Читать книгу: «Шёпот Неаполя»

Пролог

Было около четырёх часов пополудни, когда Генри Хоуп вышел из таверны на пьяцца Сан Гаэтано и нетвердой походкой направился в сторону переулка Чинквесанти. Погода в Неаполе тем серым февральским днём оставляла желать лучшего – небо хмурилось тёмными тучами, грозящими прорваться не то ледяным дождём, не то мокрым снегом. Порывистый ветер с моря рвал полы слишком легкого, не по погоде, плаща, запахнуть который у Генри не было сил. Шарф он, похоже, забыл в таверне...

Он уже не помнил, сколько времени пробыл там, в ожидании Миллера, телефон которого настойчиво отзывался автоотвечиком. Куда же ты пропал, друг, почему не отвечаешь? Вдруг Генри почувствовал, что ему нужно срочно выйти на воздух. С ним было что-то не то, сильно мутило.

Однако, ледяной морской ветер не помогал. Шатаясь словно пьяный, Генри с трудом пересёк площадь, почти пустую в такую непогоду. Редкие прохожие, подняв воротники, спешили укрыться от порывов ветра и первых тяжёлых капель дождя. Им не было дела до странного, вероятно, перебравшего, иностранца, вывалившегося из таверны.

В переулке Генри упёрся обеими руками в холодную обшарпанную стену. Его вырвало прямо на мостовую, но облегчения это не принесло. Никогда ещё он не чувствовал такой слабости в ногах. В глазах темнело, всё тело покрывал липкий пот.

«Что со мной, Господи? – подумал Генри. – Я чем-то отравился или заболел?» Он сделал усилие и, оттолкнувшись от стены, вновь зашагал вперёд. Ему стало казаться, что переулок сужается, постепенно превращаясь в тёмный непроходимый тоннель, и Генри боялся упасть, наткнувшись на стену. Вскоре ему вновь пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Силы покидали его. Хотелось опуститься, даже лечь – прямо на грязную булыжную мостовую, просто лечь и закрыть глаза. Трясущейся рукой он отёр с лица холодный пот. Нельзя. Нужно добраться до отеля, нужно сообщить Миллеру.

Сейчас он пойдёт дальше. Лишь на секунду прикроет глаза, немного отдохнёт и тут же двинется вперёд. Перед внутренним взором неожиданно возникло лицо Хэлен, такое родное, в обрамлении светлых волос, ещё длинных, как в юности, много лет назад. Хэлен улыбалась и что-то говорила ему, но он не мог разобрать слов. А потом он увидел Эмили, совсем маленькую, и Хэлен держала её на руках, приглаживая светлые непослушные вихры на круглой головке дочери. Эмили обернулась, посмотрела прямо на него огромными зелёными глазами, так похожими на глаза матери, и неожиданно заплакала, закричала – громко и пронзительно.

Генри очнулся от забытья. Где-то наверху, в доме, по стене которого он сполз на тротуар, надрывно плакал ребёнок – этот плач вырвался из приоткрытого окна и теперь разносился ветром по переулку. Этот плач пытался его спасти...

Во внутреннем кармане плаща, рядом с той самой тетрадью, которую передал ему Джон, Генри нащупал телефон, но перед глазами всё плыло, он не различал ни букв, ни цифр. Импульс, просто глупый импульс. Он так хотел услышать сейчас её голос. Но чем Хэлен сможет ему помочь? Звонить жене и дочери не имело смысла – в Калифорнии глубокая ночь, он лишь напугает их своим звонком.

Генри поднял голову к полоске серого неба над крышами. Там, в просвете между домами беззвучно парил над городом обелиск святого Януария, покровителя Неаполя, его статуя равнодушно смотрела вниз каменными глазницами. Оттуда сверху уже падали на лицо крупные ледяные капли, но Генри их не чувствовал.

Небольшая площадь с обелиском находилась совсем рядом с его отелем. Нужно встать и идти, осталось совсем немного – сейчас он доберётся и вызовет скорую. Он сможет... Сдирая пальцами облупившуюся краску со стены здания, Генри поднялся на ноги.

Шаг, другой, третий. На улице не было ни души, лишь ветер перекатывал мусор. Почти стемнело, и тусклые фонари освещали грязную мостовую, по которой время от времени проплывали мимо безразличные автомобили.

Вот и вход в отель – там горит свет, там есть люди, ему помогут. Нужно только подняться по ступенькам. Но ноги его больше не слушались. Звуки затихали, огни уплывали. Последним усилием Генри нажал повтор номера на телефоне. «Джон, дружище... – едва слышно прошептал он автоответчику. – Прошу тебя, приезжай...»

И потерял сознание.

Глава 1

Сан-Франциско, 10 лет спустя (2019 год).

В то обычное майское утро Хэлен спешила на работу и немного опаздывала. Впрочем, она опаздывала почти каждое утро – с тех пор, как взяла на себя руководство издательством «Миллер, Хоуп и партнёры». Засиживалась по вечерам над рукописями, засыпала в обнимку с ноутбуком – никогда ничего не успевала. А раньше? Раньше с ней был Генри.

Небольшой дом на берегу озера Мерсед она выбрала восемь лет назад, когда поняла, что не может больше жить в их прежней просторной квартире на Ховард-стрит — слишком много там было Генри. Она ощущала его присутствие в каждой комнате, в каждой случайной мелочи, которая попадалась на глаза. Но его самого больше не было рядом. Хэлен долго не могла примириться с этой пустотой...

Здесь же, у воды, всё казалось немного чужим, и поначалу это помогало отвлечься от ранящих воспоминаний. Потом Хэлен привыкла и полюбила это место. Озеро по утрам казалось неподвижным, почти белым в густом тумане, но ей это даже нравилось. Иногда она останавливалась у кухонного окна с чашкой кофе и просто смотрела в туман, забывая о времени. «Мам, я побежала разгонять твой туман!» – часто шутила Эмили перед утренней пробежкой у озера.

С тех пор как Эмили уехала учиться в университет Санта-Барбары, тишины стало заметно больше. Хэлен старалась этого не замечать. Она встречала будни в привычном ритме: ранний подъём и завтрак, потом долгая дорога через весь город в издательство. По дороге она обычно звонила дочери, чтобы разбудить и обсудить планы на день. Это стало их ритуалом в последнее время – Эмили осваивала новую студенческую жизнь вдали от дома. А Хэлен ждало её издательство – рукописи, переговоры, редакторы, авторы. Там было шумно и хлопотно. Там она была нужна и точно знала, что делать.

Хэлен наспех позавтракала, смахнула в сумку недочитанную рукопись, сунула ноутбук. Взяла ключи от машины и уже надевала плащ, когда в дверь позвонил почтальон.

