Читать книгу: «Кумиры. Беседы с замечательными людьми»
Светлане Алексеевне Степуниной
посвящается
О времени и о себе
В журналистских кругах существует мнение, что, мол, все эти интервью, беседы, встречи, всяческие круглые столы и прочие подобные материалы – это низкий, примитивный жанр журналистского творчества, и успешно выступить в нем квалифицированному журналисту ничего не стоит – раз, два и готово. Сначала идет вопрос журналиста, а под ним пишется ответ интевьюируемого. Вот вам и беседа… Все просто?
Ну, конечно…
Мне, например, гораздо ближе вот эта сентенция: не бывает плохих жанров, бывают плохие исполнители. Для талантливого журналиста привлекателен любой жанр журналистики, главное – выступить в нем достойно.
В справедливости этой мысли можно убедиться, познакомившись с материалами, помещенными на страницах этой книги.
Но прежде всего. Посмотрите на имена людей, с которыми ее автор, Марина Характерова, беседует. Это же цвет российской интеллигенции – писатели, поэты, актеры, музыканты, композиторы, художники, ученые, военные, общественные деятели. Это не фамилии, имена и отчества, это широко известные в стране, прославившиеся Имена. Это люди, живущие сегодня, и те, что нынче уже «далече». Но все они принадлежат нашей стране, нашему времени, мы хорошо их знаем. По их словам, по их мнению, по их высказываниям, звучащим и в этих интервью, можно изучать современную нам эпоху – сложную, драматичную, противоречивую, даже в чем-то трагичную.
Легко ли написать интервью с такими людьми? Плохое – легко, хорошее – труд но. У Марины Александровны плохих, малоинтересных бесед с ее героями в этом сборнике нет. А все ее удачи случились потому, что она знает несколько главных секретов их подготовки.
Начнем с первого, основного – «ко всякому интервью надо хорошо готовиться». Банально? Может быть, но мы же знаем, что банальность – есть закон, канон, непререкаемое правило.
«Белла Ахатовна, перед тем, как отправиться к вам, я приобрела вашу книгу «Влечет меня старинный слог», куда вошли стихи, написанные в конце 50-х годов, и автобиографические воспоминания самых последних лет, в которых заново пройден жизненный путь, писательский, человеческий. А когда вы впервые увлеклись слогом и решили стать поэтом?» – задает она свой первый вопрос Белле Ахмадулиной.
Как отнесется в этом случае знаменитость к своей гостье, если та с таким вниманием отнеслась к ее творчеству? Правильно, с полной благожелательностью. И дальше уже беседа идет в самом что ни на есть доверительном тоне. Чему свидетельство – весь ее текст.
А как, вы считаете, могла отнестись к своей собеседнице поэт Римма Казакова, если журналистка построила свой вопрос вот таким образом:
«У вас есть такие строки:
«Какая нелепая женщина!
Одною работой жива.
Ни капли в ней тайного, вещего,
Нет женственного естества».
А в чем оно, женское естество? Что такое женственность?»
Конечно же, Римма Федоровна, почувствовав в своей визави истинную любительницу ее поэзии, рассказала ей и об этой самой женственности и ее естестве, и о своих мужьях и сыне, и об особенностях разницы в возрасте между женщиной и мужчиной, и обо всем, всем, всем. Разговор оказался интересным и для них, и, что главнее всего, для читателя, для которого и пишется, и творится этот материал. Вот таков результат знания одного из главнейших секретов профессии интервьюера.
Ну, уж не знаю, можно ли отнести к подготовке к беседе красоту и обаяние журналистки, но этот фактор весьма мощного ее воздействия на собеседника. Особенно, если этот собеседник принадлежит к мужскому полу. В этом случае любой интервьюируемый будет, как говорится, из кожи лезть, чтобы выглядеть в разговоре с журналисткой умным и интересным человеком. Если он настоящий мужчина. Думаю, что и Марине Александровне этот фактор не раз помогал в создании по-настоящему интересного и исключительного по насыщенности информацией материала.
Но ведь тщательность в подготовке к встрече с собеседником – это не единственный секрет в этом деле, да и главным его назвать можно, разве что слегка погорячившись. Тут все секреты главные. Разве можно считать второстепенным условием успеха, например, язык материалов, написанных данным журналистом? Насколько он яркий, образный, выразительный, насыщенный литературными находками, настолько и привлекателен материал, настолько полно и эмоционально он воспринимается читателем. Но литературный язык – это только с одной стороны результат добросовестного отношения к делу его обладателя, в гораздо большей мере языковым богатством нас наделяет сам Всевышний. И, мне кажется, он весьма щедр к Марине Александровне.
Очень важно для качества материала авторское чувство данного издания: кто его читатель, для кого ты пишешь, кому интересна та или иная беседа. Это надо знать непременно. Марина Александровна прекрасно чувствует своего читателя. Она много работала в газетах («Достоинство», «Государственная Дума», «Парламентская Газета», «Гудок», «Версты», «Родная Газета», «Можайка», «Век», «Третий возраст», «Якиманка», «Белоруссия сегодня»). А потому как газетчик она особенно тщательно и пристрастно относится к своему материалу, всегда помня о том, что газетная полоса не безгранична и от нее требуется предельная языковая выразительность и определенная лапидарность. Нет-нет, не простота, которая хуже воровства, а необходима некая внешняя экономность в выражении чувств и мыслей при насыщенности их содержания. Поэтому все вопросы Марины Александровны всегда четко сформулированы, а оформленные ею ответы предельно ясны и понятны читателю.
…Очень хочется надеяться, что эта книга вызовет интерес у самых разных читателей. Неплохо было бы прочитать ее и студентам, обучающимся на журналистских факультетах. Здесь им, ох, есть чему поучиться. Даже если они, как и студенты во всем мире, ленивы и нелюбопытны.
Георгий Добыш, журналист, кандидат философских наук, лауреат конкурса журналистских работ «Беларусь – Россия. Шаг в будущее»
Виктор Авилов, заслуженный артист России
Я защищен своим ангелом – хранителем
Когда в конце 80-х на экраны вышел фильм «Господин оформитель», в стране произошел настоящий бум: это был один из первых отечественных фильмов ужасов, почти неизвестных нашему зрителю. Особенно поразил тогда всех главный герой, никак не вписывающийся в привычные рамки. Незнакомый и таинственный, он обладал каким-то сатанинским магнетизмом, уводящим зрителя в непознанное и неизведанное…
Когда в 2002 году произошла наша встреча, казалось, еще ничто не предвещало беды… Но очень скоро, уже в 2004 г., врачи диагностировали у актера рак в последней стадии. Тем не менее почти до последних дней Виктор не только выходил на сцену родного Театра на Юго-Западной, но и участвовал во многих других театральных проектах.
– Вы пришли на встречу минута в минуту. Точность – вежливость королей, но иногда этого никак нельзя сказать про творческих людей.
– С некоторых пор я стал более организованным. Этому меня научила моя профессия. Если бы мы с вами встретились лет пять назад, я бы точно не пришел вовремя.
– Слыхала, в театр вы попали не совсем традиционным путем. Расскажите.
– Можно сказать, что в театр я пришел из народа. Я довольно долго попеременно работал то профессиональным шофером, то монтажником-наладчиком систем автоматики. Поначалу театр был просто моим хобби – я участвовал в самодеятельности. Потом это стало и моим институтом, а в конце концов и моей профессией. И вот какой парадокс: я так и не закончил никакой театральный вуз, а вот предложение преподавать получил.
– Наверное, это и есть не что иное, как признание вашего профессионализма.
– Может быть. Все необходимые профессиональные категории мне уже давно дали. Присвоили и звание заслуженного артиста.
– Получается, что главное в вашей профессии – талант и ничего больше?
– Талант нужен в любой профессии. Наверное, что-то мне Бог дал, а в чем-то обделил. Когда-то, очень давно, я работал дворником. Так вот, я был совершенно бесталанным дворником. Думаю, я никогда бы не смог быть бизнесменом, – мне этого тоже не дано.
– Как вы думаете, ваш богатый жизненный опыт, накопленный до прихода в театр, давал вам какие-то преимущества перед теми, кто только закончил институт? Он вам пригодился?
– Я был в равных условиях со всеми. Не думаю, что я имел какие-то преимущества перед теми, кто только закончил институт, или, наоборот, у меня было меньше шансов реализоваться. Жизнь есть жизнь: чему-то в ней учишься, чему-то нет. Думаю, что у всех людей одинаковый опыт, и каждый им пользуется, как может.
– Почти все без исключения ваши герои смелые, авантюристичные люди. На ваш взгляд, какие качества сегодня утрачены людьми, а какие доминируют?
– Сегодня очень модно говорить об исчезновении духовности. Но я как раз так не думаю. Да, сейчас вылезают на поверхность те качества, которые требует от людей время, к примеру, предпринимательство, предприимчивость. Но духовность при этом не исчезает.
– Вы судите по зрителю?
– И по зрителю тоже. По моим ощущениям, он, конечно, меняется. Но это происходит независимо от времени. У нас в театре на Юго-Западе долгое время шла постановка «Дракон» Евгения Шварца. Это – спектакль на все времена, своеобразная лакмусовая бумажка на ощущение зрительного зала. В нем много острых социальных фраз о взаимоотношениях власти и народа, поэтому нам, актерам, всегда было интересно наблюдать, как на них реагирует публика. Мы начали играть «Дракона» еще в брежневские времена, когда этот спектакль не приветствовался властями. Так вот, с каждой сменой вождя и политической обстановки, менялось и отношение зала к происходящему на сцене. Мы знали места, где всегда шла определенная реакция – то больше, то меньше. И вот, со временем она либо вообще исчезала, либо качество этой реакции полностью менялось. Но зал все равно никогда не оставался равнодушным.
– Сегодня вы довольно активно работаете в шести театрах. Можно только догадываться, сколько для этого нужно энергии. Как снимаете напряжение и где берете силы?
– Если вы намекаете на «зеленого змия», не скрою, раньше любил это дело. Сегодня не пью даже пива. Не считаю это нужным для себя. А черпать силы можно, просто возвращаясь из театра до метро: беру их из космоса столько, сколько нужно.
– Биоэнергетикой увлекаетесь?
– В свое время я довольно сильно увлекался экстрасенсорикой и медитацией, черной и белой магией, изучал ламаизм, кабалистику и учение Рериха. Достиг в этом определенных успехов. У меня довольно сильная энергетика – это было замерено в одном институте. Думаю, я кое-что могу.
– А женщину приворожить можете?
– Можно присушить, очаровать, даже поиметь, только вещи эти очень серьезные, – потом с этой женщиной надо быть всю жизнь. А то какой же ты мужик будешь после этого!
– Как вы почувствовали это в себе?
– Я понял и постиг это постепенно. Я был еще совсем молодым человеком, когда однажды ночью меня поднял вопрос: зачем мы пришли в этот мир? Он меня просто сжигал изнутри, не давал мне житья. У кого спросить, я не знал. Тогда я стал читать литературу о паранормальных явлениях. Постепенно стали появляться и новые знакомые, которые занимались всякими нетрадиционными вещами. Это дало мне определенный жизненный опыт, новый багаж знаний. Уверен, это доступно каждому. Сегодня я прекрасно вижу и понимаю природу того, чем занимаются с экранов Чумак и Кашпировский.
– Видимо, режиссеры чувствуют эту чертовщинку в вас. Может быть, в силу этих причин мы и увидели вас в таких ролях, как Монте-Кристо, сына миледи Мордаундта, доктора Катцеля и других.
– Даже если этого нет в сценарии, я иногда намеренно привношу это, точнее, изображаю, играю. Есть образы, которые позволяют психологическое или магическое воздействие на зрителя. Я даже знаю конкретные приемы, как это делать практически. Есть роли, в которых уже автором заложена эта самая чертовщина: что-то космическое, налет мистики. Это почти все шекспировские пьесы. В булгаковских произведениях тоже присутствует нечто не от мира сего.
– Мне рассказывали, что после «Калигулы», где вы играете главного героя – исчадие ада, зрители уходят в таком потрясении и ужасе от увиденного, что даже не в силах аплодировать. Как вы ищете психофизическое состояние своего героя?
– Я не ищу: беру и играю. Это заранее нельзя найти. Это приходит постепенно. Неважно, что это – древний Рим или человек будущего. Душа во все времена болит одинаково. Ты всегда играешь либо боль, либо радость, либо отчаяние.
– Вы сказали, что частенько привносите в свои образы мистику. Но, говорят, бывает и наоборот: некоторые работы чреваты для актера не очень хорошими событиями, которые вдруг начинают происходить в его жизни.
– Я знаю несколько таких произведений: «Макбет», «Пиковая дама», «Мастер и Маргарита», «Вий». Действительно, актеры рассказывают, что после участия в этих спектаклях с ними начинает происходить всякая чертовщина, что-то паранормальное, необъяснимое.
– А с вами происходило? Вы ведь уже много лет непревзойденный Воланд в театре на Юго-Западе.
– Я защищен своим ангелом-хранителем. Всегда чувствую его покровительство.
– Значит, с вами ничего плохого не происходит?
– В жизни всякое бывает: и плохое, и хорошее. Но я считаю, что смерть – это совершенно обыкновенное явление в нашей жизни. Потеря родственников, друзей – это дело нормальное. Я имею в виду другое – неприятные случаи.
– На международном шекспировском фестивале в Токио ваш Гамлет был признан лучшим в мире. Вам не страшно было браться за эту роль, когда она уже была гениально сыграна Смоктуновским?
– В искусстве у меня нет кумиров и авторитетов. А любимые актеры есть: обожаю Алису Фрейндлих, Лебедева, Калягина. И даже не их роли в целом, а иногда просто их актерскую оценку, один взгляд, – и мне уже достаточно этого взгляда.
– Вы называете имена очень популярных актеров. Сегодня вы тоже один из ярких лидеров современного театра и кино. Вы как-то ощущаете это на себе или спокойно относитесь к популярности?
– Меня умиляют раздутые «великие» личности, много о себе думающие. Когда я в своих мыслях отлетаю в центр нашей вселенной, я начинаю смотреть на наши тысячи и тысячи галактик, которые расположены вокруг меня, и нахожу малюсенькую точечку – нашу галактику, начинаю приближаться к ней и ищу, где же в этой галактике солнце. Оно, это солнце, – еле заметная крупица. Вокруг нее еще что-то крутится, в том числе и наша маленькая Земля. И тогда я начинаю сомневаться в величии «великих». Такого понятия для меня вообще не существует. Знаю, популярность многим приятна. Для себя я определил это так: популярность – это побочное явление моей профессии, от которого никуда не денешься. Но если положить на чашу весов положительные и отрицательные стороны популярности, то для моего характера и нрава отрицательные стороны популярности перевесят. Я мечтаю, чтобы этого у меня не было, – я этого не люблю.
– А как вы относитесь к критике? Обижаетесь?
– По большому счету, мне на все наплевать. Я себе уже все доказал. Если я знаю, что это хорошо, меня никто не переубедит, что это плохо. Если я знаю, что это плохо, пусть все обхвалятся, я знаю, что это плохо.
– Судя по тому, что у вас на лице и руках множество шрамов, вы, Виктор, как и большинство ваших героев, рисковый человек.
– Да, иногда мне достается от кавказских ребят. Бывает, и им от меня, – не люблю, когда за ножи хватаются. Я много что пережил в своей жизни – две операции, две клинические смерти. По-всякому бывало. Иногда по жизни я поступал очень рисково. А иногда отходил в стороночку. Нельзя быть всегда рисковым, – это граничит с идиотством. Всегда уходить в сторону – это уже трусость и тоже перебор. Иногда хочется и рискнуть. Но поступки человека зависят от его сиюминутного настроения. Нельзя все предугадать и дважды войти в одну и ту же реку и сегодня быть таким, как вчера. Иногда я даже друзей убеждал: подожди, завтра на эту же ситуацию ты отреагируешь совсем по-другому.
– Как – то вы появились у Макаревича в передаче «Смак». Вы умеете готовить?
