действовал интуитивно. Только после восстановления независимости, когда в Ригу прибыли консультанты программы PHARE от Европейского Союза, мы научились понимать, что одной из важнейших стратегий в политике является определение приоритетов. Тогда приоритетами были выбраны основные составляющие государственной инфраструктуры – сельское хозяйство, энергетика и транспорт. Как бы это не звучало, но определение приоритетов – прямая заслуга западных консультантов.

Третий принцип, по крайней мере для меня, это воспринимать происходящее как можно легче, не принимать близко к сердцу каждую мелочь. Только так можно сохранять внутреннее равновесие и способность действовать.

Говоря о своем четвертом принципе, я затрудняюсь четко определить: везло ли мне, или Господь наградил меня от природы этой способностью, а скорее всего, и то, и другое, – но с самого первого своего шага по ступеням политической карьеры мне удавалось создать команду. Подбирая людей, я исходил из того, что, во-первых, каждый человек, если, конечно, он честен и не круглый дурак, может приносить пользу, занимаясь именно своим делом в команде, во-вторых, сохранять правильно подобранных людей, сохранять как команду и брать их с собой, переходя из должности в должность.

Разумеется, менялась жизнь, менялись и члены в команде: кто-то отходил в сторону, кто-то находил для себя что-то лучше. Так, еще со времен видеоцентра вместе со мной были Майра Мора, Янис Карклиньш (теперь они оба на дипломатической службе) и секретарь Яна Зара.

Я не боюсь субъективности в моем рассказе, в конце концов, иначе и быть не может: это же не аналитическое исследование, а мое видение, понимание и оценка всех этих шести лет во власти. К тому же я привык к постоянной критике, порой и вовсе не обоснованной, подчас и несправедливой, поэтому я приму с благодарностью любые замечания, огорчит меня только то, если останутся совсем незамеченными мои добрые намерения.

Итак, уважаемый читатель, окунемся в водоворот нашей общей совсем недавней истории, тем не менее уже ставшей ярчайшей вехой в истории Латвии.

Февраль 1997 года

Замысел этой книги у меня родился в начале 1996 года. Тогда я еще и представить себе не мог, что написание ее потребует много усилий и времени. Поначалу кажется, что описываемые события вот здесь, совсем рядом с тобой, в тебе, и нужно только их записать. Однако оказалось, что и в памяти могут быть какие-то сбои, да и само повествование о столь недавних событиях чревато возможными последствиями морального, нравственного, политического толка. Впрочем, это удел мемуаров всех политиков. Как бы там ни было, мои записи теперь перед вами. На сегодняшний день я этим удовлетворен, к тому же меня окружают те люди, без заинтересованного участия которых и вовремя данного совета моя работа не могла бы быть осуществлена. Я хотел бы сказать слова признательности в адрес этих людей: мэра г. Вентспилса Айвара Лемберга, управляющего Вентспилсским портом Иманта Сармулиcа, предпринимателя Мариса Бланка, члена Европейского суда по правам человека Эгила Левита, главы латвийской миссии ООН в Женеве Романа Бауманиса, председателя совета А/О «Пресес Апвиениба» Петериса Банковскиса, редактора русского перевода Тамары Шабановой, генерального секретаря «Латвийского пути» Юриса Лоренца, зампредседателя Совета по радио и телевидению Роланда Тьярве, издателя Юриса Высоцкиса, художников Мары Линдберги и Гунара Лусиса, экономиста Эйжена Цепурниека, Андрея Стиглица, Мариса Граудыня, а также, разумеется, моих родителей Эльзы и Валентина Гайлисов, моей жены Зайги, дочери Агнессы, сыновей Гатиса и Мартиньша, без чьей моральной поддержки, понимания и терпения мой замысел так бы и остался только замыслом.

На пути к самостоятельной внешней торговле

Первые контакты с будущим правительством появились у меня в конце 1989 года, когда я работал директором Рижского видеоцентра. Там, естественно, функционировала группа поддержки Народного фронта, но я сам, хотя и был членом НФ, не участвовал ни в одном мероприятии. В начале 1990 года все мы, те, кто в свое время вступили, (в видеоцентре таких было человек восемь), коллективно вышли из компартии. Приближались выборы в Верховный Совет, и НФ заказал нам рекламный видеоклип для демонстрации по Латвийскому ТВ. Мы заключили с НФ договор и доверили эту работу Андрису Слапиньшу, Мартиньш Браунс писал музыку. Видеоклип, по-моему, удался, для его принятия к нам явилась целая делегация, в которой были также Ивар Годманис и Сандра Калниете. Сандру Калниете я не знал, Ивара знал довольно хорошо еще с 1967 года по I-й рижской средней школе (мы учились в параллельных классах). В то время я был одержим идеей, которая, как это иногда случается с моими идеями, родилась раньше на несколько лет. Фактически это была идея модернизации коммуникаций в Латвии, которая впоследствии воплотилась в варианте «Латтелекома». Тогда мы хотели реализовать ее на базе видеоцентра. Подыскивали инвестора, который согласился бы внедрить в Латвии сеть оптического кабеля как для телекоммуникаций, так и для многоканального кабельного телевидения.

Нашли одного бизнесмена – Марка Вудлингера, которому прямо так выложили, что нам нужно 100 миллионов. Он ответил, что они будут. Глядя на это с высоты сегодняшнего опыта, я поражаюсь нашей тогдашней наивности, но именно так мы тогда и поступали. Образовали совместную фирму, которая долгое время была на самом верху зарегистрированных совместных фирм в Латвии, ибо основным ее капиталом считали сто миллионов, хотя реальным был вклад всего каких-то десяти тысяч долларов.

С И. Годманисом я снова встретился в поезде по дороге в Москву. Он только что вернулся из Австрии, накупив гору видеофильмов. Тогда же мы договорились встретиться: он обещал рассказать, как работает видеопрокат в Австрии. Но по каким-то причинам мы так и не встретились. Позднее, когда я хотел с ним увидеться как с заместителем председателя НФ, чтобы обговорить тот самый наш грандиозный (на сто миллионов) проект, то я пару раз заходил в помещение НФ, но Ивар просто не явился в те разы на встречу. Я был на него основательно рассержен, но что из того? Таким и был во времена НФ Ивар Годманис.

Как известно, на выборах в Верховный Совет победил Народный Фронт, и И. Годманис стал премьер-министром. Через пару дней после его назначения я наконец-то к нему попал, причем вместе с М. Вудлингером. Рассказали о нашем проекте и попросили о государственной поддержке. И. Годманис проект, в общем, оценил положительно. А в то время за проект телекоммуникаций боролись также адвокат Юрис Барс и активист из зарубежных латышей Аристид Ламбергс, и они уже в первый день успели получить от И. Годманиса такую бумагу, которая подтверждала их эксклюзивные права на все переговоры по латвийским телекоммуникационным делам. Вполне понятно, что у нас с ними возник конфликт. В создавшейся коллизии с И. Годманисом мне пришлось встречаться пару раз в течение короткого времени.

Забегая вперед, следует сказать, что министр связи Андрис Гутманис выслушал предложения Ю. Барса и поддерживающих его (там действовала адвокатская фирма, которая имела уже стабильный оплаченный договор на много миллионов долларов), и был подготовлен для представления в Верховный Совет закон, который определял, что в результате конкурса у выбранной компании будут монопольные права в области телекоммуникаций на тридцать лет. Дальнейшие события развивались уже при правительстве В. Биркавса. До финала конкурса дошли два консорциума: Deutsche Telekom совместно со шведским Telia и английская частная компания Cable & Wireless совместно с Fintelecom (этот консорциум превратился в TILTS Communication). На заседании правительства произошло голосование, я и Георг Андреевс голосовали за немецкое предложение, потому что второе нам казалось каким-то несбалансированным. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что международная комиссия больше была сориентирована на англо-финское предложение. Положительным, конечно, было то, что в составе консорциума-победителя была частная компания. Интересно, что именно в этот период, когда происходило обсуждение данных проектов, Латвию посетили как шведский, так и финский премьер-министры, а также и г-н Джон Мейджор прислал письмо (интересное совпадение?).

Как бы то ни было, но за этот период весьма значительным стало развитие наших телекоммуникаций. Конечно, иностранные инвесторы рассматривают это прежде всего как бизнес. Но и не только, и именно этому я больше всего радуюсь. Когда я уже был премьер-министром, в одну из своих пятничных поездок я посещал курземское побережье. Ехали из Лиепаи, было намечено заехать в Мазирбе, где функционирует созданная еще при И. Годманисе организация ливов «Ливу крастс», а также нужно было встретиться с представителями местного самоуправления. С горечью я убедился, что руководители «Ливу крастс» находятся в непрерывном конфликте с местной общественностью. Мне (а я встречался с обеими конфликтующими сторонами) пришлось выслушать массу упреков. И прежде всего это то, что прибрежные села остались фактически без связи. Радиотелефонная связь, которая благодаря размещенным в селах пограничным частям советской армии была в советское время, сейчас перестала существовать, ибо уходя, российская армия забрала с собой и все техническое оборудование. Точно также как полностью прекратилось и автобусное сообщение: его из-за небольшого числа пассажиров нужно субсидировать, но у органов самоуправления для этих нужд нет денег. Мне было высказано недовольство, почему «Ливу крастс» расходует деньги на разработку концепций в исследовании истории и еще неизвестно на что, а не вкладывает их, например, для обеспечения транспорта. Конечно, эти упреки несправедливы, ведь «Ливу крастс» не задумывалась как подмена самоуправления.

Так или иначе, в разговоре с местными сельскими жителями я пообещал, что буду делать все возможное, чтобы они имели хотя бы телефонную связь. По возвращении я поговорил с министром связи и председателем наблюдательного совета «Латтелеком», требуя, чтобы они сделали что-то для разрешения вопроса. В тот момент мне не пришло на ум, что один из учредителей «Латтелекома» финская компания Fintelecom, а ливы и финны родственные народы. Но именно за это ухватились руководители «Латтелекома», и они намекнули, что попробуют получить деньги от финского правительства (была необходима специальная субсидия, потому что телефонизация курземского побережья никогда не сможет окупиться). Деньги были найдены, над побережьем была протянута специальная релейная линия. Были известные сложности с получением частот, этот вопрос мне пришлось увязывать с Министерством обороны уже тогда, когда я был министром охраны окружающей среды и регионального развития, но дело сделано, и теперь прибрежные села, где зимой живут только по несколько семей, а летом за счет дачников проживает больше народа, снабжены современной телефонной связью, которая вполне соответствует лозунгу «Латтелекома» связать своих клиентов со всем миром.

Ясно одно: в связи с проектами модернизации телекоммуникаций столкнулись интересы двух ориентаций – восточной и западной. И важно то, что победила западная. Потому что самое главное было не допустить монополии прав восточного соседа в латвийской инфраструктуре. Неслучайно, уже спустя годы на страницах прессы тешились журналист Дзинтарс Залюкснис и другие апологеты российской ориентации, ну уж они то знали, чьи деньги они отрабатывают.

Что ж вернемся к последовательности рассказа, надеюсь, что читатель понимает, что такие скачки во времени не композиционный прием, а неизбежность, ибо почти все события, начавшись в один конкретный момент, всегда имеют продолжение (или окончание) в дальнейшем, и многих из встреченных мною людей я вновь и вновь встречал совсем в другой связи. Ведь прошедшие шесть лет в Латвии вместили столько коренных изменений, столько резких поворотов истории, что совершенно невозможно четко разделить недавно прошедшее и только что происходившее.

Итак, 1990 год. Вскоре после утверждения в должности премьер-министра И. Годманис стал думать о реорганизации правительства. Однажды мне позвонили в видеоцентр из канцелярии Годманиса и сказали, что премьер хочет встретиться со мной. Весьма встревоженный, я отправился в дом Совета министров. И. Годманис мне рассказал, что собирается в правительстве создать департамент, который занимался бы всеми делами внешнеэкономических связей, и я один из кандидатов на место генерального директора этого департамента.

Здесь необходимо напомнить, что в условиях Советского Союза примерно до 1988 года в Латвийской ССР абсолютно никто не мог заниматься внешними связями. Вся внешняя торговля была исключительно в ведении московских специальных организаций, валютные средства через Государственный плановый комитет выделяла Москва, ну и все в таком духе. Даже, если была конкретно заработана валюта, как например, в Латвии Министерством деревообрабатывающей промышленности, не было никакой возможности эту валюту получить, или приобрести за нее то, что действительно было необходимо, даже, например, фотоаппарат, который был так нужен в то время министерству для изготовления рекламы. Еще в то время, когда председателем Совета министров был Вилнис Эдвин Бресис (в 1988 г.), было получено разрешение создать республиканскую внешнеторговую организацию «Интерлатвия». Ее основал и вначале руководил ею Арий Зиверт, который позже стал моим заместителем по Департаменту внешнеэкономических связей. Я благодарен Арию Зиверту за очень многое, чему он меня научил. Без сомнения, он был самым опытным, потому что до «Интерлатвии» он работал в латвийском филиале внешнеторговой организации СССР, связанном с торговлей лесом. Уже в следующем году В. Э. Бресис на место А. Зиверта назначил Иманта Цинкуса, а А. Зиверт перешел на работу в отдел внешних связей Совета министров, которым руководил Я. Лиепиньш. У этого структурного подразделения были весьма ограниченные полномочия, к тому же оно работало в тесной зависимости от КГБ. В компетенцию этого отдела входили международные выставки, в которых участвовала Латвийская ССР, деньги на заграничные командировки, отчеты за командировки и т. п. Таким образом, Департамент внешних связей в сущности надо было создавать на пустом месте. И. Годманис, пригласив меня, познакомил со своими схематическими представлениями о задачах и структуре данного подразделения. Моими конкурентами на пост генерального директора были Виктор Кулбергс и Марис Форстс. В. Кулбергс был широко известен как основатель «Клуба старинных автомобилей» и Рижского автомузея, М. Форстс руководил фирмой «Адажи Импекс», которая, используя прежний колхоз «Адажи», точнее связи Альберта Каулса, напропалую грабила Россию: за советские деньги по местным ценам скупала минеральные удобрения и за валюту продавала их на Запад. Кажется, именно тогда-то в значительной мере и началось восхождение наверх небезызвестного Г. Лучанского.

После разговора с И. Годманисом я уехал в свой сельский дом в Бенскую волость. Моя жена Зайга была уже там. Как сегодня помню: мы долго гуляли по красивой аллее, соединяющей дорогу с домом, и обсуждали, что делать: уходить из видеоцентра, или нет. Мне казалось, что как бы ни интересно и перспективно не было бы в видеоцентре, все-таки надо идти дальше. Август Сукутс, мой друг и коллега по видеоцентру, также поддержал меня в пользу перехода на государственную службу. Он дал мне совет, который, возможно, позволил мне позже победить в конкурсе на место генерального директора: порекомендовал мне поехать сразу же в Литву. Из разговоров с И. Годманисом, я знал, что в Литве уже был создан департамент по внешнеэкономическим связям, я отправился туда, встретился с генеральным директором и дотошно его обо всем расспросил, потому что, откровенно говоря, широкого представления о делах, которые связаны с внешнеэкономической деятельностью, у меня тогда не было. Говорили и о структуре департамента, и о его задачах, и о намеченных целях. Вернувшись в Ригу, я подготовил и подал И. Годманису свои предложения относительно того, как я представляю себе деятельность вновь создаваемого департамента. И через несколько дней мне позвонила помощник И. Годманиса (кстати еще со времен Народного Фронта) Илзе Циелава и сказала, что принято решение в мою пользу, и нужно явиться на заседание Совета министров, где и будет окончательно все решено. Это была своего рода моя премьера: надо было выступать с программой перед Советом министров. Меня утвердили в должности. Позже Янис Кинна, который был одним из ближайших соратников И. Годманиса, признался, что именно он был тем, кто рекомендовал И. Годманису остановить выбор на мне. Мы тогда еще не были знакомы с Я. Кинной, правда, он знал Зайгу, когда она, будучи колхозным архитектором, имела какие-то дела с сельской комиссией Народного Фронта.

