Читать книгу: «Гнездо феникса»
ГЛАВА 1. ВЫПУСКНОЙ
Бокал был пластиковым, шампанское — тёплым и приторным, как сироп от кашля. Ася держала его в левой руке, потому что правой то и дело поправляла лямку платья, которая норовила сползти с плеча. Платье было взято напрокат, и предыдущая хозяйка, судя по всему, была на размер больше и на десять сантиметров шире в груди. Лямки держались на честном слове и двух английских булавках, которые Ася закрепила с внутренней стороны ещё дома, стоя перед мутным зеркалом в прихожей.
Отец тогда сидел на диване в гостиной, смотрел телевизор и не смотрел на неё. Она помнит это точно, потому что специально прошла мимо него три раза: сначала в халате, потом в нижнем белье, потом в самом платье. Ей хотелось, чтобы он сказал хоть что-то. «Ты красивая». «Я горжусь тобой». «Не возвращайся поздно». Что угодно.
Он сказал: «Выключи свет в коридоре, когда пойдёшь».
Это было вчера. Сегодня он вообще не появился — ушёл утром, оставив на кухонном столе пустую бутылку и записку, которую Ася нашла, когда вернулась за туфлями. Записка была на клочке газеты, карандашом, кривым почерком человека, который писал, не глядя на бумагу:
«Ась, прости. Не смогу прийти. Дела. Папа».
Она смяла записку и сунула в карман джинсов, которые надела под платье, чтобы идти по улице. Джинсы потом сняла в школьной раздевалке, сунула в пакет, пакет — в рюкзак, рюкзак — под вешалку с чужими пальто.
Сейчас рюкзак был там, под чужими пальто, а она стояла у стены актового зала и смотрела, как одноклассники танцуют под песню, которую она ненавидела. Все танцевали парами. У неё пары не было.
— Ася, ты чего стоишь? — к ней подплыла классная руководительница, Маргарита Сергеевна, в слишком ярком платье и с неестественно накрашенными глазами. От неё пахло духами и перегаром — Ася уловила этот запах ещё на линейке, когда Маргарита Сергеевна строила их для последнего школьного фото. — Потанцуй с кем-нибудь. Выпускной же.
— Потанцую, — сказала Ася и улыбнулась той улыбкой, которую отрепетировала за последние пять лет. Улыбкой, которая означала: «у меня всё хорошо, не беспокойтесь, я справлюсь».
Маргарита Сергеевна кивнула, посмотрела на неё с чем-то, что могло быть жалостью, и уплыла дальше по залу, хватаясь за руки других выпускников.
Ася осталась у стены.
Зал был украшен синими шарами — единственное, что смогли найти в сельском магазине за день до праздника. Шары были надуты неравномерно, некоторые висели, поникшие, с морщинистыми боками. Сцена была задрапирована тканью цвета выцветшей охры, на которой висела растяжка «Выпускной 2023». Буква «Ы» отклеилась от правого края и свисала на скотче, покачиваясь от сквозняка.
В углу играла музыкальная аппаратура, которую притащил дядя Слава, отец Димки Ковалёва. Дядя Слава сидел на складном стуле, пил пиво из банки, прикрытой бумажным пакетом, и время от времени нажимал на ноутбуке следующую песню. Репертуар он составлял сам, поэтому сейчас играла «Белая ночь» группы «Ласковый май», хотя никому из выпускников эта песня не нравилась.
Ася посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. До конца официальной части оставалось полтора часа, потом все поедут в кафе на окраине, где будет продолжение. Она обещала себе, что пойдёт туда. Обещала себе, что будет веселиться. Обещала себе, что этот вечер запомнится как начало новой жизни.
Она ещё не знала, что он запомнится. Но совсем не так, как она планировала.
— Привет, выпускница.
Она обернулась. Рядом стоял Димка Ковалёв, тот самый, чей отец играл музыку. Димка был высоким, с короткой стрижкой и нахальной улыбкой, которую он, видимо, считал обаятельной. Ася знала его с первого класса. В пятом он дергал её за косички, в восьмом пытался залезть под юбку в раздевалке после физры, в десятом позвал на свидание, а она отказалась. С тех пор он смотрел на неё с обидой, которую маскировал под безразличие.