Письмо выглядело самым обыкновенным. Белый прямоугольный конверт с итальянской маркой, аккуратно выведенный от руки адрес. Обратный адрес в Неаполе. Имя отправителя: Джон Миллер. Обычно Хэлен получала такие письма на Рождество, Пасху и день рождения. Внутри всегда была красивая поздравительная открытка с видами Италии, подписанная ровным почерком Федерики – жены Джона.

Хэлен не сразу вскрыла конверт. Сунула в сумку, заперла дверь и поехала на работу.

Всю дорогу она думала о Джоне. Перед глазами встал его кабинет на последнем этаже издательства, заваленный рукописями почти до потолка, и сам Джон Миллер в любимом кожаном кресле — грузный, неспешный, с вечной трубкой в руке. Хэлен пришла к нему на собеседование, когда ей едва исполнилось двадцать два, только что с университетской скамьи, и ужасно робела. Он же заговорил с ней так, будто они были знакомы сто лет, и уже через полчаса Хэлен поняла, что непременно получит работу ассистента редактора. Так оно и вышло. «Миллер, Хоуп и партнёры» — издательство, которое Джон когда-то основал вместе с молодым Генри Хоупом, стало для неё вторым домом. Там она научилась всему, что умеет.

Там же, на редакционных летучках, куда сам Генри обычно врывался с кипой бумаг, полный азарта и новых идей, она незаметно для себя в него влюбилась. Джон тогда только посмеивался — он, кажется, всё понял раньше их обоих.

Потом Джон постарел и отошёл от дел. Уехал с Федерикой и сыном в Италию, на её историческую родину. Последний раз Хэлен слышала его голос десять лет назад, по телефону: сухо, но бережно он объяснял ей, как будет переправлено из Неаполя тело Генри. После этого он больше не звонил, и она тоже. Связь не оборвалась, просто от неё остались лишь открытки по праздникам. Однако сейчас никакого праздника не было.

Весь день конверт пролежал на краю её рабочего стола. Хэлен косилась на него и всякий раз находила повод отложить. Глупо, конечно. Просто письмо от старого знакомого.

Уже в конце дня, когда сотрудники разошлись и в офисе стало совсем тихо, она, наконец, взяла конверт в руки и вскрыла.

«Дорогая Хэлен!

Пожалуйста, прости меня, если сможешь! Очень прошу тебя, приезжай в Неаполь! Мне нужно открыть тебе тайну смерти Генри. Потому что на самом деле он не умер от редкой болезни. Его убили! Из-за меня, моей глупости и неосторожности.

Надеюсь только ты всё поймёшь!

Искренне твой,

Джон Миллер.»

За окном загорались огни и гудел вечерний Сан-Франциско. Хэлен неподвижно сидела в темноте, забыв включить свет и держа письмо в руках, и смотрела в одну точку. Рана, которую она столько лет старательно зализывала, вдруг открылась, резко и внезапно, как это часто бывает с ранами, неспособными зажить никогда.

***

Домой она добралась уже в темноте. Поставила машину в гараж, вошла в дом, включила свет на кухне. И остановилась посреди комнаты, не зная, что делать дальше. За окном виднелось озеро – чёрное и неподвижное, в ясную погоду огни противоположного берега отражались в воде тонкими дрожащими нитями. Обычно это успокаивало, но не сейчас.

Она налила себе вина, сделала несколько глотков, совсем не почувствовав вкуса. Потом долго сидела в кресле с письмом в руках, перечитывала. Его убили. Два слова, написанные нетвёрдым старческим почерком. Она смотрела на них до тех пор, пока слова не перестали передавать смысл.

Спать легла далеко за полночь. И ещё долго лежала с открытыми глазами, слушая, как ветер треплет листву за окном.

Генри улетел в Рим к концу февраля. Обычная деловая поездка — переговоры с одним из европейских партнёров, ничего особенного. На обратном пути он собирался заехать в Неаполь, чтобы проведать Миллера. Эмили тогда было восемь, и Хэлен уже планировала, как проведёт время вдвоём с дочерью, пока Генри будет в отъезде. Они вместе отвезли его в аэропорт, поцеловали на прощание сразу в обе щеки, и вернулись домой — есть мороженое и смотреть мультики. Тогда они и подумать не могли, что видят папу в последний раз.

Из Рима Генри звонил часто — весёлый, довольный, рассказывал, что нашёл какую-то невероятную пасту в небольшом ресторанчике за Пантеоном. Потом сообщил, что благополучно добрался до Неаполя и поселился в гостиницу. На следующий день он планировал встретиться с Миллером. И замолчал.

Она не слишком беспокоилась. Генри мог забыть позвонить, когда увлекался беседой с другом, они любили часами сидеть за бутылкой вина и спорить о книгах. Через день Хэлен заволновалась и стала звонить — раз, другой, третий. Телефон мужа не отвечал. Она написала Миллеру – тишина.

На следующий день Джон позвонил сам. Говорил медленно, тщательно подбирая слова. Генри стало плохо накануне вечером, из отеля его увезла скорая. Джон сам узнал уже ночью: весь день ездил по делам, а телефон, как назло, забыл дома. К тому времени, когда Джон добрался до больницы, Генри уже не стало. Редкое заболевание крови, сказали врачи. Они сделали всё возможное...

Хэлен тогда не заплакала. Просто сидела на полу в кабинете, не помня, как там оказалась, и держала затихший телефон обеими руками, словно боясь его уронить. Яркое калифорнийское солнце било в распахнутое настежь окно, ветер трепал занавески. Эмили играла в соседней комнате, что-то напевая себе под нос.

Миллер взял на себя все формальности. Объяснял, что нужно делать, куда звонить. Спрашивал, есть ли кто-то рядом. Она отвечала коротко, механически: «Спасибо, Джон. Да, Джон. Я справлюсь».

Она справилась. Похоронила Генри, не бросила издательство, одна воспитала Эмили. Диагноз неаполитанских врачей не вызвал у неё никаких вопросов, она была слишком раздавлена, чтобы их задавать. У Генри не было хронических заболеваний. Но разве редкая болезнь не потому и называется редкой, что проявляется внезапно, без предупреждения? Она убедила себя в этом. Почти убедила.

Его убили.

Кому и зачем в Неаполе нужно было убивать издателя из Сан-Франциско?

Хэлен повернулась на бок и закрыла глаза. За окном шумел ветер. Озеро молчало.

Глава 2

Неаполь, 2019 год.

Неаполь встретил её палящим солнцем, автомобильными пробками и пыльными мостовыми. Хэлен любила Италию, но в этом городе была впервые. Хорошо, что сообразила не брать машину в аэропорту – водить в таком дорожном хаосе она точно бы не смогла. На такси надёжнее.