– Я очень хорошо готовлю. Как любой мужик, я предпочитаю мясо, птицу, рыбу. К Макаревичу я сам привез рецепт – мясо по-баварски. Кстати, его съела съемочная группа сырым, поскольку на телевидении никто не ждет полтора часа, когда мясо будет готово. Частенько дома готовлю из того, что под рукой. Люблю приготовить карбонат в фольге. При этом всегда экспериментирую: последний раз один кусок обмазал горчицей, другой майонезом, третий хреном. Вкусно!
– А вы, оказывается, гурман?
– Очень люблю вкусно приготовить мясо. Еще люблю коптить рыбу на ольховых опилках. Она приобретает ни с чем не сравнимый аромат. Мои вкусы со временем меняются. Еще совсем недавно мне нравился рассольник. Сейчас люблю щи из свежей капусты. В первое я предпочитаю класть разносортное мясо. Причем мясо с костями всегда вкуснее. Чтобы бульон взял из кости все соки, его надо варить не меньше двух с половиной часов.
– Но, говорят, кости – это вредно.
– Плевал я на все эти предостережения. Я на них не обращаю внимания. Главное – вкус…
2002 г.
Белла Ахмадулина, поэт
Как дышит, так и пишет
Ее творчество стало одним из самых ярких и значительных явлений в русской словесности второй половины XX века. Но мало что можно объяснить в стихах Беллы Ахмадулиной, не поняв главного: она не просто создавала поэзию, но и жила в воображаемом поэтическом мире, который для нее был важнее внешнего.
Внешние знаки признания – присуждение Государственной и Пушкинской премий, звание почетного иностранного члена Американской Академии искусств и литературы… «Как дышит, так и пишет», – сказал о ней Булат Окуджава.
Она умерла на 74-м году жизни от сердечного приступа. Мне посчастливилось познакомиться с Беллой Ахатовной – женщиной-легендой, много лет назад. Это интервью стало результатом наших встреч в ее московской квартире.
– Белла Ахатовна, перед тем, как отправиться к вам, я приобрела вашу книгу «Влечет меня старинный слог», куда вошли стихи, написанные в конце 50-х годов, и автобиографические воспоминания самых последних лет, в которых заново пройден жизненный путь – писательский, человеческий.
Влечет меня старинный слог.
Есть обаянье в древней речи.
Она бывает наших слов
И современнее, и резче.
А когда вы впервые увлеклись слогом и решили стать поэтом?
– Помню себя очень рано. Однажды в детстве пришедшие к нам гости спросили меня: «Кем ты хочешь быть?» Я ответила: «Буду литератором». Взрослые очень неприязненно отнеслись к этому: «Что может быть скучнее ребенка, который хочет быть литератором!» Но я стала русским литератором. Сначала была им для своего отца, казанского татарина, с которым я общалась на русском языке. Но, думаю, это больше заслуга моей бабушки со стороны матери – Надежды Митрофановны, урожденной Стопани. Она была из старинного рода, с примесью итальянской крови, говорила на нескольких языках и часто читала мне Пушкина, Гоголя. Она ведала и воспринимала только живые, означающие слова, чья достоверность известна ощупи; всякое пустое отвлеченное многословие обтекало ее, как чужая речь. Она неистово, горько и благоговейно любила меня.
– В вас намешано столько кровей! Но ваш родной и литературный язык русский. А другая кровь дает о себе знать?
– Смешение кровей проявилось прежде всего в том, что я преклоняюсь перед всяким народом, особенно перед маленьким по численности. Угнетение народов, когда их лишали собственной судьбы или предоставляли им трагическую судьбу угнетение языков воспринимались мной с болью. Но русский народ и русский язык были тоже попраны в проклятое время. Это был не русский, а советский язык. Только им можно было попирать речь и культуру другого народа. Мне иногда казалось и сейчас кажется, что русский язык – это и есть народ. Народ не может существовать без своей речи и культуры.
– При таких взглядах у вас не могло не быть конфликтов с властями…
– Мои отношения с чиновниками не сложились еще в самом начале. В 1959 году меня исключили из Литературного института за то, что я не подписала письмо против Пастернака. Тогда само имя Пастернака было под запретом. Подписали многие преподаватели и сокурсники, а я – нет. Понимала, что меня исключат из института, но это был выбор совести. Он должен очень рано определяться. Меня решили не просто исключить, а исключить за неуспеваемость. Назначили переэкзаменовку по марксизму-ленинизму Пришел специально вызванный профессор из Института марксизма-ленинизма. Сначала он задавал мне вопросы по своему предмету. А потом вдруг спросил: «А почему вы не подписали письмо?» Я ответила, что не могу этого сделать, так как не читала «Доктора Живаго». И это была правда. А стихи Пастернака я читала. «Я не могу предать поэта. Я люблю его стихи. А почему вы спрашиваете про это: вы ведь преподаватель марксизма-ленинизма?» – «У нас все это одно и то же». – «Но у меня разное», – ответила я. В дверях стояли студенты, а на миру и смерть красна. Они слышали наш разговор. Тогда один, впоследствии весьма знаменитый мой коллега, сказал: «Помахивая крыльями, идешь на посадку».
Потом были десятилетия запретов на публикации, на выезды. Но, чем меньше меня печатали, – тем больше я чувствовала: достоинство – самое главное, им нельзя жертвовать. Можно жертвовать жизнью. Но достоинством – никогда.
1980 год был для меня особенно тяжелым. Смерть Высоцкого, другие переживания. В тот год я выступила в защиту Сахарова на страницах «Нью-Йорк таймс». Об этом говорили все «голоса». Такое не прощают.
Я оказалась под полным запретом. Уехала в Тарусу – и писала, писала. За семь лет опалы я написала много хорошего, настолько, насколько я умею. Нельзя было ни выступать, ни печататься. Мне казалось, что чиновники не обращали на меня никакого внимания, но потом им пришлось все-таки считаться со мной. У меня всегда было независимое поведение, и своими шуточками и осознанными небрежностями в их адрес я доказала силу своего характера. Меня нельзя унизить. Что можно сделать со мной? Исключить? Неоткуда. Лишить? Бедность я уже знала, да у меня и нет ничего, только кошка и собака. Но я не сношу оскорбления, да никто и не смел этого сделать. Я никогда не просила за себя, хотя мне приходилось просить за моих друзей: так, я просила Андропова о Георгии Владимове, и его не посадили. Страх у меня был только один: меня могут выслать насильно, как моих друзей, замечательных писателей. Я всегда дорожила тем, что живу в России, и не могла бы никогда никуда уехать.
– А друзья помогали в трудный период?
– Я навсегда запомнила доброту Щипачева. Когда меня исключили из института, он сам позвонил мне домой, хотя мы не были знакомы, и предложил напечатать мои стихи в журнале «Октябрь», который он возглавлял. На свой первый гонорар я купила собаку.
Друзья мне помогали деньгами в трудные времена. Булат Шалвович особенно. Это был мой наиближайший друг. У нас была высочайшая дружба. Не знаю, с чем можно сравнить такого рода дружбу. Мы с Булатом всегда переписывались стихами:
Покуда жилкой голубою
Безумья орошен висок,
Булат, возьми меня с собою,
Люблю твой легонький возок.
А он мне: «Вот деньги тебе, Белла, купи автомобиль».
Я люблю людей, которые, претерпев многое, остаются чистыми душой. Таким был Булат Окуджава. Таковы Фазиль Искандер, Анатолий Приставкин. При всей мудрости, при всей многоопытности, они остались великодушны, жалостливы к миру. Для меня это важнейшие черты человека.
– Вы называете имена очень талантливых людей. В чем, на ваш взгляд, главное свойство таланта?
– Талант трудно определить. Это дар Божий. Но его непременное условие – это умение восхищаться талантом других. Для меня всегда в этом смысле будет примером Пушкин. Мне кажется смешным сочинитель, с важностью говорящий о своих сочинениях. Если у литератора нет иронии к себе, то для меня он не существует. Высочайший пример умения смеяться – Окуджава: он всегда смеялся над собой и никогда над другими. Что ни расскажет, – всегда он в смешном положении.
– Вы начинали в те годы, когда страна буквально жила поэзией, когда, вопреки известному стихотворению, лирики все же были в почете. Люди ломились в Политехнический, чтобы послушать вас, Вознесенского, Евтушенко, Рождественского… А сейчас нет ли у вас ощущения, что голос поэта затерялся в шумах политических страстей?
– Казалось, еще вчера поэты собирали полные залы и стадионы. Сейчас все иначе. Выступления в Лужниках или Политехе – сегодня для меня это не обязательно: я пишу стихи и прозу не для слушателей, а для читателей. Может быть, потому, что никогда не лгу. У меня просто нет на это причин. И мне грех жаловаться. Как бы странно я ни писала, у меня все берут. Книги мои издаются. Туда, куда они не доходят, я езжу с выступлениями сама. Но сейчас я все больше ищу уединения – пишу.
– «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан…» Хрестоматийные строки. Вы как поэт чувствуете обязанность быть гражданином? Иными словами – есть нормальный человеческий интерес не только к внутреннему, поэтическому миру, но и к внешнему?
– Недавно по телевизору я смотрела передачу с участием Радзинского о рейтинге российских властителей за всю историю страны. Большинство звонивших отдали свои голоса за Сталина. Не скажу, что это меня удивило, но и не огорчило, ведь часть народа уничтожена: кто-то погиб в лагерях, детприемниках, и они уже никогда не смогут позвонить по телефону. Уничтожена сама генеалогия – аристократия, купцы, мещане, всякий, кто мог думать иначе. А тех, кто звонил, я не обвиняю, – история рассудит. Время есть длительность, а современность – та мгновенность, которая важна лишь для современников. Наша страна – жертва, и те, кто сегодня за Сталина, тоже жертвы сталинизма, ленинизма, чудовищных преступлений режима. И как бы они ни ходили с плакатами и лозунгами, приходится принять и их за жертву: не мыслящие, не жалеющие. Но, думаю, по ходу истории возродить коммунизм уже не удастся. Сегодня есть люди, которые не хотят ни денег, ни власти. Приходит свежее поколение. И нашему российскому президенту придется считаться с этим, а также и со всемирными общими обстоятельствами, хотя бы в интересах собственного престижа. Конечно, наши условия исключительные. И, на первый взгляд, положение в нашей стране можно принять за безвыходный тоннель, но надеюсь на соучастие высших сил и свежесть новых поколений. Я давно живу на свете и видела времена и похуже. Я – незаунывный человек, и у меня есть надежда, что жизнь в нашей стране изменится к лучшему. Я вижу свет в конце тоннеля.
– В вас было влюблено целое поколение. А вы выбрали одного…
– То, что я буду женой Бориса Мессерера, мне нагадала Ольга Владимировна Окуджава, когда я была у них в гостях. Это было очень давно. И хотя я с Борисом в то время была почти незнакома, предсказания сбылись. Это сложное совпадение людей, потому что мы оба художники.
– Трудная, наверное, доля – жена художника?
– А мужем поэта легко быть? Борис Асафович называет нашу жизнь «почти 30-летней войной». У нас разные биополя, поэтому мне часто приходится уступать. Зато Борис заботится и печется обо мне: уберегает от переживаний, вывозит за город, сопровождает в поездках и на приемах.
– Есть расхожее мнение, что для того, чтобы рождались хорошие стихи, поэт должен быть нищими и голодным. Как обстоят дела у вас с нищетой и голодом?
– Мы с Борисом совершенно небогатые люди и оба расточительны. Но беспечны мы только в одном: в нашем устройстве мозга, организма и души живет презрение и даже сопротивление всему, что может называться выгодой и корыстью. Говорят, я слыву слабоумной, но я-то знаю, что я умная. Мое слабоумие относится к отсутствию всякого понимания выгоды и практической мысли. Думаю, это у меня от моей бабушки Надежды Митрофановны и моей тетки Христины, которые воспитывали меня. Я похожа на них даже внешне. Но и бабушка, и тетка имели привычку отдавать все другим, любили всех сирот, нищих и убогих, отчего казались немножко не в себе. Я пошла в них. Они были такими бедными, что над ними смеялись все соседи по большой коммунальной квартире, в которой мы жили. От них я поняла, что всякая корысть есть грязь. Я всегда презирала всякую зажиточность. Ни в чем не преуспела в материальном смысле. И Борис такой же. Это нас объединяет и спасает.
– Вы – поэт, но вы – женщина. А возраста своего никогда не скрывали: «Мне трудно быть не молодой и знать, что старой – не бывать». Есть ли у вас ощущение возраста?
– Человек равен себе в детстве и в совершенной взрослости, может быть, печальной. Он дважды соответствует себе и существует в подлинном своем образе: ребенок и тот, кто прожил жизнь. Я бы не хотела быть унылой старухой. Походочка должна быть другая, повадочка другая, охоточка должна быть другая. Я всегда была веселым человеком при трагедийном устройстве личности. И никогда не чувствовала себя умной старухой. А возраст свой я никогда не скрывала и даже всегда объявляла его. Я родилась 10 апреля 1937 года. Сюжет всей моей жизни связан именно с этой датой и теми, кто погиб в это время. Об этом я рассказывала во многих своих сочинениях. Если учесть весь опыт русской и мировой истории, который я взяла себе как свой личный опыт, то я пережила многие эпохи. Вот я и думаю: как я все это перенесла – революции, войны, современные конфликты? Наверное, это опека свыше.
– А вы человек верующий?
– Я не могу не верить. Вера не раз спасала меня. Я не могу сказать: «Господи, я не виновата перед тобой». Но я всегда могу сказать: «Господи, я виновата перед тобой! Прости меня за все!» Мне приходилось молиться в Израиле у Стены плача. И там я поняла, что Бог един для всех: для православных, мусульман, иудеев и других…
– Что дает импульс вашему вдохновению?
– Люди. Конечно же, люди. Я очень люблю общение с теми, кого называют «простыми» людьми, особенно деревенскими, хотя я коренная москвичка. Я хорошо знаю этих людей. Если бы не их доброта, я бы не выжила в войну, когда есть было нечего. Но кто-то всегда спасал. Это были зачастую совершенно незнакомые люди. В Казани, где мы были с моей русской бабушкой в эвакуации, у меня началась дистрофия. Мы жили нахлебниками в многодетной бедной семье сестры моего отца Хайят. От голодной смерти меня спасла тетя. Помню, как она спрятала на груди яйцо и отдала его мне, отняв у своих детей. Я запомнила вкус этого теплого яйца на всю жизнь. Когда я делаю яичницу, я всегда вспоминаю Хайят. Я больше не встречала тех людей, но никогда не была от них вдали. Я преклоняюсь перед каждым из них. Я человек своей страны, а это явь нашей жизни. Именно простые, безымянные люди дают мне очень много. В своих стихах я пишу об этом:
Мне не выпало лишней удачи,
Слава Богу, не выпало мне
Быть заслуженней или богаче
Всех соседей моих по земле.
Плоть от плоти сограждан усталых,
Хорошо, что в их длинном строю
В магазинах, в кино, на вокзалах
Я последнею в кассу стою, —
Позади паренька удалого
И старухи в пуховом платке,
Слившись с ними, как слово и слово,
На моем и на их языке.
– Белла Ахатовна, признайтесь, что даже стихи иногда надоедают. Никогда не хочется отдохнуть от них, придумать себе хобби?
– Человек, художественно одаренный, делает все художественно. Это особенный способ существования. Кроме стихов, я ничего другого не умею. Впрочем, нет. Я умею готовить…
2002 г.
Филипп Бобков, генерал армии, бывший Первый заместитель председателя КГБ СССР
Союз потеряли – надо сохранить Россию
Филипп Денисович Бобков прослужил в органах госбезопасности не один десяток лет. Ему, прошедшему путь от рядового до генерала армии, Первого заместителя Председателя КГБ, довелось на практике познать всю сложность положения КГБ в системе государственной власти.
– Филипп Денисович, перед нашей встречей я познакомилась с вашей последней книгой «КГБ и власть», где вы попытались рассказать об истинной роли КГБ в последних событиях страны. Не скажу, что я узнала какие-то сенсационные вещи, но некоторые страницы вызвали безусловный интерес.