— Привет, — сказала она.
— А где твой? — он оглянулся по сторонам, делая вид, что ищет кого-то. — Парень твой где?
— У меня нет парня.
— Знаю, — он усмехнулся. — Я и спрашиваю: где он?
Шутка была плоской, но Димка, видимо, считал иначе, потому что повернулся к своим друзьям, стоявшим у колонки, и подмигнул им. Те засмеялись.
— Танцевать пойдёшь? — спросил он, не глядя на неё.
— Не хочу.
— Как хочешь, — он пожал плечами и отошёл, но перед этим провёл рукой по её плечу, задев лямку платья. Пальцы у него были влажными и горячими. Ася передёрнула плечом и поправила лямку, чувствуя, как к горлу подступает тошнота — не от прикосновения, а оттого, что она уже знала, что он скажет своим друзьям. Что-то вроде «всё равно когда-нибудь даст» или «таких надо брать силой».
Она знала, потому что слышала это раньше. Мужчины в её мире говорили так всегда. Отец говорил так про соседку снизу, когда думал, что Ася спит. Одноклассники говорили так про девчонок в раздевалке. Похитители, которые через полтора часа засунут ей в рот кляп и свяжут руки пластиковыми стяжками, не скажут ничего. Они просто сделают.
Но сейчас она этого не знала. Сейчас она стояла у стены, поправляла лямку и считала минуты до полуночи.
В половине двенадцатого Маргарита Сергеевна вышла на сцену и объявила последний танец. По залу пронесся вздох — кто-то растроганный, кто-то облегчённый. Заиграла медленная песня, которую Ася не узнала. Лампы погасли, оставив только гирлянду на сцене и несколько уличных фонарей, светивших в окна.
Ася осталась у стены. Она смотрела, как одноклассники обнимают друг друга, как девчонки вытирают слёзы, как мальчишки похлопывают друг друга по спинам, изображая взрослую солидность. Она чувствовала себя стеклянной — прозрачной, пустой, стоящей в углу, пока жизнь течёт мимо.
Песня закончилась. Зажёгся свет. Дядя Слава заглушил музыку и начал собирать аппаратуру, громко матерясь себе под нос.
— Всё, хорошие мои, — сказала Маргарита Сергеевна, и голос у неё дрогнул. — Школьные годы кончились. Дальше вы сами. Я желаю вам...
Она не договорила, потому что кто-то из девчонок всхлипнул, и её голос утонул в общем шуме.
Ася надела джинсы под платье, достала из-под вешалки рюкзак и вышла на крыльцо. Ночь была холодной, даже для Мурманска. Снег выпал ещё в октябре и теперь лежал плотной коркой, серый от городской копоти. Над головой висело низкое небо — не чёрное, а тёмно-синее, как чернила, разбавленные водой. Звёзд не было.
Она стояла на крыльце, смотрела, как одноклассники грузятся в такси и родительские машины, и думала о том, что идти пешком пятнадцать минут. Через дворы, мимо гаражей, по плохо освещённой улице.
Она не боялась. Она вообще перестала бояться ещё в пятнадцать, когда поняла, что самый страшный человек уже живёт с ней под одной крышей и спит на диване в гостиной.
— Ася, подвезти? — Димка Ковалёв высунулся из окна отцовской «Логана». Дядя Слава сидел за рулём, сосредоточенно глядя на дорогу и делая вид, что не слышит.
— Не надо, — сказала Ася.
— Как хочешь, — он пожал плечами и захлопнул окно. Машина уехала, оставив после себя облачко выхлопных газов и запах бензина.
Ася осталась одна.
Она пошла вдоль школьного забора, потом свернула во дворы. Под ногами хрустел снег. Туфли, взятые напрокат, натирали пятки, и она замедлила шаг, чтобы переобуться в джинсовые кеды, которые лежали в рюкзаке. Она остановилась под фонарём, поставила рюкзак на лавку, расстегнула молнию.