Только приземлившись, Хэлен настойчиво продолжила набирать номер Джона Миллера, который отыскала в старой записной книжке. Но тот по-прежнему не отвечал. Оставалось лишь ехать по адресу на конверте.

Дом номер семь по виа Палицци – извилистой улице, спускающейся по склону холма в престижном районе Вомеро – оказался отдельной двухэтажной виллой в стиле либерти, выкрашенной в свежие лимонно-белые тона, за увитой плющом невысокой оградой. Отсюда открывался бесподобный панорамный вид на весь Неаполитанский залив, город и Везувий вдали. Очень похоже на Джона, он всегда любил красивые виды.

Калитка была не заперта. Хэлен толкнула её, прошла по дорожке из рыжей плитки мимо благоухающего белого олеандра и позвонила в дверь. Тишина. Хэлен позвонила снова.

За дверью послышались шаги, лёгкие, неспешные. Потом пауза, словно кто-то смотрел в глазок раздумывая. Затем дверь открылась.

Женщина была невысокой, стройной, лет пятидесяти, с вьющимися тёмными волосами, лишь слегка тронутыми сединой над загорелым высоким лбом. Она не была красива – слишком крупный нос, резкая линия губ, но почти чёрные глазами её были живыми, очень внимательными. Женщина смотрела на гостью молча, слегка наклонив голову набок, как смотрят на что-то отдалённо знакомое, что никак не удаётся вспомнить.

— Buongiorno1¹, — произнесла Хэлен по-итальянски. — Федерика? Простите, что без предупреждения. Я звонила Джону, но он не отвечает. Я — Хэлен… Хэлен Хоуп.

— Хэлен? — Женщина подалась вперёд, вглядываясь в лицо гостье, и тёмные глаза её потеплели. — Dio mio!2² Хэлен Хоуп — жена Генри?

— Да, — ответила Хэлен, слегка запнувшись, — вдова Генри.

Федерика провела её в просторную гостиную, усадила в кресло у высокой распахнутой двери, ведущей на изящный балкончик с витой чугунной решёткой, и ушла за кофе, даже не спросив, хочет ли его гостья.

Хэлен огляделась. В комнате было светло и красиво, там царил тот особенный порядок, который устанавливается сам собой, когда в доме давно ничего не переставляют. В высоких шкафах тёмного дерева за стеклом теснились книги — итальянские, английские, несколько немецких. На столе под лампой лежали очки и газета.

Большая свадебная фотография в изысканной старинной раме висела над камином: Федерика совсем юная, в воздушном белом платье, беззаботно смеётся, Джон – заметно старше её, солидный мужчина в светло-сером костюме-тройке, смотрит на жену с выражением человека, которому больше ничего не нужно в жизни.

Хэлен подумала, что лучше не говорить Федерике сразу о настоящей причине этого визита. Спешить не стоило.

Федерика вернулась с маленьким серебряным подносом, поставила крошечные фарфоровые чашки на стол между ними. Кофе был крепким, густым и насыщенным — такой умеют делать лишь в Италии.

— Вы давно в Неаполе? — спросила Федерика.

— Я проездом, только с самолёта, — Хэлен слегка улыбнулась, пытаясь скрыть неловкость. — Подумала: раз уж я здесь, то нужно навестить Джона, давно не виделись. Но его телефон не отвечает... Надеюсь, с ним всё в порядке?

Федерика поставила чашку на блюдце. Очень осторожно и медленно, словно опасаясь её выронить.

— Джон умер, — произнесла она. — Неделю назад.

За окном шумели пинии. Где-то далеко внизу гудела машина. Хэлен в растерянности смотрела на женщину напротив, не зная, что сказать. В конце концов тихо произнесла:

— Мне очень жаль, Федерика.

Та коротко кивнула, как человек, уже привыкший к соболезнованиям за последние дни.

— Он долго болел, несколько лет. В последнее время почти не вставал, — сказала она ровно. — Деменция, тяжёлая форма. К концу уже не узнавал меня.

— Я не знала, — тихо произнесла Хэлен. — Простите.

— Вы не могли знать. Мы... — Федерика взяла чашку, подержала в руках и снова поставила. — Мы давно не рассказывали никому ничего личного. Так лучше.

Она слегка усмехнулась — горько, устало. Хэлен смотрела на тёмную поверхность кофе в своей чашке. Она пыталась осознать услышанное, но из-за усталости и переживаний последних дней мысли путались.

Тяжёлая деменция несколько лет.

Может, письмо написал кто-то другой? Но кто мог знать адрес Хэлен, подробности гибели Генри и главное — хотеть, чтобы она приехала в Неаполь?

Она не знала, что сказать, и не решалась даже коситься на сумку, в которой лежал злополучный конверт.

Вдруг входная дверь хлопнула.

Федерика чуть выпрямилась. Из коридора послышались быстрые, уверенные шаги, и в гостиную вошёл молодой мужчина. Хэлен дала бы ему лет тридцать, не больше. Высокий, темноволосый, в светлой рубашке с закатанными рукавами. Он уже открыл рот, явно собираясь что-то сказать матери, но увидел Хэлен и запнулся.

Чёрные выразительные глаза — такие же, как у Федерики, — скользнули по гостье быстро и настороженно.

— Mamma, — сказал он по-итальянски, — кто это?

— Говори по-английски, — спокойно ответила Федерика. — Это Хэлен Хоуп. Жена Генри Хоупа, ты должен его помнить.

И, обернувшись к Хэлен, пояснила:

— Это мой сын Алессандро.

— Хэлен, — Она встала и протянула руку, отметив про себя неожиданную привлекательность сына Миллера: широкие плечи под лёгким сукном рубахи, крепкие, загорелые руки, мужественный профиль. — Рада познакомиться.

Алессандро пожал ей руку, коротко, чуть механически, при этом взгляд его не потеплел.

— Вы из Сан-Франциско?

— Да, я...

— Надолго?

— Пока не знаю...

Он снова посмотрел на мать, с вопросом, который не стал произносить вслух. Федерика сделала вид, что не заметила. Вместо этого она повернулась к Хэлен, на её лице было выражение мягкой непреклонности, с которой она, должно быть, когда-то укладывала сына спать.

— Алессандро работает в La Repubblica, — сказала она с не требующей перевода интонацией. — Уже второй год. Лучший молодой журналист в редакции, так считает его шеф, — она бросила на сына короткий взгляд, в котором сочетались гордость и лёгкое предупреждение. — Так что грубить гостям у него нет ни времени, ни причин.

Алессандро не ответил. Лишь чуть заметно поджал губы.

— La Repubblica — серьёзная газета, — вежливо подметила Хэлен, чувствуя нарастающее напряжение.

— Да, — сухо согласился он. — Серьёзная.

Повисла неловкая пауза. Хэлен потянулась за сумкой.

