Читать книгу: «Черная бездна. Том 1. Край неба»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Нияз Абдуллин

Редактор: Анастасия Маркелова

Издатель: Лана Богомаз

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Анастасия Маркелова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Наталия Шевченко, Мария Москвина

Рецензия: Мария Москвина

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

First published in the United States under the title SKY'S END by Marc J Gregson. Text Copyright © 2024 by Marc J Gregson. Jacket illustration © 2024 by Amir Zand. Published by arrangement with Peachtree Publishing Company Inc. All rights reserved

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

⁂

Посвящается Эшли, которая мечтала и плакала со мной всё путешествие и ликовала, когда мой день наконец настал.

МДжГ

Глава 01

Не хочу быть как отец, и все же я наполовину – он.

Даже спустя шесть лет его смерть не дает мне покоя. Она – как гноящаяся рана, края которой расходятся, стоит мне взглянуть на поместье на гребне горы. Она саднит, напоминая обо всем, что я утратил, когда мне было всего десять лет.

Здесь, на чердаке над таверной, все тихо, только свистит в трещинах на окне вьюга. Мы с матерью сидим у тлеющего очага. Ее белые, как кость, волосы падают на бледное лицо; хрупкие пальцы впиваются в подлокотники кресла.

Я никчемен, не в силах раздобыть денег даже на лекарство или теплое одеяло. И если я без отца почти не страдаю, то мать без него превратилась в призрак прежней себя. Еще несколько лет назад она была могущественной дамой и владела дуэльной тростью. Этим гордым и почетным оружием она могла бы защитить нас, проложив путь обратно к Вершине.

Однако ее сразила болезнь – чахотка. С тех пор я материнской трости не видел.

– О чем думаешь, сын? – спрашивает мама, взглянув на меня.

Сквозь новую трещину в крыше, грозя погасить последние угольки в очаге, задувает ветер. Вздрогнув, я подтягиваю колени к груди. Когда-то мы жили по-королевски, но все изменилось: однажды я вошел в кабинет к отцу и застал его лежащим на полу в луже крови.

Это назвали самоубийством.

Я стискиваю зубы.

– Конрад, – сипло зовет мать, – ты думаешь о нем. Снова. – Она кашляет, прикрыв рот рукой, и хватает меня за плечо. – Месть ничего не вернет, сын.

– Кое-кого вернула бы.

У мамы начинают дрожать губы, и она отпускает меня. Я зажмуриваюсь. Зря напомнил ей о сестренке. Нельзя бередить рану в душе матери. Нельзя, ни за что.

– Конрад, – шепчет мама, – этот мир требует, чтобы ты брал свое. Брал силой. Поэтому твой отец не знал покоя. Хочешь стать как он?

– Мама… – Почему она никак не уступит?

– Хочешь?

– Нет.

– Тогда будь выше этого мира, – натужно произносит она. – Будь лучше.

Мы замолкаем. Хотелось бы мне стать лучше, но в беспощадном мире, где так легко утонуть в куче отбросов с Вершины, это вряд ли возможно.

Мать утверждает, будто бы добро окупается. Десять лет назад она дала денег Макгиллу на эту таверну, и вот он пустил нас к себе бесплатно. Однако, если не считать Макгилла, утверждение матери – полная чушь. Где друзья, которым я помогал? Почему не пришли, когда дядя сверг нас?

Я с горечью провожу языком по зубам.

Дрожащей рукой мать тянется за кружкой воды, но опрокидывает ее. И тут же сгибается в сильном приступе кашля.

– Мама! – Я вскакиваю на ноги.

Она не может вздохнуть, бьется в конвульсиях. Запрокидывает голову и валится из кресла, падает мне на руки, деревенеет. Глаза у нее закатились, а с губ течет густая черная слизь.

Неужели это последний приступ?

Я прижимаю мать к груди и держу крепко-крепко, словно в моих силах унять хворь, словно я могу все исправить. Словно я не терял контроль над жизнью с тех пор, как умер отец.

Конвульсии наконец-то проходят, и мать обмякает. Сам я цепенею от ужаса. Не хочу проверять ее пульс. А вдруг я держу ее последний раз? Набравшись смелости, прижимаю пальцы к ее шее и… не чувствую поначалу совсем ничего. Затем – легкое подрагивание вены.

На глаза наворачиваются слезы преждевременной радости. Судороги вернутся. Они всегда возвращаются, точно хищник, что держится неподалеку и подкрадывается в ночи. Из-за приступов матери я сплю на полу возле ее кровати.

Мать, беспомощная, точно младенец, чуть дышит, и я отношу ее на потертый матрас. Укутываю в тонкие одеяла. Потом убираю волосы у нее со лба и рукавом вытираю ее губы.

Матери я обязан той половиной себя, что требует быть сострадательным – даже к тем, кто этого не заслуживает. Вот только как мне возвыситься, если объедки из таверны для нас – настоящий пир?

Я, стиснув зубы, смотрю в окно. Склон горы, вплоть до самого пика и стоящего на нем крупнейшего на острове поместья, усыпан огнями. Поместье должно было стать моим, но, когда умер отец, я был слишком молод, чтобы принять наследство, а мать не принадлежит к нашему роду.

Поэтому теперь эрцгерцог – мой дядя.

Да только мне плевать, кто он. Придет день, и узурпатор падет к моим ногам, истекая кровью, вкусив те же страдания, на которые обрек нас.

Придет день, и он станет молить о пощаде.

Дыхание матери становится сиплым, лоб у нее горит. И, глядя на ее мучения, я будто слышу голос отца: «Она умирает». Эти два слова – точно ржавый нож по сердцу.

Я мотаю головой. Нет, просто ночь выдалась холодная. Я достану дров, поработаю в баре у Макгилла за миску теплого супа для матери. Она еще поправится.

«Ты знаешь ее последнее желание, – шепчет голос отца. – Приведи Эллу».

Дядя наверняка растит мою сестру коварной – под стать себе. И все же я не могу бросить мать. Не могу ее тут оставить. Однако стоит положить руку ей на грудь, ощутить затухающее биение сердца, и я зажмуриваюсь. Разум, подобно морозному узору на стекле, застит мысль: «Надо предпринять хоть что-нибудь. Прямо сейчас».