В этот момент она услышала шорох.
Сначала ей показалось, что это ветер. Но ветра не было. Воздух стоял неподвижно, холодный и плотный, как вода в проруби. Шорох повторился — это был звук шин по снегу. Кто-то припарковался в арке между домами, погасил фары и заглушил мотор.
Ася замерла с кедой в руке, прислушиваясь.
Тишина.
Она убедила себя, что это просто показалось. Что кто-то из жильцов вернулся поздно, загнал машину во двор и сейчас поднимается в квартиру. Она быстро переобулась, засунула туфли в рюкзак, застегнула молнию и зашагала дальше, ускорив шаг.
Она прошла мимо гаражей, мимо детской площадки с качелями, которые скрипели от ветра, хотя ветра не было. Она почти дошла до своего подъезда — он был уже виден, с жёлтым светом в окне на третьем этаже, где жила баба Галя, которая всегда не выключала свет на кухне.
Она не успела дойти двадцать метров.
Пятнадцать.
Десять.
Рука, которая зажала ей рот, была огромной. Не Димки Ковалёва, не отца — чужой, незнакомой, пахнущей табаком и чем-то сладким. Ладонь была шершавой, горячей, и она закрыла не только рот, но и нос, так что Ася не могла дышать.
Она дёрнулась, попыталась закричать, но из горла вырвался только придушенный хрип. Вторая рука обхватила её поперёк талии, поднимая над землёй, и Ася поняла, что её несут. Несут куда-то, ноги волочатся по снегу, кеды слетают с пяток.
Она увидела фургон. Белый, без опознавательных знаков, с открытой задней дверцей. Внутри горел тусклый свет, и там были другие люди — она увидела силуэты, не лица.
— Тихо, — сказал голос у самого уха. — Не дёргайся, будет быстро.
Она дёрнулась. Она вцепилась ногтями в руку, которая держала её за талию, и почувствовала, как ноготь сломался, оставив в коже мужчины глубокую царапину. Мужчина выругался сквозь зубы, и в следующую секунду чья-то рука заклеила ей рот скотчем — липким, холодным, плотно прилегающим к губам.
— Сказали же — не дёргайся, — раздался второй голос, спокойный, даже скучающий.
Асю закинули в фургон. Она упала на грязный пол, ударилась плечом о металлическую перегородку и почувствовала, как рюкзак выскальзывает из руки. Кто-то подобрал его, бросил внутрь следом.
— Документы? — спросил тот, что заклеивал рот.
— Всё в порядке, бумаги подписаны, — ответил первый. — Погружай.
Пластиковые стяжки впились в запястья так сильно, что Ася почувствовала, как лопается кожа. Она попыталась крикнуть, но скотч глушил звук. Она попыталась встать, но чья-то нога упёрлась ей в спину и прижала к полу.
— Лежи, — сказал голос сверху. — И не усложняй. Всё равно никто не придёт.
Дверца захлопнулась. Свет погас. Мотор завёлся, и фургон тронулся, подбрасывая на ухабах.
Ася лежала на спине, глядя в потолок, которого не видела. Скотч на губах мешал дышать. Стяжки на запястьях жгли огнём. В нос ударил запах бензина, грязной ткани и чего-то ещё — сладкого, приторного, от которого мир начал плыть.
Она поняла, что в фургоне не одна. Справа кто-то всхлипывал — тихо, почти беззвучно. Слева кто-то дышал тяжело и часто, как собака после бега. Ася закрыла глаза и попыталась сосредоточиться, но мысли путались, распадались на куски, как старый свитер, за который потянули за нитку.
Отец, — подумала она. — Отец знал.
Она не знала, откуда пришла эта мысль, но она была уверена в ней так, как не была уверена ни в чём за всю свою жизнь. Отец знал. Отец подписал бумаги. Отец продал её.