— Федерика, спасибо вам за кофе. Мне пора. Нужно найти отель, привести себя в порядок с дороги, — она улыбнулась, коротко, как можно естественней, пытаясь проглотить ком в горле. — Я рада, что застала вас дома. И ещё раз примите мои соболезнования.

— Никакого отеля, — неожиданно твёрдо заявила Федерика. — Оставайтесь.

— Право, не стоит. Вы и без того...

— Хэлен, — Федерика произнесла её имя так, как произносят имена людей, которых давно знают, хотя виделись они всего пару раз в жизни. — У нас есть гостевая комната. Вы устали после перелёта. Оставайтесь.

Хэлен взглянула на Алессандро. Тот стоял, прислонившись плечом к балконному проёму, и смотрел куда-то вдаль, всем видом давая понять, что раз его мнения не спрашивали, то он его оставит при себе. Но именно этот взгляд, намеренно отведённый в сторону, заставил Хэлен задержаться.

Конечно, ей нужно было уйти. Найти тихий отель подальше от этой виллы, вытянуть на кровати затёкшие ноги и, наконец, спокойно обдумать всё происходящее. Письмо об убийстве Генри, болезнь и смерть Миллера, неожиданную неприязнь его сына... Ей нужно было побыть одной и просто подумать.

Но сил совсем не осталось.

— Спасибо, Федерика, — наконец сдалась Хэлен. — Если это действительно не затруднит.

Федерика уже шла к лестнице на второй этаж.

Гостевая комната оказалась уютной и светлой, с окном на залив. На горизонте, в золотом предзакатном свете, небольшим тёмным холмом парил над морем Везувий.

— Ванная — вторая дверь направо. Полотенца в шкафу, — Федерика на секунду задержалась на пороге. — Ужинаем мы в восемь.

— Благодарю вас, наверное, я лягу прямо сейчас. Джетлаг, просто падаю с ног...

— Конечно, Хэлен, отдыхайте.

Дверь закрылась.

Хэлен поставила сумку на кровать, распахнула окно и жадно втянула пряный южный воздух. Внизу в саду ветер шевелил ветви белого олеандра.

Деменция. Несколько лет Миллер не мог ни писать, ни говорить.

Она достала конверт и ещё раз посмотрела на почерк. Это точно был почерк Джона — она знала его слишком хорошо, чтобы ошибиться. Те же округлые буквы, тот же наклон вправо. Только чуть более неровный, более сбивчивый, чем прежде. Но его, несомненно, его. Как такое возможно?..

В доме было тихо. Потом, где-то внизу звякнула посуда.

Глава 3

Помпеи, 30 лет назад.

Луна стояла высоко, заливая древние камни холодным бледным светом, и руины в этом свете казались не мёртвыми, а просто спящими, как будто город лишь на время закрыл глаза и в любой момент мог проснуться. Тени от колонн лежали на земле длинными чёрными полосами. Пахло нагретым на солнце известняком, сухой травой и чем-то пряным — должно быть, где-то поблизости рос мирт. В траве надрывались цикады.

Она пришла первой, как всегда.

Когда он появился из темноты, она не успела ничего сказать. Он сразу взял её лицо в ладони и поцеловал, долго, без предисловий, как целуют, когда знают, что времени мало. Его ладони были тёплыми и чуть шершавыми, и она прижалась к ним щеками. Обхватила его руками, притянула ближе, и платье соскользнуло с её стройного тела на камни. Всё остальное тоже ушло — осторожность, тревога, внутренний голос, который шептал, что нельзя, что опасно, что сторож обходит руины каждые два часа.

Сейчас ей не было дела ни до сторожа, ни до отца, ни до всего остального мира за пределами этих древних стен. Камень под спиной был тёплым, он хранил дневной жар, отдавал его медленно, как будто не хотел отпускать. Она смотрела в лицо любимого, совсем близко, в его тёмные глаза, отражающие звёздное небо, и думала, что тоже не желает его отпускать от себя. Она знала каждую чёрточку на его лице: эту складку у губ, эту едва заметную ямочку на подбородке, родинку над левой бровью. Знала и всё равно каждый раз не могла наглядеться.

Он целовал её шею, плечи, ключицы, и она закрывала глаза и слышала только его дыхание и лёгкий шум ветра в кипарисах, и ночной воздух был настолько тёплым и мягким, что казался почти осязаемым. Его руки обнимали её так, будто боялись, что она вдруг исчезнет. Он тихо шептал её имя, чтобы могла слышать только она, и от этого перехватывало дыхание.

Потом они лежали рядом не двигаясь. Пахло тёплой от солнца вулканической лавой, розмарином и лавром, и его кожей — чуть солёной, тёплой. Сквозь стрекот цикад она слышала далёкий шум редкой машины, где-то там, за стенами древнего города. Медленно, запоминая, она провела пальцем по его руке, по внутренней стороне запястья, где кожа была тоньше и заметно светлее.

Она вспомнила, как впервые увидела его. Ей было восемь, а ему девять — отцы привели их на какой-то семейный ужин и торжественно объявили, что однажды их дети поженятся и семьи породнятся. Взрослые смеялись, звенели бокалами, а она смотрела на высокого темноглазого мальчишку и не знала, что сказать. Он тоже молчал. Потом вдруг предложил: пойдём посмотрим сад! Они убежали из-за стола и с тех пор были неразлучны. Всё детство, всю юность. Им и не нужно было никаких объявлений, они просто знали, что созданы друг для друга.

Даже когда не стало мамы – тяжёлая болезнь унесла её, когда дочери было всего двенадцать – даже тогда она знала: у неё есть он, и он был её миром.

А потом что-то случилось. Она так и не поняла, что именно. Взрослые говорили об этом вполголоса, обрывали разговор, едва завидев её. Какая-то сделка, какое-то предательство, большие деньги и задетая честь, и за всем этим что-то ещё, тёмное и страшное, о чём вовсе не говорили вслух.

Сначала их отцы перестали видеться и даже здороваться. Потом появились люди, которых прежде не было, молчаливые, с тяжёлыми взглядами исподлобья. Потом отец позвал её к себе и сказал, что помолвка расторгнута. Что она должна забыть его навсегда. Что так надо ради семьи. Но она не могла, не хотела.

— Я сказал отцу про нас, — произнёс он наконец.

Она замерла.

— Я не мог больше молчать, — в его голосе была удивительная твёрдость, будто решение уже принято и назад дороги нет. — Он должен знать, что мы всё равно поженимся.

— И что он ответил?

Пауза.

— Что убьёт меня, если я к тебе подойду.

Она резко приподнялась, глядя на него в упор. Но он смотрел в чёрное, бездонное небо. И звёзды отражались в его глазах.

— Это не просто слова, — прошептала она. — Ты понимаешь? Так говорит и мой отец.