Началось напряженное и очень интересное для меня время. Откровенно говоря, особенно уверенным я себя не чувствовал. Прежде всего нужно было думать о сотрудниках департамента. Я уже упоминал о людях из отдела Совета министров. Некоторых из них я знал, в том числе и Лиепиня, так как приходилось иметь с ним дела по работе в видеоцентре. Стало ясно, что большую часть работников придется уволить. Мне удалось добиться, чтобы нашему департаменту были выделены 49 штатных единиц и необходимые деньги. Важен был и вопрос помещения. Я знал, что из дома со стороны ул. Тербатас (там, где сейчас Министерство иностранных дел) вот-вот должен уйти Народный контроль. И, когда это произошло, решением И. Годманиса помещение было отдано нашему департаменту. Перебрались мы туда сразу же. Удалось раздобыть деньги и на ремонт, который осуществили за несколько месяцев.

В тот период мне часто приходилось ездить в Москву для переговоров по самым разным вопросам, из которых главным был, как взять в свои руки всю систему регулирования внешней торговли. В Латвии фактически не было специалистов по внешней торговле. Да, в Москве была Академия внешней торговли, которую закончили пару человек из Латвии, одним из них был Вольдемар Гаварс. Я ему предложил быть моим заместителем, но он отказался, теперь же он работает исполнительным директором Торгово-промышленной палаты. Из юридического отдела Совмина по моему приглашению в департамент пришли два молодых, но уже опытных и профессиональных юриста: Модрис Микельсонс и Зигмунд Спаде. Однако в основном мне пришлось создавать департамент из людей, которые все профессиональные премудрости осваивали по ходу дела. Я и сам все, что знаю о внешней торговле, освоил путем самообразования, разговаривая с людьми, читая, изучая документы, анализируя ситуацию. Сейчас это, наверное, трудно себе представить, что все это происходило тогда, когда все регламентировалось разрешениями. Нам нужно было в течение года достичь того, чтобы Латвия получила права самой регулировать свою внешнюю торговлю. Таможня в то время находилась полностью в ведении СССР. Там были действительны только советского образца декларации и лицензии, которые разрешали ввезти или вывезти то или иное. И Латвия могла получить доступ к валюте, только используя эти торговые разрешения.

В межвременье декретом Горбачева в Москве был основан Валютный комитет. Его функцией было надзирать, чтобы каждая республика перечисляла в Общесоюзный валютный бюджет 30% от своих валютных поступлений. В то самое время начались разговоры о так называемом огромном внешнем долге СССР. Речь шла о 40 млрд долларов. Латвия, я как ее представитель, заявила, что этот внешний долг нужно разделить пропорционально, используя различные показатели (национальный доход, число населения и т.д.). Для Латвии это означало бы около одного процента от этого долга. Во всяком случае это было одним из постоянных источников спора с Москвой.

Именно внешний долг служит тормозом того, что республикам не может быть дана независимость. Мы, в свою очередь, говорили, что заплатим свои 400 млн и пусть нас отпустят на волю. На этот наш пыл в Москве усмехались довольно открыто.

Натянутость с Москвой продолжала оставаться вплоть до апреля 1991 года, когда мы начали работать над документом, который определял, что те республики СССР, которые сами хотят, будут иметь право на лицензирование экспорта тех товаров, которые они производят. Настало поистине золотое время, почти как Клондайк, для тех предпринимателей, которые по фиксированным ценам в рублях покупали разное сырье и вывозили его куда угодно. Тогда, когда Латвия получила эти права на лицензирование, они были делегированы в Департамент по внешнеэкономическим связям. Мне сразу же стало понятно, что у нас нет ничего такого, что можно было бы экспортировать на Запад, ведь там не нужны ни рижские трамваи, ни кофейные мельницы «Страуме». Главный интерес был к русскому сырью: металлам, лесоматериалам, нефтепродуктам. Мы тогда выдали лицензии всем зарегистрированным предприятиям, те подписались, что 10% от полученной валюты будут перечислять правительству. Я и сейчас думаю, что в тот момент поступил правильно. Появилось много неофитов, правда, большая часть из них, это те, кто жили только за счет сиюминутной прибыли, и они вскоре разорились, потому что в конце того же самого года (1991) путь к этой огромной прибыли был закрыт. Наша ошибка заключалась в том, что мы не контролировали, поступают ли обязательные 10% на наш счет. Ведь, у нас и не было настоящих рычагов для этого контроля, ибо фактически у департамента не было таких прав, к тому же это и не входило в наши непосредственные обязанности, да и было нам не по силам. Кто же должен был взять на себя эти контролирующие функции? Торговая инспекция? Финансовая инспекция? Или кто-то еще? Ясности в этом вопросе в то время не было. Скорее всего, нужно было прежде всего разработать механизм контроля, и только затем выдавать лицензии. Но и очевидно то, что тогда и некому было бы выдавать эти лицензии, ибо, как я уже говорил, возможности вывоза сырья из России были всего лишь несколько месяцев. К тому же мы надеялись, что компании, которые занимались реэкспортом, таким образом накопят солидный личный капитал и потом станут делать инвестиции, развиваться здесь, на месте. Конечно же, все оказалось совсем не так. Большая часть этих предприятий по тем или иным причинам разорилась, главным образом потому, что они не функционировали как солидные предприятия, а использовали ситуацию, чтобы за счет распада советского государства урвать только для себя. Деньги чаще всего были растрачены на дорогие дома и машины, новых вложений не было, и вместе с этим окончилось райское существование этих горе-предпринимателей. Суммы, которые тогда переправлялись через Латвию были огромны, но точных цифр, наверняка, не знает никто.

По работе мне в силу различных причин приходилось встречаться и контактировать с самыми разными предпринимателями. Увы, многие из тех, кто приходили ко мне как к генеральному директору Департамента по внешне экономическим связям, чтобы договориться о разрешении основать совместное предприятие (что, конечно, было не запрещено), или получить какую-либо другую поддержку, просто исчезали.

К примеру, активным предпринимателем тогда был некий Валериан Чиковани. Он занимался импортом-экспортом различных товаров. Теперь он исчез бесследно, хотя мне кажется, что после себя он оставил много разных проблем и долгов, хотя бы то, что он имел отношение к так и не начавшему свою деятельность «Балтийскому Международному банку» (здание на углу ул. Элизабетес и Тербатас ремонтировали приглашенные турецкие рабочие, а на пост президента банка он выдвигал Велту Пуриню, известного диктора Латвийского телевидения).

В период перемен всегда хватает аферистов, но, слава Богу, есть также и предприниматели, которые способны встать на ноги и продолжать успешно работать. Одним из них несомненно является Раймонд Геркенс, один из немногих крупных коммерсантов латышского происхождения. Если я не ошибаюсь, он брат первой жены тогдашнего министра финансов Элмара Силиня. Р. Геркенсу как первому частному предпринимателю в Латвии была выдана лицензия за номером один, было это в году этак 90-м. Вспоминаю, что я сам с огромным удовольствием посетил его первый валютный магазинчик, где купил несколько подарков к Рождеству по 10 центов каждый. Р. Геркенс – человек, который довольно удачно нашел свою торговую жилу: товары не высшего качества, однако они предназначены очень широкому кругу покупателей, и тем самым он сумел продержаться в самые сложные и трудные периоды. Ясно, что такие коммерсанты нам нужны, ведь они есть в любой стране мира.

Обязательно я хочу сказать о Юлии Круминьше. С ним меня познакомил старый знакомый Гунар Салтайс, тогдашний председатель рыболовецкого колхоза «9-е мая», человек, который мне очень помог в организации первого кинофорума «Арсенал». Именно Г. Салтайс оказался тем, кто не брал в голову всяческие указания и предупреждения, исходящие от тогдашнего председателя Комитета по кинематографии Латвийской ССР Эльвиры Дрейбанде, и одолжил нам, если мне не изменяет память, 200 000 рублей для проведения кинофорума.

Юлий Круминьш начал с экспорта различных товаров и с разведения роз, заработанный в расцвет кооперативов капитал он использовал, чтобы создать свой первый порт Мангали, арендуя часть причалов у рыболовецкого колхоза. Через этот порт он начал экспорт древесины и торфа, приобретя свой первый корабль «Клинтс», после чего обратился также к транзиту нефтепродуктов и их торговле, развивая свою сеть бензотанков. На мой взгляд, Юлий Круминьш – яркий пример латышского энтузиаста. Интересно, что первые латышские предприниматели (я говорю о тех, кто выжил) с принципами предпринимательской деятельности познакомились еще при советской власти благодаря той профессии, которая это позволяла, например, директор фильма. Им в советское время и был Юлий Круминьш. Ведь представителям этой профессии нередко нужно было действовать именно так, как этого требуют законы свободного рынка, ибо им часто необходимо было сделать невозможное из ничего, необходимо было уметь ориентироваться в самых разнообразных областях и надо было быть крайне предприимчивыми и дееспособными. Второй профессиональной кузницей кадров были, конечно, рестораны и бары. Недаром многие известные ныне предприниматели – это бывшие бармены. Достаточно здесь назвать президента SWH Riga Айнара Гулбиса (хотя его успехи в бизнесе могут быть и переменчивы), шефа LIDO Гунара Кирсона, или того же Раймонда Геркенса. Нельзя забывать также и политика, депутата Сейма Карлиса Лейшкална. Ресторанный бизнес Г. Кирсона развивается действительно успешно. Наверное, не все знают, что у него замечательное хобби – обработка дерева и столярничество: изделия своей мастерской он всегда использует в своих довольно часто обновляемых интерьерах, что связано с изменчивыми вкусами посетителей.

Несколько слов хочется сказать и об Айнаре Гулбисе. Конечно; в прежний бар «Мальвина» иногда заходил и я, но как бармена тех времен я его не запомнил. Узнал его, когда образовался SWH Riga, кстати эта фирма очень быстро приобрела хорошую славу как в Латвии, так и за ее пределами. Кажется, это было впервые, когда латыши стали известны в мире своей интеллектуальной продукцией. Понятно, что и без Яниса Гобиня, живущего в Германии, и вклада его фирмы Infologistic GmbH в решении вопросов маркетинга, SWH Riga никуда не попала бы. Я. Гобиньш позаботился также о заказах программного обеспечения для первых крупных аналитических систем. По-моему, начало было действительно успешным. Появился капитал, к сожалению, вместе с этим капиталом росли и аппетиты. В начале 90-х были большие возможности развития в различных направлениях, получение в свою собственность различных объектов. SWH Riga и стремилось это сделать, увы, одновременно с этим был утрачен контроль, и весь огромный холдинг стал неуправляем. Это был первый звонок о крахе. Противоположных результатов добилось Skonto. Оно также работало в самых разнообразных областях, начиная с банка и транзита нефти и кончая ресторанным бизнесом, а также изготовлением алюминиевых окон. Однако у каждого из этих предприятий отдельный баланс, а в холдинге или в рамках группы не происходит перераспределения средств на благо неудачно работающих предприятий, лишая таким образом шансов роста тех, кто работает. Кажется, что именно в случае с SWH Riga удачно изысканные программистами деньги, растворились в неудачных проектах: Dambis, Броценский цементный завод, Interlatvija, исключение составляет «Радио SWH», которое под очень успешным руководством Зигмара Лиепиня приобрело финансовую самостоятельность и стало существенным фактором рынка масс-медиа в Латвии. Не раз приходилось мне встречаться и с Адольфасом Садаускисом. Он несомненно являет собой пример удачливого и корректного предпринимателя.

Совершенно иной, хотя и с типичными постсоветскими чертами, является Анита Грибусте: предприимчивая, симпатичная, очень энергичная. Мне кажется, что поначалу она организовала достаточно хороший бизнес и все предложенное ею было весьма высококачественным. Увы, она, очевидно, просчиталась, перепутав оборот с прибылью. Это, между прочим, самый характерный недостаток многих начинающих деловых людей: оборот есть, приток денег значительный, к сожалению, в стороне остается факт, что и расходы при этом тоже большие. Так, вот, А. Грибусте взяла в Сберегательном банке кредит под очень большие проценты, надеясь его обменять на кредит G-24; это не удалось, хорошие времена уже закончились, что и привело А. Грибусте к банкротству. В период, когда я возглавил правительство, исходя из политического решения, кредиты G-24 частным предпринимателям больше не выдавались. Кстати, неприятным стало и то, что выяснилось: заложенный под кредит семейный дом Грибусте не совсем честным путем был переписан на имя матери, тем самым банк не мог получить залог. У меня в памяти в этой связи осталось одно из показательных интервью Аниты Грибусте, в котором она рассказывала о том, как, будучи во Франции, увидев в магазине шляпу за тысячу долларов, никак не смогла удержаться, чтобы не купить ее. Что еще к этому добавить?

Перед вновь созданным Департаментом внешнеэкономических связей Совета министров первостепенной стала задача – добиться, чтобы на счету нового правительства была свободно конвертируемая валюта. До сих пор единственным источником, откуда в республике вообще могла появиться валюта, были валютные отчисления, соответствующие нормативам, определяемым Москвой. Следует отметить, что в этот период все больше и больше на родину отцов и праотцов стали приезжать зарубежные латыши, и у них естественно была валюта. Поэтому первое постановление, которое подготовил новый департамент 4 июля 1990 г., было об оплате услуг в валюте. Постановлением предусматривалась возможность (и это было, пожалуй, самым главным) создания специализированных магазинов, которым разрешалось работать с валютой, уплачивая 10% в фонд правительства. Постановили также, что Департамент внешнеэкономических связей будет регистрировать эти магазины. Не трудно догадаться, что моментально же активировались все бывшие валютные спекулянты. Но мы добились главного: торговля валютой перестала быть уголовно наказуемой. В нашу задачу входил контроль за тем, чтобы магазинщики не мешали вместе валюту с рублями, и это было сложно. В то время ведь еще сохранялся этот смешной курс – 60 коп. за 1 доллар. Руководя Департаментом, в этом вопросе я проводил такую политику, что чем больше будет подобных магазинов, тем быстрее будет развиваться сеть альтернативной торговли, отличающейся от существующей и выбором товаров, и лучшим обслуживанием. Так это и произошло. Когда мы перешли на латвийский рубль, государственные магазины вообще как-то само собой стали исчезать.

Другой важный документ, подготовленный нами совместно с руководителем комиссии по торговле Верховного Совета Альфредом Чепанисом, – это постановление Верховного Совета о свободной купле-продаже в Латвии валюты. Принятием этого документа больше всего могли бы быть довольны ставшие известными позже Валерий Каргин и Виктор Красовицкий со своим Parex banka, поскольку такого рода бизнес был фундаментом их банка. К тому же действие этого постановления фактически ликвидировало черный валютный рынок. Мы здесь ничего нового не придумывали, ведь подобным образом в свое время действовала Польша. В результате стало возможным каждому желающему за советские рубли свободно купить доллары и другую иностранную валюту, формировался также какой-то рынок со своим курсом валют, так, например, около 30 руб. за доллар. Естественно, что образованный затем Банк Латвии тоже принял уже сложившийся на рынке валютный курс, и в 1992 году он стал основой установленных Банком Латвии курсов. Иначе говоря, Банк Латвии зафиксировал ситуацию на рынке и определил ее как свою.