Ей стало холодно. Не снаружи — там было тепло, фургон трясло, и где-то работала печка. Холодно стало внутри. Там, где раньше было что-то живое, что-то, что надеялось, что он всё-таки придёт на выпускной, что он всё-таки скажет «я горжусь», что он всё-таки будет.
Там, внутри, что-то умерло.
Ася не заплакала. Она не могла — скотч не давал. Она только лежала на спине, глядя в невидимый потолок, и считала повороты, чтобы запомнить дорогу. Один поворот, второй, третий. Потом пошли ямы, и она сбилась со счёта, а потом пришла темнота — не снаружи, а внутри, — и она провалилась в неё, как в прорубь.
Ей приснилось, что она стоит на выпускном, и все смотрят на неё, и отец пришёл, сидит в первом ряду и улыбается. Платье сидит идеально, и туфли не натирают, и музыка играет красивая, и Димка Ковалёв не лезет с руками, а просто смотрит и улыбается. И всё хорошо. И она счастлива.
А потом она просыпается.
Скотч на губах. Стяжки на запястьях. Фургон стоит, мотор заглушён, и снаружи — тишина.
— Подъехали, — говорит кто-то спереди.
Дверца открывается, и в лицо ударяет холод. Не мурманский, привычный, а какой-то другой — густой, плотный, как стена. Ася щурится от света — кто-то включил фонарик и светит прямо в глаза.
— Выходим, — говорит голос.
Её хватают под мышки, вытаскивают из фургона и ставят на снег. Кеды давно потерялись, и босые ступни тонут в сугробе. Боль от холода такая острая, что Ася не может её выдержать — она поджимает пальцы, пытается встать на цыпочки, но её держат, не дают упасть.
— Смотри, — говорит кто-то рядом.
Она поднимает голову.
Впереди, в сотне метров, стоят ворота. Высокие, металлические, с колючей проволокой по верху. По обе стороны — бетонный забор с осколками стекла, вмазанными в верхний край. За забором видны крыши — несколько зданий, самое большое — в центре, с тёмными окнами и странной башней, похожей на колокольню.
Над воротами — вывеска. Ася пытается прочитать, но буквы расплываются. Она щурится, фокусирует взгляд.
«Орден Вечного Пламени. Частное реабилитационное учреждение».
Её толкают вперёд. Она делает шаг, второй, третий. Ступни примерзают к снегу, потом отрываются с хрустом. Боль такая, что она перестаёт её чувствовать.
Ворота открываются с глухим металлическим скрежетом.
Ася входит внутрь, не зная, что через несколько минут её впервые увидят его глаза. Ледяные, серые, которые будут смотреть на неё так, как будто она уже принадлежит ему.
Она ещё не знает его имени.
Но он уже знает её.
ГЛАВА 2. КОВЧЕГ
Она потеряла счёт времени.
Сначала она пыталась считать секунды — раз, два, три, четыре, — но сбивалась на тридцатой, потому что внутри головы всё путалось, перемешивалось, распадалось на куски, как плохо склеенная мозаика. Потом она пыталась считать шаги, но её несли, и шаги были чужими, неровными, и она сбилась после двадцати. Потом она просто перестала пытаться.
Её несли двое. Она чувствовала руки под коленями и под спиной, слышала дыхание — тяжёлое, с хрипотцой, — и запах. От одного пахло дешёвым табаком и потом, от другого — сладким одеколоном, который щипал ноздри даже сквозь скотч.
Скотч всё ещё был на губах. Она давно перестала пытаться его содрать — плечи болели от неестественного положения, руки затекли и онемели, она не чувствовала пальцев. Может, их уже отрезали. Может, она уже без рук. Мысли текли медленно, вязко, как смола, и она не могла отличить реальность от бреда.
— Свет не включать, — сказал кто-то впереди. Голос был низким, властным, и шаги сразу стали тише. — Хранительница ждёт внизу.
— Она знает, что новенькая? — спросил тот, что нёс её за спину.
— Знает. Сказала, сразу к ней.