— Знаю.

— Нет! — она схватила его за руку. — Ты не знаешь! Ты не видел, каким он был на прошлой неделе, когда тоже узнал про нас. Кто-то ему донёс, не знаю кто, — её голос сорвался. — Но он не кричал. Он вообще не повысил голоса. Это хуже всего, когда отец так молчит.

Наконец, он повернулся к ней. В лунном свете лицо его казалось бледным, почти незнакомым.

— Тогда уедем, — решительно сказал он. — Немедленно, сейчас, пока ничего не случилось.

— Куда?

— За океан, в Америку, — он говорил быстро, вполголоса, почти горячо, и она чувствовала пальцами напряжение его мускулов. — Там никто не знает ни твоей семьи, ни моей. Там мы никому ничего не должны. Начнём с нуля, вдвоём, вместе. Там у нас будет шанс. Здесь — нет.

— Ты говоришь так, будто это просто! — она не смогла удержать слёз, они потекли сами, щёки стали мокрыми. — Бросить всё? Этот город, мой дом, это море? Всё, что я так люблю?

— Что ты боишься бросить? Отца, который тебя не слышит? — он заглянул ей в лицо. — Ты думаешь, он выберет тебя? Он выберет свою вражду, свои счёты — всё что угодно, только не тебя. Ты же сама это знаешь.

— Замолчи, пожалуйста...

Он замолчал. Цикады продолжали монотонно надрываться, как будто ничего не происходило. Ветер снова принёс пряный аромат мирта и сладковато-смолистой хвои.

— Дай мне время, — прошептала она наконец. — Я что-нибудь придумаю. Поговорю с отцом, найду способ. Только подожди немного. Не делай ничего — слышишь?

Он долго смотрел на неё. Потом молча притянул к себе, прижал крепко, зарылся лицом в её волосы. Она почувствовала на виске его горячее дыхание.

— Хорошо, — прошептал он тихо. — Я буду ждать.

Она обняла его в ответ и закрыла глаза. Его сердце билось быстро, она чувствовала это биение своей кожей. Она думала:«Мы знаем друг друга всю жизнь, нас невозможно разлучить!»

Когда она, наконец, открыла глаза, то невольно взглянула на горизонт — туда, где тёмной громадой обычно вставал Везувий. Теперь он почти растворился в ночи и угадывался лишь по тому, как его силуэт заслонял звёзды. В этом было что-то зловещее: невидимая глыба, поглотившая звёзды и затаившаяся над городом. Над ними.

Содрогнувшись, она поспешно отвела взгляд.

— Мне пора, — прошептала она.

Он отпустил её не сразу.

Уходила она быстро, не оглядываясь. Камни древнего города белели в лунном свете — безмолвные, пережившие многое и многих. Пахло травой и морем, и чуть-чуть его кожей, которая всё ещё была у неё на руках, на плечах и губах.

Он очень долго смотрел ей вслед.

Глава 4

Неаполь, 2019 год.

Хэлен проснулась рано, сказался джетлаг и нервы. Солнечные лучи уже проникали в комнату сквозь ажурные тюли и оставляли на стенах и полу чуть дрожащие узоры.

В доме было тихо. По-видимому, Федерика и Алессандро ещё спали. Хэлен бесшумно выскользнула за дверь, решив не будить хозяев, но оставила Федерике записку с благодарностью за ночлег и гостеприимство. Так даже лучше.

Ещё накануне она решила отправиться в отель, где останавливался Генри десять лет назад. Откуда его увезла скорая, и куда он больше не вернулся.

Отель назывался «Парадизо» — четыре звезды, судя по всему, тогда вполне приличных. Генри умел выбирать гостиницы: не помпезные и не дешёвые, а именно такие — с историей и атмосферой.

Снаружи «Парадизо» всё ещё держался: высокий фасад охряного цвета, лепнина над аркой входа, медные буквы вывески — потемневшие, но ещё разборчивые. Однако при ближайшем рассмотрении было понятно, что фасад давно не видел реставратора: в лепнине собралась копоть, краска у цоколя шла пузырями, а мраморная фигурка ангела в нише у двери давно лишилась кисти руки, и никто не спешил её реставрировать.

Внутри пахло старым деревом, воском и чем-то цветочным, должно быть, дешёвым освежителем, чтобы перебить запах времени. Мраморный пол вестибюля был натёрт до блеска, но мрамор кое-где треснул, и трещины были аккуратно, почти любовно, замазаны серой затиркой. В углу стояли два кресла с высокими спинками, когда-то бархатные. На стене у ресепшен красовалось огромное зеркало в золочёной раме, но позолота местами облезла, и рама смотрела на посетителей со спокойным достоинством, будто смирившись с собственным упадком.

Управляющий выслушал Хэлен прямо за стойкой ресепшен. Его лицо не изменилось даже после упоминания скончавшегося десять лет назад иностранца. Развёл руками, показывая, что для него эта история ничего не значит.

— Синьора, за десять лет у нас сменились три хозяина и почти весь персонал, — сказал он по-английски, но с особой итальянской интонацией, которая означает отказ. — Никто из нынешних сотрудников не застал тот период.

— А архив? Регистрационные книги?

— Переданы новому руководству в установленном порядке, — последовала пауза. — Синьора, если бы вы обратились официально, через адвоката...

— Я понимаю, — вздохнула Хэлен. — Спасибо за ваше время.

Она прошла в вестибюль, огляделась, но не спешила к выходу.

Управляющий растворился в глубине подсобных помещений, молодой служащий за стойкой ресепшен беседовал с кем-то по телефону, совершенно не интересуясь гостьей. Хэлен медленно пересекла вестибюль и свернула направо — туда, где начинался коридор первого этажа.

Здесь было тише и темнее. Длинный коридор уходил вглубь здания, единственное окно в дальнем конце пропускало бледный прямоугольник света, в котором медленно плавала пыль. На стенах угадывались репродукции неаполитанских пейзажей в рамках под золото, вероятно, доставшиеся нынешнему хозяину в наследство от предыдущих. Под ногами лежала ковровая дорожка, когда-то, должно быть, бордовая, а теперь выцветшая до неопределённого оттенка и местами вытертая до основания. Пахло всё тем же цветочным освежителем — то ли жасмином, то ли франжипани. Двери номеров были закрыты, и стояла такая тишина, будто посетителей в отеле не было вовсе.

Из-за поворота коридора, толкая тележку с бельём, появилась пожилая женщина. При виде Хэлен она не удивилась, только чуть наклонила голову и спросила:

— Чем могу помочь, синьора?

Женщина была лет шестидесяти пяти, полная, в форменном фартуке поверх тёмного платья. Руки у неё были красные — от горячей воды, от моющих средств, от десятилетий уборки. Она смотрела на Хэлен со спокойным любопытством человека, привыкшего видеть много чужих и не удивляться ничему.