– Я неукоснительно придерживаюсь гиппократовского принципа «не навреди!» – профессиональная этика не позволяет мне разглашать сведения, которые, уже не являясь секретными, могут в то же время нанести кому-то моральный ущерб.
– Из вашей книги узнала, что вы, оказывается, с 6-м Сталинским стрелковым корпусом сибиряков-добровольцев прошли все годы войны.
– С этим корпусом связана вся моя военная жизнь. Кстати, в июле этого года мы отметили 60 лет создания нашего корпуса. В его состав вошли одна дивизия и три бригады. Он воевал с ноября 1942 года, а в июне 1943-го корпус преобразовался в 19-й гвардейский. Он всегда был на самых сложных участках – болотах, лесах, топях. Начали боевой путь мы под городом Белым Тверской области. Затем – тяжелые бои под Великими Луками, Новосокольниками, Спас-Деменском, Ельней, Оршей. Корпус был достаточно заметным формированием и пользовался одной серьезной льготой: по решению Верховного главнокомандующего мы имели право после ранения возвращаться в свою часть. Это создавало у нас определенный климат. В полку всегда находилось ядро людей, которые не выбывали по ранению, а возвращались обратно. Мы до сих пор сохраняем связь с ветеранами, которые хоть и разбросаны по стране, но держатся друг за друга.
– Вы были командиром отделения, командиром взвода. Вы, ставший ветераном в 19 с половиной лет, не понаслышке знаете, чем угрожали нам главари фашистского рейха. Но с некоторых пор в печати стали появляться публикации другого рода: мол, если бы мы не воевали, то, может, и жили бы лучше.
И вообще, Советский Союз якобы выступал в этой войне в роли агрессора. Как вы относитесь к таким публикациям?
– В последние годы мы все как-то стали забывать о важнейшем факторе, несомненно, повлиявшем на исход войны. У нас много говорилось и писалось о планах Гитлера по уничтожению коммунистов и евреев, но при этом забыта и такая цель гитлеровской верхушки, как уничтожение славянских народов. А ведь именно борьба против этой угрозы объединила многие народы, и они сражались не только за свою независимость, свою государственность, но и за свое существование. Гитлер прямо говорил, что восточное население не надо учить. Самое большее – счет до 500, умение расписаться. Поэтому, победив в этой войне, мы не только защитили Советский Союз, но и спасли народы от гибели. Об этом забывают те, кто сегодня разводит демагогию по поводу того, что если бы мы не воевали, то, может, у нас все было бы гладко.
Или такой момент. Очень много критики звучало в адрес заявления ТАСС от 14 июня 1941 года о том, что мы не концентрируем войска на советско-германской границе. Сейчас говорят о том, что ТАСС дезориентировало и армию, и всех прочих. Но армия никогда на ТАСС не ориентировалась. А что они должны были сказать, что мы концентрируем войска?
– Но существует много свидетельств тому, что Сталин отвергал донесения о начале войны.
– Наверное, отвергал. Я так думаю. Но это не значит, что он не прислушивался. У Сталина была такая позиция: с одной стороны, отодвинуть сроки начала войны, с другой, – не стрелять первыми, не дать возможности говорить о том, что мы агрессоры. Сейчас появились публикации на тему того, что в Генштабе якобы нашли записку, написанную Василевским, о том, что Советский Союз должен нанести первый удар. Но разве Генштаб не должен думать и о превентивном ударе? Если не будешь думать, то потом окажешься в дураках. Но разве этот факт дает право говорить о том, что Советский Союз – агрессор? А представьте себе, если бы мы действительно стрельнули первыми, мы бы от этого никогда не отмылись.
– Какова, на ваш взгляд, природа сегодняшнего фашизма?
– Сегодняшние молодчики только внешне напоминают тех фашистов, с которых начинал Гитлер. Но немецкий фашизм был наполнен крепким политическим содержанием. Гитлер сплачивал немцев на почве реванша после поражения в Первой мировой войне на сугубо националистическом принципе (превосходство арийской расы). Наконец, фашизм имел материальную поддержку тех, кто видел в нем силу, противостоящую коммунизму. У современных наших скинхедов ничего подобного нет. Так что сегодняшние вспышки агрессивности я бы фашизмом не называл. Хотя по характеру проявлений они напоминают фашистских молодчиков. Их опасность в другом: появись покровитель, а тем более заинтересованный организатор, – стихийные вспышки могут приобрести непредсказуемый характер. За лозунгами дело не станет. Могут сработать и из арсенала немецкого фашизма. Для стихии всякий клич подходит.
Мне кажется, что сегодняшний фашизм в России пока природы не имеет, но же лающих подражать фашистским головорезам достаточно. Популяризировать их в СМИ весьма опасно, равно как и заставлять любоваться на экранах телевизоров жестокостями и насилием. Можно вспомнить, как в свое время хвалили люберов, не думая, что их наследники будут громить Тверскую после проигрыша футболистов на чемпионате мира. Из всего сказанного никак не следует того, что нет необходимости предотвращать угрозу фашизма. Провоцировать интерес к фашизму можно по-разному: пропагандировать его идеологов, популяризировать их произведения, возбуждать межнациональную рознь, инспирировать антисемитские проявления, глумиться над победой советского народа в Великой Отечественной войне, замалчивать его роль в освобождении человечества от фашистской неволи.
Вместе с тем смешно отождествление фашизма с коммунизмом. Фашизм вырос на почве борьбы с коммунизмом, потерпел поражение в этой борьбе и роднить его с коммунизмом можно лишь в целях извращения последнего, рассчитывая на восприятие подобной фальсификации людьми, забывающими свое прошлое или не знавшими его по молодости лет.
– Как вы думаете, что сегодня может реально объединить наш народ?
– Вопрос поиска идеи для сплочения народа сегодня актуален как никогда. Он не может быть рожден спонтанно. Думается, в этом деле у нас нет достаточной практики: мы или ищем нашу идеологию в прошлом или устремляем свой взор в поисках идеи в будущее. Но сегодня уже другое время. Мы потеряли многие ценности, на которых воспитывалось общество, в том числе и идейные. Сегодня нам надо сохранить хотя бы то, что осталось. Думаю, что с приходом Путина на пост президента одна такая вещь у нас появилась: мы заявили, что должны сохранить территориальную целостность государства. Это очень важная вещь, понятная людям. Путин первым из постсоветских лидеров страны заговорил о том, что мы на грани реального распада. Раньше мы боялись себе признаться в этом. И сразу – заметили? – замолкли всякие сепаратистские голоса тех, кто рвался к суверенитету своих территорий. Мы стали задумываться о том, как укреплять свое государство. И в этом ключе война в Чечне, какой бы непопулярной она ни была, она все-таки предотвращает распад государства.
– Сейчас мы говорим уже о целостности России, а вот Союз-то мы и не сохранили. Как же так получилось? Вы 45 лет проработали в контрразведке, в задачи которой в первую очередь входила защита государственного строя и государства. Разве вы не чувствовали угрозы распада Союза?
– Да, мы чувствовали это. И вовсе не занимали какую-то нейтральную или пассивную позицию. И КГБ, и ГРУ Генштаба сигнализировали об опасности, но лидеры, стоявшие во главе государства, не только не прислушивались к нашим сигналам, но порой и приближали то, что случилось в 1991 году.
– Что вы имеете в виду?
– Прежде всего то, что партийное и государственное руководство отказывалось видеть угрозу «холодной войны», не заботилось о противодействии идеологической экспансии, направленной на растление советского общества, не оценивало пагубного его воздействия на общественное сознание.
Советская пропаганда ничего не сумела противопоставить информационно-психологической атаке Запада. Тому немало причин.
Внедрение безверия, дискредитация прошлого, его героики, прежде всего советского периода являлись и являются целями разрушителей российской государственности.
– А что такое демократия в вашем понимании?
– Я хочу рассказать вам об одном интересном событии. Как-то был я в Центральном военном архиве. Там наткнулся на материалы заседания партийного бюро полка. И обратил внимание на такую деталь. Лежит невскрытый конверт с надписью «товарищу Шевченко». Он был партийным секретарем полка. Его я хорошо знал, поэтому первым моим желанием было вскрыть конверт. Смотрю дальше – еще конверты без адреса. Оказалось, что это – запечатанные конверты с бюллетенями тайного голосования выборов парторга роты. Есть протокол. Все просчитано: сколько – за, сколько – против. А в роте – 5–6 коммунистов. И собрания проходили не в каких-то там залах, а в окопных условиях. Разве это не демократия!
– Хотелось бы вернуться к разговору о распаде Союза. Разве ваше ведомство или ведомство Министерства обороны не могли тогда выступить первыми?
– Положение КГБ и армии было непростым: они подвергались большой дискредитации, не пользовались авторитетом среди населения, и даже если бы и подняли флаг, народ не пошел бы за ними. Органы КГБ, как и армия, были аппаратами, послушными власти: они выражали волю государства. Это определяло их поведение. Они не могли выступить в роли заговорщиков – их никто не поддержал бы.
– А что сделали лично вы в этой обстановке, ведь вы в то время были одним из руководителей КГБ СССР и членом ЦК КПСС?
– У меня была возможность подготовить официальную информацию о положении дел в стране, о грозящей ей катастрофе, – такая работа в КГБ велась систематически. Упрекнуть же себя в том, что утаил важную информацию от руководства страны, не могу. Принципиальную позицию в этом вопросе занимал и последний Председатель КГБ, с которым я работал, – В. А. Крючков.
Мне приходилось не раз выступать и перед сотрудниками КГБ, и за пределами ведомства. Я не скрывал угрозы развала партии и распада государства, но вместе с тем ощущал и свое полное бессилие: предотвратить этот процесс было уже нельзя. Система была не только подточена язвами, но и постоянно подрывалась сознательно. Ныне это не секрет.
– А у нас есть надежда на лучшее будущее?
– Без веры жить нельзя. Но вера должна выражаться в практических целях. То г да она обретает реальность и наполняется практикой. Мне кажется, что нынешнее руководство страны, и прежде всего президент, принимает меры именно в этом направлении. Уже дают результаты решения по сохранению территориальной целостности России, укреплению ее государственности. Это видится в замыслах по сохранению недр, предотвращению их бесконтрольного использования, в стремлении государственного регулирования экономики. Но вера в будущее неразрывно связана с ощущением народом улучшения социального положения, общего благосостояния. Надеюсь на то, что такая перспектива обретет реальность.
2002 г.
Николай Бурляев, народный артист России
Актерство – не мужская профессия
Николай Бурляев впервые появился на экране подростком в фильме А. Кончаловского «Мальчик и голубь». Затем были десятки киноролей, всегда волнующих, искренних. Среди самых известных фильмов: «Иваново детство», «Андрей Рублев», «Проверка на дорогах», «Военно-полевой роман». Потом как режиссер он снял три собственные картины: «Пошехонская старина», «Лермонтов», «Все впереди». В начале 90-х Николай Бурляев создал и возглавил международный кинофорум славянских и православных народов «Золотой Витязь».
– Говорят, за случаем стоит закономерность. Знаю, Николай Петрович, что случай сыграл в вашей жизни определенную роль. Вы можете допустить, что не оказались бы в кино?
– Если ко мне однажды на улице Горького не подошел бы Андрей Кончаловский с предложением сняться в кино, то, думаю, я все равно бы оказался в кино, ведь мои бабушка и дедушка были актерами. Так что актерство заложено в моих генах. Меня все подталкивало к этому. Кстати, мой брат тоже стал актером (сегодня он – один из лучших чтецов России). Только его для съемок отобрали из школы, а меня – с улицы. Уже в 1954 году я участвовал в пробах фильма «На графских развалинах», правда, тогда меня не утвердили: в детстве я сильно заикался. Но в кино я все равно попал, хотя и с третьей попытки.
– Недавно прочла: судьба – это суд Божий. Вы довольны тем, как сложилась жизнь?
– Уже в 5 лет я ощущал свою судьбу, осознавал, что меня ждет большое будущее. Все оправдалось. В своей автобиографической поэме «Иван Вольнов» я описал это так:
В пять лет, казалось, я – частица
Всего-всего большого дня…
Я должен в мире раствориться,
Чтоб Вечность вновь вошла в меня…
Я доволен тем, какой путь прохожу. Даже несмотря на то, что в последнее десятилетие был мало занят в кино. Честно говоря, все эти годы и не было особого желания играть. Недавно после большой актерской паузы я вновь снялся у Натальи Бондарчук в фильме «Любовь и правда», где играю Тютчева. Последние годы были заполнены другой деятельностью – «Золотым Витязем». Думаю, если б и случилось так, что я не стал бы актером, не снимался у Тарковского, моя жизнь была бы оправдана уже тем, что в моей жизни был «Золотой Витязь».
– Расскажите, как родился «Золотой Витязь»?
В начале 1992 года, когда снимать фильмы не было никакой возможности, я решил организовать кинофестиваль как способ собирания кинематографистов-единомышленников, исповедующих позитивные, нравственные принципы будущего фестиваля. Так родился «Золотой Витязь» – международный кинофестиваль славянских и православных народов. Критерием фестиваля стали идеи, унаследованные от традиций великой русской культуры, великого русского кинематографа, от моих великих учителей Тарковского, Бондарчука, Мордвинова, Завадского, Кулиджанова, всю свою жизнь боровшихся в искусстве «за нравственные идеалы, за возвышение души человека».
«Золотой Витязь» – это попытка собрать все позитивное в области экранных искусств на планете. Сегодня это один из крупнейших форумов Европы. В нем участвуют 35 стран и 300 кинематографистов, среди которых выдающиеся мастера мирового экрана. Наш «Золотой Витязь» – эдакий блуждающий странствующий рыцарь, который приходит туда, где в данный момент он более всего необходим. Вот наша география: Югославия, Приднестровье, Киев, Севастополь, города Поволжья, Смоленск, Тамбов, Рязань, Иркутск…
– Ваш кинофестиваль родился в смутное время: казалось, кино как духовное искусство кончилось…
– Было время, я и сам так думал. С уходом из жизни Шукшина мне стало казаться, что на экране перестала говорить русская душа: столько мерзости и пошлости лилось с экрана. Но, когда в моей жизни появился «Золотой Витязь», я понял, что именно он поможет нам собрать все духовное и очиститься от той нечисти, которую привнесла новая культурная политика последних лет. А уж когда я начал работать над программой форума, увидел столько духовного и прекрасного, что порой трудно было сделать отбор. Каждый год мы показываем по 200 новых фильмов – игровых, документальных, телевизионных. Участники и единомышленники «Золотого Витязя» стараются не забывать Евангельские слова: «Невозможно не прийти в мир соблазнам, но горе тому, чрез кого они приходят». Недавно парламент признал деятельность нашего кинофестиваля как государственную и особо важную.
– Знаю, что «Золотой Витязь» занимается и прокатной деятельностью. Как можно совмещать веру и делать кино на продажу?
– Еще Пушкин печалился о том, что должен брать деньги за свое творчество. Но он вынужден был делать это, чтобы жить. Иное дело – торговать искусством и культурой. Вот это порочно. В этой связи у меня особая тревога: недавно президентом России подписан указ об акционировании и приватизации кинематографа. Жизнь уже доказала: не все в России можно отдавать в частные руки. Экран – это духовно-стратегическое оружие государства, способное возродить, возвысить или разрушить. Приведу такой пример: по сведениям медиков-аналитиков, итогом недавно прошедшего в Рязани кинофорума «Золотой Витязь» явилось резкое снижение в области преступности, наркомании, самоубийств и других социальных пороков.
– Всегда считалось, что интеллигенция выражает духовные чаяния народа. То, что сейчас рушатся традиции, – это вина интеллигенции? Вы чувствуете ответственность за то, что случилось со страной?