Ася попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, как будто к ним привязали грузила. Она всё-таки разлепила их — сначала правый, потом левый, — и увидела потолок. Бетонный, серый, с трещинами, которые тянулись от одной стены к другой, ветвясь, как корни деревьев. Кое-где трещины были заделаны монтажной пеной, которая застыла жёлтыми подтёками, похожими на старые шрамы.
Она сосредоточилась на трещинах. Это было единственное, что она могла сделать. Считать трещины. Не думать о том, куда её несут. Не думать об отце. Не думать о холоде в ступнях, который прошёл стадию боли и теперь стал чем-то другим — густым, тяжёлым, почти приятным.
Одиннадцать трещин. Двенадцать. Тринадцатая раздваивалась на конце, как змеиный язык.
— Опускай, — сказал голос.
Её положили на что-то жёсткое. Металл. Она почувствовала спиной холод, который пробился сквозь тонкую ткань платья, и поняла, что джинсы она так и не надела — они остались в рюкзаке. На ней было только платье напрокат, на размер больше, и нижнее бельё, которое она купила специально к выпускному — белое, кружевное, дурацкое, потому что думала, что этот вечер будет особенным.
Скотч содрали резко, одним движением, и она закричала — не от боли, а от того, что рот наконец открылся, и из горла вырвался звук, который копился там неизвестно сколько. Крик был коротким, хриплым, больше похожим на вой.
— Рот закрой, — сказал тот, кто содрал скотч.
Она не закрыла. Она дышала — жадно, глубоко, ртом и носом одновременно, и воздух был холодным и влажным, и она не могла остановиться, не могла надышаться.
— Я сказал, закрой рот, — голос стал жёстче. Чья-то рука легла ей на горло — не сжимая, просто лежала, тяжёлая и горячая, и дыхание перехватило уже не от страха, а от давления на трахею.
— Оставь, — сказал третий голос. Женский. Сухой, как треск льда. — Пусть подышит. Она мне живая нужна, а не синяя.
Рука убралась с горла. Ася закашлялась, согнулась пополам, и её вывернуло — жёлчью, потому что есть было нечего. Кто-то выругался, послышались шаги, хлопнула дверь.
— Воды принесите, — сказала женщина. — И тряпку.
Ася лежала на металлическом столе, свернувшись калачиком, и смотрела на бетонный пол. Пол был серым, с масляными пятнами и тёмными разводами, которые могли быть кровью, а могли быть просто грязью. В углу стояло ведро с шваброй. Рядом — стол с медицинскими инструментами, которые она видела краем глаза, но не хотела рассматривать.
— Сядь, — сказала женщина.
Ася не пошевелилась.
— Я сказала, сядь.
Сильная рука схватила её за волосы и подняла, как щенка за шкирку. Боль в корнях волос была такой резкой, что Ася вскрикнула и непроизвольно выпрямилась, пытаясь уменьшить натяжение.
Перед ней стояла женщина. Лет пятидесяти, с короткой стрижкой, крашеной в чёрный цвет, из-под которого уже пробивалась седина. Лицо было жёстким, с глубокими морщинами вокруг рта и маленькими, близко посаженными глазами, которые смотрели на Асю так, как смотрят на мясо на рынке — оценивающе, без всякого интереса к тому, что это мясо когда-то было живым.
На женщине была чёрная толстовка с капюшоном и чёрные спортивные штаны. Никаких знаков отличия. Никаких символов. Только кожаный ремень на поясе, тяжёлый, с массивной пряжкой.
— Как зовут? — спросила женщина.
Ася молчала. Она смотрела на пряжку ремня и думала о том, что этой пряжкой можно разбить лицо, если ударить с размаху.
— Имя, — женщина наклонила голову, и в её голосе появилось что-то похожее на интерес. — Ты вообще говорить умеешь?
— Ася, — выдавила она. Голос был чужим — сиплым, низким, не её.
— Ася, — женщина повторила имя, пробуя его на вкус. — Ася — это уменьшительное. Полное как?
— Анастасия.
— Анастасия, — женщина кивнула. — Воскресшая. Хорошее имя. Смысл, может, и есть.