Хэлен достала из сумки двадцать евро.

— Я ищу кого-то, кто работает здесь давно. Очень давно. Десять лет назад в этом отеле... умер мой муж.

Женщина посмотрела на купюру. Потом на Хэлен. И снова на купюру, без жадности, с чуть смущённым достоинством, с которым берут то, что причитается.

— Grazie1³, — сказала она и взяла деньги. — Идёмте.

Женщину звали Роза. Она привела Хэлен в маленькую служебную комнатку в конце коридора, там стояли два стула и стол с недопитым кофе, пахло стиральным порошком и немного сигаретами, хотя курить здесь, по всей видимости, было нельзя. Роза закрыла дверь, предложила Хэлен стул и уселась сама, сложив свои красные руки на коленях. Она смотрела с готовностью человека, которому наконец есть что рассказать.

— Вы говорите по-итальянски? — спросила она.

— Нет, но я многое понимаю, — поспешно ответила Хэлен, вдруг испугавшись, что языковой барьер помешает ей узнать правду. - Только не диалект, пожалуйста...

— Хорошо, я постараюсь, синьора, — сказала Роза и продолжила без остановки. — Американец, лет сорока, двенадцатый номер — ваш муж?

— Да, — Хэлен замерла.

— Айо! — Роза всплеснула руками, и в этом движении было что-то почти театральное, очень неаполитанское. — Конечно, я его помню. Такой приятный был мужчина!

Она покачала головой.

— Я тогда как раз с мужем разводилась, постоянно плакала, как дура! А он — такой добрый был, пожалел меня, спросил, как дела. Чаевые хорошие дал.

Говорила она всё-таки быстро, перескакивая с одного на другое, вспоминая несущественные детали, не важные ни для кого, кроме неё самой, но Хэлен терпеливо ловила каждое слово и боялась перебивать. Она смотрела на красные руки Розы: те жили отдельно от слов, жестикулировали, расправляли передник на коленях, укладывались на нём и снова взмывали вверх.

— Как именно это случилось, вы помните?

— Ну как не помнить! — Роза слегка обиделась. — Это ж я его нашла. Вот этими вот руками скорую вызвала. Он лежал на улице, прямо у входа. Я на смену шла — думаю, что такое, человек лежит. Сначала решила: перебрал, — она сделала виноватое лицо. — Бывает, знаете. Не у нас, конечно, у нас-то приличный отель. Смотрю, а это постоялец наш, узнала его. Но он белый совсем был, плохой. Я сразу в скорую позвонила.

Роза снова покачала головой.

— Потом уж сказали, что помер он. Жалко. Такой приятный был...

— В его номере было что-нибудь необычное? — спросила Хэлен.

— Ну... — Роза задумалась с видом человека, которому задают правильный вопрос. — Там был беспорядок. Я зашла убираться, а там всё вверх дном, ящики выдвинуты, бумаги на полу. Я испугалась сначала. А потом думаю: может, он сам искал что. Мало ли. Гости иногда сами устраивают такой погром в номере, а потом на горничных...

— Так он сам это устроил или кто-то другой?

Роза чуть помедлила.

— Синьора, я не знаю. Окно было открыто. Вот что я помню: окно было открыто. Я тогда подумала: неужто залез кто?

Хэлен кивнула. Руки Розы успокоились, легли ладонями на колени.

— Он не казался вам напуганным? В последний день?

— Напуганным? — Роза снова задумалась. Было видно, что этот вопрос её занял по-настоящему, она перебирала что-то в памяти. — Нет, не напуганным. Озадаченным, вот как это лучше назвать.

За дверью кто-то прошёл по коридору, были слышны шаги и звяканье ключей, и Роза прислушалась, чуть напрягшись, но шаги прошли мимо. Она снова расслабилась, сложив красные руки на коленях.

— Вы единственная, кто помнит всё это? — спросила Хэлен. — Кто был здесь тогда?

— Единственная, — с некоторой гордостью подтвердила Роза. — Я здесь двадцать три года. Трёх хозяев пережила. — Она слегка усмехнулась. — Что они мне сделают? Уборщица всегда нужна. Грязь-то не кончается.

Хэлен уже поднялась, взяла сумку, и тогда Роза вспомнила. Она вскинула голову с таким выражением, будто вспомнила что-то не существенное, но занятное.

— Ах, вот ещё что. Когда его грузили в скорую, прибежала женщина, — Роза наклонила голову вспоминая. — Красивая такая. Не иностранка, местная, сразу видно. Очень взволнованная. Хотела войти, но её не пустили. Она так и стояла у машины.

Роза помолчала секунду, потом усмехнулась чуть лукаво, почти себе под нос:

— Я тогда подумала: неужто любовница?.. — И тут же осеклась, взглянула на Хэлен, прижав ладонь к губам. — Ах, простите, синьора!

— Всё в порядке, — ответила Хэлен.

Голос её прозвучал ровно. Именно так, как она хотела. Хэлен уже стояла, сумка была на плече, рука крепко сжимала ремешок, хотя в этом не было необходимости.

— Спасибо, Роза. Вы мне очень помогли.

— Нам не привыкать, — отмахнулась Роза, уже думая о чём-то своём. — Если что, я здесь. Двадцать три года...

Хэлен вышла в коридор и остановилась на секунду, не от растерянности, а чтобы дать себе эту секунду, не больше. Потом повернулась и направилась в вестибюль, к стойке ресепшен, твёрдым шагом человека, который уже принял решение.

Двенадцатый номер. Ей нужно было попасть в двенадцатый номер.

Глава 5

Неаполь, 2019 год.

Молодой служащий за стойкой, тот самый, что всё ещё держал трубку возле уха, посмотрел на Хэлен с вежливым недоумением.

— Двенадцатый номер, — сказала она. — Он свободен?

Служащий положил трубку и что-то проверил в компьютере.

— Свободен до завтрашнего дня, синьора. Хотите заселиться?

— Нет, спасибо. Мне хотелось бы войти всего на несколько минут… Десять лет назад в этом номере останавливался мой муж. Он умер здесь, — Хэлен сделала паузу ровно такой длины, чтобы дать служащему время усвоить произнесённое. — Я прошу вас войти в моё положение.

Молодой человек посмотрел на неё с сочувствием, которое ни к чему его не обязывало.

— Синьора, я понимаю, но без регистрации я не могу выдать ключ. Таковы правила отеля. Если хотите, я позову управляющего...

— С ним я уже говорила, — прервала его Хэлен и полезла в сумку за очередной купюрой.

— Оставьте, — произнёс по-английски мужской голос за её спиной. — Я разберусь.

Хэлен вздрогнула и обернулась.