Таким образом, мы вплотную подошли к рынку в одной из самых важных областей – торговле валютой. Следует помнить и о том, что совсем не так уж много государств, где разрешена свободная торговля валютой, и Латвия – среди них, в Израиле, например, этого нет. Конечно, назло официально разрешенной деятельности с валютой, по-прежнему, в местах обмена валюты часто можно видеть спекулянтов. Почему? Они обходят налоги, хотя разница курсов совсем небольшая, и многого здесь не заработаешь.

К сожалению, наша деятельность по созданию валютного рынка проходила в известной мере изолированно, без согласования с литовскими и эстонскими коллегами; Литва отстала от нас в этом на какой-то год, с Эстонией мы шли почти шаг в шаг.

Причитающиеся государству 10% от прибыли валютных магазинов взимала торговая инспекция, которая в то время подчинялась Министерству торговли (ею руководил Арманд Плаудис). Кажется, что эта инспекция кое-как действовала, какую-то часть причитающейся суммы государство все же получало. Надо принимать во внимание и то, что кассовые аппараты, против которых возражают по сей день, в то время вообще не были в почете, хотя уже тогда была очевидна их необходимость. Вспоминаю, что в конце 1991 года к И. Годманису явился какой-то немецкий бизнесмен, с которым премьер заключил договор на закупку большого количества кассовых аппаратов, не обращая внимания на мои робкие возражения, что для осуществления подобной крупной сделки лучше организовать международный конкурс, что определенно выйдет намного дешевле. Кстати замечу, что так бывало не однажды: во многих элементарных вещах он или не был в курсе дела, или просто не желал принимать это во внимание.

Любому, кто хоть что-то слышал о торговле, понятно, никогда не следует соглашаться на крупную сделку с первым же, кто тебе предлагает, из этого не может выйти ничего хорошего.

Тогдашние мои поездки в Москву остались в памяти как сплошной ряд заседаний и обсуждений. Приходилось бывать на совещаниях, которые вел председатель Совета министров СССР Н. И. Рыжков, т. е. еще до путчиста В. Павлова. Больше всего все-таки встречался с союзным министром внешней торговли К. Ф. Катушевым, в последний раз говорил с ним аж 19 августа 1991 года, в первый день путча, но об этом в свое время. Вообще, если вспомнить о моих тогдашних московских коллегах, то нужно констатировать, что никого из них в настоящий момент и близко нет в руководстве России. Очевидно, все они принадлежали к ушедшей эпохе. Может показаться, что моя деятельность в то время выглядит теперь не столь уж важной. Но я так не считаю. Например, в 1990 году мне доставляло огромную радость требовать у Н. И. Рыжкова, чтобы внешний долг СССР был разделен пропорционально произведенному продукту каждой республики. Помню реакцию Н. И. Рыжкова на это, остальные присутствующие также это требование восприняли весьма болезненно. Подчеркну и тот важный факт, что уже тогда в кабинетных разговорах, где обсуждались дела с глазу на глаз и не столь официально, можно было почувствовать, что в Москве в сущности уже смирились с мыслью, что прибалтийские республики вот-вот отделятся.

Существенной приметой того времени является и то, что первые коммерческие банки, в том числе банк Балтия и Рижский коммерческий банк стремились получить права заниматься валютными операциями: эти права они должны были получить в Москве, потому что главным центром валютного клиринга был Внешэкономбанк; в конце 1990 года или в начале 1991 года в Риге был открыт филиал этого банка, который назывался Латвийский внешэкономбанк, им руководил А. Керре. Мы стали давить на то, чтобы валютные отчисления латвийских предприятий оставались в нашем Внешэкономбанке. Потом появилась альтернатива: прежде всего, Рижский коммерческий банк, а затем банк Балтия завели валютные счета. Рижскому коммерческому банку первый корреспондентский счет был открыт в шведском Handelsbanken, где они хранили свою валюту. Мне удалось тут же сориентироваться: было издано распоряжение, чтобы латвийские предприятия (главным образом это были государственные предприятия) причитающуюся государственную часть валюты перечисляли в Рижский коммерческий банк. Любопытно, но это было именно то, из-за чего мне едва не пришлось уйти со своего поста, поскольку возник острейший конфликт. И. Годманис обнаружил, что на счету правительства валюты совсем немного, только 10 млн долларов, и, наслушавшись донесений о моей непростительной деятельности в связи с распоряжением хранить валюту в Рижском коммерческом банке, вызвал меня к себе на ковер. Я сказал, что в этом банке, который фактически является частным банком, деньги хранить безопаснее, чем в Москве. Тогда прозвучал упрек, что мы поддерживаем развитие частных банков, а это не способствует развитию экономики. Я отвечал, что любое укрепление банков в принципе означает и развитие экономики.

По количеству выданных экспортных, а в действительности реэкспортных лицензий получалось, что мы экспортируем огромный объем сырья и товаров. Однако это было не так, ибо большая часть лицензий не выполнялась. Практически это невозможно было проверить, так как таможня нам не подчинялась и не отчитывалась перед нами. И. Годманис тогда додумался, что можно установить порядок, введя драконовские, хотя и полностью неправовые меры; вплоть до такого абсурда, что, если кого-то поймают с контрабандой, то и у самого, кто провозил, и у всех его родственников надо конфисковать все имущество. Фактически это могло осуществиться, но в тот момент для этого не было абсолютно никакой правовой базы. Доспорились мы с И. Годманисом об этом и об уже упомянутом вложении валют до того, что он вызвал меня и сказал: «Пиши заявление об уходе!» Я попросил объяснить, почему? И снова мы спорили, и на этом так все и закончилось. С честью для себя могу сказать, что оказался правым я. Ведь деньги, которые латвийские предприятия перечислили в Москву, мы так больше и не увидели, а вложенные в Рижский коммерческий банк, успешно были использованы.

Самые крупные валютные поступления шли тогда из «Вентспилс нафта». Отчислялась валюта за нефть, которую получали, очищая балластные воды с танкеров; полученную таким образом нефть СССР разрешал продавать Латвии, а 10% от выручки (около 3 млн долларов) поступало в распоряжение правительства. Эту операцию осуществила «Интерлатвия», ее директор Имант Цинкус с помощью почетного консула Латвии Нила Далманиса открыл в одном из брюссельских банков счет, на который к концу 1990 года были положены все так или иначе полученные деньги. Я знал, что эти деньги существуют, мы их держали в качестве резерва, чтобы уберечь от глаз Москвы. Еще в 1990 году наш Департамент взял на себя все валютные операции, до этого проводимые тогдашним Министерством экономических реформ, руководимым Янисом Аболтиньшем. Этими деньгами мы управляли в течение года, т. е. до конца 1991 года, когда наш Департамент был ликвидирован, иначе говоря, путем реорганизации присоединен к Министерству иностранных дел. Как я уже говорил, запасы валюты правительства создавались из отчислений от государственных предприятий и от валютных магазинов. Была составлена смета: деньги на командировки, расходы министерств и т. д. Так, в 1991 году из этих денег мы финансировали покупку отборных семян и эталонных машин для сельского хозяйства, частично финансировали приобретение оборудования для первой очереди очистных сооружений Риги и др. Министерства, в чьем ведении были предприятия, которые уплачивали валютные отчисления, стремились держать свои деньги на счетах за рубежом. Фактически у всех крупных министерств, в том числе у Министерства промышленности, которым руководил Янис Охеринс, и у Министерства сельского хозяйства, которым руководил Дайнис Гегерс, были такие же счета. Д. Гегерс вместе с Я. Охеринсом открыл в Люксембурге счет, через который осуществлял свои расчеты в отведенных правительством пределах. Следует заметить, что они проделали одну интересную операцию, о которой я был информирован. В 1991 году был момент, когда можно было очень выгодно обменивать марки ГДР на марки ФРГ. У многих предприятий, находящихся в ведении Министерства промышленности, были деньги ГДР, потому что экспорт в основном шел именно в это уже не существующее государство.

По долгу службы я, разумеется, имел связи со всеми членами Совета министров. Большие разногласия были у меня с Янисом Диневичем, который, по-моему, был настоящим социалистом в худшем смысле этого слова. Так, ему принадлежала, такая левацкая идея, что часть валюты у предприятий нужно попросту отнимать в пользу государства и все. Отношение к Дайнису Гегерсу у меня было двойственное: с одной стороны, как человек он производил благоприятное впечатление, а с другой стороны, его действия вызывали у меня, особенно, когда я работал заместителем министра иностранных дел и был координатором гуманитарной помощи, большие возражения. Мне кажется, что Д. Гегерс виноват не только в знаменитом деле ЛАТЫ, но еще и в других бедах побольше. Фактически это он наговорил И. Годманису и навязал правительству мысль, что стране грозит голод, что необходимо дополнительно сотни тысяч тонн зерна. А ведь эти цифры базировались на опыте прежних лет советского хозяйствования, когда в Латвии была большая по объему, но неэффективная пищевая промышленность, ориентированная на союзный рынок. Он абсолютно не был в курсе дела, каковы же были остатки зерна, и что производится на месте. А мне как ответственному за гуманитарную помощь приходилось в Брюсселе просить о помощи зерном; она была получена. И оказалось, что данные, подготовленные Д. Гегерсом, в Брюсселе снизили во много раз, но все равно этого подаренного тогда зерна нам хватило до 1995 года.

В связи с тем, что Д. Гегерс разработал свой неправильный план о положении и перспективах на рынке зерна и хлеба, в Финляндии был взят не особенно выгодный для Латвии кредит, и вновь для приобретения зерна. А выплата этого кредита продолжается и по сей день. Неприятности случились и с горючим (дизелем и бензином). В феврале 1992 года задачей №1 стало достать горючее для весеннего сева. Мы получили в дар от Дании, Швеции, Тайваня, но еще и заняли деньги для приобретения этого горючего. Это были самые первые кредиты G-24, обслуживание которых Д. Гегерс передал ООО Lears. Эта фирма закупала горючее по ценам в полтора раза выше, чем средние рыночные. Прежде всего надо сказать, что Д. Гегерс не умел разглядеть необратимые перемены в хозяйственной структуре государства, тем самым принимая и рекомендуя И. Годманису такие решения, ошибочные последствия которых мы ощущаем до сих пор. Следует отметить также, что у Д. Гегерса было несколько заместителей, с двумя из них – Андрисом Шкеле и Улдисом Беникисом, у меня сложились хорошие отношения. Об А. Шкеле скажу в свое время, а с У. Беникисом потом наши пути почти никак не пересекались.

Любопытно, что тогда, когда летом 1990 года я стал генеральным директором Департамента внешнеэкономических связей, первым моим посетителем был совершенно мне незнакомый Гатис Крузе. Он пришел и просто сказал, что очень хочет стать моим заместителем. Что-то в нем мне сразу же не понравилось, на работу я его, конечно, не взял. И так все сложилось, что я стал для него почти врагом. Г. Крузе в своей визитной карточке, будучи сам директором департамента внешних связей Министерства сельского хозяйства, назвал себя заместителем министра. Эту его визитную карточку я показал И. Годманису, который тоже насторожился и распорядился Г. Крузе уволить. Д. Гегерс его уволил, но тут же создал управление под таким же названием и назначил его начальником. Я не могу точно утверждать, но уверенность в том, что между ними имеются какие-то тесные связи, у меня есть. Не забыл я и о задуманной Г. Крузе афере, в которую мы, слава Богу, не ввязались: покупка за 3 млн немецких марок формы бывшей армии ГДР. Под предлогом переодеть нашу полицию, ведь эра советской милиции закончилась, был принят Закон о полиции; новой формы, конечно, не было. Д. Гегерс и Г. Крузе – оба большие специалисты по делам полиции и армии – поехали в Германию и без какого-либо согласования заключили договор. Однако одобрения правительства этой, на их взгляд, очень выгодной сделке, они не получили, тем не менее носились с этой идеей они еще довольно долго.

Когда я еще был на стадии утверждения в должности директора Департамента, то я в качестве приглашенного в первый раз участвовал в заседании Совета министров. Помню, что в тот раз я искренне восхищался способностью И. Годманиса вести себя с министрами, которые были намного опытнее и старше его. С тех пор и до начала 1993 года в заседаниях СМ, в том числе и закрытых (во время январских событий 1991 года и в августовский путч), я участвовал регулярно. У меня была великолепная возможность наблюдать, как они проходят, анализировать и делать выводы, т. е. учиться. Несомненно, что эти заседания были под стать самому И. Годманису, ощущалась его твердая рука. При этом, разумеется, сказывалось и отсутствие соответствующего опыта, заседания всегда были недостаточно подготовлены. Всегда возникала возможность завалить нужное решение, и, с другой стороны, можно было принять совершенно сырое постановление. Часто бывало и так, что не придерживались принятой повестки дня, при этом сам И. Годманис заявлял, что должны обсуждать то-то и то-то, но еще важнее что-то другое, и тут же начинал.

Как многие отмечали, И. Годманис говорил много и пространно. Никто особенно не старался ему возражать, или спорить с ним. Как сегодня, помню случай, когда министр юстиции Виктор Скудра, который обсуждаемый документ несомненно видел впервые, стал прямо на заседании его редактировать с юридической точки зрения. Случаи, когда документы переделывались по ходу заседания, вообще не были редкостью, и понятно, почему рождались ошибки. Заседания проходили в теперешнем зале заседаний премьер-министра, сравнительно небольшом, с довольно плохой вентиляцией помещении, которое фактически всегда было переполнено. Тогда на заседаниях правительства присутствовало очень много людей, нужно это было или нет, но сидели все советники, все заместители министров. Они размещались в удобных кожаных креслах, стоящих в несколько рядов, атмосфера, надо сказать, была довольно благодушная. За овальным столом сидели только министры, заместители ни в коем случае: это считалось серьезным нарушением субординации. Но однажды случилось такое: к столу подсела Сандра Калниете, в то время заместитель министра иностранных дел. Зиверт, сидевший рядом со мной, сказал: «Ну и огромнейшую же ошибку она допустила; это Сандре долго будут помнить». Частенько случалось, что сидевшие поодаль просто болтали, тогда И. Годманису приходилось стучать по столу кулаком, чтобы восстановить порядок, в общем-то, его все-таки слушали.

Как известно в общественном сознании время И. Годманиса связано также и с курьезами. Один из них – это поднятая в прессе (и напрасно) шумиха с так называемыми печурками Годманиса. Впрочем, истории с печурками могло и не быть, ведь это не такая уж и плохая вещь. Недавно я встретился с известным тренером по лыжам Янисом Циагуном, являющимся одновременно и дилером чугунных печурок, и он мне рассказал, что все эти печурки, которые он привозит из Норвегии, имеют очень хороший спрос, поскольку они просто великолепны: дрова в них горят по восемь часов. Бизнес Я. Циагуна расширяется, и это очевидное доказательство того, что «печурки Годманиса» имеют свое будущее. Конечно, нельзя переделать многоквартирный дом так, чтобы его можно было бы обогревать такими печками. Само название же «печурки Годманиса» появилось, как это уже у нас принято (к сожалению) как гипербола, которая с ходу была и отметена. А по сути идея вполне разумная: если человек не может заплатить за центральное отопление, которое к тому же и не эффективное, и не экономичное, то он должен искать выход, а это – как раз печка.