Над каминной полкой поблескивает отцовская дуэльная трость – метровая палка с серебряным набалдашником в виде орла. Каждая трещинка на ее черной поверхности – это история, сага о восхождении моих предков. После того как мы всего лишились, трость стала единственным способом заработать денег.

Иногда по ночам, прихватив оружие, я спускался в Низинную бойцовую яму и там, на ветхой арене, под крики азартной толпы бился с отчаявшимися бедняками за гроши. Отец обучил меня утонченному пути трости, однако низинники бьются грубо, и за победы я платил ссадинами и синяками – все, лишь бы прокормить маму.

Сейчас еда не поможет. Да и лекарство, наверное, тоже. Проклятье! Матери нужно вернуть надежду, то, ради чего она станет бороться.

Ей нужна Элла.

Я целую мать в лоб и, прихватив трость, выпрыгиваю через окно в метель.

Возвышаясь надо мной, стоит на склоне единственной горы острова Холмстэд белый город. Внизу чадят кривые трубы над крышами лачуг, выше по склону примостились кирпичные дома срединников, а ближе к вершине сверкают невероятные поместья высотников: участки земли, блестящие колонны, теплые комнаты.

Выдыхая облачка пара, я спускаюсь по шаткой крыше таверны. По водосточной трубе съезжаю в переулок. Приземлившись в лужу слякоти, чувствую боль, когда холод кусает за голые щиколотки. Однако мороз меня не остановит. Зима отняла мизинец на левой ноге, но большего ей не видать.

Перехожу на бег. В крутых и узких переулках воняет тухлятиной. Холодный ветер треплет мне кудри.

Ноги горят оттого, что бежать приходится в гору, но я упрямо двигаюсь дальше.

Меня окутывает тень, когда сияющая луна ныряет за соседний остров. Поросший деревьями и укрытый снегом, тот парит в облаках. Он тих, как и эти переулки.

Я резко останавливаюсь. Лицом в снегу, под свисающими с крыши сосульками лежит человек. Застыв, я осматриваюсь в поисках следов нападения: окровавленного оружия, спутанных отпечатков ног… Ничего такого.

Он умер, замерз в одиночестве.

Я бегу дальше, на всякий случай стиснув трость покрепче.

Мать захотела бы, чтобы я осмотрел замерзшего, а вот отец учил, как драться и быть безжалостным. Он посреди ночи выдергивал меня из постели и, сунув в руки тренировочную трость, выводил на площадь Урвинов. Отец был легендарным дуэлянтом, учился фехтованию, едва начав ходить. Он всегда обезоруживал меня. Без пощады сбивал с ног – как я ни сопротивлялся, как ни плакал, умываясь собственной кровью.

Это, говорил он, нужно для того, чтобы я мог исполнить свой долг и защитить семью, когда нам бросят вызов.

Я сплевываю на землю.

Встав у края переулка, осматриваю улицы Низины. Сердце так и колотится, дыхание перехватывает, в ногах покалывает. Тут полным-полно людей, ютящихся по углам, бродячих животных и квелых огоньков. У бочки с костром греют грязные руки трое низинников в заношенных куртках. Чуть дальше две женщины мутузят друг друга палками. Даже не дуэльными тростями. Они так увлеклись дракой из-за ковриги, что не заметили, как ее стянула какая-то псина.

Я хмурюсь.

Меритократия так устроена, чтобы низинники хотели большего, желали возвыситься. Но беда в том, что мы слишком слабые, вечно голодные и потому не представляем угрозы для тех, кто выше. Именно этого верхи и добиваются: держат нас внизу, чтобы мы никогда не набрались сил, не могли бросить вызов и победить в поединке за статус.

Быстро перебежав улицу, ныряю в следующий переулок и иду дальше мимо ветхих домишек. Наконец оказываюсь у стены, что отгораживает срединные кварталы. Ворот нет. Обливаясь по́том, пересекаю Срединную улицу, обрамленную причудливыми кирпичными домами. В окнах горит теплый свет. Жилища покрупнее обнесены заборами – для защиты от воришек-низинников. Над заснеженными тротуарами висят кристаллические фонари.

Кажется, что все мирно спят в своих постелях.

Обогнув угол, успеваю заметить цепочку летающих экипажей, взбирающихся по прекрасным улицам Вершины. Эти машины, движимые энергией кристаллов, летят точно серебряные пули, и все они направляются к могучим вратам из стали горгантавна.

К вратам поместья Урвинов.

Дядя снова закатил прием.

Облизнув губы, я несусь мимо домов срединников. Достигаю входа на улицы Вершины. Ворота заперты. Взяв трость в зубы, я хватаюсь за обледенелые прутья и лезу наверх.

Внезапно на Высокой улице, по ту сторону изгороди, показывается страж. Проклятье. Сердце уходит в пятки. Я перекидываю ногу через ворота и, не дожидаясь, пока страж обернется, соскальзываю по прутьям вниз. Ныряю за оставленный тут же экипаж. Ободрав колени, хромаю в сторону жилых районов, используя деревья и стоящие экипажи как укрытие.

Убравшись от стража подальше, жадно вглядываюсь в невероятные красоты Вершины. По подогретым улицам, попадая в стоки, бежит талая вода. Вдоль тротуаров тянутся ухоженные деревья – прямо под внушительными стенами, которые отделяют одно поместье от другого. В окнах величественных террас и балконов горят золотые огни.

Теплая вода унимает тупую боль в стопах. Я наспех омываю разбитые в кровь колени. Задерживаться нельзя. Здесь за каждым углом еще больше стражей – они хищно вглядываются в метель.

Когда мимо проплывают навороченные металлические экипажи, я, пригнувшись, бегу рядом с ними, стараюсь держаться ниже окон. Бесшумный транспорт везет богатеев на званый вечер; машина сделана из чистой стали горгантавна и парит, точно призрак. Вот только прикрытие из нее слабое, ведь ноги мои все равно видно, поэтому я проскальзываю между прутьями за решетку ливнестока. Всматриваюсь во тьму тоннеля. Из-за подогрева улиц тут как в бане.

Стражи время от времени проверяют канализацию, но есть надежда, что прием у дяди отвлечет их внимание. Прижимая к себе трость, я шлепаю по теплой воде. То и дело поглядываю наружу через решетку. Наконец примечаю легкую цель. Сообразив, что́ за семья оставила ворота открытыми, я от удивления вскидываю брови.