На входе стоял Алессандро — в такой же светлой рубашке с закатанными рукавами, что и вчера, с телефоном, торчащим из нагрудного кармана. Он смотрел на неё без удивления, и именно этот взгляд подсказал ей, что Алессандро оказался здесь не случайно.

Журналист неспешно подошёл к стойке, достал редакционное удостоверение.

— Алессандро Миллер, La Repubblica, — взгляд на служащего, спокойный, без нажима, но совершенно определённый: уверенный взгляд журналиста. — Двенадцатый номер. Нам нужно пятнадцать минут.

Служащий посмотрел на удостоверение, потом на Хэлен и снова на удостоверение, словно оценивая ситуацию, с которой проще смириться, чем разбираться.

— Un attimo1⁴, — сказал он и потянулся за ключом.

По коридору они шли молча. Хэлен чуть впереди, Алессандро — на полшага сзади. Она не спрашивала, как он здесь оказался, а он не объяснял.

Двенадцатый номер был третьим от конца и… самым обычным.

Двуспальная кровать с безликим белым покрывалом, тумбочки по обе стороны, телевизор на стене. Небольшой письменный стол в углу, рядом кресло. Шкаф с зеркальными дверцами, из тех, что стоят в отелях всего мира и не запоминаются никогда. Окно выходило во внутренний двор, там росло что-то в кадке, и кирпичная стена соседнего здания заслоняла почти всё небо.

Хэлен стояла посреди комнаты и смотрела.

Не на стены, не на мебель — просто в пространство, которое не хранило ничего. Никакого следа. Десять лет уборок, смен белья, чужих вещей и чужих ночей и ни одной детали, за которую можно было бы зацепиться. Номер смотрел на неё с равнодушием.

Здесь Генри провёл последние дни своей жизни. Она прошла к окну, сама не зная зачем, и за этот короткий путь по ковровой дорожке окончательно осознала, что ничего здесь не найдёт. Просто стояла возле окна и смотрела на кирпичную стену напротив. Зачем она так стремилась сюда, что ожидала найти?

И что здесь делал сын Миллера?

— Вы следили за мной, — наконец сказала она, повернувшись к Алессандро. Это не был вопрос, скорее просто утверждение.

Журналист стоял, прислонившись плечом к косяку, руки в карманах брюк, и смотрел на неё с тем самым выражением, которое она уже видела вчера на вилле — спокойным, отчуждённым, чуть более холодным, чем требовала ситуация.

— Я хотел понять, что вам здесь нужно, — сказал он без извинений, но и без вызова, просто констатировал факт. — Вы появились в нашем доме вскоре после похорон отца. Приехали без предупреждения.

Он сделал короткую паузу. Хэлен терпеливо ждала, уже зная, что объяснение вот-вот последует.

— Отец завещал мне отправить вам письмо. Похоже, он написал его несколько лет назад, ещё до обострения болезни… И я выполнил его волю. Конверт я не вскрывал.

Он произнёс это последнее ровно, но Хэлен уловила в этой нарочитой ровности нечто более существенное, какой-то скрытый смысл.

— Вы решили, что между мной и Джоном что-то было?.. — спросила она догадавшись.

Алессандро ответил не сразу. Он пристально посмотрел на неё, с открытой прямотой, свойственной людям, способным видеть вещи без прикрас. Оттолкнулся от косяка и приблизился, остановившись напротив и глядя сверху вниз. Слишком близко, словно хотел получше рассмотреть её лицо. Или её реакцию.

— Отец написал письмо тайно. Завещал отправить его вам после его смерти, без ведома матери, — он чуть пожал плечом. — Что я должен был думать?

— Справедливо, — произнесла Хэлен, отступая на шаг назад и делая глубокий вдох. Она достала из сумки конверт и молча протянула Алессандро.

Он взял не раздумывая, и по тому, как он это сделал, было видно, что он ждал такого поступка. Читал долго — дольше, чем требовал текст. Перечитывал несколько раз. Хэлен наблюдала за его лицом: как оно менялось, медленно и необратимо — так меняется пейзаж за окном поезда, когда город уже закончился, а что впереди ещё неизвестно. Наконец, Алессандро опустил письмо.

Несколько секунд он молчал, глядя на белое покрывало кровати, будто собираясь с мыслями.

— Его убили, — произнёс он задумчиво и тихо, почти про себя. — Генри Хоупа убили.

— Так написал ваш отец...

Алессандро медленно сложил письмо и протянул его Хэлен. Потом посмотрел на неё, и теперь это был совсем другой взгляд: не было больше ни холодности, ни настороженности, осталось только то, что, вероятно, было в нём всегда — острый, живой, совершенно профессиональный интерес.

— Простите меня, — сказал он коротко, но искренне. — Я был неправ. И вёл себя... по-хамски.

— Вы вели себя как человек, который защищает мать, — ответила Хэлен. — Это можно понять.

Он усмехнулся, впервые за всё это время, чуть криво и смущённо. Потом прошёлся по комнате — несколько шагов туда, затем обратно, и Хэлен поняла, что он размышлял. У неё на глазах Алессандро о чём-то напряжённо думал и не пытался этого скрыть.

— Мне нужно вам кое-что рассказать, — наконец признался он. — Десять лет назад, когда ваш муж приезжал к отцу... Я был тогда ещё студентом. Мне кажется, я слышал кое-что важное, случайно...

За окном возле кадки что-то шевельнулось — голуби, должно быть, или коты. Алессандро обернулся, словно очнувшись от оцепенения.

— Давайте не здесь. Я знаю одно место на Виа деи Триубнали, — быстро сказал он. — Там приличный эспрессо и достаточно шумно, чтобы никто нас не слышал. Если вы не против.

— Я не против, — охотно согласилась Хэлен.

Служащий на ресепшен сидел с видом человека, уже отсчитавшего четверть часа и поджидавшего незваных гостей, барабаня пальцами по стойке. Алессандро кивнул ему чуть заметно, вернул ключ, и они с Хэлен вышли на улицу, уже вместе, рядом, как люди, у которых внезапно появилось общее дело.

Глава 6

Неаполь, 10 лет назад.

После плотного, традиционно неаполитанского ужина, приготовленного Федерикой специально по случаю приезда американского гостя, Джон и Генри уединились в кабинете. Федерика была не против – она знала, как мужу не хватало здесь, в Италии, своего круга общения, как скучал он по былым издательским делам, как давно ждал Генри в гости.

Она помогла прислуге с посудой, затем заглянула к сыну. После сытного ужина тот любил завалиться с книгой на кровать прямо в одежде – американская привычка, привезённая из Калифорнии, откуда они переехали больше семи лет назад, но которую Федерика никак не могла искоренить. Убедившись, что в доме порядок и её мужчины при деле, она отправилась в гостиную смотреть телевизор.