Наблюдая за работой правительства во времена И. Годманиса, я понял, что нужна система, при которой проекты решений должны быть тщательно подготовлены, чтобы на заседаниях кабинета уже не надо было бы дискутировать по юридическим или техническим вопросам. Заседания же Кабинета министров нужны для существенных обсуждений. Я начал изучать, как происходит принятие решений (постановлений) правительствами других стран: в Швеции, Финляндии, Германии. К тому же мне кажется, что заседание Кабинета министров в известной мере святое, высокое дело. Тогда мы вместе с Левитом выработали систему: на заседании правительства юридические вопросы не обсуждаются, если все же у кого-либо из министров в этом плане появятся вопросы, тогда соответствующий документ отправляется назад к чиновнику для исправления или доработки. Такой порядок мы ввели при правительстве В. Биркавса, возобновляя действие закона 1925 г. «О порядке работы Кабинета министров», при этом следуя его духу и букве. Кстати в законе ясно сказано, что заседания Кабинета министров закрытые, в них не принимает участия ни одно не принадлежащее к нему лицо, за исключением тех, кого пригласил премьер-министр. Конечно, важно, что происходит на заседаниях кабинета. Если там обсуждают характер постановления (решения), как это было во времена И. Годманиса, тогда присутствие советников необходимо, в противном случае министры могут что-то напутать. Но мы ввели систему, при которой для подготовки решений созданы специальные комитеты министров (финансов и экономики, социальных дел, иностранных дел и обороны), где и присутствуют соответствующие специалисты, в то время как Кабинет министров только принимает решение или нет, и присутствие советников здесь не нужно. И вот тогда стали удалять с заседаний правительства многих чиновников и советников, которые так любили там заседать. Этот порядок укрепился при правительстве, которое затем стал возглавлять я, надеюсь, что он в силе и сейчас.

Естественно, что все люди разные, поэтому, хотим мы того или нет, заседания правительства при том или ином премьере отличаются также и эмоционально. В. Биркавс и я более демократичны, не стремимся навязывать свои мысли любой ценой, сначала выслушиваем других, затем пробуем сформулировать общую точку зрения. В свою очередь А. Шкеле более авторитарный (в известной мере он похож на И. Годманиса), он уже в самом начале резко и категорично заявляет, что он думает по тому или иному вопросу, и большая часть министров, слыша это, особенно много и не возражает.

Между Китаем и Тайванем ¹

В декабре 1990 года кто-то из чиновников Министерства строительства прислал ко мне Яниса Вилюма и Уолтера Чена, которые предложили большие деньги от Тайваня. Они говорили, что там можно получить сто миллионов (!) долларов. Часть из них нужно будет отдать, а остальные – нет, это будет как подарок Латвии от Китайской Республики Тайвань. Они, конечно же, предупредили, что дело не такое простое, надо будет заплатить за посредничество. Иначе говоря, им обоим причитается 10% от подаренной суммы. Было подписано соглашение между Департаментом и ими, все было согласовано с И. Годманисом. В конце концов, если мы с их помощью можем получить сто миллионов, то почему бы не дать им эти 10%?

Было ясно, что Тайвань в первую очередь интересует политика: мы еще не восстановили свою независимость, а они уже тешили себя надеждой, что с нашей помощью смогут способствовать международному признанию своего государства.

Так вот, г-да Я. Вилюмс и У. Чен явились ко мне, ознакомили со своим проектом и пригласили в гости на Тайвань. И. Годманис поддержал этот планируемый визит, было намечено, что 13 или 15 января 1991 года я вылетаю в Тайбэй. Понятно, что из-за драматических январских событий поездку пришлось тогда отложить, если я не ошибаюсь, на март. За это время было обдумано, что следует ехать уже делегации, которая состояла из Ояра Кехриса и меня. Вместе с нами летели и наши доброжелатели Я. Вилюм и У. Чен, последний является родившимся на Тайване китайцем, постоянно проживающим в США. Здесь надо обязательно заметить, что г-н У. Чен во что

бы то ни стало хотел стать почетным консулом Латвии на Тайване, чтобы там для него была свобода действовать, и в конце концов он им стал. Летели через Бангкок. Следует сказать, это была моя первая поездка в столь экзотические края, поэтому впечатлений было много и действительно запоминающихся. Принимали нас на дипломатическом уровне, я встречался с заместителем министра иностранных дел и с двумя министрами. Вместе с О. Кехрисом мы осмотрели свободную экономическую зону, гостили в Торговой палате, в Международном торговом центре и т. д. Характерно, что во время этого визита я понял, что добиться обещанных ста миллионов будет нелегко, и просто так их дарить никто нам не собирается. Так или иначе, однако первые контакты наладились.

У состоявшейся позже поездки на Тайвань официальной делегации Латвии под руководством И. Годманиса несомненно был своеобразный привкус, ведь зарубежные премьер-министры не частые гости в Тайбее. Делегация была довольно большая. Мы летели специально арендованным для этой цели ЛАТАВИО огромным самолетом, нас принимали на самом высоком уровне: и у премьера, и у президента, была устроена специальная конференция по возможным инвестициям в Латвии. Вскоре оказалось, что никакого экономического сотрудничества и программ помощи от Тайваня в таких объемах, на какие мы надеялись вначале, вовсе и не будет, правда, в 1992 году, когда при приближении весеннего сева, И. Годманис поднял панику в поисках горючего, Тайвань подарил таки Латвии горючее на 10 млн долларов по нашей спецификации. В этом несомненна большая заслуга Яниса Юрканса: он звонил в Тайбэй и сам обо всем договорился. Но эта сделка не имела ничего общего с теми самыми господами Я. Вилюмом и У. Ченом, с их обещанными ста миллионами. Однако это не помешало им предъявить нам счет на миллион долларов – как бы за свою проделанную работу. Но уже до того я от имени правительства отправил им письмо, в котором их уведомил, что Латвия в одностороннем порядке разрывает заключенное в свое время соглашение. В конце концов в этот промежуток времени была уже восстановлена независимость нашего государства, и в новых условиях подписанный директором такого департамента документ больше уже не имел никакой юридической силы. Прежде чем отослать это письмо о разрыве соглашения, мы проконсультировались с несколькими юристами, и только тогда наши доброхоты успокоились.

Понятно, что как только начали складываться какие-то отношения с Китайской Республикой Тайвань, стал неизбежен конфликт с Китайской Народной Республикой. Начав своего рода кокетство с Тайванем, мы были достаточно опытными, чтобы понимать, что официальных отношений с этим государством налаживать не следует, если мы хотим сохранить нормальные отношения с Большим Китаем, обострение которых совсем не умное дело. Китай, как известно, постоянный член Совета Безопасности ООН. И, если (не приведи Господь) что-то случится с Латвией, вроде внешней агрессии, то тогда, вопрос будет рассматриваться на Совете Безопасности, исходя из этого, голос Китая будет неизмеримо ценный. А при восстановлении независимости угроза агрессии была вполне реальной, вот почему отношения с Китаем для нас так важны.

Но произошло вот что. После моей поездки на Тайвань и последовавшего за ней туда же визита Яниса Юрканса прибыл в Ригу заместитель министра иностранных дел Тайваня, и всем на удивление Я. Юрканс подписал договор об открытии генерального консульства Тайваня в Латвии. Мы, конечно же, пытались отговориться разными юридическими казусами: это мол открытие консульства в соответствии с Венской конвенцией, что не означает полноты дипломатических отношений. Тем не менее каждому – и КНР прежде всего – было понятно, что это все-таки официальные отношения. Как бы там ни было, договор был подписан, в надежде на туманные обещания, что Тайвань поможет Латвии крупными инвестициями. Инвестиционные фонды на многие десятки миллионов были предложены, но в 1991 и 1992 гг. Латвия не смогла представить нормально разработанных существенных проектов, которые хотели бы поддержать солидные инвесторы (увы, приходится признать, что положение не улучшилось и по сей день). После подписания договора с Тайванем произошло нечто странное. Большой Китай, вопреки логике и всем ожиданиям, не прервал с нами дипломатических отношений, а лишь заморозил их. Это означает, что было отозвано ранее высказанное пожелание открыть в Риге свое посольство. Посольство КНР открыли в Вильнюсе, и аккредитованному там послу было указано сотрудничать также и с Латвией. Разумеется, мы получили официальную ноту из Пекина. Но уникальную ситуацию, что у нас фактически остались дипломатические отношения с «обоими Китаями», можно объяснить единственно только великодушным отношением древней страны к молодому, еще неопытному и поэтому несвоевременно выскочившему небольшому государству, каковым в тот момент, несомненно, и была Латвия. Понятно и то, что в свою очередь установление официальных отношений было огромным успехом для Тайваня, для которого главной целью внешней политики было, насколько это возможно, умножить число тех государств, которые хотя бы отчасти, но признают суверенитет Тайваня.

Где овцы, там и стригали

Обещанные Я. Вилюмом и У. Ченом, но так никогда и не увиденные 100 миллионов в принципе нужно рассматривать как довольно типичное явление. Во время Атмоды и сразу же после восстановления независимости в Латвию из-за рубежа все чаще стали являться разные мошенники с самыми невероятными предложениями. У нас, конечно же, не было никакого опыта общения с таковыми. Так, в 1990 году ко мне зашел некий господин и предложил сто миллионов под небольшие проценты на какие-нибудь 10 или 15 лет. При этом, естественно, себе он хотел 10% за посредничество; нужна была лишь такая мелочь, как правительственная гарантия под этот займ. Об этом я рассказал И. Годманису, он сказал, что нечего дурачиться, надо брать эти реальные деньги. С посредником начали переписку, он, конечно, очень обрадовался. Но тогда же мне пришлось разговаривать со своим эстонским коллегой, из разговора стало ясно, что в Эстонии нашего добродетеля хорошо знают, он также являлся с подобными предложениями, эстонцы, правда, проверили его, и открылось, что это известный мошенник, к тому же с уголовным прошлым. Мы, конечно, сразу же прервали с ним отношения.

Эти проходимцы, которые слетались в балтийские страны, как осы на мед, действовали как будто по одному сценарию: старались получить гарантии, чтобы потом где-нибудь на западе их продать. В этой связи следует вспомнить известную аферу Инвестиционного банка на 400 миллионов, в результате чего пришлось уйти со своего поста Илзе Юркане. Это был громкий скандал, слава Богу, что обошлось без непосредственного финансового ущерба для Латвии. Как правило, мошенники прикладывают все усилия, чтобы завоевать доверие какого-то должностного лица, и после этого сообщают, что тотчас будет заключен договор на 10, 15, да что там, и все 100 миллионов, а сразу им нужно всего каких-то 10, 20 или 50 тысяч. Что из того, если неопытные чиновники молодого государства выделят несколько десятков тысяч, ведь вот-вот в государство хлынет поток миллионов. Ясно, что, получив свои тысячи, эти мошенники бесследно исчезают.

Пришлось мне столкнуться и с одной элегантной дамой бальзаковского возраста. Она представилась доверенным лицом итальянского инвестиционного магната, который страстно желает вложить в Латвию огромные суммы. Я собирался в Москву, на очередное заседание Валютного комитета СССР, и так случилось, что расхваленный ею итальянский бизнесмен также находится в Москве. Договорились о встрече в гостинице. И в разговоре постепенно вырастало изумление по поводу того, какие миллионы могут сыпаться на нас, как из рога изобилия. Так и расстались мы с итальянцем, после этого, когда мы остались одни, дама меня попросила, не смогу ли я оплатить ее счет в гостинице, потому что у нее, видите ли, нет советских рублей. Тут же я сообразил, что передо мной настоящая аферистка.

В одно из таких мошенничеств влип и сам И. Годманис. В то время очень активным в политике был Ояр Блумбергс, у него было полно разных идей от восстановления сети железных дорог в Латвии до перепрофилирования военного летного поля в Тукумсе и т. п., впрочем все его идеи были на уровне каких-то иллюзий. И вот, О. Блумберг привел к нам некоего г-на Тейлора из Австралии, который поначалу произвел весьма хорошее впечатление: И. Годманис даже заметил, что уж этому-то человеку точно можно верить. Г-н Тейлор получил свой аванс, кажется, 10 или 20 тыс. долларов и предложил несколько проектов. Во-первых, как он сам сказал, у него есть возможность оперировать на рынке ценных бумаг, при этом он пояснил, что, если Латвия выйдет на вторичный рынок, например, с сотней миллионов, то сразу же можно получить грандиозную прибыль, а эти сто миллионов можно получить, заложив хотя бы латвийское золото, которое по-прежнему лежит в разных банках, или заложить торговый флот Латвии. И. Годманису эта идея понравилась, а Эйнар Репше был, напротив, в шоке. Так или иначе этот Тейлор получил наличные деньги. Мне все-таки его планы казались подозрительными, поэтому я попросил Яниса Ритениса (австралийского латыша) выяснить, кто же он такой, этот финансовый эксперт из Австралии. И оказалось, что представляемая им фирма, которая собирается оперировать сотнями миллионов, нигде не зарегистрирована, указанный номер телефона с подключенным автоответчиком принадлежит снимаемой в аренду частной квартире. Выяснилось также, что этот аферист в свое время был судим за какое-то мошенничество. Между прочим, пока суть да дело, Тейлор успел съездить в Лондон, где в банках хвастался, что уполномочен заложить латвийское золото и торговый флот.

Да, после восстановления независимости мы, конечно же, были весьма наивны и полагали, что все бросятся в Латвию, поток инвестиций польется рекой. Но во времена коренных перемен не стоит ожидать сразу же появления солидных предпринимателей, ибо это время для мошенников и аферистов. С другой стороны, в правительство приходили то один, то другой латышские энтузиасты, которые так или иначе потерпели неудачу. Например, были ребята, которые хотели инвестировать в Рижскую студию звукозаписи; они затратили солидную сумму, но проект, к сожалению, главным образом благодаря активному сопротивлению Раймонда Паулса, рухнул. Или еще один проект, который окончился щелчком по носу – это образование акционерного общества Arta-Saule с идеей построить гостиницу и картинную галерею на улице Элизабетес. Проблемы у них начались тогда, когда выяснилось, что не улажены имущественные права на землю и еще что-то. Ни у меня, ни у Департамента внешнеэкономических связей, в общем, с этими делами никакой связи не было, правда, однажды в Америке мне пришлось встретить кого-то из акционеров Arta-Saule, который с пеной у рта и рассказал мне об их великолепном проекте.

Своеобразным знаком времени было и то, что, проработав несколько месяцев в должности директора Департамента внешнеэкономических связей, я констатировал, что приходят ко мне в основном за тем, чтобы выпросить разрешение и одобрение для совершенно законной деятельности. Иногда мне даже казалось, что я выступаю в роли духовного отца, священника, потому что многие, берущиеся за дело, боялись сами проявить инициативу (тяжкое наследие советского режима!), им нужно было хоть какое-то «разрешение начальства». Нужно сказать, что не было недостатка и во всякого рода изобретателях вечного двигателя или авторах подобных проектов. Например, я помню, как приходили такие, которые говорили: мол, надо на углу ул. Кр. Барона и Лачплеша построить великолепную гостиницу, мы им отвечали, пожалуйста, стройте, они почему-то на это обижались: мы ведь к вам с идеей пришли, а строят пусть другие.

Так начиналось время больших перемен, бурного потока с его непременной мутной пеной, но мы испытывали истинный энтузиазм и были полны веры и надежд.