Хэддоки. Богатые сволочи.

Снаружи, у величественной двери поместья, стоит водитель – рядом с открытым экипажем, вытянулся в струнку.

От напряжения у меня сводит пальцы. Второго шанса не будет. Действовать надо быстро.

Выскользнув из тоннеля, пускаюсь бегом. От порывов ледяного ветра жжет влажную кожу. Стопы ноют, колени саднит, но я не обращаю на боль внимания, потому что моя мать умирает.

Пока водитель сосредоточенно смотрит на мощеную дорожку, ведущую к поместью Хэддоков, я жму кнопку с противоположной стороны экипажа. Бесшумно поднимается дверца, и опускается пара ступеней. Внутри салона две кожаные скамьи, привинченные к застеленному ковром полу, напитки в ведерках со льдом и небольшой пульсирующий теплошар.

Я осторожно забираюсь в салон и закрываю за собой дверцу. Как же тепло! Прячусь под задней скамьей, за двумя сложенными пледами.

Слышится приглушенный голос водителя:

– Добрый вечер. Экипаж ожидает.

– Да, да. – Это Нейтан Хэддок. – Холод просто собачий.

Услышав Нейтана, я невольно сжимаю дуэльную трость. Когда я был мальчишкой, этот человек любезничал с нами. Угощал нас с Эллой конфетами… Лишь потому, что нуждался в благосклонности моего отца.

Когда нас с матерью изгнали, Хэддоки и пальцем не пошевелили, никак не помогли. Однако сегодня их экипаж – мой билет на пышное празднество.

В щель между пледами вижу, как в салон, чуть раскачав экипаж, забирается Нейтан. Сняв цилиндр, он оправляет красивый сюртук. К поясу у него пристегнута дуэльная трость с набалдашником в форме золотой утки. Следом садится его жена, Кларисса. На ней платье и красная меховая шубка; она прижимает к груди свою серую трость.

С тихим шипением дверь опускается, и водитель, раскачивая экипаж, усаживается в свой отсек спереди. Пол подо мной начинает вибрировать, когда машина отрывается от земли. Даже через мягкий ковер я лицом чувствую, как дрожит оживший кристалл. Если бы сердце не колотилось от волнения, я бы, наверное, разомлел в теплоте салона и уснул. Немного двигаюсь в сторону, чтобы замок в полу не впивался в ногу.

Экипаж покидает поместье Хэддоков, а у меня в животе ощущается легкость. Я словно парю на облаке. Однако вскоре мой комфорт нарушает речь ненавистных Хэддоков: они поносят наглых соседей, посмевших не пригласить их на обед. Потом раздраженно вспоминают, как пришлось уволить повара из срединников за то, что пригорел тост на завтрак.

Эти двое – лотчеры, не истинные высотники. Носят при себе дуэльные трости, но их оружие – не показатель силы. На нем нет трещин. Они платят профессиональным дуэлянтам, чтобы те бились за них, а сами они могли разъезжать в теплых экипажах, жить в роскоши и не работать.

Наконец экипаж замедляется и останавливается. Слышно приглушенное приветствие, и водитель, видимо, показывает охране приглашение Хэддоков.

Машина летит дальше. Даже не видя ничего в окно, я знаю, где мы.

Поместье Урвинов.

Дом, в котором я родился. Земля, где я играл мальчишкой и где, на площади Урвинов, практиковался с отцом в фехтовании.

С тех пор как дядя захватил поместье, за ворота мне удавалось попасть всего пару раз. В первый я пробрался водостоком, но не успел сделать и двух шагов на территорию, как меня поймали. С тех пор дядя запер водостоки. Потом я угнал небольшую лодочку в Низине и полетел в небесную гавань Урвинов. Почти добрался до двери, но меня снова заметила проклятая стража.

Оба раза дядя меня пощадил – по той же причине, по которой не отправил головорезов добить меня и мать. Я ему нужен. Вот только и думать не стану над его предложением. Обойдется.

Тем не менее он обещал сбросить меня за край острова, если я попадусь снова. Что ж, попадаться я не намерен. Только не в этот раз.

– Нейтан, – внезапно произносит Кларисса. – Чувствуешь запах?

Нейтан принюхивается:

– И верно. Мне сразу показалось, что я уловил какой-то слабый душок. Как будто мокрой псиной воняет.

Кларисса тоже принюхивается:

– Кажется, тянет из-под моей скамьи.

У меня сводит внутренности. Вот дьявол.

Через миг она опускается на корточки, хватает пледы, готовая убрать их и заглянуть под скамью, но я дергаю за ручку люка и вываливаюсь прямо на дорожку.

Перекатываюсь в заснеженные кусты, торопясь убраться из-под экипажа. Ветки царапают мне руки и спину. Ошеломленные Кларисса и Нейтан стоят в салоне, таращатся в раскрытый грузовой люк.

Сердце заходится сильнее, когда они выглядывают в окна. Наверняка догадались, что внутри кто-то был, но что предпримут? Доложат стражам? Тогда распишутся в собственном ротозействе: не заметили вонючего низинника-безбилетника.

Закрыв люк, они возвращаются на места. На их лицах омерзение, но экипаж летит дальше. За ним – другие машины.

Я мокну, сидя в кустах и разглядывая поместье. Сияющее строение с величественными балконами и огромной небесной гаванью; его территория, что занимает весь пик, – дом Эллы. Здесь она провела последние шесть лет своей жизни. Сейчас ей двенадцать.

Какой она стала? Узнает ли меня?

Выбравшись из кустов, взбегаю по каменным ступеням ко входу в небольшой внутренний дворик. Стража поблизости патрулирует обледенелые сады или прохаживается по тропинкам, ведущим к пруду за поместьем. Патрульные вооружены автомушкетами. Тем временем к поместью продолжают прибывать экипажи – туда, где за фонтаном, извергающим цветные струи воды, видна массивная дверь.

От снега рваное тряпье на мне быстро становится мокрым.

Я бегу к заиндевелой живой изгороди, что тянется рядами вдоль западной стороны поместья. Вблизи дома надо быть осторожным: на крыше, вдоль веранд и террас дежурят несколько стражей порядка; эти приглядывают за потоком напыщенных гостей.