– Конечно. Российская интеллигенция и мы, кинематографисты, ее авангард, сыграли не последнюю роль в разрушении не только кинематографа, но и великой державы. Приведенные нами к власти первые руководители нашей «перестроившейся» страны не без помощи своих «интеллигентных» помощников и обслуживающих их представителей творческой интеллигенции смогли в короткий срок проделать с великой державой то, что на протяжении столетий не могли ни хан Мамай, ни Наполеон, ни Гитлер, вместе взятые. Эти «новые» развеяли по ветру то державное наследие, которое тысячелетие по крупицам собирали наши державные предки. Так что, думаю, российской интеллигенции следовало бы крепко покаяться перед народом, чтобы обрести его доверие.
– Глядя на молодежь, можно сказать, что ждет страну в будущем. Что вы думаете по этому поводу?
– У меня пятеро детей. Они растут в трудное время. Я не знаю, удастся ли им уберечь душу в обществе, в котором царит вседозволенность. На смену подлинному искусству пришла новая религия – религия экранного терроризма: место иконы в углу занял телевизор. Уже пятнадцать лет кино и телевидение, опьяненные «доходным промыслом», делают, что хотят. Правда, от их «экранных забав» проблемы государства резко увеличились. Ведь именно на продукции этих кино- и телебизнесменов выросло в России новое поколение духовных мутантов. Увеличились преступность, наркомания, алкоголизм, заболевания СПИДом и другими последствиями «свободной любви», патологические отклонения, проституция. Переполнены лечебницы и тюрьмы, обитатели которых прямо говорят, что воспитывались они на продукции «свободного экрана». Погибающие от СПИДа и наркотиков российские юноши и девушки адресуют свои беспомощные проклятия нам, взрослым людям, допустившим на Руси этот духовный геноцид. Поэтому, мне кажется, дети сегодня как никогда должны быть ближе к храму. Там – их спасение. А мы, взрослые, должны им помочь на державном уровне – хотя бы введением нравственных законов. Во всех цивилизованных странах существуют экспертные советы, не допускающие на экраны кино и телевидения безнравственные фильмы.
– Если я правильно поняла вас, ваш фильм «Лермонтов» является попыткой показать молодому поколению героя, которому нужно подражать.
– На мой взгляд, нет более патриотичного классика, чем Лермонтов, – офицер, гражданин, православный человек. Я хотел показать пример самопожертвования, осознанного подвига во имя тех высоких идеалов, с которыми Лермонтов прожил жизнь.
– Николай Петрович, вы не задумывались, почему же мы так открыты дьявольскому воздействию и закрыты для духовного?
– Это заложено в природе человека. Человек во все времена идет по пути падения и возрождения. Когда ты приходишь в храм, то задумываешься: а есть ли, в чем каяться? А потом батюшка перечисляет грехи, и ты понимаешь, что почти во всех ты повинен.
– А что, по-вашему, грех?
– Это всеобъемлющее понятие. Прелюбодеяние и даже мысль об этом, возжелание жены ближнего, корысть, гордыня – все это грех.
– Но в современном мире трудно прожить безгрешно. Часто обстоятельства складываются так, что что-то заставляет нас делать это.
– Не заставляет – помогает. А выбор мы делаем сами. Господь дает нам право выбора.
– Вы часто грешили?
– Конечно.
– Все в той же поэме «Иван Вольнов» я нашла такие откровения:
«Я крал, прелюбодействовал и лгал,
Я пил вино, и я творил кумиров».
Правда, что у вас были проблемы с алкоголем?
– Я тридцать лет работаю в кино, долгие годы жил среди кинобогемы, жизнь которой всегда сопровождалась застольем. Первым, кто дал мне попробовать спиртное, был всеми нами уважаемый и любимый мною Владимир Высоцкий, которого я не могу винить за это. После кинопроб в «Ивановом детстве» мы с ним отправились в сад «Эрмитаж», он купил бутылку шампанского, и мы ее распили. Мне было 14 лет, а Владимиру – 24. Мне была чужда эта жизнь, но она втягивала. Но однажды я задумался и понял, что должен буду в конечном итоге заплатить собой.
– И пришли к вере?
– После съемок в фильме «Андрей Рублев» я начал приближаться к храму: покрестился. Но сказать, что я уж слишком православный, не могу. Нет. Я хочу быть православным и делаю в этом направлении первые шаги. Так что я еще в пути.
– Как вы считаете, духовность – это понятие абсолютное или относительное?
– Абсолютное, как абсолютен Господь.
– Николай Петрович, сегодня мы узнали о вас много нового. Так кто вы: артист, режиссер, поэт?
– В разные годы своей жизни на этот вопрос я отвечал по-разному. Лет 15 тому назад говорил: «Прежде всего, я – поэт, потом – режиссер и, наконец, – актер. Сегодня я бы ответил: «Прежде всего, я – создатель «Золотого Витязя» и Международного объединения кинематографистов славянских и православных народов, потом режиссер и актер. Актерство я всегда ставил на последнее место в своей жизни, почитая эту профессию недостаточно мужской…
2004 г.
Юрий Васильев, народный артист России
Кинокарьеру свою я сгубил
Юрия Васильева часто называют двойником Андрея Миронова. Действительно, они похожи не только внешне, но и внутренне: темпераментом, отношением к профессии, да и к жизни в целом. Однажды знаменитый тренер по фигурному катанию Татьяна Тарасова сказала Васильеву: «Как только скажешь себе, что ты – уже хороший артист, сразу кончишься. Помни, что есть Андрей Миронов». Поэтому двойником Миронова Юрий себя никогда не считал. А вот продолжить его дело в родном театре считает для себя святым долгом.
Он назначил мне встречу в театре Сатиры. На двери его гримерной висела табличка: «Здесь работал Андрей Миронов». На стене – портрет Андрея Александровича. Улыбающийся, красивый, элегантный. А глаза – грустные. Великое дело – атмосфера. Она и определила начало нашего разговора.
– Юрий, кем для вас был Андрей Миронов?
– Андрей Александрович сильно повлиял на мое становление. Был период, когда у Миронова случился конфликт с Плучеком. Меня, как выяснилось позже, и брали, что называется, под него, и некоторые роли Андрея Александровича должен был играть я. Но, слава Богу, в этом мы никогда не пересекались, хотя часто и играли вместе. У нас сразу сложились какие-то теплые отношения. Не буду называть это дружбой: слишком многие в последнее время стали считать себя его друзьями. Просто он невероятно ценил профессию, и в этом смысле мы были близки. Он видел, что я тоже одержим сценой и хочу стать хорошим артистом. Видимо, поэтому у него был большой уважительный интерес ко мне: он часто заходил ко мне в гримерку посоветоваться, доверял мне свои увлечения, заглядывал просто поговорить. За границей всегда брал меня с собой в рестораны. Я ведь сибиряк. Люблю покутить, погулять, посорить деньгами. Он был таким же. Трудно поверить, но при всей своей популярности, Андрей Александрович был сомневающимся, не очень уверенным в себе человеком, знавшим и горечь неудач. Мы были партнерами в спектакле «Тени». Играли мы в сюртуках, а тут Миронов решил надеть мундир. Через некоторое время он вдруг стал задыхаться и был на грани провала. Я понял, в чем дело, и посоветовал ему снять мундир. Он послушал.
– Миронов не мог не понимать сложившейся ситуации. Ревности с его стороны не чувствовали?
– Никогда. То, что меня постоянно сравнивают с Мироновым, с одной стороны, приятно, ведь не с каким-нибудь Пупкиным сравнивают. Но, с другой стороны, это раздражает: не хотелось бы быть чьим-то двойником.
– Вы были с ним на «ты»?
– Мы пили с ним на брудершафт, но на «ты» так и не перешли. Я не мог переступить эту черту. И он оставался со мной на «вы». Однажды на гастролях он сказал: «Ну что, преемник, будете выносить меня ногами вперед?» Так и вышло. В августе 1987 года я действительно был одним из тех, кто вносил гроб в театр.
– Но до этого была еще одна потеря – Папанов. Вам ведь тоже довелось вместе с ним работать…
– Да. Я был третьим в их компании. Одиннадцать лет мне посчастливилось быть с ними рядом.
– Рассказывают, Папанов молодежь не очень жаловал…
– А меня любил. За то, что видел во мне работягу. Он частенько брал меня с собой на концерты за компанию подработать. В последние годы он был, что называется, «в завязке», поэтому вся нагрузка по этой части легла на меня. В воинской части, где проходил один из его последних концертов, в открытую пить было нельзя, по этому коньяк подавали в чайных чашках. Ну, я и постарался. Как говорится, за себя и за Анатолия Дмитриевича. Вечером оказалось, что я потерял где-то билеты. Думал, Папанов меня убьет. Нет, ничего. Обошлось. Даже наоборот, он понял мое состояние и очень бережно ко мне отнесся. После смерти Папанова и Миронова театр Плучека для меня закончился, ведь почти весь репертуар театра строился на них. У меня началась сильнейшая депрессия. Сдавало сердце: было прединфарктное состояние. Я чуть ли не терял сознание прямо на сцене. Это был довольно тяжелый период. Безысходность, тяжесть. В общем, я попал на два месяца в больницу. Чуть не умер. Вернули к жизни меня врачи и письма зрителей. Они просили продолжить дело Миронова. Потом вышла статья, где было сказано, что не за горами то время, когда Васильев войдет в обойму выдающихся артистов театра Сатиры. Все это меня поддержало. Каким-то образом мне удалось вылезти из этого состояния.
– Не секрет, театр Сатиры переживает не лучшие времена. Начался ли новый этап в жизни коллектива с приходом нового художественного руководителя театра? Появилось ли ощущение стабильности, уверенности в завтрашнем дне?
– Сейчас это – другой театр. Ширвиндту досталось трудное наследство: большая труппа, к тому же много уже немолодых актеров. Но, на мой взгляд, он делает абсолютно правильные шаги. Спектаклем «Андрюша» о Миронове он дал ответ Егоровой на ее книгу. Идет постоянная работа с репертуаром. Выходят новые спектакли, в которых заняты и старики, и молодежь. И, наверное, самое главное – Ширвиндт вернул в театр комедию. Так что театр Сатиры не превратился ни в балаган, ни в эстрадную площадку, как это предрекали некоторые доброхоты.
– Изменилось ли что-то лично для вас? Ведь, судя по всему, вы ходили в любимчиках прежнего руководства.
– Грех жаловаться, в театре у меня сложилась счастливая судьба: как только меня приняли, сразу дали шесть главных ролей. Работы всегда было много. Но моя судьба совсем не такая простая, как может показаться на первый взгляд. Не могу сказать, что постоянно ходил в любимчиках. Конечно, Плучек доверял мне. Видимо, ему импонировало то, что я никогда не участвовал в интригах, мог сказать правду о спектакле на худсовете. Но были у нас и моменты охлаждения. Тогда возникало ощущение ненужности, невостребованности. Несколько раз меня пытались, как сейчас говорят, свалить. Не получилось. Не знаю, чем это объяснить, но в самые катастрофические моменты жизни ко мне всегда протягивается рука. Я чувствую мощную защиту. Видимо, потому, что я никогда никому не ставил подножки, никого не убивал, даже словом. Не скажу, что я очень религиозен, но я стремлюсь к Богу. Знаю, что за меня молятся многие люди. Может, поэтому за удары и обиды, нанесенные мне, всегда кто-то сильно наказывает. Сегодня я занимаю в театре достаточно прочное место: со мной советуется художественный руководитель. Я тоже всегда готов помочь ему. Но я никогда в жизни не стремился к власти. Все разговоры про то, что я претендую или претендовал на должность художественного руководителя, – всего лишь домыслы. Кто-то все время пытается нас столкнуть. Думаю, всему виной моя активность, которая давала повод для таких разговоров. Уверяю вас, если бы я захотел, я стал бы не руководителем театра Сатиры, а по меньшей мере министром культуры. Чего уж мелочиться!
– Идут годы. Уходят старые актеры. К вам приходит способная молодежь, но на первый план они не выходят. Схватить репертуар, как говорят в театре, у них не получается. Они будто растворяются. И по-прежнему весь груз ложится на плечи актеров старшего поколения. Чем это объяснить?
– Вы правы. В основном, весь репертуар держится на стариках. Думаю, дело не в том, что молодежь не настолько ярка. Изменились зрители. Иным стало и само понятие «популярность»: сегодня это – мелькание на экране, на тусовках, в кино – неважно какого уровня. К сожалению, театр в этом списке не всегда стоит на первом месте.
– Но у вас-то получилось! Думаю, вас с полным правом можно сегодня назвать звездой театра Сатиры.
– Никакая я не звезда. Я – ведущий актер театра Сатиры. Для меня театр всегда был главным в жизни. Этим я и кинокарьеру свою сгубил. Было время, чуть ли не каждый день меня приглашали на пробы в кино, причем к таким режиссерам, как Гайдай, Михалков-Кончаловский. Я начал сниматься и сразу дал обойму фильмов. Но очень скоро понял, что в таком режиме, когда каждый день съемки и 32–34 театральных спектакля в месяц, жить невозможно. Я начал отказываться от кино. А потом кино от меня отказалось. Меня забыли на десять лет. Сейчас, правда, опять начали приглашать. Но, как и прежде, главное для меня – театр. Поэтому не очень стремлюсь сниматься в кино, играть в антрепризах.
– Потому-то и не видим вас в антрепризах?
– В том качестве, которое я знаю и вижу, так называемый чес за деньги по стране, мне неинтересно участвовать в антрепризе. И хотя деньги мне тоже очень нужны, мое актерское достоинство мне гораздо ценнее. Не хочу, чтобы было стыдно. Лучше ничего, чем позор. Мне интересно не просто участвовать в антрепризах, а пробовать то, что я еще не пробовал.
– Ваш первый режиссерский опыт, я имею в виду вашу постановку «Секретарши», – это тоже из области любопытства?
– Скорее, это реакция на ту режиссуру, которая сегодня приходит в театр. А если честно, мне еще Плучек советовал заняться режиссурой.
– Так кто же вы, Юрий Васильев? Последний романтик нашего времени, идеал многих женщин, сибиряк, который из-за своей открытости и искренности так и не стал до конца своим в столичном городе, или просто везунчик, вытянувший по жизни счастливый билет?
– Счастливчик, потому что, приехав из Новосибирска, с первого раза поступил в Щукинское училище на курс Катина-Ярцева. А потом, по окончании, выбрал именно театр Сатиры (а ведь меня брали шесть театров, и я очень переживал, что не попал в Вахтанговский). Везунчик, ведь мне довелось работать на одной сцене с выдающимися мастерами. Романтик, потому что однажды в руки мне попала книга о Жераре Филипе, которая повлияла на мою судьбу. Он стал для меня воплощением идеального актера. С его портретом я и приехал в Москву поступать в театральное училище. Жерар Филип во многом определил и мой актерский стиль – романтический герой, у которого есть честь, достоинство и красивые женщины. Говорят, у многих ощущение, что я такой и в жизни. Могу лишь сказать, что в жизни пытаюсь быть личностью. Когда актер личность – это видно на сцене. Через свои роли я научился говорить то, что думаю. И хотя сегодня в моем арсенале роли не только романтических героев (а даже и стариков), в душе я все тот же романтик, который много лет назад приехал покорять Москву…
2004 г.
Лариса Васильева, писатель
В нашем обществе отсутствует женский взгляд
Лариса Васильева написала множество книг и стихов. «Жены русской короны», «Кремлевские жены», «Дети Кремля», «Жена и муза», «Весть Василисы» – глубокие и выстраданные произведения о роли женщины в нашей истории. Разговор с Ларисой Васильевой мы начали с того, что действительно много лет волнует ее как человека и как художника.
– Лариса Николаевна, в центре вашего творчества всегда женские судьбы. Почему?
– Меня волнует и мужская тема – ибо мы неразделимы. А мы как-то странно разделились, а потому и живем сложно и не взаимопонимающе. Я пытаюсь понять, почему наш мир такой жестокий и дисгармоничный. Почему человечество живет так саморазрушительно, так самоубийственно? Почему так случилось, что мужчина в этой жизни хозяин, а женщина – на вторых ролях?