Западные консультанты, гуманитарная помощь

Знаю, как много наших политиков ухмылялись и продолжают это делать и сейчас в связи с западными консультантами. Знаю и то, что большая часть миллионов из западной помощи оказалось в определенном кругу и осела в карманах самих помогающих, но уверен и в том, что, если бы дорого обошедшиеся западным налогоплательщикам консультанты терпеливо не объясняли бы и не повторяли бы (как мы теперь высокомерно заявляем) нам азбучные истины, и если бы денежная помощь была отдана непосредственно в наши руки, то она точно была бы съедена до последнего сантима, а знания дела было бы значительно меньше, чем сейчас.

Интересно, что в 1990 году, когда появились первые консультанты из США – пенсионеры, высококвалифицированные специалисты в различных областях – мы с ними, даже говоря по-английски, будто бы разговаривали на разных языках: так отличались их и наше представления о порядке вещей и о том, как должно идти развитие демократического государства. В дальнейшем предложения консультировать по тем или иным проблемам сыпались на нас буквально, как из рога изобилия. Большинство было от частных компаний. Они, учуя возможности прибылей, спешили в Латвию или в какое другое государство Восточной Европы, пытаясь достать письмо с протекцией по возможности высокого уровня, лучше всего от председателя Совета министров, чтобы с этим письмом отправиться к себе в страну и заключать там контракты, позволяющие им прежде всего быстро пополнить собственный карман. Когда я уже работал в Министерстве иностранных дел, по просьбе PHARE ЕС была создана комиссия по координации международной помощи под моим руководством. Вот тогда-то я поистине и столкнулся с чудесами: например, оказалось, что мы заказали целых три программы развития энергетики: одну самой PHARE, другую – шведам и еще одну – американцам. Это была чистой воды растрата денег, предоставленных в помощь. За короткое время, до передачи этих функций Министерству финансов, нам все-таки удалось навести порядок: ни один технический проект или гуманитарная помощь не могли быть осуществлены без согласования с возглавляемой мною комиссией. В 1991 и 1992 годы гуманитарная помощь не означала только и главным образом одежду или продовольствие нуждающимся. Официально, на уровне государства была запрошена необходимая помощь в трех областях: энергоресурсы, зерно и медикаменты. Здесь вновь приходится упоминать об активности Д. Гегерса. Как я уже говорил, он напел И. Годманису, что в Латвии вот-вот наступит голод, и нам пришлось в Брюсселе бороться по возможности за большие объемы «гуманитарного» зерна. В связи с этим подаренным ЕС зерном создался определенный источник для зарабатывания денег. Было решено, что зерно для Латвии не будет выделяться даром, а будет продаваться с торгов по рыночным ценам, и полученные деньги (вначале еще в рублях, а потом уже в латвийских «рублисах») будут использованы для специальных программ, например, на поддержку сельского хозяйства. Так начали греть руки на этих деньгах люди из ЛATA. Следует отметить, что вообще наша комиссия не занималась присылаемой частным путем гуманитарной помощью. Кажется, что и по сей день контролировать и координировать это государству не по силам. Адреса были самые разные: Красный Крест, отдельные волости, больницы и т. д. Довольно часто сами дарители не желали связываться с государственными учреждениями, и никакой координации, естественно, не было. Особенно по части медикаментов, это привело к тому, что, например, в какой-то период все было завалено аспирином, а многого другого просто не было и т. п. К тому же, оказалось, что крупные западные фармацевтические фирмы за наш счет цинично чистили свои склады: большинство лекарств было с просроченными датами употребления. Я уже давно понял, что гуманитарная помощь не менее выгодна и самим дарителям.

Хочется упомянуть о скандале с предложенным итальянским картофелем, примерно, 30—40 тыс. тонн. Запросили в Министерстве земледелия, нам пояснили, что в Латвии картофеля в тот год достаточно много, и мы отказались от подарка. Это был первый, но не последний раз, когда меня поносили последними словами. Особенно усердствовал такой популярный в тот момент человек, как г-н Илмар Друллис из Рижского Латышского общества. У здания Министерства иностранных дел организовали пикет против меня и моей политики. Люди никак не хотели понять, что ввезенный картофель сразу же полностью уничтожил бы местный, только что зародившийся картофельный рынок. Скандал также разразился с подаренными апельсинами. Это было уже при правительстве В. Биркавса. Государственный секретарь Министерства земледелия Янис Лапше допустил ошибку: подписал разрешение на принятие этого дара. Второй просчет допустил сам В. Биркавс, сообщив, что эти апельсины будут распределены между всеми пенсионерами и малообеспеченными Латвии. Яснее ясного, что это для любого государства – трудно выполнимая административная задача. Конечно, эти дармовые апельсины по крайней мере никак не могли повлиять на местный рынок. Понятно, что гуманитарная помощь бывает нужна, но только в крайних случаях: кризис, стихийные бедствия и т. п. В любой другой ситуации она только наносит вред, ибо сильно деморализует получателей, разоряет внутренний рынок и тормозит инициативу местных предпринимателей.

Однако всегда были и есть люди, которые под вывеской гуманитарной помощи ведут свою предпринимательскую деятельность. Одним из таких я считаю Иоахима Зигериста. Впервые я о нем услышал в 1992 году, когда он, как многие рассказывали, получил через таможню груз гуманитарной помощи и, по всей видимости, прямо передал ее для реализации в своем магазине. Об этом стало известно, но Служба государственных доходов тогда еще как следует не оформилась, никто особенно не стремился хватать за руку. И у И. Зигериста никаких неприятностей так и не случилось.

Первая поездка в США

Говоря о 90-ом годе, необходимо упомянуть одну интересную поездку. И. Годманис командировал меня в США, в штат Огайо; из Латвии приглашены были всего десять человек. Руководителем делегации был министр экономики Янис Аболтиньш, в числе приглашенных были также министр финансов Элмар Силиньш, тогдашний депутат Верховного Совета Андрис Берзиньш, (нынешний президент Unibanka), Андрис Розенталс из Крестьянского Союза, мэр Вентспилса Айвар Лембергс и другие. Кстати, в тот раз я довольно-таки шокировал Я. Аболтыньша, ибо взял на себя заботу о подарках губернатору штата Огайо и владельцу американской авиакомпании American Trans Air, латышу Г. Микельсону, который нас к тому же бесплатно прокатил через океан. Для губернатора была предназначена картина Гирта Муйжниека, для Микельсона – Сандры Крастыни; обе картины в Министерстве экономики были оценены как кошмарные.

Это была очень интересная поездка, как никак я впервые был в США. К сожалению, мой английский язык в то время был на невообразимом уровне. После посещения города Колумбуса в штате Огайо меня пригласили в Индианаполис, в Институт Хадсона, ученые которого решили заняться разработкой плана экономического развития балтийских стран, и они хотели встретиться со мной, чтобы обговорить, что и как надо делать. Было гарантировано финансирование из различных фондов Америки. Тогда я впервые увидел, как выглядит серьезное научное учреждение, которое разместилось в роскошной вилле, отделанной резьбой темного дерева, со старинной библиотекой. Там господствовали тишина, покой и уверенность. В этом институте работал один футуролог, который составил прогноз для Латвии на 2000 год. Впервые именно от американцев я услышал что-то внятное о Международном валютном фонде, Всемирном банке и о других международных институтах, с которыми вскоре мне пришлось совсем тесно столкнуться.

Из Индианаполиса мы уехали в Делавэр, где нас принимал Ральф Аугстрозе, предприниматель, который создал первое совместное предприятие – это был проект студии звукозаписи в помещении Реформатской церкви. К сожалению, это совместное предприятие, как я уже говорил, позже рухнуло. Но в тот момент Р. Аугстрозе еще был полон надежд, поэтому принимал нас великолепно. Было даже предложено именно в штате Делавэр создать первое торговое представительство Латвии в Америке. Министр штата г-н Левинсон обещал спонсорские средства. Домой я вернулся уже с обещаниями, что в Делавэре будет наше представительство, т.е. первый пункт в мире, откуда может начаться реальная внешнеэкономическая деятельность Латвии. Здесь необходимо напомнить, что в Вашингтоне все годы советской оккупации существовало представительство независимой Латвии, которое играло свою роль в сохранении идеи независимой латвийской государственности. Во время визита я, конечно, посетил и это представительство, там же я впервые встретился с Ояром Калниньшем, позднее послом Латвии в США. Его как необыкновенно приятного и интересного человека мне уже рекомендовал И. Годманис, как и оказалось, он был прав.

Спустя две недели мы возвратились в Ригу; нужно было сразу же приниматься за реализацию тех контактов и связей, которые наметились в США. С Институтом Хадсона сложилось постоянное сотрудничество со всеми находящимися в то время еще в составе СССР тремя балтийскими республиками. Значительно позже, осенью 1991 года, когда в Индианаполисе встретились все три балтийских премьера, и я имел счастье также там присутствовать, был торжественно представлен результат работы института: свод рекомендаций, как, по мнению ученых США, должны бы развиваться балтийские страны. Увы, я не могу охарактеризовать, что же в этих рекомендациях было такого особенного, к сожалению, я ничего не запомнил, скорее всего, это были самые элементарные вещи, которые таковыми и представляются с высоты сегодняшнего дня.

Баррикады

Новый 1991-й год Департамент внешнеэкономических связей встречал в полуотремонтированных помещениях. И вот грянули январские события в Вильнюсе, и в Риге начали строить баррикады. Мы вынесли из своих рабочих помещений все документы, не говоря уже о наличных деньгах, спрятали компьютерную технику, сколько ее на тот момент у нас вообще было, т. е. готовились работать в условиях подполья. Во все окна были вставлены сетки, по кабинетам разгуливал патруль, в углах стояли бутылки с «коктейлем Молотова».

Не стыжусь этого: я чувствовал себя действительно гордым, что работаю в здании, которое охраняют так много людей: ежедневно, идя на работу, я должен был проходить сквозь заслон из машин, не раз показывать документы. Сам я, правда, по ночам не дежурил, поскольку считал, что я должен ответственно выполнять собственную работу. Но, когда выдавалось хоть немного свободного времени, то я отправлялся на улицы, где дежурила охрана баррикад, ходил и на Домскую площадь. И неопровержимо одно, что, хотя я непосредственно и не принимал участия в организации защиты Риги, это особенные воспоминания о январе 1991 года, думаю, как и у всех, кем бы мы в то время ни были.

Как сейчас помню: вечером 20 января моя дочь Агнесса отмечала свои именины (они у нее были на следующий день). В Ригу приехал мой коллега г-н Мехис Пильв – директор Департамента внешнеэкономических связей Эстонии. В восемь вечера у нас с ним был назначен ужин в ресторане гостиницы «Ридзене», которая в то время была главным местом представительства Верховного Совета, поскольку ничего иного подходящего тогда еще и не было, если не считать бар Jever. В том же самом зале, где мы ужинали, были не раз упоминавшийся мною бизнесмен Марк Вудлингер с женой. Поев, я по привычке со вкусом закурил сигару. Вдруг раздался непонятный треск, в зале погас свет, тогда же и опознали мы характерные звуки стреляющего автоматического оружия. Сидящие в зале реагировали на это по-разному. Например, супруги Вудлингер оказались под столом и уселись спиной к стене. Я, чувствуя себя бравурно (глупец!), не мог сидеть на месте и вышел на балкон посмотреть, что происходит. Я увидел, как два омоновца, прислонясь спиной к колонне, стреляли по окнам Министерства внутренних дел.

Я знал, что в этот момент в банкетном зале А. Горбуновс обедает с находящимся в Риге с официальным визитом руководителем польского сейма. Там же среди присутствовавших были Имант Даудиш, Сандра Калниете и др. А на первом этаже (там находится баня) ужинали Раймонд Паулс и Лайма Вайкуле. Когда началась стрельба, А. Горбунова увели в один из номеров гостиницы. Руководитель польского сейма отказался прятаться и остался на «поле битвы» до конца. Вообще паника была весьма умеренной; так, Майра Мора плакала, потому что у нее в гардеробе осталась шуба (чуть позже я принес ей эту шубу). Но вдруг началась стрельба уже в вестибюле гостиницы – треск стал сразу совсем иным. Вошло несколько омоновцев, они дали бесцельную автоматную очередь по балконам внутреннего атриума. Им ответили два чекиста, которые охраняли высокого польского гостя. Надо сказать, что, к счастью, с обеих сторон не было никаких попаданий. Омоновцы, очевидно, ответного огня не заметили, потому что через минуту вышли вон и продолжали стрелять по Министерству внутренних дел; сверху из окон мы видели, как они бегут за углы здания. В том, что стрельба была двусторонней, я полностью уверен, потому что на стеклах, которые потом были заменены, отверстия от пуль были с обеих сторон.

Пару раз я позвонил из гостиницы И. Годманису, он сказал, что все мобилизованы и все организовано, но пока еще не все ясно. В гостинице был также г-н Ларс Фреден – консул рижского отделения генерального консульства Швеции в Ленинграде. Мы взяли шампанское, как-то истерично выпили, помню также, что в какой-то момент от волнения у меня на шее повисла одна из официанток. Вообще каким-то странным образом мы больше околачивались на кухне, куда то и дело заходили и уходили люди. Кто-то принес известие, что ранен кинооператор Андрис Слапиньш. В какой-то момент я разговаривал с Сандрой Калниете, потом, поскольку стрельба стихла, решил, что надо пойти в Совет министров, и пошел.

Зашел к И. Годманису. Там шли переговоры относительно того, что же делать. Свою точку зрения отстаивали приехавшие из сельских районов преданные Народному Фронту милиционеры. Они считали, что совершенно непростительно спокойно наблюдать, как было захвачено Министерство внутренних дел (кстати министр Алоиз Вазнис именно в тот день уехал в Москву для каких-то переговоров с Борисом Пуго). Эти милиционеры требовали принять решение о наступлении. Надо сказать, что в здании МВД продолжал находиться заместитель министра внутренних дел Зенон Индриковс, и, как это выяснилось позднее, в чрезвычайно сложной ситуации он вел себя с большим достоинством. Все-таки победил здравый смысл, что идти в контрнаступление нельзя, что нужно действовать как раз наоборот: спрятать наши (защитников Совета министров) автоматы. У милиционеров было отобрано оружие и спрятано в подвале. Сегодня такие действия, разумеется, можно оценивать по-разному. Но, как выяснилось позднее, в тот день советская армия была готова захватить власть, армия только ждала, когда начнется хоть какое-нибудь вооруженное сопротивление, чтобы под предлогом защиты гражданского населения выступить. Командующий военным округом Ф. Кузьмин позвонил И. Годманису и потребовал санкций именно для таких действий. И. Годманис его требование отверг, одновременно запретив также и нашим организовывать наступление. Я считаю, что это было несомненно мудрое решение. Впрочем, и тогда были, и до сих пор есть те, кто упрекают И. Годманиса в малодушии. Но, если бы в тот раз не проявилось это «малодушие», трудно сказать, чем бы все это кончилось. В любом случае жертв было бы намного больше.