Внезапно над головой проплывают несколько черных обтекаемых судов, и меня обдает ветром. Видимо, дядя пригласил не только знать Холмстэда, но и высотников с других островов. Небесные корабли опускаются в гавань, по трапам сходят на причал самые богатые и могущественные люди этого мира.

Многие из них – лжевысотники, лотчеры, которых отец презирал. Носят хрупкие маски помпезности: толстый слой косметики, накладные ресницы и вычурные дуэльные трости.

Из экипажа выбираются Амелия и Айла Бартисс. Они владеют банком Холмстэда и выдают займы под грабительские проценты, которые могут и до́ма лишить. У меня глаза лезут на лоб при виде человека, что следует за ними, – адмирал Гёрнер. По́лы его белой мантии полощутся на ветру, толстые дреды бьются об эполеты. В его властной походке почти не заметно хромоты: на дуэли чести его ранили в бедро. Гёрнер не лжевысотник. Свое положение он заработал по́том и кровью.

– Эй!

Схваченный за плечо, я едва не вскрикиваю. На меня, хмуря брови, смотрит страж порядка:

– Тебе здесь не место, мелкий низинник.

Он подносит ко рту запястье, чтобы в запонку-коммуникатор сообщить остальным стражам о моем присутствии.

У меня сердце бьется о ребра. Руки у этого человека вдвое больше моих, он подтянут и мускулист. Но его мать не умирает, и он не терял всё. Ему не приходилось бороться за каждый кусок еды.

Я нажимаю кнопку на трости, и она удлиняется вдвое.

Ударив стража в живот острым концом, стряхиваю с себя его руку. И, не давая закричать, с разворота бью его по зубам серебряным орлом.

Страж падает.

Я прыгаю сверху, готовый придушить его тростью, но, получив пинка, слетаю обратно. От удара спиной о землю из меня вышибает дух. Страж встает. Он в ярости.

Вот дерьмо. Надо отдышаться, но я не могу сделать и вдоха.

– Сейчас я с тобой разберусь, – говорит он, утирая кровь с губ.

Он за шкирку встряхивает меня, будто мокрую простынь. Кулаком бьет в живот, и я, хрипя, снова падаю на землю. Проклятье. Он слишком силен, а я слишком долго недоедал. И все же отец не зря показывал мне, как побеждать тех, кто превосходит меня размерами: использовать все доступные способы.

Получив между ног, страж охает и сгибается, но стоит мне подняться, как он хватает автомушкет. Я уклоняюсь и со всей силы бью противника орлом по лбу.

Больше он не встает.

Плюнув на стража, утираю губы. Обхватив себя поперек живота руками, насилу делаю вдох. Потом, ковыляя прочь, слегка улыбаюсь: сегодня мне дует попутный ветер. Я вернулся на земли поместья, победил стража. Я приведу Эллу назад, к матери, и судьбы наши изменятся. Может, Элла даже прихватит с собой деньги. На них мы купим билет на пассажирское судно и вместе улетим отсюда как семья. Переберемся на другой остров, туда, где у дяди нет влияния.

Добираюсь до западного крыла поместья и ныряю за живую изгородь. Террасы патрулируют шестеро стражей, и еще один стоит на крыше прямо надо мной – он зябко переминается с ноги на ногу, потирая ладони.

Надеюсь, он не станет вглядываться в кусты и не увидит собрата, что лежит там без сознания.

Стоит ему отойти в сторонку, и я подпрыгиваю, цепляюсь за карниз ближайшего окна. Чуть не срываюсь, елозя босыми ногами по грубой стене. Мне все же удается подтянуться на ноющих руках и заглянуть за стекло. Внутри, в кабинете, пусто.

Вот только замо́к на окне не поддается.

Проклятье.

Разумеется, дядя запер окна, пусть его дом и охраняет целый расчет. Может, попытать счастья и подняться выше?

Страж вернулся, и я замираю. На миг он подается вперед и смотрит в мою сторону. У меня мурашки по спине и по шее. Вот-вот раздастся крик…

Однако страж молча отходит назад.

Выдохнув, лезу выше. Кровоточащими пальцами ног ощупываю каменную кладку, нахожу уступы и наконец оказываюсь на балконе третьего уровня. За стеклянной дверью – комната.

Я замираю. Так увлекся, что забыл, чья она. В ней жили Хейлы, когда приезжали к нам. У меня все сжимается внутри, стоит вспомнить бабку и деда по линии матери.

Хейлы принадлежали к срединникам – из тех, кому нет дела до возвышения. Они были родом с другого острова, хотели приютить нас с матерью. Даже вылетели на Холмстэд и должны были забрать нас из Низкого порта. Однако их корабль рухнул с небес по пути туда.

Дядя.

Эта сволочь обещала мне страдания, если я отклоню его предложение.

Глядя в комнату, освещенную пульсирующим светом теплошара, чувствую пустоту в сердце. Потом хватаюсь за ручку двери и зажмуриваюсь.

«Хоть бы оказалось не заперто, пожалуйста».

Ручка проворачивается, и дверь балкона поддается. Невероятно. И все же, оказавшись в тепле комнаты, я улыбаюсь грустной улыбкой. Меня переполняют воспоминания о детстве: я сижу на диване с дедом, пока бабушка заплетает Элле косички у теплошара и рассказывает нам истории. Дед подмигивает мне, а Элла хохочет над его смешным голосом.

Я тону в этих грезах, одновременно стараясь не поддаваться ужасной пустоте в душе.

«Обуздай свои эмоции, – будто бы шепчет отец. – Двигайся».

Тереблю растрепанный подол рубашки. Отчасти я сомневался, что когда-либо вернусь сюда, но вот я снова здесь. Стою окровавленными стопами на пышном ковре.

Надо отыскать Эллу. Снаружи вдоль коридора тянутся двери шестидесяти с лишним комнат. В доме четыре кухни, десятки ванных… Сестра может быть где угодно. К счастью, я знаю поместье как свои пять пальцев.