Она повернулась к столу с инструментами, взяла что-то металлическое, блеснувшее в тусклом свете. Ася не поняла, что это было, но тело сжалось само собой, готовясь к боли.
— Не дёргайся, — сказала женщина, даже не обернувшись. — Я тебя осматриваю, а не калечу. Если будешь дёргаться, будет больно. Если будешь лежать смирно — почти не больно.
Осмотр занял, наверное, минут пятнадцать. Женщина — Хранительница, как её называли — проверяла всё: зубы, глаза, кожу, волосы. Она ощупывала рёбра, позвоночник, суставы, заставляла Асю сгибать и разгибать пальцы, хотя те уже ничего не чувствовали. Потом она измерила температуру, давление, взяла кровь из вены — игла вошла резко, и Ася закусила губу, чтобы не закричать.
— Истощение, — сказала Хранительница, записывая что-то в блокнот. — Начальная стадия обморожения ступней, пальцы сохраним, если повезёт. Гемоглобин низкий. Вес — сорок семь килограммов при росте сто шестьдесят семь. Это плохо.
Она отложила блокнот и посмотрела на Асю в упор.
— Ты красивая, — сказала она, и в её голосе не было комплимента. — Это хорошо для тебя. И плохо. Поймёшь потом.
Она подошла к двери, постучала три раза. Дверь открылась, и вошёл мужчина — тот, который нёс её за спину. Высокий, лысый, с татуировкой на шее — стилизованное пламя, обвивающее горло.
— Вези её в Ковчег, — сказала Хранительница. — Комната двенадцать. Чистое бельё, вода, еда. Никто не заходит без моего разрешения.
— А Лидер? — спросил мужчина, и его голос изменился — в нём появилось что-то, похожее на благоговение. — Он спрашивал.
— Лидер увидит, когда я скажу, что она готова, — отрезала Хранительница. — Выполняй.
Мужчина подхватил Асю — теперь аккуратнее, чем в первый раз, почти осторожно. Она не сопротивлялась. У неё не было сил даже на то, чтобы держать голову прямо.
Когда её выносили из комнаты, она успела заметить на стене плакат. На плакате был изображён феникс — птица с расправленными крыльями, поднимающаяся из огня. Внизу была надпись, выведенная каллиграфическим почерком:
«Пепел — это не конец. Это начало».
Потом был коридор. Длинный, бетонный, с редкими лампочками на потолке, которые горели тусклым жёлтым светом. Двери по обе стороны — металлические, с маленькими окошками, забранными решёткой. Из-за некоторых дверей доносились звуки: плач, стоны, иногда — тишина, которая была страшнее криков.
Ася поняла, что она в подвале. Большом подвале, переделанном под камеры.
— Куда вы меня везёте? — спросила она, и голос прозвучал жалко, по-детски.
Мужчина не ответил.
— Пожалуйста, — сказала она. — У меня есть деньги. Я... я заплачу.
Мужчина усмехнулся, но не зло — скорее устало.
— Деньги тут не работают, девочка. Ты уже оплачена.
— Отцом, — это был не вопрос.
— Отцом, — подтвердил мужчина.
Они вышли из подвала через тяжёлую металлическую дверь, которая открывалась с помощью электронного замка. Ася услышала писк, потом щелчок, и дверь открылась, выпустив их в коридор с нормальным светом — белым, ярким, режущим глаза.
Здесь было чисто. Стены выкрашены в бежевый цвет, пол — кафельный, серый. На стенах — те же плакаты с фениксами и цитатами. Ася прочитала одну, пока её несли:
«Свобода — это иллюзия. Истинное освобождение — в подчинении высшей воле».
Она закрыла глаза.
Когда она открыла их снова, она лежала на кровати. Настоящей кровати — с матрасом, подушкой, чистым бельём, которое пахло порошком и почему-то лавандой. Над головой был потолок — белый, без трещин. Рядом — тумбочка, на которой стояла бутылка воды, пластиковая тарелка с хлебом и куском сыра, и стакан с каким-то лекарством.