Моя непосредственная работа в те январские дни была связана с одним чрезвычайно важным для Латвии вопросом. Как известно, 2 января 1991 года по приказу А. Рубикса бойцы ОМОН заняли Дом печати. В тот же день меня вызвал И. Годманис и сказал, что правительству надо найти альтернативную возможность издания газет. Арвил Ашераденс (ныне председатель А/О «Диена») знал одного предпринимателя в Швеции, который мог поставить подержанное типографское оборудование. И. Годманис распорядился, чтобы я немедленно отправился в Швецию организовать там покупку печатной машины. Мы ориентировались на счета внешнеторгового объединения «Интерлатвия», на которых у правительства имелось три миллиона долларов. Вечером я улетел в Швецию, тогда уже были прямые рейсы из Риги в Стокгольм. Вылетая из Риги, я заметил, что на летное поле садится несколько военных транспортных самолетов. Подумал, что, наверное, это – десант. В Стокгольме мы остановились у бывшей жены социал-демократа Вилниса Залькална. На следующий день встретились с предпринимателем, которого нам рекомендовал А. Ашераденс, договорились о покупке за полмиллиона долларов подержанного типографского оборудования Solna. Я выписал счет, позвонил в Ригу, в «Интерлатвию», и отдал им распоряжение оплатить этот счет из брюссельских денег, чтобы как можно быстрее это оборудование могло быть доставлено в Ригу. В ответ мне было сказано, что, к сожалению, деньги сразу нельзя перечислить, что для этого нужно по крайней мере несколько недель. На мой вопрос, почему, я получил ответ, что деньги заблокированы. Это было для меня новостью, тогда я еще не знал, что существует такая система, когда деньги на какое-то время блокируются, чтобы на этом можно было бы заработать проценты, т. е. на деньгах правительства «Интерлатвия» зарабатывала себе: в конце концов 5% от 3 миллионов – это довольно приличные деньги. У меня зародились подозрения по поводу действий «Интерлатвии» с правительственными валютными счетами.

По возвращении я начал выяснять, и, оказалось, что денег латвийского правительства на том счету, на котором они должны быть, вообще нет, они одолжены каким-то фирмам под поручительство, собственноручно подписанное И. Цинкусом. Вот это то и послужило причиной отставки И. Цинкуса. Однако никакого криминала ему предъявить не могли, фактически, и следствие-то не велось. После этого случая я посоветовал И. Годманису как можно скорее эти три миллиона перенять. Я поехал в Брюссель, где мы открыли специальный правительственный счет. Разумеется, все это было тогда государственной тайной. Деньги с этого счета можно было снять только тогда, когда были параллельно две подписи – И. Годманиса и моя. Полмиллиона из этих денег были уже истрачены для покупки типографского оборудования. На заседании правительства обсуждалось, как его транспортировать. Министру рыбного хозяйства Гунару Заксу было дано распоряжение подготовить судно для этого, что служило только маскировкой против возможных диверсий со стороны Москвы. В действительности же оборудование доставили паромом в Таллинн, а затем в контейнерах в Ригу. Не исключаю, что еще активно действовавший в то время КГБ только усмехнулся на эти наши хитрости, ну и пусть. Как известно, типографию в тот раз мы установили, и какое-то время она хорошо работала.

В связи с этой типографией есть смысл вспомнить один необычный эпизод с бывшим комсомольским активистом и работником ЦК КПЛ Андреем Цирулисом. Еще в 1990 году, будучи в США, он узнал, что в Индианаполисе в одной из тамошних типографий бесплатно отдают старое оборудование, остается только взять его и перевезти в Латвию. Не знаю уж, как ему удалось обвести вокруг пальца Латвийский фонд свободы, которым тогда руководил Улдис Грава, но деньги они А. Цирулису дали. Он попросил поддержки у правительства, чтобы перевезти оборудование. Мне было поручено подготовить заключение об этом проекте. Я собрал материал и изложил в заключении, что громоздкая старого образца машина из Индианаполиса предназначена для громадного объема печатных работ, а в то время в Латвии это вовсе не было предусмотрено. Но самое интересное: фирма, освобождаясь от своего монстра, прекрасно на этом зарабатывала, поскольку труд, затраченный на демонтаж и вывоз оборудования, стоил бы гораздо больше, чем можно было получить за металлолом. Исходя из моего отрицательного заключения, И. Годманис решил проект не поддерживать. Однако, как бы назло тому, что в правительстве его не поддержали, А. Цирулис все-таки сумел доставить эту груду металлолома в Латвию, и мне кажется, что она где-то до сих пор и ржавеет. Так в трубу вылетела порядочная сумма собранных с таким трудом латышскими эмигрантами денег, а чувство горечи осталось.

Августовский путч

Рано утром 19 августа 1991 года мы с женой Зайгой и детьми ехали в Ригу и еще ничего не знали о событиях в мире. Я проводил конец недели в деревенском доме, наслаждаясь покоем и тишиной. Отправился на работу около половины девятого, на улицах ничего особенного не заметил. Когда я пришел, шло заседание Совета министров; мне сказали, что в Москве в прошедшую ночь произошел путч. Я бросился в зал заседаний. Когда я заходил внутрь, кто-то из секретарей И. Годманиса подал мне телеграмму, в которой говорилось, что сегодня, 19 августа, в Москве состоится заседание Валютного комитета, которое проведет В. Павлов, уже ставший известным путчистом. Зашел к министрам. Шло обсуждение создавшейся ситуации, в обсуждении принимали участие не только министры, присутствовали, например, лидер НФ Ромуальд Ражукс и другие. Прежде всего стало ясно, что ни о каких баррикадах на этот раз не может быть и речи: армия была уже в боевой готовности, любое сопротивление на улицах могло привести только к кровопролитию, скорее всего, нужно было готовиться к подполью или к чему-то в этом роде.

Я сказал, что получил телеграмму из Москвы с приглашением на заседание Валютного комитета. Телеграмма была послана из Москвы еще в пятницу, а путч произошел в ночь с воскресенья на понедельник. В работе Валютного комитета принимали участие представители от всех тогдашних советских республик, там обсуждались общие валютные дела. Я был официальным представителем от Латвии. Я позвонил в Москву и спросил, состоится ли это заседание? Мне ответили, что, конечно, будет. Тогда я сказал И. Годманису, что, может быть, мне стоит поехать в Москву и там на месте все выяснить, что же на самом деле происходит. И. Годманис согласился.

Я заказал билеты, позвонил Зайге предупредить, что отправляюсь в Москву, попросил ее сразу же ехать назад в деревню и сидеть там вместе с детьми, пока все не определится в Риге. Должен признаться, что мною овладело истинное беспокойство перед поездкой в Москву: что там, как здесь, вернусь ли я обратно, а главное тревожила душу неопределенность, неизвестность по сути происходящего вокруг. Самолет выглядел пустоватым, там сидел с очень важным выражением лица один из депутатов Верховного Совета, интерфронтовец. У меня была договоренность с Янисом Петерсом, что он встретит меня в аэропорту. Ехали по московским улицам, они были пусты, по всем обочинам рычали бронетранспортеры, перемещались разные вооруженные группы людей – то ли милиция, то ли армия, то ли еще кто-то. С нами ничего не случилось благодаря водителю, который знал все московские проходные дворы, нас даже ни разу не остановили.

Когда я так удачно добрался до здания Совета министров СССР, где проходили заседания Валютного комитета, оказалось, что я был единственным, кто явился из республик Прибалтики. Но зато в полном составе прибыли представители из Средней Азии. Интересно, что среднеазиатские республики, как правило, представляли премьеры, а мы, балтийцы, чтобы продемонстрировать свое отношение к СССР, делегировали в этот комитет представителей на уровне директора департамента. Замечу, что четко уже ощущалась нервозность. Я подошел к министру внешней торговли СССР А. Катушеву и спросил у него, чего же можно сейчас ожидать. Ничего существенного он мне не сказал. Впрочем, заседание катилось по привычным рельсам, если не считать того, что многие представители Средней Азии вдруг заявили, что они пересмотрели вопрос о пропорциональном разделении внешнего долга СССР. Я же в свою очередь заметил, что Латвия своей позиции не изменит, мы выходим из СССР и все. Те пошумели-пошумели, но ничего особенного не произошло, на том это совещание и окончилось. Я направился обратно в аэропорт, опять через дворы, объезжая посты и ломая голову и беспокоясь: будет самолет или нет, попаду я в Ригу или нет. Прилетел, кажется, что-то около 12 часов ночи, прямо поехал к И. Годманису. Вошел в приемную и сказал, что я только что из Москвы. И. Годманис тут же пригласил меня зайти. Помню точно его слова: «Ну, Марис, мы какое-то время поработали, теперь все, надо ждать ареста». Еще он сказал, что никуда не уйдет, останется до последнего, пусть приходят и забирают. Тут вошел в кабинет Эйнар Репше, уже не помню точно, о чем мы начали говорить, только сразу же разговор перешел на Москву. Эйнар расспрашивал, как у меня шли дела в Москве, я рассказал и тогда же сказал И. Годманису, что, мне кажется: путч этот долго не продлится, что через какое-то время опять все будет в порядке, и мы сможем продолжать работу, как задумали. Я знал достаточно о многих валютных проблемах СССР, имел представление об экономической слабости великой державы. Мне казалось, что начнется экономическая блокада западных стран в связи с путчем. ГКЧП сможет продержаться три-четыре месяца, вряд ли больше. Обо всем этом я рассказал И. Годманису, но с его стороны на все сказанное мною не было проявлено особого энтузиазма.

Когда я уходил из кабинета И. Годманиса, было уже больше часа ночи. Стал думать, что же делать дальше: остаться где-нибудь здесь? Ехать домой? Зашел к помощнице И. Годманиса Илзе Циелаве, она также говорила, как и И. Годманис: все кончилось, всему конец. Около двух часов ночи я все же решил ехать домой спать. Сон, однако не шел, время от времени вскакивал, казалось, что вот сейчас позвонят в дверь, пришли с арестом. На следующее утро я отправился на работу в прескверном настроении, совсем, как у И. Годманиса накануне. В Департаменте обговаривали, что надо делать теперь. Начали с того, что, как и в январе, спрятали компьютеры, программы и документацию. Образовали нечто вроде подпольного штаба. Между прочим, в какой-то момент он был в квартире Лиги Бергмане в Старой Риге. Договорились, каким путем в случае необходимости оповещать людей. В конце дня все уже было мне поперек горла, и я решил поехать в деревню к семье, иначе в случае ареста я их так и не увижу. На всех окраинах города уже стояли бронетранспортеры. Я еще раньше попросил сменить номер на моей служебной машине, но это не было сделано, поэтому я боялся, что машину на улицах можно будет опознать. Я позвонил отцу, сказал, что хочу уехать в деревню, не можем ли мы поехать на его машине. Он согласился. Проехали небольшой кусок, вдруг выяснилось, что какой-то непорядок с фарами; скорее всего, сел аккумулятор. Пришлось вернуться назад в Яунциемс. Муж моей сестры Юрис Савицкис предложил отвезти меня на своей машине. Доехали до центра, в районе ул. Анри Барбюса (ныне ул. Аристида Бриана) лопнула шина. Я далеко не суеверный, но в тот момент что-то мне стало совсем не по себе. Казалось, что кто-то силой удерживает меня от поездки в деревню. Но все окончилось благополучно; по приезде я приласкал младших детей, выпили втроем и разошлись спать, поставив будильник на ранний час. Я решил с самого утра быть в Риге, а там уж что будет.

Утром включили радио, и какая-то радиостанция, кажется, «Голос Америки» сообщала, что ночью арестован И. Годманис. Ну, что же, значит ехать тем более надо. Тешил себя мыслью, что в конце концов мы едем на частной машине, не всех сразу подряд будут хватать. Когда в Риге ехали мимо дома Совета министров, то я увидел, что по-прежнему развевается латвийский флаг. Зашел внутрь. Оказалось, что произошло следующее. Вечером накануне явилась делегация советской армии, чтобы переговорить с И. Годманисом. Договорились, что охрана Совета министров сдаст оружие, чтобы не произошло кровопролития. Так и было сделано, и армейская делегация удалилась, но поползли слухи об аресте И. Годманиса; вот такие дела…

Наступила среда, 21 августа. На 10 часов утра было назначено совместное заседание Совета министров и Верховного Совета, чтобы обсудить вопросы организации всеобщей забастовки, а также принятие Декларации независимости. Собрались в Красном зале и обсуждали то и это: подвозить ли хлеб забастовщикам или нет, говорили о возможности всеобщей забастовки, о ее смысле и т. д. И тут помощница А. Горбунова Карина Петерсоне попросила его выйти из зала. А. Горбуновс вернулся очень скоро с просветленным лицом. Он сообщил, что ему только что звонил А. Собчак и сказал, что ему в свою очередь звонил А. Лукьянов, который все обдумал и пришел к выводу, что путч незаконен. В тот же момент все поняли, что произошел перелом, что путчисты провалились. Как я уже говорил, сам я не верил, что это могло бы долго длиться, но то, что только три дня, такое я и предположить не мог.

Как бы это цинично не звучало, но иногда меня посещает мысль, что если путч продолжился хотя бы неделю, то мы бы более точно определили, кто есть кто в действительности у нас в Латвии (надеюсь Господь простит меня за это).

Первая половина заседания близилась к концу, мы приняли решение о проведении забастовки, а я пошел пешком в здание Совета министров. По дороге мне пришлось встретиться с омоновцами в бронетранспортерах, они старательно метали дымовые шашки, сметали своими боевыми машинами оставшиеся еще с января заграждения, кажется, что кто-то из прохожих стал потерпевшим. Я дошел до работы и там услышал по радио, что Верховный Совет принял Декларацию о независимости. И все. А на следующий день мы уже готовили документы, на основе которых переняли имущество СССР и т. п. Началась совсем новая эпоха, время головокружительного международного признания Латвии (как и двух других балтийских государств), время фантастических свершений, ошибок и промахов, началось реальное восстановление независимого Латвийского государства.

Независимость

Нет, нет, да я и задумываюсь над тем, как же в действительности происходило восстановление нашей независимости? Я не претендую на роль аналитического историка, но, поскольку волей судеб я оказался в самом эпицентре происходящего, мне позволительно иметь свой взгляд на это.

Прежде всего, никогда не стоит забывать о чрезвычайно сложном переплетении причин и следствий, при этом все шло в своем определенном порядке и последовательности.

Нужно отдать должное первому и (о, судьба!) последнему президенту СССР М. С. Горбачеву, ведь именно с его приходом к власти стали реальными гласность и свобода печати, благодаря чему все мы узнали такое, о чем до этого и шепотом нельзя было произносить. Плотина прорвалась, и бурный поток перемен уже трудно было сдержать и самому М. С. Горбачеву. К тому же все негативное, все абсурдное, все противное человеку, что копилось в течение 70 лет (у нас в Латвии почти 50 лет) господства большевистского режима, гласность ярко высветила, доведя до критической точки.

Однако я убежден, что М. С. Горбачев совсем не рассчитывал на такие последствия. Он хотел лишь обновить тот же самый, старый но, на его взгляд, подходящий Советский Союз, с прочным фундаментом, нужно только дать дорогу свободной творческой энергии. Так и случилось: энергию он точно освободил. Но прежде всего вскоре стали очевидными процессы с необратимой центробежной силой, подчас даже весьма неожиданные, например, Белоруссия приобрела независимость, о которой вовсе и не помышляла.

Латвия, по-моему, использовала единственный, уникальный шанс, который она получила в этом процессе дезинтеграции. И за эту возможность нам надо сказать спасибо, как это не парадоксально звучит, московским путчистам образца августа 1991 года, личностям, безусловно, трагикомическим, над чьим чрезвычайно слабо организованным, в этаком комсомольском стиле, переворотом общественность издевалась еще долго. Действительно, реальный исторический процесс благодаря им стал необратимым. Впрочем, как мы знаем, история новейшего времени весьма и весьма парадоксальна. Помню, что еще за два года до падения берлинской стены известный лис американской политики Генри Киссинджер высказывался, что, если и есть что-то стабильное и долговечное, так это реальное существование двух Германий. Между прочим, когда, будучи в Америке, я задал ему вопрос на эту тему, г-н Киссинджер ловко уклонился от ответа. Однако объединение Германии состоялось, народы Советского Союза узнали то, что должны были узнать: репрессивные структуры насквозь прогнили и не были больше в силах агрессивно воздействовать на все общество. Прежние страхи, разумеется, сидели в спинном мозгу, но ни о какого рода репрессиях уже не могло быть и речи.