– Но ведь еще в Библии сказано: «Жена да убоится мужа своего…»
– Во второй главе Книги «Бытие» есть сюжет, помеченный Седьмым Днем Творения: «И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему… И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребер его… И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену… И сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею…»
К Седьмому Дню Творения все было сотворено хорошо, и, благословив Седьмой, наступающий День, Бог «почил от дел Своих».
Слово «почить» означает «лечь отдыхать», «спать», «уснуть», а также умереть. Последнее значение вроде бы неприменимо к понятию Божественного, но если осознать, что к Седьмому дню Бог «умерил» свою могучую деятельность на Земле, то многое становится понятным и в Сотворении Земли: природные условия земного мироздания к Седьмому Дню Творения смягчились и стали удобными для появления возможности зарождения человечества. А если в Седьмом Дне Бог почивает, то, «чем черт не шутит, пока Бог спит». Диавол в Седьмом Дне просыпается в созданных Богом людях, мужчина стремится подчинить себе женщину, и появляется текст про «операцию с ребром». Да будь «операция» Божественным Делом, то на месте взятого Богом у мужчины ребра, как Знак Божьего Действия, изначально было бы органически пустое место. Нужно ли доказывать, что и у мужчин, и у женщин ребер поровну?
– Поровну-то поровну. Но чем объяснить, что достижений у женщин во всех областях – в науке, литературе, искусстве – намного меньше, чем у мужчин!
– Женщины и не могли себя проявить. Мужчина сделал все, чтобы приземлить женщину, сделать ее зависимой, подчинить мужской структуре мышления. Как женщина могла стать художником, музыкантом, ученым, когда этот мир всецело принадлежит мужчине? В науках нет места женской точке зрения. В государственных практиках – тоже. А ведь мы не меньшая половина человечества.
Такие фигуры, как Софья Ковалевская, Мария Склодовская-Кюри, Наталья Бехтерева и другие, никоим образом не исключения из правил. Исключений никогда не бывало. Всегда женщина вышивала узор по мужской канве. Но, как доказывает жизнь, мужские идеи во многом себя исчерпали. Они ведут к одному и тому же – войне, противостоянию… И все потому, что наши ученые мужи видят мир по-другому, – в нем нет Богоприсутствия. Даже самому великому из них никогда не понять женщину, не принять ее точку зрения в системе общественной жизни.
– Ну, это вы хватили, Лариса Николаевна, а как же Пушкин, Толстой, Бунин!?
– Лучше всего о женщинах писал Бунин – он чувствовал женщину, но вряд ли до конца понимал. А вот женщины в понимании Льва Толстого неправдоподобны. Вспомните Наташу Ростову. Таких женщин не бывает. Это может почувствовать только женщина.
– Но у Толстого была и Анна Каренина…
– Попробуйте прочитать «Анну Каренину» с точки зрения женщины. И вы увидите, что Лев Николаевич ничего в Анне Карениной не понял. Вот самый маленький пример. Анна возвращается из Москвы в Петербург. Ее встречает муж, а она влюблена, – у нее уже вся душа во Вронском. И вдруг Анна замечает, какие у мужа некрасивые, оттопыренные уши. Как это может быть, – ведь Анна переполнена чувствами вины и любви? Так вот, оттопыренные уши видит не Анна, а Лев Толстой. Женщина никогда в таком состоянии не заметит этого! Это психология мужчины. Только мужчина, разлюбивший женщину, сразу увидит ее недостаток, который, может быть, раньше ему и нравился. А женщина в такой момент может быть поглощена единственной мыслью: сказать или не сказать. Да, она преступница, но она любит! Женщина живет чувствами! Она совсем по-другому чувствует, думает, понимает… Мне Лев Николаевич смешон везде, где показывает женщину! Писать женщину – не каждому дано.
– Почему же? Что в нас такого, чего не дано понять мужчине?
– В нас много общего. Но есть и такое, что в корне нас отличает. Ни один ученый, ни один государственный муж, когда-либо управлявший народами, не имел возможности на собственном опыте испытать того, что испытывает женщина ежемесячно, ожидая пополнения своего организма. Ни один не выкормил грудью. Узнавали со слов матерей, сестер, жен, дочерей. Меньше, чем могли бы почувствовать. Способность по-со-чувствовать и способность по-чувствовать не одно и то же. Сочувствие – не собственный опыт. Ни один не родил. Нет, не мысль научную – живого ребенка. Не дано… Этого опыта ни один не имеет. А потому мужчина изначально ущербен.
– Ну, а как насчет способностей? Как вы думаете, женский ум отличается от мужского?
– Конечно, и принципиально. Женский ум и умом-то не считается.
– Да, как в пословице: «Волос длинный, а ум короткий»…
– Мне по душе другая старинная пословица: «Женский ум догадлив и на всякие хитрости повадлив». Это точнее. Женщина, находясь под стрессом второго сорта, изначально должна быть податлива на хитрость, лукавство. У нее просто нет выхода. И это совсем не во вред. Ну, не должна же она бороться с мужчиной на равных! Она должна исхитриться и показать мужчине, что он неправ, – да так, как будто он сам до этого додумался! Кстати, этим качеством виртуозно пользовалась Екатерина II. Однажды, чтобы рассориться с Фридрихом и протянуть руку Австрии, – это было в то время в интересах русской империи, – Екатерина пригласила в гости австрийского наследника и очаровала его собой и Россией, прикинувшись, что сама очарована им. Сразу же после него пригласила прусского наследника и вместе с Россией разочаровалась в нем. Сведя к личным чувствам государственные интересы, она смягчила свои удары, предназначенные Фридриху Великому. Проще говоря, обвела премудрого пруссака вокруг пальца. Но хоть Екатерина и была востребованной эпохой в полной мере, но, по старому сценарию: в мужской роли. А вот жена Ивана III София Палеолог и жена Петра I Екатерина I в государственном плане прочно держались на втором месте, но внутри семьи отлично использовали многовековой принцип, выработанный женщинами по пословице: «Муж – голова, жена – шея. Куда шея захочет, туда поворачивается голова». Этот принцип давал им возможность исподволь влиять на государственные дела, так умело внушая мужьям свои взгляды и намерения, что и Иван, и Петр были уверены – мысли изначально принадлежат им.
– Много воды с тех пор утекло, но, как видим, мало что изменилось и женщин в политике не стало больше. Лишь единицам удается прорваться на вершины госструктур. Какие они, на ваш взгляд, сегодняшние женщины во власти?
– Еще Екатерина II показала всему миру, на что способна женщина и на что не способна, если вдруг оказывается на самой вершине государственной пирамиды. Ее опыт поучителен и для власть имущих, и для простых людей, принадлежащих к поколениям нашего столетия, когда женщина вошла во все сферы общественной жизни, кроме той, где царила Екатерина. Современные женщины, успешно работающие мужчинами в близких к верхним структурам власти (их фамилии на слуху), в своей деятельности, а после рабочего дня в семье, если говорить всерьез, по существу, женщины лишь формально. Это политические трансвеститы, чьи семейные круги в мужских мирах, как правило, исковерканы превосходством над «отставшим» мужем, что проецируется на растущее самосознание детей, уродуя их. Все чаще такие женщины бездетны: ребенок мешает противоестественному продвижению вперед.
– Как вы думаете, отчего наши проблемы сегодня?
– В нашем обществе полностью отсутствует женский взгляд, женская точка зрения на происходящее. Все мы живем, исходя из мужского мировоззрения. А ведь они, наши мужчины, устроены по-другому, – они не ощущают Богоприсуствия в мире. Все наши властные структуры устроены по вертикальному принципу – так устроен мужчина. Но прямых линий в природе нет. По элементарному закону геометрии, окружность состоит из условных прямых, стремящихся к окружности и всегда скругляющихся, отчего в человеческом обществе любая властная вертикальная структура в итоге обречена на падение. Опыт исторического процесса подтверждает это.
Государственная, вертикально устроенная мысль есть изначальное психологическое нарушение естественного закона природной геометрии. У женщины же круговое мироощущение, которое властные структуры всего мира не хотят принимать. Что в результате мы имеем? Посмотрите на свои семьи, проткнутые вертикально-бюрократическими конструкциями, и задумайтесь: так было, так есть, но так ли должно быть?
– Лариса Николаевна, давайте поговорим о вас. Не так давно я была на вашем вечере, который назывался «Четыре женщины в окне». Все они носят одно имя – Лариса Васильева. Это разные женщины?
– Четыре возраста – детство, юность, зрелость, старость – это четыре единства одной женщины.
– Как вам в сегодняшнем возрасте?
– Это чудесный красивый возраст. Знаете, он, как и детский, немного спекулятивный. И я порой пользуюсь этим. К примеру, могу попросить молодого человека подать мне руку. Хотя прекрасно со всем справляюсь сама. Но женщине всегда приятно опереться. Раньше мне подавали руку, потому что я молода и красива. Теперь – потому что возраст…
– Ой, лукавите, Лариса Николаевна. Вы прекрасно выглядите! В этом убеждается вся страна, когда видит вас по телевизору…
– Спасибо. Говорят, лица отражают внутреннюю жизнь человека. Я много работаю: пишу, встречаюсь с людьми, все время в разъездах. И хотя порой нездоровье дает о себе знать, стараюсь обходиться без таблеток. Уж лучше сделать зарядку, побегать, принять холодный душ или облиться водой на морозе. Глядишь – и само пройдет. Больницы, очереди в поликлиниках – все это не для меня. Знаю, если пойду, обязательно положат. Так можно и в профессионального больного превратиться. А я не лежачее, я – движущееся существо. У меня в этой жизни, как и у каждого из нас, своя миссия…
2006 г.
Марианна Вертинская, заслуженная артистка России
Сравниться с папой никто не может
Сегодняшняя наша героиня – актриса. Она снимается в кино, служит в театре. Но главная причина, по которой мне захотелось встретиться, – ее знаменитая фамилия. Она озаряет ее потомков и продолжателей. Марианна – дочь великого Вертинского, знаменитого певца-шансонье, феерического актера.
– Марианна Александровна, вот шла я сейчас к вам на встречу по Старому Арбату и думала о том, как много сошлось для вас здесь: театральное училище, которое вы закончили когда-то, театр им. Вахтангова, которому отдали много лет, а теперь еще и дом, где вы проживаете. Эти совпадения случайны?
– Нет, не думаю. В Щукинское училище я поступила, потому что мечтала именно о театральной, а не о кинематографической школе. На Арбате живу лишь последние 20 лет. Кстати, не скажу, что мне здесь очень комфортно. Окна моих обеих комнат выходят на Арбат, где целыми днями гремит музыка, поют песни, идет гулянка. В такой шумной атмосфере трудно жить: невозможно сосредоточиться, работать над ролью. Фактически живу на кухне – только эти окна смотрят во двор.
– Ну, а как ваши дела в театре?
– Замечательно! Несколько лет назад уволилась из театра им. Вахтангова и перешла в театр «Модерн» к Светлане Враговой.
– Ничего себе – начало разговора. Насколько знаю, вы преданно служили театру в течение многих лет.
– В театре Вахтангова я была, как говорится, «седьмая у фонтана». Меня обходили званиями, не давали играть. 17 лет играть один спектакль «Будьте здоровы», который к тому же без конца хотят убрать из репертуара, – это не по моему характеру, темпераменту. В конце концов я не выдержала и подала заявление об уходе.
– Актеров в этом смысле часто выручает кино…
– Да, но это бывает не так часто, как хотелось бы. Но бывает. Не так давно снялась у режиссера Ишмухамедова в фильме «Наследницы». В картине «Влюбленные – 2» я играю главную героиню 20 лет спустя. Как вы помните, в первом фильме эту роль исполнила Настя. Так как она была занята, вместо нее сыграла я. Снялась и у Натальи Бондарчук в картине о Пушкине. Здесь я играю гадалку А. Ф. Кирхгоф, которая предугадала поэту его судьбу. Роль безумно интересная, сложная.
– Вы знали многих режиссеров. Кто произвел на вас особенно сильное впечатление?
– Прежде всего, конечно, Марлен Хуциев. С него все и началось. Когда я начала сниматься в фильме «Мне двадцать лет» («Застава Ильича»), самой мне было всего 17 лет. Атмосфера на съемках была необыкновенной. Хуциев собрал вокруг себя творчески одаренных людей. Здесь я познакомилась с Андроном Кончаловским, Андреем Тарковским, Геной Шпаликовым, Юлием Файтом. Съемки были длинными. Мы не могли наговориться. Жили воздухом того времени. Нам всем было интересно.
– Наша беседа проходит у вас дома в окружении фотографий ваших родных и близких. На одной из них – отец с двумя маленькими дочками. Что сохранила детская память об отце?
– К сожалению, не так уж и много. Мне ведь было 13 лет, когда его не стало. Я помню его безмерную доброту, нежность, его непохожесть ни на кого. Папа был потрясающим рассказчиком, сочинял для нас сказки, а мы с Настей, затаив дыхание, слушали. Папа все нам разрешал, баловал нас с Настей – покупал игрушки, шубки. Он ведь поздно стал отцом – в 54 года. А потом ему было с чем сравнивать – его детство легким не назовешь. С пяти лет сирота, воспитывался по чужим теткам, спал на сундуке в передней. Все это он описал в своих воспоминаниях.
– Вы ощущали, что ваш отец – не совсем обычный человек?
– Для нас он был просто папой. Большим и нежным, как Божье солнце. Мы его обожали. Он был потрясающим отцом, настоящим главой семейства. Всегда чувствовал свою ответственность за нас, детей, да и к маме он относился, как к ребенку, ведь между ними была большая разница в возрасте. Когда семья приехала в Россию, папа сразу же отправил маму учиться. Он сказал: «В этой стране я ничем не смогу тебя обеспечить. Надо получать профессию». Мама закончила Суриковский институт и стала художником по костюмам. Отец всегда мечтал о даче, где семья собиралась бы в полном составе. Наконец ему удалось купить участок земли. Конечно, его обманули, взяли втридорога. Дом надо было доделывать. Но папа был счастлив. «Вы представляете, что значит для меня кусок родной земли», – говорил он. Мы редко его видели. Он вынужден был зарабатывать – надо было кормить столько ртов: бабушку, маму, нас, работницу, наших учителей. Не удивляйтесь, у нас все было, как в лучших домах. Так хотел папа. Видимо, он надорвался…
– Известно, что Вертинский никогда не был обласкан властями. Тем не менее в 1951 году ему присудили Сталинскую премию. Как он к этому отнесся?
– Отец вернулся в Россию, прожив за границей 25 лет. Он имел там все – блистательную карьеру, известность. И все-таки вернулся. В страну, где сажали, унижали, не давали выступать. Сегодня я понимаю всю трагичность его поступков. И все это глубоко во мне. Власти все время делали вид, что Вертинский будто бы и не вернулся. Ему не давали выступать, гоняли с выступлениями по всем гиблым местам. И вдруг – Сталинская премия. Отец очень гордился этим. Ведь ему при всей его популярности даже не сочли нужным дать звание заслуженного артиста. Отец всегда говорил: «У меня ничего нет, кроме мирового имени».
– Как изменилась ваша жизнь после смерти отца?
– Это было большим горем. Ушел из семьи единственный мужчина. Жизнь резко изменилась. Мама была в полной панике. Мы с сестрой еще маленькие. За душой – ни копейки. Помню, как мы снимали люстры, готовили на продажу вещи. Бонны, языки, музыка – все отменилось. Год после смерти нам ничего не платили. На семью стала зарабатывать мама – она продавала свои эстампы и пейзажи. Потом, правда, дали пособие – по 20 рублей на меня и на Настю. Более того, за последние гастроли в Ленинграде, где умер отец, ему так и не заплатили. Не сочли нужным заплатить и маме за его последние концерты. Сказали, нужна доверенность от отца… Все это, конечно, не могло не подействовать на нашу психику.
– Марианна Александровна, ваша мама, Лидия Владимировна, была на 34 го да младше отца. Вы, дети, чувствовали эту разницу?