Алессандро с трудом дождался, пока мать уйдёт, терпеливо выслушал все её назидания в духе «опять в грязных джинсах на чистое бельё» и даже позволил ей чмокнуть себя в кудрявую макушку, как в детстве, хотя ненавидел эту мамину привычку. На самом деле, ему не терпелось пойти покурить, но он не решался делать это при родителях. В девятнадцать с половиной лет он всё ещё старался не расстраивать мать и отца, скрывая от них свои новые, не слишком полезные привычки.

Алессандро хотел переехать в студенческое общежитие, когда поступил в Университет Неаполя на факультет социологии, где изучал журналистику. Отец был не против, а мама сопротивлялась такому решению и жаловалась, что станет ужасно скучать без сына, а эти общежития обязательно испортят её мальчика. Но Алессандро твёрдо заявил: он должен жить вместе с другими обычными студентами, у которых нет собственной виллы в престижном районе Неаполя. Он как будто стыдился достатка своих родителей, нарочито просто одевался и гонял по городу на старом скутере, заперев в гараже подаренную отцом на совершеннолетие новенькую блестящую «Альфа-Ромэо».

«Мама, я хочу стать журналистом и писать для людей – для народа! Поэтому должен быть его частью, знать его насущные проблемы. Я и так чувствую себя белой вороной с фамилией Миллер!» — признался он как-то матери. Но потом, подумав, добавил: «Прости, я люблю отца и горжусь тем, что я его сын! Поэтому никогда не буду писать под псевдонимом, только под моей настоящей фамилией!»

Однако судьбе было угодно, чтобы Алессандро задержался в родительском доме на время учёбы. В те годы в студенческом общежитии Неаполя мест было меньше, чем желающих, и комнаты распределялись в основном по малоимущим. Алессандро отказали в общежитии, чему Федерика тихо порадовалась, а Джон только развёл руками.

Джон обожал сына, души не чаял в его матери и баловал обоих — разрешал им практически всё. Потому и согласился пять лет назад оставить свой налаженный издательский бизнес в Сан-Франциско и переехать сюда, в Неаполь, на родину Федерики, по которой та очень тосковала. Состояния Джона вполне хватало на обеспеченную жизнь в Италии, покупку дома и приличное образование для сына.

В тот день семейство Миллеров ждало в гости старого друга и партнёра отца по издательскому бизнесу в Калифорнии. Генри Хоуп был лет на двадцать моложе Джона, которому уже стукнуло шестьдесят пять, но они столько лет бок о бок проработали в их совместном издательстве «Миллер, Хоуп и партнёры», что понимали друг друга с полуслова. Тем для разговоров у старых друзей было не исчерпать! За ужином они бурно обсуждали последние книжные новинки и литературные премии, перемывали косточки знакомым калифорнийским авторам и издателям, много смеялись и подливали друг другу вина.

Федерика не вмешивалась в их разговоры. Она тихо любовалась мужчинами, радуясь встрече давних друзей и подкладывая то и дело им на тарелки аппетитную закуску собственного приготовления: хрустящие домашние таралли с миндалём и чёрным перцем, салат капрезе с сочными помидорами, пышной моцареллой ди буффала и свежими листьями базилика и, конечно, пиццу фритту – традиционно приготовленную во фритюре пиццу Монтанара.

Алессандро тоже не слишком интересовали разговоры про издательские дела за океаном, его больше занимала современная жизнь его города. А ещё он обожал, когда мама готовила свои любимые неаполитанские блюда. Он всегда чувствовал себя больше итальянцем, чем американцем, хоть и родился в Калифорнии, и провёл там целых двенадцать лет своего детства.

Наверное, причиной тому была Федерика – с самого рождения она учила сына итальянскому, пела неаполитанские песни, читала книги. Она покинула родину довольно рано, в девятнадцать лет выйдя замуж за Джона и уехав с ним за океан, но всегда так сильно скучала по родным местам и всему итальянскому, что создала в их доме особую колоритную атмосферу, которую Джон снисходительно и любовно называл «маленькая Кампания».

Дождавшись наконец, пока мать спустится в гостиную и погрузится в сюжет очередного сериала, Алессандро очень осторожно вышел из своей комнаты на втором этаже, аккуратно прикрыл дверь и тихо, буквально на цыпочках, стал подниматься по лестнице на чердак. Там он протиснулся сквозь нагромождения старого хлама и мебели, стараясь случайно не зацепить пирамиду из коробок или колонну из стульев, растопыривших высохшие от времени ножки, и распахнул небольшое круглое окошечко под самой крышей. Это было его тайное место для того, чтобы втихаря выкурить после обеда сигарету-другую, не привлекая внимания матери или отца.

Мать его здесь заметить не могла, так как окна гостиной выходили на другую сторону. А кабинет отца, хоть и располагался на первом этаже ровно под ним, был далеко внизу, и дым от сигарет туда не долетал. К тому же отец и сам часто курил, распахнув настежь окно кабинета, ведущее в сад. Обычно Джон курил трубку, и запах дорогого английского табака разлетался далеко по округе, смешиваясь с ароматами олеандра и хвои в саду.

Вот и сейчас, несмотря на промозглую февральскую погоду и моросящий дождь, Джон Миллер настежь открыл высокое окно своего кабинета, в котором беседовал с Генри Хоупом.

- Это будет настоящая бомба! — возбуждённо говорил Джон, раскуривая трубку. — Но только не здесь... Здесь это может произвести эффект, сравнимый с извержением Везувия!

Алессандро невольно прислушался: какую такую «бомбу» обсуждал отец с другом? Ему стало интересно, и он высунул кудрявую голову из окна, прямо под холодную изморось, настороженно прислушиваясь к разговору мужчин внизу.

- Понимаешь, — продолжал тем временем Джон, попыхивая трубкой и пуская вверх клубы сизого дыма, — здесь такой текст публиковать по-прежнему опасно. Да, это фикшен, и можно относиться к нему с долей скепсиса, но я бы не стал недооценивать риск. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Генри что-то отвечал отцу из глубины кабинета, но Алессандро не было слышно, что именно. И он совсем не понимал, что отец имел в виду. Однако он понял главное: речь опять шла о какой-то очередной рукописи. Ну конечно, о чём же ещё могут говорить издатели – конечно, о книгах! А он было подумал, что «бомба» настоящая – вот наивный!

Отец ещё немного попыхтел трубкой у окна в полном молчании, как будто размышляя о чём-то, и удалился вглубь кабинета. Голоса оттуда едва доносились, и Алессандро не мог разобрать, о какой рукописи говорил отец. Парень быстро потерял интерес к этой «книжной бомбе», докурил сигарету почти до фильтра и аккуратно затушил окурок в жестяную банку, тщательно припрятанную на чердаке дома.