Она попыталась сесть и не смогла. Тело не слушалось. Она просто лежала, глядя в белый потолок, и ждала.
Она не знала, чего она ждёт.
Дверь открылась через час. Или через два. Или через пять. Ася потеряла счёт времени, как только перестала считать трещины в потолке — здесь их не было, и не за что было зацепиться взглядом.
Вошла Хранительница. Одна. Без мужчин.
— Поела? — спросила она, глядя на нетронутую еду.
Ася покачала головой.
— Поешь, — Хранительница села на стул у кровати. — Силы понадобятся.
— Для чего?
Хранительница посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за жалость, если бы Ася ещё верила в жалость.
— Завтра тебя увидит Лидер, — сказала Хранительница. — От того, как ты будешь выглядеть, зависит, останешься ты здесь или поедешь дальше.
— Дальше — куда?
— Дальше — туда, откуда не возвращаются, — Хранительница произнесла это так же сухо, как говорила всё остальное, будто речь шла о погоде. — Если Лидер скажет «нет», ты поедешь в сортировочный центр. Там тебя проверят ещё раз, но уже не врачи. Потом — контейнер, фура, граница. Дальше — кому повезёт. Кому-то на завод, кому-то в доки, кому-то в бордель. Но я думаю, он скажет «да».
— Почему?
Хранительница наклонилась ближе. От неё пахло мылом и чем-то металлическим — может быть, кровью.
— Потому что ты его тип, — сказала она почти шёпотом. — Я таких уже видела. Три раза. Все трое не продержались больше года. Одна повесилась, вторую он сам убил, третья... третья теперь работает на кухне и не помнит своего имени. Так что ешь, девочка. Тебе понадобятся силы.
Она встала и направилась к двери, но на пороге остановилась.
— И запомни, — сказала она, не оборачиваясь. — Лидер — это не человек. Не пытайся понять его логику. Не пытайся его обмануть. Он видит людей насквозь. Я здесь пятнадцать лет, и я ни разу не видела, чтобы он ошибся.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул.
Ася лежала, глядя в белый потолок, и чувствовала, как страх поднимается изнутри, заполняет лёгкие, сжимает горло. Она взяла бутылку воды, отвинтила крышку и сделала глоток. Вода была холодной, почти ледяной, и она почувствовала, как она опускается в желудок, тяжёлая и чистая.
Потом она взяла хлеб. Отломила кусочек, пожевала, проглотила. Сыр был безвкусным, но она жевала, потому что поняла: если она хочет выжить, ей нужны силы. Не для побега — пока не для побега. Просто чтобы не умереть.
Она ела и думала об отце. Не с ненавистью — ненависть требовала энергии, которой у неё не было. Она думала о нём как о чужом человеке, которого знала когда-то, но забыла.
Потом она отставила тарелку, легла на спину и закрыла глаза.
Перед тем как провалиться в сон, она вспомнила плакат с фениксом. «Пепел — это не конец. Это начало».
Она не хотела быть пеплом. Но она боялась, что у неё нет выбора.
ГЛАВА 3. АКРОПОЛЬ
Её разбудили в шесть утра.
Сначала был звук — резкий, металлический, который врезался в сон и разорвал его на куски. Ася не сразу поняла, что это открывается дверь. Она лежала, скрючившись, поджав колени к груди, и чувствовала, что тело болит — всё, от корней волос до кончиков пальцев на ногах, которые теперь горели огнём, возвращая чувствительность.
— Вставай, — сказала Хранительница.
Ася открыла глаза. Комната была залита серым светом — за маленьким окном под потолком начинался день, но солнца не было. Хранительница стояла у кровати, держа в руках свёрток.
— Надень это, — она бросила свёрток на кровать. — Умыться, причесаться. Через час ты идёшь к Лидеру.
Ася села, с трудом разгибая спину. Свёрток оказался одеждой — длинная чёрная юбка, белая блузка с длинным рукавом, чёрный кардиган. Всё было чистым, выглаженным, но явно не новым — ткань была вытерта на сгибах, воротник блузки пожелтел от времени.