– Нет. Мы этого не понимали. Просто каждый день видели, что папа и мама обожали друг друга. Папа часто читал маме стихи, рассказывал что-то за бутылочкой вина. Он часто брал с собой маму на гастроли, а когда уезжал один, каждый день писал ей письма. Мама его боготворила. Он сделал ее личностью, ведь, когда она вышла замуж, ей было 18 лет. Кстати, овдовев в 34 года, замуж мама больше не выходила, хотя предложения были.
– Александр Николаевич был олицетворением русской культуры. Вы видите личности такого же огромного масштаба, как ваш отец в нашем времени?
– Я встречала большое количество необычайно талантливых людей. Но гениев в моей жизни было только двое – Тарковский и отец.
– Как вы относитесь к современным имитациям, когда песни отца исполняют другие певцы?
– Мне нравится несколько песен в исполнении Бориса Гребенщикова. Нравится, как поет Олег Погудин. Делает он это очень достойно. Но у него совершенно другие интонации. И это, наверное, правильно. Кстати, Степан, мой племянник, открыл ресторан «Вертинский», где можно услышать песни отца, но в современной обработке. Должна сказать, что это очень интересно. Не люблю, когда неумело подражают, например, картавят под Вертинского. Мне, дочери, хорошо знающей творчество своего отца, слушать это довольно тяжело. Когда слушаешь старые записи, понимаешь, что сравниться с папой никто не может. Слезы текут сами собой.
– Где-то прочла, что ваша сестра Анастасия в детстве ревновала отца к вам. Это правда?
– Да. Настя вообще очень ревнивая. В этом выражалась ее любовь к отцу. Она его обожала. Да и сейчас она остается верной его памяти.
– А в дальнейшем у вас не было творческой зависти к друг другу?
– У нас с Настей разные характеры. Иногда мы ссоримся – как дети, не поделившие игрушку. Но мы с сестрой – самые близкие люди. Поэтому какая может быть зависть? Я радуюсь Настиным успехам и счастлива, когда она получает новую работу, огорчаюсь ее неудачам.
– Марианна Александровна, вы не скрываете, что не один раз были замужем. Искали мужчину, похожего на отца?
– Никогда никого не сравнивала с отцом. Это безнадежное дело. Просто остывали чувства. Приходили другие. Начинались какие-то другие отношения. Я ведь влюбчивая натура. Влюбляясь, уходила. В каждом из моих трех браков были счастливые моменты. Поэтому всем своим мужьям благодарна за детей, которых мы имели, за все хорошее, что было… Со всеми дружу.
– Андрон Кончаловский в своей книге пишет, что вас с ним тоже чуть не поженили. Вы с ним давно расстались. Но говорит он о вас с необыкновенной теплотой и нежностью. Поделитесь, как вам удается сохранить нормальные отношения после разрыва.
– В первое время все слишком болезненно. Но идут годы. Все встает на свои места. Ну, скажите, как можно вычеркнуть из жизни периоды, когда я была счастлива? Вот недавно мой первый муж, отец моей старшей дочери Илья Былинкин, талантливый архитектор, замечательный человек, попал в больницу. Так я чуть с ума не сошла! Молилась Николаю угоднику о его здоровье.
– Чем занимаются ваши дочери?
– Старшая дочь Александра – художница. Она окончила Суриковский институт. Три года жила в Париже. Ее выставки прошли в Германии, Швейцарии, Флоренции. О ней уже много пишут и говорят. Младшая дочь Дарья окончила Щукинское училище. Но с театром у нее не сложилось. Снялась в нескольких фильмах. Потом решила попробовать себя на иной стезе – окончила дизайнерский факультет.
– Марианна Александровна, в чем ваша отдушина в наше безумное время?
– В вере. Часто читаю молитвы. Утром и вечером – на день и сон грядущий.
– А с отцом вы внутренне разговариваете?
– Он всегда в душе моей. Мне его физически не хватает. В тяжелые периоды я мчусь к нему на кладбище и там с ним разговариваю…
2006 г.
Армен Джигарханян, народный артист СССР
Театр будет всегда
Армен Джигарханян – один из любимейших публикой актеров. Созданные им на сцене и в кино образы как живые запечатлелись в зрительской памяти. Однако некоторое время назад Армен Борисович решил сменить амплуа и неожиданно для многих… создал свой театр.
– Армен Борисович, посмотрела тут в вашем театре несколько спектаклей. То, что увидела, порадовало: хороший актерский состав, серьезные постановки и, как результат, – полные залы. Похоже, сегодня в театре вновь оживление театрального процесса и зрительского интереса к нему? Как вы думаете, почему?
– Театр – это ведь удивительное явление. То, что делает театр, не поддается анализу. Это – чудо. Здесь люди дурачатся, избавляются от проблем и нервных потрясений. Когда вы вытаскиваете платок, чтобы вытереть слезы, это распространяется по всему залу. Это трудно зафиксировать, невозможно объяснить…
– Бывает, слезы наворачиваются и от хорошего фильма…
– Кто-то верно подметил, что кино – это всего лишь передвигающиеся картинки. А телевидение – в сравнении с театром – вообще мертвое. Оно лишь информационно, поэтому никогда не станет искусством. Театр же будет всегда.
– Понятно, что не хлебом единым жив человек, но всем ли нужен театр?
– Сейчас много споров на эту тему. Может, кто-то и считает, что, мол, дармоедов кормим. Есть такое. А есть люди, которым и вправду театр ни к чему. Так, недавно один преуспевающий человек сказал мне: «Вчера по телевидению КВН смотрел. Так хохотал. Такое получил удовольствие. Поэтому, извини, в театр к тебе не приду». Вот и все.
– Актер чувствует, когда в зале случайный зритель?
– Он не должен этого чувствовать. Ну, сегодня он такой, завтра другой. Мы называем это предлагаемыми обстоятельствами. Чем они чище, чем больше они на сливочном масле, тем лучше, – изжоги не будет.
– А что театр лично для вас?
– Для меня это – жизнь. Ничем другим я в жизни не занимался. Если бы меня спросили, что бы я выбрал – звания или сцену? Конечно, сцену! Только на сцене можно почувствовать энергию, которая идет из зала. Зритель, даже сидящий рядом со сценой, этого не ощутит. Это другой адреналин. На сцене забываешь о всех своих недомоганиях. К примеру, меня часто донимала зубная боль. Ничто не помогало. Но только я выходил на сцену, все проходило. Честно говоря, если бы я был журналистом, я бы не старался проникнуть в эту тайну. Это невозможно!
– Но, Армен Борисович, так хочется разгадать загадку чуда под названием театр!
– Послушайте совета опытного артиста: не удовлетворяйте внутри себя эту потребность. Вам не надо знать, как происходит процесс. Пусть будет иллюзия, сказка. Вы должны видеть конечный результат. Зачем вам лицезреть Гамлета, еще вчера со сцены проповедовавшего серьезные вещи, а сегодня покупающего пиво и колбасу в магазине?
– Считается, что актер уж слишком зависим – от режиссера, от обстоятельств, от случая. Не поэтому ли вы стали руководителем театра?
– Это неверное мнение. О театре может судить только человек, знающий, что такое сцена. Я перестал выходить на сцену из-за здоровья. Брак нельзя давать ни при каких обстоятельствах. Отчасти была и отцовская потребность общаться с молодыми. Тогда я собрал вокруг себя молодых режиссеров и актеров, чтобы мы вместе думали. Не все было легко. Честно говоря, буду предельно нескромен, но театр живет только благодаря моему авторитету. Приходится и с пожарными договариваться, и со строителями, и финансовые вопросы решать. Ко всему прочему, много желающих заполучить это здание почти в центре Москвы.
– Как складываются отношения с молодой порослью в театре?
– Они для меня, как собственные дети. Все они непростые, своеобразные. А потому люблю их сложною любовью. Думаю, их отношение ко мне тоже сложное. Не стану лукавить, я не в восторге от молодежи, которая приходит в профессию. Для некоторых из них она не имеет никакого значения. Идет мощная деградация актерской профессии. Возможно, я ошибаюсь. Может, потому, что я уже старый и стал брюзгой и мизантропом? Думаю, у меня просто испорченный вкус: ведь мне уже 70 лет, из них полвека служу в театре. Я столько видел в жизни великого, страшного, поразительного, нечеловеческого. Мне довелось играть с блестящими артистами – Меркурьевым, Гриценко. Есть с чем сравнить.
– Тем не менее из года в год сотни и тысячи молодых ребят идут в театральные вузы, чтобы овладеть актерской профессией.
– Думаю, пока они сами не наживут мозоли, язвы, неизлечимые болезни, мой рассказ им ни о чем не скажет. Скажу одно: ребята, не идите в театр, пока не поймете, что вы без него умрете. Слава, цветы – все это рождественские сказки. Все, что связано с душой, – тяжелые вещи. Ни в какой части тела не бывает такой амплитуды, как в душе. Не каждому это под силу.
– Как вы думаете, почему с каждым годом все больше и больше звезд и звездочек, а ремеслом актера, как видим, мало кто владеет по-настоящему?
– Сегодня вы тиражируете молодую звезду, а завтра ее перестают снимать. Актер ищет виноватого. Иногда начинает пить. Это порождает ненависть. Надо говорить правду. Не надо ничего придумывать. Еще Чехов сказал, что талантливых людей мало, остальные – навоз. Надо иметь определенную смелость сказать об этом юношам.
– Страшновато…
– Тогда говорите неправду. Только учтите, если вы говорите, что в конце тоннеля вас обязательно ждет свет, а потом оказывается, что это всего лишь лампочка, это порождает фашизм. И в связи с этим, я думаю, сказка «Золушка» – одна из самых преступных и жестоких. Вы подумайте, сколько Золушек не дождались своего принца. Что с ними будет дальше… Мы не знаем. А вот «Сказку о рыбаке и рыбке» написал гениальный человек. Он сказал: не верьте вранью. Может, потому и Шекспир убил своих Ромео и Джульетту. Продолжение не всегда бывает радостным и счастливым.
– В свой театр вы звезд не приглашаете? Выращиваете своих? Знаете секрет, как сделать звезду?
– Конечно, можно было бы пригласить и звезд, и вокруг театра будет стоять конная милиция. Но зачем? Ради чего? Это ведь легко. Звездный театр это как аспирантура в образовании. Для того, чтобы стать аспирантом, надо сначала и в детсад походить, школу закончить и институт. Вот сегодня все удивляются, сколько звезд у Табакова. А ведь лет 20 назад его ребята мало что умели. Это была художественная самодеятельность. Но он терпеливо растил их, учил. Теперь они – звезды. Я тоже все осознаю, спокойно ращу их. И просеиваю через сито.
– Вы не боитесь, что вырастет талант, который превзойдет вас?
– Не боюсь. На руках понесу того актера, который перерастет меня. Эйнштейн сказал: «Людям надо предложить 11-ю заповедь: не бойся». Если бояться, надо уходить. Я же не для того собрал молодых актеров, чтобы сделать из них рабов, чтобы они лизали мне разные части тела. Это аморально.
– Важны ли в жизни актера слава, ее атрибуты?
– Не знаю. Думаю, здесь не может быть рецепта. Наверное, для того, чтобы это понять, нужно пройти через славу. Чем больше у артиста опыта, тем больше понимания. Для кого-то все это не имеет никакого значения.
– Ну, а для кого-то популярность очень даже важна и нужна, даже если она чужая…
– Мне однажды предложили сняться в ролике. Оказывается, есть такой бизнес: снимают свадьбы, похороны на видео. Так вот, я должен был говорить: «Сегодня мы прощаемся…» или «Сегодня свадьба Мути и Пути». За это мне предложили мою почти полугодовую зарплату. Я растерялся… Говорю: «Зачем вам актер нужен? Будут смотреть на меня, а не на Мутю и Путю». А мне отвечают: «Вы будете только полминуты в начале. Дальше только ваш голос…»
– Армен Борисович, оглядываясь назад, хотели бы что-то изменить в жизни?
– Если бы мне предложили вернуть молодость, наверное, я бы не согласился. Я уже прожил жизнь. Она была моей, интересной. Господь Бог, как компьютерщик, все мне дал: столько ударов сердца, столько литров крови, которая проходит по моим сосудам. Начинать все сначала – смысла нет. Неизвестно, что меня ждет там.
– Что в вашей жизни, кроме театра?
– Если вы имеет в виду хобби, то этого нет. Не потому, что я, кроме театра, ничего не люблю. Театр ведь тоже вмещает в себя много разных вещей – удовольствия, огорчения. Раньше, когда был моложе, увлекался спортом, любил водить машину – частенько с женой ездили за границу на автомобиле. Сегодня от всего этого устаю. Уже не могу подолгу сидеть за рулем. Когда мои соотечественники приглашают меня на застолья в теплые компании, так я еле-еле час выдерживаю. Старый стал. Не подумайте, что это комплекс старости. Нет. Просто есть реальность. Устаю. Люблю уединенность…
2005 г.
Сергей Есин, писатель
Елико возможно – не соври
Сергей Есин – писатель, остро чувствующий современность. Он – автор известных у нас и за рубежом романов «Имитатор», «Гладиатор», «Сам себе хозяин», «Бег в обратную сторону», книг «При свете маленького прожектора», «Мемуары сорокалетнего» и др. В своих произведениях С. Н. Есин ищет причины разлада человеческого в человеке, нарушения в нем гармонии между самооценкой и мнением окружающих. В очень непростых жизненных и семейных ситуациях герои его произведений стремятся к установлению социальной справедливости, выявляют взаимоотношения мечты и действительности, стараются сохранить в борьбе с обстоятельствами честь и достоинство. А как все это происходит в реальной жизни? Чтобы получить ответы на этот и ряд других вопросов, волнующих наших читателей, я встретилась с Сергеем Николаевичем Есиным. Это было в далеком 2001 году. Перечитав недавно это интервью, я поняла, что оно не потеряло своей актуальности и сегодня.
– Сергей Николаевич, ваши произведения часто можно встретить на страницах журналов «Наш современник», «Новый мир», «Октябрь», «Знамя» и в ряде других журналов. В них вы рассказываете о судьбах интеллигенции, поднимаете морально-этические проблемы, затрагиваете темы человеческой преданности, предательства, высоты духа – все это ваш личный опыт, ваша жизнь?
– Всегда бывает по-разному: иногда – на основе опыта, иногда работает фантазия писателя, его понимание проблемы. К примеру, роман «Имитатор» был написан на основе формулы. Когда-то я был главным редактором литературного вещания Гостелерадио. Работал довольно благополучно, – меня ожидала большая карьера. По роду своей деятельности я обязан был давать в эфир не только хорошую, но и нужную литературу, так сказать, в русле государственных интересов. Я осознавал ее посредственность, слабость, но от меня постоянно требовали, чтобы я представлял ее как первоклассную литературу. К этому я был не готов. Когда мне надоел этот процесс, я повернулся и ушел. Для всех это было неожиданным, потому что от генеральских должностей редко кто уходит самостоятельно. А я ушел. Только в этом смысле и можно говорить о каком-то опыте.
Многие годы я наблюдал людей, которые в своей работе проявляли чудеса изобретательности для того, чтобы избежать настоящего напряжения, уйти от необходимости принимать смелые решения, т. е. жить спокойно. Начальственная власть и служебные привилегии им нравились, а ответственность – нет. Поступки их складывались в хорошо отлаженную систему. А главным звеном в этой системе – паническая, я бы сказал, осторожность, стремление согласовать каждый шаг даже в тот момент, когда требуется моментальное решение, когда промедление чревато взрывом. Но ведь так можно дойти до парадоксов. Чтобы прикрыть свою никчемность, свою бездеятельность, такие люди начинают обзаводиться «добрыми отношениями» с влиятельными людьми, и зачастую на эти отношения тратится государственное время, а то и государственные средства. Непременная деталь такой специфической деятельности – это яркая драпировка, состоящая из рапортов, призывов, отчетов, невиданно высоких обязательств… И далеко не сразу удается отодвинуть эту ширму, прикрывающую трусость и безразличие, отсутствие гражданского и социального темпераментов, приемы техники собственной безопасности…
Такие люди – имитаторы.