В случае с Прибалтикой роль международной поддержки была неоспорима. Идея независимости Балтийских стран de jure жила все послевоенные годы. Это облегчило России сделать шаг по признанию независимости, к тому же в самой России в то время уже в полную мощь пробудились силы национального самосознания, хотя часто для нас, балтийских народов, они выглядят совсем в неприятном и неприемлемом виде. За национальное возрождение русского народа выступал также Б. Н. Ельцин. Можно сказать, что если заслуги М. С. Горбачева в возрождении независимых Балтийских государств не осознаны, то участие Б. Н. Ельцина, конечно же, вполне определенное и целенаправленное. Декреты, подписанные им, о признании независимости Балтийских государств были в какой-то степени и широким жестом русского барина, как мне кажется.

Ситуация внезапно обрушившейся на нас независимости, несомненно, выпустила на волю, как джин из бутылки, лавину спонтанности и необдуманности. Вспоминаю, как министр сельского хозяйства Д. Гегерс с очень серьезным видом декларировал (и действительно сам верил в это, впрочем, как и многие в тот момент!), что теперь нам больше не понадобится никакое планирование. В сущности мы все в то время были сами с усами и довольно туманно представляли себе, что же такое рыночная экономика. Что-то об этом знал Янис Аболтиньш, но фактически он был политиком левой ориентации. В эйфории независимости мы поначалу по-настоящему не поняли, что за это нам нужно будет дорого платить. В конце концов огромное государство, каким был СССР, может во многом функционировать, если так можно сказать, дешевле, маленькому же государству в условиях рынка нужно много усилий для подъема. Поскольку восточный менталитет для нас менее приемлем, то наши политики, понимая необходимость интеграции, теперь стали ориентироваться на противоположную сторону – на Европейский Союз. Я не помню ни одного случая, когда бы среди наших политиков возникали споры о том, что же для нас центр: Москва или Брюссель, речь могла быть только и единственно о Европе. Сегодня вообще будет весьма необдуманно и непопулярно, если политик, считающий себя серьезным политиком, осмелится открыто сказать «нет» Европейскому Союзу. Конечно, всегда есть почва для сомнений, например, говорить о скрытых угрозах и о готовящемся реванше со стороны России и т. п. С другой стороны, есть и политики правого направления, время от времени выражающие желание к самоизоляции, в которой мы в большой мере находились до второй мировой войны, но это уже совсем несерьезно. Я глубоко убежден, что прежде всего нам нужно суметь объединиться в Балтии, создать единое балтийское экономическое пространство со всеми его рычагами, и в этом наша опора.

После августовского путча очевидной стала необходимость изменить структуру правительства. Предварительно были созданы многие департаменты (они были в непосредственном подчинении Совета министров) со статусом юридических лиц. Такими были Департамент внешнеэкономических связей, Департамент муниципального хозяйства, Департамент таможенного контроля. Было также несколько самостоятельных министерств: Министерство морского флота, Министерство транспорта, Министерство связи, Министерство социального обеспечения, Министерство здравоохранения. Прежде всего было принято решение об уменьшении числа управленческих учреждений. Решили ликвидировать и департаменты, фактически присоединить их как подчиненные структуры к соответствующим министерствам. Поскольку Департамент внешнеэкономических связей ведал валютными делами, решили отчасти его передать Министерству финансов. Выдачу лицензий и регулирование торговли (так тогда регламентировалась внешнеэкономическая деятельность) переподчинили Министерству государственных ресурсов, которым руководил Эдгар Заусаев. Это решение было разумным. И. Годманис вызвал меня к себе (кстати в разговоре принимал участие также зампреда СМ Арнис Калниньш) и сообщил, что принято решение о ликвидации нашего департамента. Мне предложили два варианта: стать заместителем Э. Заусаева или же заместителем министра иностранных дел Яниса Юрканса по экономическим вопросам. Я выбрал второе, любопытно, что мне и моим сотрудникам даже не пришлось менять своего местонахождения, ибо в помещении Министерства иностранных дел в Старой Риге (там теперь размещается посольство Дании) для нас не было места, помещений там едва хватало самому Я. Юркансу, канцелярии и Консульскому департаменту. А мой коллега Зивертс пошел работать к Э. Заусаеву. Следует отметить, что этот переходный период тянулся довольно долго (с ноября 1991 г. до конца января 1992 г.). Мы же в свою очередь продолжали ремонт помещений, совершенствовали компьютерную сеть. В январе 1992 года, когда распоряжением Совета министров департамент был ликвидирован, у нас уже все было готово для работы в новом качестве в Министерстве иностранных дел, причем в абсолютно иных, неведомых нам условиях государственной независимости.

В Министерстве иностранных дел

Насколько мне известно, в Министерстве иностранных дел Советской Латвии работало не более десяти человек. Излишне говорить, что в их «активной» деятельности не было ничего общего с иностранными делами в их общепринятом понимании. Поэтому фактически это министерство надо было создавать с нуля. Вначале там было 20—30 сотрудников, а с присоединением Департамента внешнеэкономических связей штат возрос на 35—40 человек. Было создано первое посольство в Москве, обрели новое дыхание уже действовавшие в Лондоне и Вашингтоне. Работа стала набирать свои обороты, требовалось сразу много сотрудников, а возможности подготовить их подобающем образом не было никакой. Нормальная практика в этой сфере такова: дипломат готовится на протяжении многих лет, он должен пройти все соответствующие ступени. Нам же нужны были сиюминутно и послы, и советники, и секретари всех рангов, а также атташе. Как правило, тогда мы вынуждены были поступать так: знаешь языки, три месяца поработай в министерстве, если подходишь – то за дело, вперед! Послов, естественно, подбирали более тщательно: это были или представители эмиграции, или кто-либо из известных творческих работников.

Понятно, что в самом начале никакой концепции внешней политики у Латвии не было. Но Верховный Совет ее потребовал, и мы ее создали. Мартиньш Вирсис был автором политической части, мне пришлось отвечать за экономическую. С помощью Мары Симане и Виты Терауде мы старались свою экономическую часть фундаментально аргументировать: каковы наши цели, чего хотим достичь и каким путем. Как я уже упоминал, ведь даже о таком институте, как ГАТТ, в Латвии тогда мало кто слышал. Создавая свою часть, мы невольно весьма основательно задели политическую часть М. Вирсиса, потому что она главным образом состояла из лозунгов такого типа: «Надо установить хорошие отношения с Германией, Францией» и т. д. Пришлось общими усилиями переработать всю концепцию, и в той редакции, которую получил Верховный Совет, уже была четко указана цель: вступление в ЕС.

Смею утверждать, что вообще роль Мартиньша Вирсиса во внешней политике была значительна. Он пришел в Министерство иностранных дел заместителем Я. Юрканса и оставался в этом статусе до того времени, когда мне пришлось возглавить правительство, тогда он был назначен послом в Австрию. Признаюсь, что в этом назначении или, как в подобном случае принято говорить, «ссылке», есть и моя заслуга, потому что отношения с М. Вирсисом складывались у меня не самым лучшим образом. Внешне это никак не проявлялось. Тогда, когда работали вместе – с конца 1991 года до выборов в V Сейм – между нами (а были мы на противоположных полюсах) было довольно сносное сосуществование, ибо статус у нас был одинаков, к тому же сферы нашей деятельности почти не переплетались, поскольку в моем ведении была административная сторона (покупка и ремонт посольских зданий, подготовка людей, вопросы оплаты), в его ведении – чисто внешнеполитические вопросы. Мне кажется, что у М. Вирсиса весьма своеобразный характер. По образованию он историк, и нельзя понять, то ли по своему характеру он выбрал эту профессию, то ли, напротив, профессия сформировала его характер. Для него типично то, что он не решает вопросы открыто, в дискуссиях, но исключительно в кулуарах, часто прибегая к такой, как я уверен совсем не мужской, манере общения, как нашептывание. Интересно было наблюдать, как М. Вирсис совершенно не мог спокойно высидеть все время заседаний правительства: он то и дело выходил и входил, время от времени к кому-нибудь подходил, говорил что-то ему на ухо, отходил. Признаться, было это неприглядно, хотя, возможно, и не было интриганством. С Я. Юркансом у М. Вирсиса были вполне нормальные отношения. При Г. Андрееве влияние М. Вирсиса возросло, особенно после выборов, когда я перешел на работу в Министерство государственных реформ. Кстати Г. Андреевс не принял на мое место предложенную мной кандидатуру Мартиньша Лациса, который ныне работает в посольстве Латвии в Канаде, он взял молодого, многообещающего, но, тогда еще недостаточно зрелого для этой должности Мариса Риекстыньша. Вот тогда-то министерство полностью и перешло в руки М. Вирсиса. Сразу же резко изменилась в Министерстве иностранных дел атмосфера: М. Вирсису всюду мерещились тайные дела и заговоры, активность зарубежных спецслужб, из-за чего все говорили полушепотом. Наверное, это все же что-то параноидальное. Работая в Министерстве иностранных дел, я всегда старался любой вопрос рассматривать коллегиально, а при М. Вирсисе такого больше не было. Существенные вопросы: о командировках, назначениях, поездках на учебу решались теперь не коллегиально, а за закрытой дверью того или иного кабинета. Когда я уже стал премьер-министром, мне пришлось четко ощутить скрытое противодействие. Понятно, что явное или завуалированное соперничество между министром иностранных дел и премьером имеется всегда. Я не мог особенно много времени тратить на внешнюю политику, но все-таки хотел, чтобы с моим мнением хотя бы считались. И, в конце концов, после того, как Эгил Левитс стал членом Европейского суда по правам человека, естественным было решение о назначении М. Вирсиса послом. Небезынтересен тот факт, что в последнее время с радостью для себя я не раз слышал хорошие отзывы о деятельности моего преемника Мариса Риекстиньша в должности государственного секретаря, уверен, что в этом есть своя закономерность.

Итак, мой переход в Министерство иностранных дел в общем прошел нормально. Хотя вначале Я. Юрканс воспринял его с известной настороженностью, мне казалось, даже подозрительно. Наверное, правильнее будет сказать, что между нами установилось своего рода соперничество, ибо я никогда не скрывал своего мнения, что внешняя торговля должна быть отделена от Министерства иностранных дел. Войдя в состав МИД, наш департамент в большей мере сохранил свой прежний статус, потому что то, чем мы занимались: продвигали через представительства и посольства документы, которые связаны с делами народного хозяйства, подготавливали международные договоры в экономической области и т. п. – оставалось и нашей работой сейчас. В общем-то особых проблем в совместном сотрудничестве не было. У меня сложились хорошие отношения с Сандрой Калниете, тогдашним заместителем министра, которую вскоре Я. Юрканс «съел», с ней коллегиальные отношения и обоюдные деловые симпатии за эти годы у нас развивались и сохранились до сих пор. Что же касается Я. Юрканса, то известное недоверие оставалось еще какое-то время, приблизительно полгода, хотя несомненно наши отношения простыми назвать никак нельзя: недоверие, осторожность в них переплетались со взаимной симпатией, подчас даже казалось, что Я. Юрканс пребывает в неизвестности, чего же в действительности можно от меня ожидать? Естественно, что в таких осторожных отношениях свою роль играла ревность, которая была у него еще со времени существования нашего департамента, ведь не секрет, что Министерство иностранных дел хотело взять на себя и внешнеэкономические связи, я же, будучи вроде в ранге министра и в то же самое время нет, в свою очередь считал, что наш департамент должен быть самостоятельным по части внешнеэкономических связей. Правда, этот мой статус генерального директора департамента имел свои недостатки при встречах с представителями других стран, поскольку в их глазах департамент был просто обыкновенным отделом. И никакие объяснения при этом не помогали, что де мы в прямом подчинении Совета министров, а не какого-то министерства. Тем не менее принятое правительством тогда решение я считаю правильным.

Стоит подчеркнуть, что впервые я встретил Яниса Юрканса задолго до того, как судьба свела нас в коридорах власти. Как-то я обратился за консультацией к своему учителю английского языка Улдису Аболтиню. Он то и познакомил меня с маляром, хорошо знающим английский язык, звали его Янис, он красил у него в квартире полы. Поскольку я всегда интересовался различными ремонтными работами, то мы поговорили о том, как шпаклевать пол. Во второй раз мы встретились с Я. Юркансом во время визита американских бизнесменов, организованного Норбертом Клауценом. Я тогда работал в видеоцентре, и на встречу пошел в качестве лица, интересующегося кабельным телевидением. Первое впечатление, которое производит Я. Юрканс, это то, что он чрезвычайно любезный и приятный человек, таков он вообще. Что-же касается его политических взглядов, то мне как политику умеренного центра они представляются левыми, особенно часто выражаемые им за рубежом взгляды о нарушении прав человека в Латвии. Не берусь утверждать, что субъективно по этому поводу думает сам Я. Юрканс, но ведь он – лояльный гражданин и должен понимать совершенно очевидное, что в Латвии нет никаких грубых нарушений прав человека. Но как политика я могу понять его: он работает на свой электорат и говорит с ним о том, что тот хочет слышать.

Несмотря на то что в 1990 году слышал от И. Годманиса, что Я. Юрканс не дорос до уровня министра иностранных дел, мне все-таки кажется, что со своей должностью он справлялся, он был на своем месте, во всяком случае в тогдашних условиях: и его внешний вид, и его речь были более представительными по сравнению с коллегами из Литвы и Эстонии. Хотя правда и то, что проводимые Я. Юркансом министерские совещания весьма раздражали многих их участников, тут нечему удивляться, ибо на всех этих заседаниях в основном говорил только он один. К тому же он часто придирался к некоторым сотрудникам, которые, по его мнению, работали недостаточно активно и хорошо. Вообще его администраторский стиль оставлял желать лучшего. Большие сложности были у него и с помощниками – они постоянно менялись, например, среди них были Карлис Стрейпс, Мартиньш Пертс. Допускаю, что он, возможно, сам чувствовал свою слабость как администратора, а может быть, просто понимал, что я все-таки имею уже какое-то влияние, с которым нельзя не считаться. Так или иначе, мой план создать институт государственного секретаря Я. Юрканс принял. Это стало прототипом начатого в 1993 году реструктурирования системы государственного управления: в министерстве государственный секретарь есть административный руководитель, а министр является политическим руководителем. В задачи министра входит определение политического направления деятельности руководимого им министерства. Размышлял я о реорганизации министерского управления довольно долго, даже тогда, когда плыл через океан, участвуя в знаменитой регате Колумба, я часто раздумывал об этом, делал заметки в блокноте. По возвращении в Ригу я с уже четко оформившимся представлением и методами его воплощения в жизнь принялся за эту реорганизацию.

Совет министров принял решение ввести пост государственного секретаря в статусе первого заместителя министра. Тогда же я и занял этот пост, а Мартиньш Вирсис остался просто заместителем министра, тем самым выпадая из выпестованной мною системы.