Скрипнув петлями, открываю дверь. Коридор застелен ковром с узором в виде бархатцев. И хотя бальная зала – в центре поместья, гомон праздника слышен и здесь: столовое серебро, струны музыкальных инструментов, разговоры…

Я крадусь вдоль коридора, а снизу, от основания лестницы, доносятся два раздраженных голоса. Осторожно перегнувшись через перила, я вижу, как какая-то женщина обвинительно тычет пальцем в лицо адмиралу Гёрнеру.

– Я жду гарантий, адмирал, – требует она. На ней простое голубое платье под цвет холодных глаз. – Надо немедленно выслать флот Стражи порядка. Перехватить горгантавнов до начала миграции.

– Силы Стражи и без того растянуты, Беатрис, – с мягким акцентом отвечает Гёрнер. – К тому же горгантавны – не моя ответственность.

Беатрис? Я озадаченно хмурюсь. Ах, эта Беатрис! Герцогиня Фрозенвейла, острова к северу от нашего. Она суровая дама, истинная высотница. Безразличная к последним пискам моды, косметике и прочему, на что так охотно размениваются лотчеры моего острова. На ее трости, как и на моей, остались следы восхождения рода.

– Обязанность Стражи – обеспечивать безопасность Скайленда, – говорит она.

– Не надо мне говорить о моих обязанностях, Беатрис. Южные стаи угрожают линиям снабжения близ столицы. Торговля и экономика держатся на Центральных пределах. Если отрезать остров Айронсайд, экономика рухнет везде. Включая Фрозенвейл.

Адмирал сердито разворачивается, готовый идти, но герцогиня хватает его за плечо. Он яростно оборачивается.

– Мой остров бросают на погибель, – говорит Беатрис.

В повисшей напряженной тишине кажется, будто Гёрнер вот-вот ударит ее, однако он лишь выворачивается и оправляет белый мундир.

– Задание отогнать южные стаи горгантавнов получил цех Охоты. Если они преуспеют, я отправлю флот Айронсайда на помощь вашему островку.

– Охотники? – переспрашивает Беатрис. – За шесть лет они так и не очистили Северные пределы. Это неразумно…

– Больше вам надеяться не на что. – Адмирал снова собирается уходить. – На вашем месте я бы на Фрозенвейл не возвращался. Здесь куда безопаснее.

– Адмирал, – обращается к нему Беатрис, – безопасных мест не осталось.

Воздух словно бы становится холоднее, и у меня по телу пробегают мурашки. Горгантавны – ужас небес, они берут что хотят. Они бич Скайленда, его погибель и разорение. Когда эрцгерцогом был мой отец, он часто встречался с лидерами Охоты, делал все, что было в его силах, дабы защитить Холмстэд и прочие острова Севера от хищников.

После смерти отца угроза горгантавнов только усилилась.

Но сейчас у меня есть другие, более важные дела.

Огибаю угол. Сердце колотится так сильно и быстро, что чуть из глотки не выпрыгивает. Передо мной комната Эллы, и вот я, стоя у пурпурной двери, вновь чувствую себя маленьким мальчиком. Вспоминаю времена, когда мы с сестрой шалили, развозя по залам грязь или рисуя на старых портретах рожицы. А сколько окон мы перебили…

«Хоть бы ты была внутри. Ну пожалуйста».

Я закрываю глаза. Проворачиваю ручку и толкаю дверь.

Щурюсь в ожидании, пока глаза привыкнут к свету. Комната изменилась. Никаких игрушек, полы безупречно чисты, книги аккуратно сложены, а стул придвинут к столу. На стенах рядами висят тренировочные трости. Все – в трещинах. Тут я примечаю на деревянной крышке стола золотой кулон.

И, только сделав шаг вперед, вижу тень у кровати.

Страж. Целится из автомушкета прямо мне в голову.

Глава 02

Миг – и меня окружает целый рой охранников. Одному я успеваю рассечь подбородок тростью, но дальше бой складывается не в мою пользу. Гнев уступает слабости изможденных голодом мышц.

Меня тащат куда-то по коридору. В горле жжет, ребра ноют, а мир вращается перед глазами.

Мы спускаемся в недра западного крыла, ниже обогреваемых уровней, и меня швыряют в каземат, конфисковав трость. Сзади захлопывается дверь, и я, со стоном хватаясь за бок, остаюсь практически в полной темноте, нарушаемой светом кристалла.

Меня наверняка станут морить голодом несколько дней, а после сбросят с острова.

Мама. Я вижу ее как наяву, слышу, как она взывает ко мне слабым голосом. Ей холодно, голодно. И от этих мыслей огнем просыпается остаток сил. Я ковыляю к двери.

Заперто.

Не то чтобы я ожидал чего-то иного. В прошлый раз отшиб себе плечо об эти толстенные доски.

Я оседаю на пол, спрятав голову между коленей, и меня окутывает гулкая тишина.

Дрожащими пальцами достаю из кармана кулон. Эта находка – худшее, что случилось со мной за сегодня. Я ведь дарил его Элле на ее шестой день рождения с обещанием во что бы то ни стало всегда быть с ней. Теперь это символ нашей разлуки. Тонкая цепочка с эмблемой в виде орла Урвинов на медальоне. На обороте оттиснуты наши инициалы: «КиУ» и «ЭиУ». Мы с Эллой собирались вместе возвыситься в этом мире. Как брат и сестра.

Надеваю кулон на шею.

Внезапно дверь открывается. Я с воем прыгаю на того, кто вошел, но мгновением позже падаю, кашляя и хватаясь за горло. Перед моим лицом останавливается пара кожаных сапог. Я бы впился в них зубами, но все мои животные инстинкты замирают, когда голос произносит:

– Жалкое зрелище.

Дядя стоит надо мной – в богатом сером мундире, по-солдатски вытянувшись в струнку. Его образ разжигает во мне пламя гнева. Ульрик из Урвинов. Эрцгерцог.

– Ты все приходишь и приходишь, – говорит он. – А я-то ждал, что из тебя наконец что-то путное выйдет. – Он обходит меня кругом. – Взгляни на себя, Конрад. Ты так и не стал мужчиной. Скорее уж какой-то крысой.

Я скрежещу зубами. Не стану лежать здесь, выслушивая оскорбления от этого человека. Вскакиваю на ноги и бросаюсь на дядю, но он лишь делает шаг в сторону и смотрит, как я ударяюсь о стену.

– Ты доказал ошибочность моей теории, – произносит он.