Обо всем этом я думал, все это бушевало в моем сердце, когда я начинал писать «Имитатора», роман не о человеке, а о явлении.
– Как известно, имитация – это подделка, подражение кому-либо или чему-либо. В чем же причина этого явления? Каким образом, почему оно появилось в нашем обществе?
– Имитировать можно лишь там, где искусственно снята конкуренция, где отсутствует гласность, где чинопочитание выкручивает руки собственному мнению. Имитация – всегда неполное повторение качеств оригинала. В ней есть дефект, который порой с первого раза не различишь. Это как искусственная кожа: вроде и красиво, похоже, а не то.
Я не возьмусь досконально исследовать происхождение этого явления. Но каждый из нас в какой-то мере несет вину. Даже если сами абсолютно честно исполняем свой долг, то часто проявляем нетребовательность к другим. Труд – это категория не отвлеченная, а нравственная. Труд сопряжен с категорией совести. Трудолюбив был и кулак-эксплуататор, трудолюбивы и чрезвычайно активны ныне спекулянт, иные торговые работники, когда пахнет наживой. Но общественная совесть никогда не бывала на их стороне.
В жизни мы часто встречаем примеры того, как на обычной, якобы «нетворческой» работе один человек присваивает себе талант, трудолюбие и квалификацию другого. Встречаемся с той изысканной эксплуатацией, когда доклады и сообщения пишутся не теми, кто их произносит, научные работы подписываются не теми, кто проводил исследования, а авторами изобретения становятся не изобретатели, а чаще всего их начальники. В отдельных областях жизни такое явление приобрело характер нормы. Первым в списке изобретателей или рационализаторов идет не сам изобретатель, а начальник цеха, заведующий лабораторией, директор института. Как быть в этом случае с нравственностью, с совестью, с чувством достоинства?
Жизнь выдвигает проблемы, а творчество лишь пытается их разрешить. Достоин ли уважения человек, который, как раб, подставлял под ярмо шею? Что лучше: сдаться в научный плен славолюбивому начальнику во имя того, чтобы увидеть свою диссертацию претворенной в жизнь, или бороться и за научную истину, и за правду жизни? Решением этих вопросов и заняты герои моих произведений.
– Вы говорите: труд, совесть, достоинство, нравственность. Эти слова все реже и реже встречаются в нынешнем потоке литературы. Разве сегодня эти темы актуальны?
– Нравственность и духовность нужны всегда. Помню, в 3–4 классе я читал своей неграмотной бабушке церковные книги. Эта литература была не в ходу, и никому это было не нужно. А моей бабушке было нужно. Теперь я понимаю почему – в основе этих книг лежит нравственная коллизия. Для нравственности и этики время никогда не упущено.
Нравственность потому и нравственность, что не существует в качестве категории второго сорта. Некоторые свойства невозможно сдать на хранение, а потом получить. Жемчуг теряет свои качества, если не соприкасается с телом, живым, теплым. Принципиальность – не принципиальность, если она избирательна. Что это за нравственность и принципиальность, которые включаются, как скорость в машине? Что это за честность, которая только для себя? Что это за любовь, которая из чужих рук?
Многим, наверное, кажется, что это обстановочный момент: если ты интеллигентный человек, ты просто обязан в обществе говорить о нравственности. Особенно усердствуют в этом наши крупные деятели, чиновники. Причем говорит он нам о нравственности и духовности, а мы все очень хорошо знаем, сколько он украл. Для нас не секрет, что в наше время заработать большие деньги нельзя, их можно только украсть. И опыт Гусинского очень хорошо это показывает. Недавно президент сказал, что в компании Гусинского около 1,5 миллиарда теневых денег. Я не хочу никого обвинять, я просто констатирую. Можно сказать, пусть это докажет суд. Все это верно. Я приветствую стремление государства перевести все это в правовые рамки. Но у нас на Руси всегда все было по-другому. Помимо приговора суда, правого или неправедного, был еще и приговор народа.
– Все это верно. Но если к бедности и трудностям нам не привыкать, то как жить, когда у нас выбили и духовную опору?
– Духовную опору надо искать только в себе, в своем прошлом, в осознании того, что ты прожил жизнь недаром. Это тоже очень много. Духовную опору надо искать во внутреннем самоуважении. Когда человека заставляют сомневаться в себе, в прожитых годах, в нажитых детях, в построенном, в возведенном, когда заставляют терять веру в то, что он жил в прекрасном, радующем всех мире, тогда и наступает момент: выбивается опора. Поэтому так важно для человека его внутреннее самоуважение и внутреннее духовное начало. Поэтому так важно ощущать, что он внутренне цельнее и богаче любого самого богатого. Нет ничего более хрупкого, чем быстро нажитое богатство. А вот внутренняя уверенность, душевное спокойствие, возвышенность, которые позволяют человеку чувствовать себя на вершине, над мирской суетой, – попробуй разрушить такое…
– Отчего зависит сохранение духовности?
– Я не люблю слово «духовность», хотя и пользуюсь им. В нем есть какое-то хвастовство. Думаю, что человек создан не из крупных, а из мелких поступков. В свое время одна известная писательница говорила: «Не торопитесь писать большие события. Их без вас опишут». А я говорю: не торопитесь к подвигу, потому что подвиги эти – еще и судьба. Создавайте мелкие дела – в отношении со своими родственниками, друзьями, соседями по двору. Создавайте добрые дела и ведите себя достойно, а большое – оно придет.
– Может ли литература сегодня влиять на совершенствование и становление личности?
– С одной стороны, считается, что литература влияет на человека. Как вера и религия, литература влияет на внутренне формирование, на привычки, на образ мышления, на понимание проблемы, на сострадание. С другой стороны, литература никогда никого не делала революционным. Литература по большому счету никогда никого не звала на подвиг. Кто-то из писателей сказал: из всех составляющих русской революции не было только одной – литературной составляющей, хотя о литературе так много говорили.
– Позвольте с вами не согласиться. А как же пушкинское: «Мой друг, Отчизне посвятим души прекрасные порывы!» Мы учили эти стихи в школе, писали сочинения на эту тему. Такие слова способны сберечь народ как великую нацию. Сегодня такой объединяющей идеи нет. Что может сказать современный писатель, чтобы это стало национальной идеей?
– Национальную идею не просите от писателя. Национальная идея в России всегда была связана с духовностью. Россия была молодой и строящей страной. Она росла и строилась, всегда опираясь на какие-то понятия: сначала на монархию, потом – на народ. Но Россия не может опираться на слова «собственность» и «богатство». Даже ужасное самодержавие, которое свергли в 1917 году, какими-то неразрывными путами тоже было связано с народом. А сегодняшняя наша богатая власть связана с народом только одним – чувством несправедливости.
– Чего же ждут люди от современного писателя вообще?
– От писателя не надо ничего ждать. Писатели должны писать, читатели – читать. Важно, чтобы все выполняли свой долг: чтоб писатель писал о том, что должен писать, а читатель старался вычитать то, что напишет писатель. Причем не надо заставлять писателя писать то, что является духовнополагающим. Но писателям нельзя писать и ту мразь, которая растлевает собственного читателя. Здесь мы похожи на человека, который пилит сук, на котором сидит.
Сегодня литература разрушена, философия тоже. Вот и получается, что опираться не на что. Так что духовности от писателя не ждите. Сначала установите нормальный строй, в котором эта духовность могла бы возникнуть.
– А какова в этом роль нашей интеллигенции?
– Интеллигенция никогда не придумывает идеологию, она ее только развивает. Если понимать под интеллигенцией вершителей дум и неких магов, то такой интеллигенции у нас нет. Если под интеллигенцией понимать четкое выполнение своего долга врачом, юристом, судьей, преподавателем, то такой интеллигенции у нас тоже нет, но такая интеллигенция нам нужна. Ее еще надо воспитывать.
– Вся надежда только на новое поколение? Может быть, им удастся что-то изменить. Как вам сегодняшняя молодежь, вам ведь как ректору Литературного института им. Горького приходится много общаться с молодыми?
– Какова бы ни была жизнь, у нее нет прошлого и будущего. Жизнь всегда сегодняшняя. Другое дело, что надо жить с пониманием прошлых ошибок, чтобы не натворить их в будущем. Молодежь живет в сегодняшнем дне. Сегодняшняя молодежь, как и любая другая молодежь, стремится стать лучше, и я им верю.
– Молодежь стремится стать лучше, а вот известный литературный критик Лев Аннинский недавно высказал мысль, что человек в процессе жизни деградирует, и он в том числе. Этого не боитесь?
– В этом есть некая биологическая логика, но обязанность каждого человека помнить, что он состарится, поэтому необходимо поддерживать в себе интеллектуальное молодое пламя и внимательно следить за реакцией людей, которые рядом. Есть физиологическая норма деградирования, но есть еще нравственная – никому не мешать.
– Сергей Николаевич, чего еще не успели сделать в своей жизни?
– Многого не успел: много времени потратил на работу, мало занимался творчеством. Если бы меня спросили, хотел бы я прожить свою жизнь по-другому, а жизнь у меня достаточно сложная (у меня сидели родители, я с 16 лет работаю, 7 лет я практически по-настоящему не отдыхал), то я бы хотел прожить так, как прожил.
– О чем будете писать дальше?
– Мы все пишем только об одном – о времени и собственном несовершенстве. Я буду писать о том, как я несовершенен.
Только что я сдал в издательство свой новый роман «Смерть титана» – роман о В. И. Ленине и его смерти. Роман, написанный от первого лица. Скоро выходят мои дневники. Это опасный жанр. Я никогда не думал, что буду их печатать.
– Что же побуждает вас писать?
– Хочу победить время.
– Вы пишете для себя или для читателя?
– И для себя, и для читателя. Для меня это нравственная потребность, наркотик. Одни пьют, другие пишут. Пишу я трудно, тяжело, может быть, даже я не люблю писать, но какой-то магнит заставляет меня садиться за письменный стол, компьютер и работать. Я довольно много пишу и печатаюсь.
– А вы любите своих героев?
– Нет, я не люблю героев, о которых пишу. Тогда, спросите, зачем браться за перо? Пером я защищаю не литературных героев, а близких мне людей, жизнь, наконец, самого себя.
– Есть ли девиз, которому вы следуете?
– Елико возможно – не соври.
2001 г.
Людмила Зайцева, народная артистка России
Звездой себя не считаю
Зрители запомнили и полюбили Людмилу Зайцеву по ролям простых женщин из глубинки: сержант Кирьянова из фильма «А зори здесь тихие…», Александра из «Здравствуй и прощай», Мария в «Праздниках детства». При нашей встрече в Доме кино Людмила Васильевна сразу расположила к себе необыкновенным обаянием и душевной открытостью.
– Людмила Васильевна, за вами закрепилось амплуа простой женщины: она не боится тяжелой работы и, как говорится, коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет. Ваши героини похожи на вас?
– Коня вряд ли остановлю. Всю жизнь боялась лошадей: когда-то в детстве выпала из седла. С тех пор остался страх. Ну, а что касается того, соответствую ли тому экранному образу, который сложился в представлении зрителей, то, наверное, в жизни актера большую роль играют социальные корни, происхождение: не будут же Майю Плисецкую приглашать на роль деревенской женщины.
– А ваши корни откуда?
– Я из обыкновенной сельской семьи на Кубани. Все родственники – потомственные крестьяне, казаки. Помню наш дом окнами в поле, яблонево-вишневый сад. Уже потом, размышляя, поняла, что красота родной земли не могла не оказать влияния на формирование характера. Меня воспитывала мама. Жили мы трудно. Мама целыми днями пропадала в поле. Я – в огороде. И знаете, несмотря на то, что были трудные послевоенные годы: мы – босоногие, в цыпках, тем не менее детство у нас было счастливое – в гуще народа, на природе. Бывали и праздники – когда привозили установку и на белой тряпке показывали кино…
– Тогда-то девочка из далекого хутора на Кубани и решила пойти в артистки?
– Мне кажется, я родилась с этой мечтой. Несколько раз подряд пыталась пробиться в Школу-студию МХАТ. Но Москва меня приняла не сразу. Была ночным сторожем, уборщицей, лаборанткой, разнорабочей на стройке. Много всего было. После трех неудачных попыток попасть в Школу-студию МХАТ поступила в Щукинское.
– Вы окончили театральное училище, а стали киноактрисой. Почему?
– Дело случая. Пригласили в массовку «А зори здесь тихие…» Там на меня обратил внимание режиссер Станислав Ростоцкий. Предложил попробоваться на роль сержанта Кирьяновой. Получилось. Ну и пошло. Так началась моя жизнь в кино.
– Вам кто-то помогал пробиваться в жизни?
– Никогда и никуда не пробивалась. Судьба всегда была благосклонной ко мне: все, чем Господь наградил, было востребовано.
– А кто оставил неизгладимый след в жизни?
– Моя жизнь богата интересными людьми: актеры, режиссеры. На первой же картине встретилась с большим режиссером Станиславом Ростоцким. Потом работала с замечательным режиссером и удивительным человеком Виталием Мельниковым в картине «Здравствуй и прощай». И, конечно, огромное влияние оказал на меня Василий Макарович Шукшин. Я снималась у него в «Печках-лавочках». Про Шукшина трудно рассказать. Он – это все, что им снято, написано, сказано. Чтобы понять его, почитайте его письма к матери, сестре, брату, к дочери Кате. Все его произведения пронизаны любовью к родной земле, к своему народу, к матери. Земля Шукшина навсегда стала для меня родной. После его смерти часто езжу в Сростки, на родину Шукшина, участвую в шукшинских чтениях. Здесь особые люди, свой микроклимат. Я здесь как будто нравственно выздоравливаю. Долгое время я дружила с Натальей Макаровной Шукшиной, – она была мне как сестра.
– Как вы думаете, есть ли сегодня у нас личности такого масштаба?
– Такие личности, как Шукшин, в искусстве не повторяются. Ему нет равных. Не вижу, кто мог бы встать рядом с ним. Пришли другие времена. Все обмельчало. Многое определяют деньги. Может, и есть такие люди, но, к сожалению, они отодвинуты в сторону. Им трудно пробиться. Знаете, я обратила внимание на такую страшную закономерность: за последние 15 лет из жизни ушло очень много талантливых людей из моего окружения – писатели, поэты, режиссеры, актеры. Многие ушли в монастыри, отошли ото всего, уехали из Москвы. Видимо, не смогли вписаться в новую жизнь. Ведь даже и к новому платью нужно привыкнуть. А тут такой разлом.
– Вы не раз призывали «жить по-Шукшину». Что вкладываете вы в это понятие?
– Прежде всего, это жить по совести. Свои заветы он оставил в художественных произведениях, в фильмах. Шукшин говорил: «Нравственность есть правда». Это камень, на котором все и стоит. Он и сам был очень совестливым и ранимым. Всегда говорил правду, и народ это чувствовал. У него было какое-то обостренное чувство боли. Каждое его слово – душевный крик. Потому, наверное, так рано и сгорел. Я иногда думаю, а как бы Шукшин пережил наше время?
– А вы? Как и чем живете сегодня?
– Живу, как и большинство русских людей. Выживаю. Думаю. Размышляю. Злюсь. Молюсь. Чему-то радуюсь. На что-то негодую.
– А на что уповаете?
– На промысел Божий. Не все в силах человека: если уж что-то попущено Богом, должно произойти. Через это надо пройти.
Есть одна великая книга – Библия. Если бы человек читал в день хотя бы по странице, то получил бы ответы на все вопросы.
– Вижу, вы – человек верующий. Что для вас вера?
– Вера – тот фундамент, на котором все строится. Это образ жизни. Жизнь по заповедям. Вера определяет все в жизни – выбор поступков, восприятие людей, исполнение обязанностей, отношение к происходящему, как ты общаешься с людьми, что ты им несешь.
– В том числе и выбор ролей? Видимо, по этой причине мы не так часто видим вас на экране?