В 1992 году, когда фактически произошла вся эта реорганизация, в серьезном положении оказался Я. Юрканс. У него начались основательные разногласия с И. Годманисом, а самое главное – он не смог никак найти общего языка с Комитетом по иностранным делам Верховного Совета. Этой комиссией после того, как от руководства ею был отстранен Маврик Вульфсон, руководил тогда Индулис Берзиньш. Но у Я. Юрканса разногласия были не столько с И. Берзиньшем, сколько с другими. В результате впервые в только что восстановленном Латвийском государстве Верховный Совет пытался выразить недоверие министру, и им оказался Я. Юрканс. Парламентские дебаты были тяжелыми, но на сей раз министр остался в должности; свой портфель ему пришлось отдать позднее.

Необходимо напомнить, что в то же самое время шли острейшие споры и о латвийской оборонной доктрине. Я. Юрканс и министр экономики Я. Аболтиньш выступали против армии, как таковой, ничем это не аргументировали, просто считали, что Латвии не нужна армия (что это глупость), вполне достаточно полиции. В конце концов эта позиция и послужила причиной его последующего освобождения от должности.

Кого назначить на его место? Была предложена кандидатура Георга Андреева, известного врача, который многим в то время казался политически не яркой фигурой и человеком без амбиций. Конечно, те, кто знал его по комиссии иностранных дел Сейма и как представителя от Латвии в Парламентской ассамблее Совета Европы в Страсбурге, знали, что он очень серьезный и многообещающий политик, поэтому нет ничего удивительного в том, что очень скоро Г. Андреевс сумел завоевать заслуженную популярность. С ним у меня сразу же сложились хорошие отношения.

В Министерстве иностранных дел в мои обязанности входили сложные материальные вопросы в связи с создававшимися дипломатическими миссиями Латвии: подыскивание помещений для посольств, их аренда или покупка, размещение и т. д. и т. п. В этой связи вспоминаю, что еще до объединения Германии (1987—1988 гг) СССР начал серьезное наступление на то, чтобы захватить законно принадлежащий Латвии участок земли в Западном Берлине. Он находился в очень престижном районе города и не был застроен. Использовали обычные аргументы, что Латвия с 1940 года – составная часть СССР, поэтому недвижимое имущество естественно принадлежит СССР. Чтобы избежать плачевного результата, Анатоль Динбергс в Вашингтоне принял решение, что землю эту надо продать и деньги сохранить для нужд независимой Латвии. Когда земля в Западном Берлине была продана примерно за 3 млн марок, эти деньги несколько лет находились под опекой западноберлинского суда.

В нашем МИД об этой сделке узнали в 1992 году, когда на повестке дня было скорейшее создание сети латвийских посольств за границей, и тогда Эгил Левитс сказал мне, что за эти деньги можно было бы купить здание для латвийского посольства в Бонне, а также и для других посольств. Было осмотрено много зданий, пока не нашли подходящее прямо напротив Министерства иностранных дел Германии, рядом с посольством Люксембурга. Это здание нам обошлось, кажется, в 800 000 немецких марок. Что же касается денег, находящихся в Берлине, то о них я весьма беспокоился, ибо хватало людей, которые стремились их перечислить в бюджет Латвии, тогда их использование для нужд Министерства иностранных дел стало бы проблематичным. Чтобы мои аргументы о сохранении берлинского счета только для обустройства посольств имели больший вес, я пригласил на заседание правительства Эгила Левита, нашего посла в Германии. Таким моим не согласованным с ним действием Я. Юрканс был достаточно изумлен, но (и это главное) результат был для нас благоприятен. Купили тот самый упомянутый боннский дом, которому необходимы были капитальный ремонт, создание интерьера, покупка мебели и т. п. Кстати именно тогда впервые при восстановленной независимости был устроен конкурс на лучшую строительную фирму для ремонта этого здания. В конкурсе принимали участие шесть фирм, победила Velve, чьи специалисты работу закончили вовремя и очень хорошего качества. Velve была среди строительных фирм, начинающих деятельность в рамках Гильдии ремесленников. Ее первой (или одной из первых) самостоятельной работой была реконструкция помещений Бюро информации Северных стран на бульваре Бастея. Мне кажется, что по крайней мере в то время Velve была несомненно самой квалифицированной компанией в области реконструкции. Среди претендентов было и еще существовавшее Управление реставрации под руководством С. Мейеровица. Оно также участвовало в конкурсе по поводу боннского посольства. Любопытно, они предложили осуществить реконструкцию по расценкам, по крайней мере в шесть раз меньшим, чем допускает нормальный рассудок. Сразу же стало понятно, что здесь что-то не то: скорее всего, они продолжали вести себя в прежнем советском стиле, т. е. показывать чрезвычайно низкую цену, стремясь победить в конкурсе, чтобы потом взвинчивать стоимость работ вверх. В этой связи я считал и считаю по сей день, что заказы на многие важные объекты реставрации и реконструкции, в том числе и ремонт кабинета премьер- министра и примыкающих к нему помещений, Velve получила совершенно справедливо; ибо она всегда побеждала в конкурсе, выдержав конкуренцию с предложениями других фирм. Кстати Velve не является самой дешевой конторой, но они гарантируют высокое качество (и выполняют это всегда) и выдерживают сроки.

Позволю себе здесь небольшое, но чрезвычайно важное отступление. Оно касается моей жены Зайги, поскольку по специальности она именно архитектор-реставратор. Часто приходится слышать, что она как архитектор получает заказы, благодаря моему служебному положению. Понятно, что от подобных разговоров не застрахован никто. Но, к нашему счастью, Латвия достаточно небольшая страна, чтобы все работающие в одной отрасли знали все друг о друге. И те, кто не верят документальным свидетельствам, могут всегда спросить у любого архитектора или строителя, и они скажут, что, начиная с 1990 года, когда я стал работать на государственных должностях, Зайга никогда ничего не делала на объектах, финансируемых государством. Разумеется, я всегда обращаюсь к ней за советом и помощью, впрочем, я и сам в состоянии понять, что происходит или что должно происходить на том или другом объекте.

Итак, вернемся к нашему рассказу. Берлинские деньги были все истрачены: купили еще здание для латвийского посольства в Копенгагене (его нашел Янис Ритенис, который тогда работал в Дании), а также дом в Лондоне.

Говоря о латвийских посольствах и миссиях за границей, нельзя не упомянуть одно весьма и весьма символическое помещение, которое обрело вновь свое значение тогда, когда я стал премьер-министром. Это латвийский зал во Дворце наций в Женеве, он был подарком Латвийского правительства Лиге Наций еще на первой стадии нашей независимости, до войны. Когда я его впервые увидел, то он, будучи очень красивым, находился в плачевном состоянии. Мне показалось, что прежде всего надо срочно отремонтировать двери, инкрустированные янтарными украшениями, которые в течение прошедшего времени были искорежены охотниками за сувенирами. Следовало задуматься и о привлечении средств на ремонт зала. Став руководителем Латвийской миссии при представительстве ООН в Женеве, к этому делу активно подключилась Сандра Калниете, ей удалось найти спонсоров. В их числе были Немецко-Латвийский банк, Рижский коммерческий банк, объединение «Алдарис», поначалу также и банк Балтия. В две очереди зал был не только отремонтирован, но полностью заново обставлен красивой мебелью, изготовленной в Латвии по проектам художника Виестура Вилка.

Окончание реставрации Латвийского зала было связано с празднованием 50-летнего юбилея ООН в 1995 году. Поскольку президент Улманис уже участвовал в подобных торжествах в Нью-Йорке, то на мероприятия в Женеву пригласили меня как руководителя правительства. Несомненно, что в Нью-Йорке размах празднества был большим, зато в Женеве оно было великолепно организовано, царила очень приятная атмосфера. В Швейцарию мы вылетели специальным рейсом. В делегации были также спонсоры: президент Рижского коммерческого банка Владимир Кулик, президент Немецко-Латвийского банка Гирт Мелнбардис, президент объединения «Алдарис» Виталий Гаврилов. При торжественном открытии Латвийского зала с речами выступили я и руководитель представительства ООН в Женеве российский дипломат В. Петровский. Главными гостями на праздновании юбилея ООН в Женеве, разумеется, стали только что избранные президент Франции Жак Ширак и глава Палестинской автономии Ясир Арафат. Присутствовали также президент Швейцарии и бывший президент Южноафриканской Республики Фредерик де Клерк. Было приятно, что, когда мы подъезжали ко Дворцу наций, нас встречал генеральный секретарь ООН Бутрос Бутрос Гали, и что все высокие гости собрались именно в Латвийском зале. Когда меня знакомили с Ж. Шираком, то Бутрос Гали при этом объяснил ему, что столь великолепный зал – подарок Латвии, и именно сейчас происходит его открытие. Хочу подчеркнуть, что данное «совпадение» – несомненная заслуга Сандры Калниете, в результате чего имя Латвии в тот момент соответствующе звучало.

Иностранные дипломаты

В конце 1991 года к нам прибыли представители Европейского Союза, чтобы договориться о программах технической и гуманитарной помощи Латвии. Требованием программы ЕС PHARE было, чтобы вся помощь на месте координировалась национальным координатором. Это дело поручили мне. И тогда, когда наш департамент был присоединен к Министерству иностранных дел, эти вопросы все равно остались в моем ведении. Я создал специальный отдел координации технической и экономической помощи, которым руководила Вита Терауде, из газеты «Диена» в этот отдел перешла работать и Мара Симане.

Вполне понятно, что специфика моей работы требовала от меня постоянно быть в контакте с зарубежными послами, которые все прибывали и прибывали в Ригу. Огромная работа, конечно, была со странами, связанными с программой PHARE.

Первым дипломатом в Риге стал, несомненно, консул Швеции Ларш Фреден. Любопытно, что я был вторым человеком в Латвии, с кем Л. Фреден встретился, когда появился в Риге в конце 80-х годов. В аэропорту его встречала Рудите Григорьева, сотрудница РВЦ, которая привезла его прямо ко мне в видеоцентр, мы познакомились, присутствовала также Аргита Даудзе, ныне дипломат. Так завязалось наше знакомство. А в тот день, когда Совет министров утвердил меня генеральным директором департамента, в Ригу прибыл шведский министр Пьер Шори, и Л. Фреден, узнав, что я теперь занимаю высокий пост в правительстве, распорядился, чтобы мне прислали приглашение на прием.

Следует сказать, что это был первый в моей жизни дипломатический прием. Вообще мне нередко приходилось помогать Л. Фредену также и в хозяйственных делах. По аналогии с соответствующим управлением Министерства иностранных дел СССР у нас была создана хозяйственная структура Rosme, в задачу которой среди прочего входило заботиться о квартирах для иностранных дипломатов и т. п. Руководил Rosme Айвар Калныньш, нынешний директор гостиницы «Латвия». К сожалению, Rosme нередко действовала как подобная структура советских времен – иностранцев не удовлетворяли ни темпы их работы, ни качество… Хочется отметить, что к Ларсу Фредену я испытывал (надеюсь, что это было взаимно) искреннюю симпатию, и был очень огорчен тем, что, когда установились полные дипломатические отношения со Швецией, послом назначили не его. Конечно же, это был нормальный дипломатический ход, ведь крайне редко, кто прямо из консульской службы перескакивает в ранг посла, но тогда я еще в этом мало что смыслил.

Нужно подчеркнуть, что самый первый посол (из Дании) приехал в Ригу сразу же после августовского путча 1991 года. Позднее из Дании прибыла Кирстен Маллен Биеринг, которая, несомненно, была очень настроена помочь Латвии, хотя и держалась с холодной сдержанностью. Мы часто встречались, в пределах своего в то время еще недостаточного английского языка, я тем не менее в разговорах с ней всегда чувствовал неподдельный интерес ко всему, что у нас происходит, и это в ней подкупало.

Я хорошо понимаю, что дипломатические пути и назначения подчас не подвластны нормальному разумению. В этой связи вспоминается первый французский посол в Латвии, которого не только я, но многие, имевшие с ним дело, запомнили как человека явно незаинтересованного судьбой и проблемами страны, в которой по долгу службы ему пришлось работать и жить, впрочем, я ни в коей мере не собираюсь кого-либо судить, избави Бог от этого.

А вот первая встреча с послом Германии графом Хагеном фон Ламсдорфом на меня произвела впечатление. Было это еще в то время, когда я руководил департаментом. Меня пригласили на обед в ресторан Sena Riga, на обеде присутствовал также и мой заместитель Арий Зивертс, граф Ламсдорф был истинным немецким дворянином, как будто сошедшим со страниц классической литературы. Вся его манера поведения выдавала в нем благородного человека. Был такой эпизод с одним латвийским судном, за ремонт которого не было заплачено немецкому предпринимателю. Разговор об этом шел у И. Годманиса. Присутствуя при этом, я убедился в том, как твердо, не допуская никаких возражений, но крайне корректно гр. Ламсдорф изложил свою позицию и требования. Когда я уже работал в Министерстве иностранных дел, однажды мне позвонил депутат Верховного Совета православный священник Алексей Зотов и попросил, не могу ли я срочно, вне очереди помочь получить ему немецкую визу. Я неосмотрительно пообещал депутату свою помощь и написал письмо фон Ламсдорфу с просьбой повлиять на положительное решение вопроса. На это граф Ламсдорф по телефону мне четко ответил, что существуют правила, согласно которым визу вне очереди выдавать запрещено, однако в порядке исключения на сей раз он постарается помочь, затем недвусмысленно посол дал понять, чтобы больше никогда к нему не обращаться с подобными просьбами. Увы, как это не прискорбно, позже выяснилось, что А. Зотов проталкивал какую-то свою обычную бизнес-поездку. В то же время не могу не сказать, что граф Ламсдорф не отказывал ни разу с консультациями и советами. Много раз я консультировался с ним весной 1992 года, когда шла реорганизация Министерства иностранных дел. Посол охотно и детально знакомил меня со структурой Министерства иностранных дел ФРГ. В общем, у меня создалось впечатление, что ко мне, сотруднику Министерства иностранных дел, фон Ламсдорф относился неплохо. Несомненно, что сменивший его г-н Холубек – человек совсем иного склада…

Непростыми были у меня отношения с первым послом Эстонии г-жой Лейли Утно. Это ярко проявилось в нашем конфликте в связи с возвращением дома, прежде принадлежавшего посольству Эстонии. Г-жа посол требовала весьма настырно, чтобы мы тотчас же выселили жильцов из всех квартир этого дома.

С послом США г-ном Интом Силиньшем я познакомился только по его прибытии в Ригу. Когда стало известно о его назначении, то бытовало мнение, что это не совсем разумное решение, поскольку И. Силиньш, чтобы продемонстрировать свою лояльность в отношении США, будет стараться затушевывать свое латышское происхождение. Хотя, напротив, не будучи этническим латышом, подчас мог гораздо смелее отстаивать интересы Латвии в самых разных вопросах, которые касались технической или политической помощи, конечно же, не задевая интересов США. И. Силиньш был сдержан и в меру холоден, но я думаю, что он таков по своему характеру. Однако неопровержимо и то, что результаты деятельности нынешнего посла США в Латвии г-на Ларри Непера намного эффективнее.

С послом Российской Федерации г-ном Александром Ранних у меня сложились вполне корректные отношения. В те наши редкие встречи нам с ним всегда было о чем поговорить. Могу со всей откровенностью сказать, что г-н А. Ранних все делал для того, чтобы между Латвией и Россией господствовало взаимопонимание, чтобы интересы Латвии не были ущемлены, хотя мне кажется, что он не мог понять многого из происходящего, особенно того, что имело отношение к национальному самосознанию. Может быть, я ошибаюсь, но мне все время виделся в нем высокомерный русский барин, что, впрочем, к нему весьма подходило.

1.Мне очень хотелось навазвать эту главу «Между двумя Китаями», но я хочу остаться корректным.