— Моя одежда? — спросила Ася, хотя понимала, что вопрос глупый.
— Сожгли, — Хранительница говорила так, будто это было само собой разумеющимся. — Вместе с твоими документами. Тебя больше нет. Нигде. Ни в одной базе. Ты умерла на выпускном. Сердечный приступ, говорят, у молодых иногда бывает. Отец получил справку и деньги на похороны. Всё чисто.
Ася смотрела на неё и не могла поверить. Не в то, что это возможно — она знала, что возможно всё, особенно если есть деньги, — а в то, что Хранительница говорит об этом так обыденно, так спокойно, будто речь идёт о замене паспорта или смене прописки.
— Он продал меня, — сказала Ася. — А потом получил деньги на мои похороны.
— Не он получал, — Хранительница покачала головой. — Мы позаботились. Твой отец ничего не знает. Он думает, что ты умерла. Ему даже прислали свидетельство. Настоящее, между прочим. Работаем с ЗАГСом.
Ася отвернулась к стене. Ей хотелось заплакать, но слёзы не шли. Глаза были сухими, как будто всё, что могло плакать, умерло внутри неё в ту ночь, когда фургон трясся по бездорожью.
— Одевайся, — повторила Хранительница. — Я вернусь через сорок минут.
Она ушла, и дверь закрылась с тем же металлическим звуком.
Ася медленно встала. Ноги болели, но держали. Она сняла платье — то самое, напрокат, на размер больше, — и посмотрела на себя в маленькое зеркало, висевшее на стене. Отражение было чужим. Бледное лицо, синяки под глазами, ссадина на скуле — она не помнила, откуда она взялась. Волосы спутались в колтуны, и Ася потратила десять минут, расчёсывая их пальцами.
Блузка была тесновата в груди, и верхняя пуговица не застёгивалась. Она оставила её расстёгнутой, накинула кардиган, запахнула его. Юбка была длинной, до щиколоток, и скрывала босые ступни — обуви ей не дали.
В зеркале отражалась чужая девушка. Не Ася. Кто-то другая. Кого-то, кто уже умер, одели в чужую одежду и теперь ведут на смотрины.
«Ты его тип», — сказала Хранительница.
Ася не знала, что это значит. Но она знала, что боится. Не так, как боялась в фургоне — тогда это был животный страх, страх перед неизвестным. Сейчас она боялась по-другому. Холодно. Глубоко. Она боялась того, что увидит в глазах этого Лидера. Она боялась, что узнает этот взгляд.
Потому что она уже видела его. В глазах отца, когда он смотрел на бутылку. В глазах Димки Ковалёва, когда он говорил «таких надо брать силой». В глазах мужчин в её городе, которые смотрели на неё, когда она шла по улице.
Это был взгляд собственника. Взгляд человека, который уже решил, что ты принадлежишь ему, и ждёт только момента, когда это можно будет оформить документально.
Хранительница вернулась ровно через сорок минут. Она осмотрела Асю, поправила воротник блузки, одёрнула юбку, кивнула.
— Сойдёт, — сказала она. — Иди за мной. И помни: не смотри ему в глаза, если он не прикажет. Не заговаривай первой. Не плачь. Лидер не выносит слёз.
— А что он выносит? — спросила Ася, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала.
Хранительница посмотрела на неё с чем-то, что могло быть уважением.
— Силу, — сказала она. — Или её видимость. Выбирай, девочка.
Они шли по коридорам долго. Ася потеряла счёт поворотам и переходам. Они поднимались по лестницам, спускались, снова поднимались. Везде были двери с электронными замками, везде были камеры — маленькие, чёрные, вмонтированные в потолок, как глаза насекомых.
Потом они вышли на улицу.
Холод ударил в лицо так, что Ася невольно зажмурилась. Она стояла на крыльце какого-то здания, и перед ней раскинулась территория, залитая серым утренним светом. Снег — везде снег, белый, чистый, нетронутый. Вдалеке виднелись другие здания — такие же бетонные коробки, похожие на старые советские общежития.