Я сплевываю кровь:

– Чихал я на твои теории, дядя.

– Прискорбно. Будь моя теория верна, ты бы сейчас уже обрел силу. – Он делает паузу. – Ты получил мое предложение, Конрад? Насчет Отбора. – Окидывает взглядом мои рваные одежды, выпирающие ребра. – Видимо, от скудной пищи твой мозг уже не тот, что прежде. – Подносит запястье к губам и произносит в запонку-коммуникатор: – Несите.

Входит стражник, на подносе у него хрящики и какая-то каша. Пюре, похожее на выплюнутые младенцем овощи.

– Где Элла? – спрашиваю.

– Ешь. Потом и поговорим.

– Это и крыса бы не стала есть.

– Посиди здесь подольше, и не такое проглотишь.

Я отвечаю злобным взглядом, однако меня выдает урчание в желудке.

Дядя улыбается.

Неизвестно, когда он покормит меня в следующий раз, а есть приходилось и нечто похуже. Поэтому, глядя ему в глаза, я заталкиваю овощи в рот.

– Где моя сестра?

Дядя присаживается на табурет и проводит рукой по волосам с проседью.

– Истинный Урвин принял бы мое предложение. Я вот гадаю, правда ли ты сын моего брата. – Он слегка улыбается. – Возможно, твоя мать нашла утешение в объятиях другого…

Кровь в моих жилах моментально вскипает, и я снова прыгаю на дядю, готовый уничтожить того, кто огнем стер мое имя и отнял у меня все.

До сих пор дяде было весело, но вот мой костлявый кулак врезается ему в челюсть. Тут что-то проскальзывает во взгляде его синих глаз, и миг спустя я уже на полу, хватаюсь за живот.

Дядя опускается рядом на корточки.

– Возможно, – говорит он, приподняв мне подбородок и глядя в глаза, – в тебе еще осталось что-то от Урвинов. Просто оно нуждается… в толчке. – Заложив руки за спину, он обходит меня кругом. – Ты ведь помнишь, почему я пощадил тебя столько лет назад? И почему щадил после каждой твоей ничтожной попытки «спасти» сестру?

Я не отвечаю.

– Кровь Урвинов особенная, – говорит он. – Редкая. Возглавить наш род может только сильнейший Урвин. – В его глазах возбужденный блеск. – Я говорил, как тебе отвоевать имя, как снова заслужить место на Стене Урвинов.

«Доказать свою силу и примкнуть к этому человеку? – нахмурившись, прикидываю я. – К тому, кто предал собственного брата? Кто изгнал нас с матерью, бросив гнить в канавах этого острова?»

Дядя подается вперед:

– Пройди Отбор.

Я издаю смех вперемешку с кашлем.

– Если преуспеешь, Конрад, у тебя будут еда, ресурсы. Неоспоримый статус. Все, чего бы ты ни пожелал.

Верно. И еще я могу погибнуть.

Дядя окидывает меня взглядом, а после щелкает пальцем по запонке-коммуникатору. Камень в ней загорается белым.

– Вносите.

Дверь приоткрывается, и стражник швыряет внутрь отцовскую трость. Дядя ловит ее на лету. Зубами стягивает с руки перчатку и проводит пальцами по трещинам. На мгновение задерживает почти тоскливый взгляд на выщербленном орле Урвинов.

– Поразительно, как тебе удалось ее сохранить, – говорит он. – Уверен, низинники на нее покушались.

– Только через мой труп.

Большим пальцем он ласково оглаживает трещинку поновее.

– Ты дрался?

Молчу.

– За лекарство для матери? – Дядя вертит оружие в руках, исследуя отметины пальцами. – Этой тростью ты творил новую историю.

– Присоединился бы ко мне, – отвечаю. – В Низинной яме.

Он заглядывает мне в глаза:

– А, так ты однажды хочешь бросить вызов мне.

– Хочу.

Дядя смеется:

– Ты тупое орудие, Конрад. Хотя, при некоторой закалке, твои края можно и заточить.

Он продолжает изучать истории, которые я добавил к этой трости. Какие-то трещины появились в ночь, когда я сражался с четырьмя низинниками сразу. Чуть ребро тогда не сломал, потерял краешек зуба. А потом два дня кашлял кровью.

Зато вырученного хватило на лекарство, и я смог подарить матери еще немного времени.

– Через дуэли тоже можно возвыситься, – говорит дядя, оглядывая меня. – Ты худой, но жилистый.

Можно, да только дяде восхождения через дуэли было бы мало. Ему в роду нужен кто-то со статусом прошедшего Отбор. Тогда весь мир узнал бы, что могущество Урвинов опирается не только на физическую силу.

На поясе у дяди тоже висит трость. С набалдашником в форме орла Урвинов. Однако, пусть она и покрыта следами дуэлей, ее история даже рядом не стояла с историей моей трости.

– Подумывал оставить эту старинную вещицу себе, – говорит о моем оружии дядя. – Впрочем, я поднимаю род к дальнейшим высотам. Творю новый путь. А то семья наша застоялась на месте. Урвинам уготовано нечто большее, наша сила должна расти.

Я прищуриваюсь, и тут он бросает трость мне.

Мощь моих предков снова со мной. Сила легендарных Урвинов, что оберегала род через это оружие, подняв нас к Вершине, сделав эрцгерцогами и эрцгерцогинями одного из самых могущественных островов Скайленда.

– Конрад, – дядя серьезно смотрит мне в глаза, – это твой шанс спасти мать.

Да я скорее ногу себе отгрызу, чем заключу сделку с ним.

– Где Элла? – спрашиваю.

– В безопасности.

Нас разделяют какие-то сантиметры. Он явно не собирается уточнять, где именно сейчас сестра.

– Ну так дай мне лекарство, – грозно требую я.

По коварному лицу дяди расползается улыбка.

– Значит, ты наконец проглотишь свою гордость и пройдешь испытание?

Гордость? Он что, думает, будто я его предложение из гордости отвергал?

– Дело было вообще не в принципах, – говорю, вставая, а палец мой опасно тянется к кнопке, которая раскладывает трость. – Думаешь, я вот так возьму и забуду, как ты продырявил череп моему отцу, а нас с матерью обрек на страдания? Как убил моих бабку с дедом? Нет, дядя, я не стану твоим подопытным. Не стану доказывать теорию, будто всем Урвинам уготовано возвышение. Лучше в Низине с голоду помру.