– Я продолжаю работать. Но я человек избирательный. Сниматься во всем подряд не могу. Выбираю и выбирала всегда. Иногда звонят, дают почитать сценарии. Предложения принимаю нечасто.
– Это связано и с тем, что это не ваше кино? Ведь в последние годы образы простых женщин из народа, которых немало на вашем счету, ушли с экрана. Их нет. Современное кино рассказывает нам о жизни на Рублевке, а еще о ментах и бандитах.
– У меня ощущение, что жизнь простого человека нашим сценаристам и режиссерам неинтересна. А ведь он есть, этот простой человек. Он продолжает жить и работать на огромных пространствах России. Если такие сценарии и находятся, то на них, как правило, не находится денег. Масса крепких профессионалов отброшена от съемочной площадки. Осталась кучка, вхожая в «элиту». Вот и создают они свои «шедевры». Мне не все равно, что я буду произносить с экрана, к чему звать людей, что в них вселять. Вот почему я так мало снимаюсь. Меня порой поражает, как люди, которых я уважала, пускаются во все тяжкие и танцуют канкан. Я так не смогла бы.
– Вы осуждаете их – тех, кто участвует в «балагане»?
– Да нет. Люди зарабатывают деньги как умеют. Я пытаюсь их понять. Думаю, это дело внутреннего устройства человека – его совести, его взглядов на жизнь.
– Неожиданно было увидеть вас в исторических фильмах «Царевич Алексей», «Тайны дворцовых переворотов». Как вы чувствуете себя в костюмных ролях?
– Человек во все времена остается тем же. Поменялось платье, но страсти остались те же: люди любят, ненавидят, о ком-то пекутся, на что-то надеются. Сыграть все это – моя профессия.
– Русское искусство всегда взывало к душе человека, к его совести. Сегодня актеры стремятся всего лишь рассмешить, развеселить. Это что – девальвация актерской профессии?
– Да, в последнее время много пересмешников появилось. Я этого не люблю. Думаю, наши люди достойны того, чтобы с ними разговаривали серьезно.
– Вас не встретить на светских раутах, на тусовках да и в телеэфире вас не видно…
– Я отношусь к тем людям, для которых это никогда не имело значения, хотя, конечно, в молодости я часто бывала в Доме кино, в ресторанах. Сегодня тусовки мне неинтересны, да меня туда и не позовут – я же не Ксения Собчак. Что же касается телевидения, то определенная часть творческой интеллигенции вообще не имеет туда доступа. Будто мы диссиденты внутри страны!
– Знаете, такое ощущение, что вы и вправду в какой-то внутренней оппозиции к сегодняшнему времени.
– Во все времена существовали люди, которые изо всех сил старались вписаться в жизнь. Совсем недавно они рвались из кожи, были членами партии, комсомольскими вожаками. Сегодня они тоже приспосабливаются к кому и чему угодно. И все это ради того, чтобы не потерять кусок хлеба! В этом смысле я не поменялась: никогда и ни от кого не зависела – ни от партии, ни от комсомола. Да, мне нравилось жить в великой стране под названием Советский Союз. Я ни у кого ничего не просила, никакими льготами не пользовалась. Но у меня, деревенской девчонки, была возможность закончить институт, работать по своей профессии. Я всегда гордилась и ощущала себя гражданином великой державы. Конечно, с чем-то я не соглашалась, но главное – мне не мешали жить. Я могла дышать. А сейчас мне вроде и не мешают, а жить становится трудней.
– Вы имеет в виду материальную сторону?
– Я всегда хорошо зарабатывала. Но не в этом дело. Запросы человека могут быть бесконечными. Мне же всегда хватало зарплаты. И в этом смысле меня устраивало старое время, когда я имела определенную ставку. Сегодня же при вопросе, сколько стоит мой съемочный день, я теряюсь.
– Людмила Васильевна, но разве не вы одной из первых вольно или невольно предварили приход капитализма в Россию? Я имею в виду ваше участие в фильме «Маленькая Вера».
– Мы не ожидали, что картина получит такое звучание. Я нежно отношусь к режиссеру Василию Пичулу, считаю его талантливым, но человеком другого поколения, другой эпохи. Его фильм «Маленькая Вера» – это взгляд молодого человека на внутрисемейные отношения. Взгляд довольно обыденный – без какой-либо идеализации и героизации героев. Но так Пичул видел жизнь. А что касается моей роли, то, думаю, мы с Юрием Назаровым сыграли родителей Веры очень даже верно. Многим режиссерам, у которых я потом снималась, понравилась моя работа, хотя они и стояли на несколько другой платформе. Моя героиня – типичный образ советской женщины, «закалившейся в борьбе за существование».
– Почему, на ваш взгляд, фильм вызвал столько споров?
– После просмотра картины зал взрывался. Были и яростные споры, и возмущенные высказывания, и удивление, и восторг, и негодование, и шок. Было все. Наверное, там было что-то такое, что задевало – нерв, правда жизни.
– Приход так называемой демократии ознаменовал для многих людей трудные времена. Как пережили «смутный» период?
– 90-е годы были довольно тяжелыми. В Театре киноактера, где я числилась, ничего не играла. Не было работы и в кино. Тогда меня поддержали многие: коллеги приглашали на мероприятия, где можно было подзаработать. Не остались в стороне и Гильдия актеров кино, и Союз кинематографистов. Кстати, в тот сложный период они поддержали не только меня, но и многих актеров, оказавшихся за бортом. Подставили плечо и «сестры по цеху» – Ира Шевчук и Лена Драпеко, с которыми вместе снимались. Тогда судьба свела меня и с Сергеем Бабуриным. Он всегда мне протягивал руку помощи.
– Многим известны ваши убеждения. Одно время вы даже ударились в политику…
– Ни в какую политику я не пошла. В то время это было естественным – не было работы в искусстве. Нужно было спасать страну. Нужно было заявить свое мнение на происходящее. А как?.. Это был порыв души. Я была доверенным лицом Зюганова в 1996 году, потому что его поддержал народ. Мы ездили с концертными бригадами по стране. То, что надо было сделать, я сделала.
– Людмила Васильевна, у вас есть какие-то сожаления в жизни? К примеру, о несыгранных ролях…
– Абсолютно нет. Я не мечтательна: что давали, то и играла. Единственное, о чем жалею, что я никогда не служила в театре. В хорошем, конечно. Например, у Товстоногова или Гончарова.
– Можно сказать, что вы живете в ладу с собой?
– Сейчас да…
2006 г.
Александр Зацепин, композитор
О белых медведях народ петь не будет?
Александр Зацепин – один из самых известных композиторов, пишущих музыку к фильмам. На его счету их более 100, в том числе «Операция «Ы» и другие приключения Шурика», «Кавказская пленница», «Бриллиантовая рука», «Красная палатка», «Женщина, которая поет», «Земля Санникова». И сегодня его бодрые и оптимистичные песни продолжают радовать нас, возвращаясь к нам снова и снова в исполнении молодых певцов. Я побывала в гостях у композитора.
– Александр Сергеевич, ваша музыка окружает нас практически всюду. Вот и сейчас, пока добиралась до вас, услышала мелодию вашей песни по сотовому телефону. Подумалось: как это все-таки несправедливо – над созданием песни трудились вы, а все лавры доставались режиссеру и актерам!
– Это закон кино – поэт, сценарист, композитор, как правило, остаются за кадром. Когда некоторое время назад в зале «Россия» прошел мой юбилейный концерт, даже мои хорошие знакомые удивлялись, что некоторые известные им песни написаны мною. А я писал их, не думая о популярности. Просто работал.
– Что вы чувствуете, когда слышите свою музыку?
– Когда был молодым, было приятно, когда она звучала по радио, телевидению. С годами музыкальное творчество стало частью обычной работы. А вот когда слышу сегодня, как мои песни в новой обработке поют молодые ребята на Арбате, то меня это искренне радует.
– А вас не шокируют новые аранжировки ваших песен?
– Наоборот, другое время – другое восприятие. Это все нормально.
– Музыка всегда была главным делом вашей жизни? Или все-таки когда-то стоял вопрос выбора?
– Соблазнов было много. Кроме музыки, как и многие мальчишки тех лет, я увлекался спортом: занимался акробатикой, делал сальто. Какое-то время даже хотел уйти в цирк. Потом меня заинтересовала техника, химия, радиотехника. Окончил курсы трактористов и киномехаников. А во время службы стал участвовать в самодеятельности. Стал что-то сочинять. Так что первый свой творческий багаж музыканта я приобрел в армии.
– Кино выбрали потому, что там платили лучше?
– В кино по тем временам платили хорошо. Грех жаловаться. Но для меня, как и для большинства людей моего поколения, деньги никогда не были главным в жизни. Гораздо важнее – моральное удовлетворение от творчества.
– Творческая жизнь при советской власти была довольно удачной для вас. Но в 1982 году вы неожиданно уехали за границу. Почему?
– Действительно, в начале 80-х я уехал во Францию, где некоторое время работал над музыкой для нескольких фильмов и рекламы. Когда через пять лет вернулся, оказалось, что остался не у дел – не стало работы, фильмы не снимали, потом ушли из жизни Гайдай и «мой» поэт Леонид Дербенев. Я решил, что, видимо, уже достаточно поработал, написал все, что мог, пришло время молодых. На заработанные за границей деньги купил дом с садом недалеко от Парижа. Теперь творю здесь, а туда езжу отдыхать, но все равно работаю. Благо работа опять есть.
– Похоже, вы трудоголик. Рассказывают, что Антон Рубинштейн тоже не любил отдыхать – где бы он ни находился, брал доску и репетировал как за роялем. Как работаете вы, если под рукой нет инструмента?
– На рояле почти не играю. Его давно заменил компьютер. Очень удобная вещь.
– И как складывается ваш рабочий день?
– Композитор – это прежде всего каждодневный труд. Этому меня научил профессор Евгений Григорьевич Брусиловский, мой преподаватель. Его советов придерживаюсь по сей день: как правило, с утра работаю, потом обед, потом дела в издательстве или Союзе композиторов. Потом прихожу домой и опять работаю часов до восьми. Конечно, когда бывает цейтнот, приходится работать и по ночам.
– А как же плохое настроение или, допустим, неважное самочувствие?
– Слава богу, по большому счету ничего не болит. А настроение и вдохновение всегда приходят во время работы. Другое дело, если чего-то не получается. Тогда отложишь одно дело на недельку в сторону, возьмешься за другое – и уже глядишь на все иными глазами.
– Александр Сергеевич, откройте секрет мастера: как при наличии всего-то семи нот рождается такая прекрасная музыка?
– Нот действительно только семь. Но есть еще диезы и бемоли, разная продолжительность звуков, их последовательность. Даже из двух нот можно создать множество комбинаций.
– С чего начинается песня для вас?
– Всегда сначала пишу музыку. Стихи потом.
– Когда вы приступаете к работе над музыкой для кино, вы приблизительно знаете, о чем будет песня?
– Конечно, я же читаю сценарий. Характер музыки должен соответствовать характеру и настроению героя, помогать фильму.
– Скажите, а возможно ли изначально задаться целью и написать шлягер?
– Никто не знает, будет песня популярной или нет. Бывает, что песня всем создателям понравилась, а народ ее не воспринял. Или наоборот. Когда-то к фильму «Отважный Ширак» я написал две песни. Потом сценарист Аркадий Инин мне говорит: «Вот эта песня будет популярна, а «Волшебник-недоучка» никому не нужна». Получилось же все наоборот.
– Я так понимаю, хорошая песня получается тогда, когда происходит полное совпадение музыки и текста.
– Это совсем необязательно. Есть же у Мендельсона «Песня без слов». Или вспомните, как любили мы многие иностранные песни, часто не понимая, о чем там поется.
– Кто из поэтов был вам ближе?
– Практически все мои песни написаны с Леонидом Дербеневым. Уже много лет, как его с нами нет. Последние годы я работал с Юрием Рогозиным. Мы сделали несколько песен, но очень популярных пока не получилось. Надеюсь, что они будут в дальнейшем.
– Скажите, ну а как, к примеру, можно выполнить такую задачу, которую во время съемок «Кавказской пленницы» поставил перед вами Гайдай: «Написать песню, которую не будут крутить по радио или телевидению, но чтобы ее пел народ»?
– Когда я работал над музыкой для «Кавказской пленницы», Гайдай критично относился к любой мелодии. Он очень хотел, чтобы песня была популярной, и заставлял работать с максимальной отдачей. Поначалу до «Песенки о белых медведях» у меня была другая мелодия и другая песня. Гайдай давал ее послушать всем – и друзьям, и врагам. Потом сказал: «Знаешь, половина людей говорит, что песня хорошая, половина – что нет. Надо писать другую». Я не обиделся. Он правильно сделал, что заставил работать дальше. Я написал несколько мелодий, среди которых была «Песенка о медведях». Послал эту песню Гайдаю в Крым, где шли съемки. Но и она его не устроила. Тогда он ответил мне, что, наверное, придется пригласить другого композитора – эту песню народ петь не будет. Скоро я и сам приехал в Алушту. Когда зашел в гостиницу, встретил знаменитую троицу – Никулина, Моргунова и Вицина. Они сразу запели мотив этой песни. А Гайдай свое: «Вы – актеры, а не народ». Он долго и упорно сопротивлялся. У нас чуть не дошло до разрыва. Потом он все-таки сдался.
– Говорят, работать с Гайдаем было очень непросто. Вы могли бы ему возражать?
– Единственное, что я мог – придерживаться своей концепции в музыке. Когда я работал над музыкой к фильму «Операция «Ы», у нас тоже были некоторые спорные моменты. Допустим, по сценарию была музыка в одном ритме, я же чувствовал совсем иное. Помните, как полураздетый Смирнов бежит с палкой? Гайдай видел эту сцену в ритме галопа, а я написал самбо. Он был удивлен, но возражать не стал.
– Ну, а если вам не нравился исполнитель?
– Как правило, исполнителя я находил сам.
– Значит, это с вашей легкой руки запел совсем непоющий Юрий Никулин – сначала в «Кавказской пленнице» – «Если б я был султан», а потом и в «Бриллиантовой руке» знаменитую «Песню про зайцев»?
– По сценарию его герой должен был петь. Ну, не озвучивать же такого актера кем-то! Поэтому специально для Никулина я написал такие простенькие песни, которые он смог бы спеть. И он с этим, кстати, блестяще справился. Если же песня была не по силам актеру, то за него пел профессиональный певец, как это было, скажем, в фильме «31 июня»: там за Александра Годунова пел Яак Йола.
– Время показало, что народ с удовольствием поет ваши песни. А «Песенка о медведях» даже стала визитной карточкой Натальи Варлей. Ни один ее концерт не обходится без этой песни. Кстати, ваша музыка помогла многим звездам взойти на Олимп, стать знаменитыми…
– Думаю, что Варлей сделал популярным Гайдай, пригласив ее на главную роль в «Кавказскую пленницу». Мои песни лишь немного помогают актеру или певцу в процессе роста. Не боюсь работать с молодыми и неизвестными певцами. Таня Анциферова или Алла Пугачева, когда начинали работать со мной, ведь тоже были мало кому известны.
– А как вам работалось с Пугачевой?
– Очень хорошо. Когда она приходила с новой песней, у нее уже все было готово. Все было выучено. Пела она все с первого раза. Хотя могла прийти на следующий день, чтобы перепеть.
– Не слышно вашей музыки в новом кино. Почему?
– Не так давно на экраны кинотеатров вышел фильм Игоря Угольникова «Казус Белли» с участием многих звезд кино: Чуриковой, Соломина, Петренко, Брыльской. А по телевидению прошел сериал «Красная капелла». В этих фильмах моя музыка.
– Вы многое дали кино. Что кино дало вам?
– Славу и удовлетворение.
– Мы когда-нибудь услышим ваш голос?
– Боюсь, что нет. Бог не дал.
– Александр Сергеевич, что есть в вашей жизни, кроме музыки? Какое ваше любимое занятие?
– Музыка. Только музыка…
2005 г.
Бесплатный фрагмент закончился.