Он со вздохом качает головой:

– И обречешь родную мать на смерть?

– Это ты обрек ее на смерть, вышвырнув нас! Мы в Низине, дядя, где ветром в дома загоняет кислотные тучи. Мать харкает черной слизью, у нее гниют легкие! Своего наследника заделать не можешь, вот и забрал к себе Эллу. Теперь ждешь, что я докажу свое право находиться подле тебя? Я знаю, что за кровь течет в моих жилах, и ни черта не стану доказывать убийце и предателю.

Меня переполняет отцовский гнев. Все драки в Низине готовили меня к этому моменту. Дядя ощутит на себе мою ярость.

Выбросив трость вперед, я нападаю.

Дядя останавливает меня тычком в живот, а потом добавляет удар наотмашь по затылку.

Я мешком падаю на пол. Дядя вырывает у меня из руки оружие и дважды бьет по ребрам. Я задыхаюсь.

Глаза слезятся. Все болит.

Дядя смотрит на меня свысока и разочарованно покачивает головой, потом разворачивается на месте и уходит. Дверь с грохотом захлопывается, а меня посещает зловещее предчувствие, что говорили мы последний раз.

⁂

Странное чувство, когда тебя тащат на смерть под безмятежным ночным небом.

В глазах темнеет, легкие болят. Меня за ногу волокут вниз по крыльцу. Спина скребет по каменным ступеням, затылок бьется о них. С каждым шагом, с каждым ударом у меня трещат ребра. Не спасает даже слой мягкого снега.

Здоровенный охранник идет широким шагом, целеустремленно. Его потная лысина блестит в лунном свете. Воротник-стойка его мундира трепещет на ветру; на поясе болтается трость моего отца.

Наконец поверхность выравнивается. Мне в раны набивается льдистая грязь. Вдали остаются огни поместья, отражающиеся в подогретом пруду, который мы миновали. Ветер разносит звуки оркестра.

– Глупый крысеныш, – ворчит охранник. – Тебя предупреждали, что этим кончится, и все равно ты вернулся. В который раз.

Этот охранник мне незнаком, помню только, что он не отходит от дяди. У того всегда была своя охрана, а прежнюю разогнали.

– Отпусти, – говорю.

– Чтобы меня самого сбросили? – фыркает охранник. – Ну-ну.

И восходит на дощатый причал. Внутри все сжимается от ужаса. Вот сейчас меня поднимут и швырнут за край острова. Я полечу вниз, в кислотные облака, и они растворят мою плоть.

Я цепляюсь обеими руками за деревянный столб. Тогда охранник отпускает мою ногу.

– Глупый низинник, – бурчит он.

Я встаю, вдыхая морозный воздух. Можно бежать, но далеко ли получится уйти, прежде чем охранник оповестит остальных? Лучше уж остаться и биться. Вырубить его, пока он не вызвал подмогу.

– Ну так давай, – говорю, жестом подзывая его. – Давай, дерьмо ты крачье!

Охранник сердито надвигается. Я бью его в грудь и тянусь за тростью отца, но он перехватывает мою руку и так стискивает ее, что от боли глаза лезут на лоб. Падаю на колени.

Охранник бьет меня тростью по лицу. Я плюю ему в глаза, за что получаю еще удар.

– Ульрик просил передать вот это. – Он сует мне трость под рубашку, потом хватает за руки и тащит.

В живот впиваются занозы. У самого края пирса охранник замирает, встает поудобнее и берет меня за оба запястья одной рукой.

Я кричу. Пытаюсь вырваться. Но он все равно поднимает меня в воздух. Поверить не могу, что все так закончится. Какая же глупая смерть…

Однако сбросить он меня не успевает – раздается жуткий скрежет. От ужаса у меня по всему телу пробегают мурашки и сердце начинает бешено колотиться.

– Быть не может, – бормочет охранник. – Стаи ведь не…

Его взгляд наполняется ужасом. Он роняет меня. Я падаю на причал, и трость вываливается из-под одежды на доски.

– Горгантавны! – орет охранник в запонку-коммуникатор. – ГОРГАНТАВНЫ!

Мир вращается перед глазами. Все тело болит, но я подхватываю отцовскую трость и, уперев ее в доски, пытаюсь подняться.

Воздух снова наполняется пронзительным скрежетом. Я резко оборачиваюсь к облакам, и сердце мое уходит в пятки.

Нет.

Вопят тревожные сирены. По всему городу гаснут кристаллы-светильники, а на бледном фоне луны, как на холсте, возникает дюжина летающих змеев. Извиваясь, они плывут по воздуху в нашу сторону. Сверкают стальной чешуей и золотыми глазами, сулящими смерть.

Глава 03

Я бреду вниз по одной из улиц Средины, точно рыба, плывущая против течения.

Мимо проталкиваются охваченные паникой люди. Они высыпали из домов и спешат к Вершине. А над нами, ближе к поместьям богатеев, антигравитационные пушки палят в небо разрывными снарядами. Небо озаряется голубым пламенем, подсвечивающим силуэты змеев, что кружат в высоте.

Верещит горгантавн. Мы падаем на колени, зажав уши.

Ревут дети. Никто не остановится помочь им. Нет смерти ужасней, чем живым угодить в брюхо небесного монстра.

По ногам поднимаются волны боли. Адреналин и трость не дают мне упасть, но на большее сил просто нет.

На меня вдруг налетает какой-то срединник. Падаю. Тону в живом потоке людей. Мне наступают на пальцы. Оттаптывают руки и ноги. Я кричу. При помощи трости опрокидываю одного человека, пока он окончательно не переломал мне кости, и заползаю по слякоти в переулок.

Левый мизинец торчит в сторону. Рывком вправляю его, и боль пронизывает всю руку, но у меня нет времени на то, чтобы оправиться. Надо вернуться к матери. Хромая, тащусь переулками. Стоит обогнуть угол, как над головой проплывает серебристое подбрюшье горгантавна.

Вот же дьявол, какой он огромный! Возможно, четвертого класса¹, а это больше ста двадцати метров в длину. Тело чудовища все тянется и тянется, и я глазею на него, разинув рот в благоговейном ужасе. Это живая исполинская волна стальных чешуек.

Горгантавн разворачивается к острову и открывает пасть. Его челюсть будто ковшом проходится по району низинников, сгребает домишки и вопящих людей.

Не успевает монстр вернуться за добавкой, как ему в бок ударяет залп антигравитационных разрядов. Раздаются взрывы, и по воздуху расходятся волны жара.

Я срываюсь на бег, стиснув зубы от боли. Один, как дурак, бегу не в ту сторону. На острове дома срединников и высотников связаны аварийной системой. Стоит сработать тревоге, и в них моментально гаснет свет. Зато Низина с этой системой не связана. Наши дома согревает огонь, а свет дают свечи. Теперь жилища объяты пожарами. Слетается еще больше горгантавнов, привлеченных заревом.

За следующим поворотом я останавливаюсь на вершине склона и в ужасе взираю на то, что творится внизу. Низина превратилась в полыхающие развалины, а горгантавны заглатывают целые улицы. Взрывают землю стальными челюстями, жуткими зубищами крошат дома. Слышен треск дерева и крики, которые быстро смолкают.

Страх и инстинкты велят мне бежать обратно к Вершине, но, глядя на гибнущие районы, я вдруг замечаю таверну Макгилла. И желтый огонек в комнате, где спит моя мама.

Зря я оставил ее!

Зависший прямо над таверной горгантавн первого класса опускает голову. Устремляется вниз всем своим тридцатиметровым телом…

Я кричу. Хватаю крышки мусорных баков и колочу ими друг о друга. Прыгаю на месте, размахиваю руками. Но ничего не работает.

К глазам подступают слезы.

– Мама!

Зверь уже готов проглотить таверну целиком, но тут к Низине устремляется черная тень. Она пролетает так близко к земле, что воздушной волной опрокидывает несколько хижин, а меня сбивает с ног.

Это «Голиас»! Линейный крейсер адмирала Гёрнера мчится черной стрелой и палит на ходу из огромных пушек с двадцатиметровыми стволами. От выстрелов словно раскалывается само небо. Ударная волна такой силы, что меня швыряет на ящики.

По чешуе горгантавна будто течет жадное пламя, его бок раскаляется докрасна, и монстр мечется из стороны в сторону. Охваченные огнем чешуйки разлетаются по городу десятками рдеющих металлических дисков. На «Голиас» оборачиваются остальные горгантавны. Их золотые глаза горят ненавистью.

Это битва титанов.

Я пытаюсь встать, но рука соскальзывает с трости. Тело так слабо, что даже адреналин больше не помогает.

Еще один горгантавн, вереща, кидается вслед «Голиасу». По переулку прямо на меня скользит хвост зверя, острый, как сабля. Проходит мимо, вспарывая землю, а потом одним яростным движением рассекает надвое кирпичный домик у меня за спиной.

Строение со стоном разваливается.

Меня накрывает дождем из кирпичей. Один даже бьет в спину, и я, оглушенный, падаю. Обернувшись, вижу, как кренится целая стена. Еще миг – и расплющит.

Внезапно меня хватают за плечи и волокут прочь, вниз по обледенелому переулку. Стена же падает на то место, где секунду назад лежал я.

Голова идет кругом, я кашляю.

Из облака пыли выходит девушка примерно одних со мной лет. Ее светлые волосы стоят торчком, словно язычки белого пламени, а взгляд синих глаз дикий, точно воды реки Холмстэд. Облаченная в чистую серую форму, она явно не из низинников.

– Кто ты? – хрипло спрашиваю я.

Однако девушка убегает, скрывшись в клубах дыма.

– Эй! – кричу вслед.

Она не останавливается.

К тому времени, как я добираюсь до Низины, пожар уже раскинулся. Снег тает. Дым ест легкие, сколько ни прячу лицо в рукав.

«Голиас», такой крошечный на фоне окруживших его змеев, получает удар в бок. Раздается грохот. Флагман Стражи порядка крутится, паля во все стороны. Какие-то выстрелы приходятся по Низине. Однако добить крейсер стая не успевает – выровнявшись, «Голиас» уносится к горизонту. Уводит за собой всех змеев от острова.

Спасает нас.

А я даже не чувствую облегчения. Каждый шаг отдается острой болью в боку. Глаза слезятся и хочется кашлять.

Я быстро иду по улицам. Люди тушат свои дома, заливая огонь водой из ведер. Зовут любимых. Другие посреди этого хаоса сидят на земле, устремив в пустоту невидящий взгляд; их лица не выражают ничего.

Пропали целые районы. Их раздавило; из земли, подобно ребрам, торчат деревянные опоры.

Обогнув угол, я потрясенно застываю. Смотрю на обломки и беспорядок. Это была моя улица. Стуча тростью по земле, в ужасе ковыляю дальше. Мимо ветхой каменной стены, мимо маленького рынка, на котором порой выменивал трофеи на хлеб. Останавливаюсь у дымящихся останков таверны. Кожу покалывает от ужаса.

Ее нет.

Уронив трость, кидаюсь вперед, бегу по горячему пеплу и углям. Падаю на колени и роюсь среди обугленных досок, режусь о битое стекло. Наконец вижу сквозь слезы мамин матрас, прогоревший до ржавых пружин, и… больше ничего. Все пропало.

Пропало.

Спотыкаясь, отхожу назад; словно со стороны слышу собственные крик и плач. Осознав вдруг, что я не дышу, снова делаю вдох.

Мама.

Встаю, падаю и снова поднимаюсь. Кое-как дойдя до тротуара, сажусь. Чувство, что вот-вот вырвет от омерзения к самому себе – за то, что меня не было здесь, когда все случилось. Нарушил обещание: беречь мать.

Она не могла погибнуть… не могла!

Но постепенно приходит осознание. Мне становится холодно, будто по спине сползает кусок льда, и я проваливаюсь в бездну ужасной пустоты. Что успела сказать мне напоследок мама? Она хотела, чтобы я стал лучше. Не отнимал чужого. Таково было последнее желание Элис из рода Хейлов.

Я уже хочу подняться и бежать, больше никогда не останавливаться, но тут мне на плечо ложится чья-то ладонь. Надо мной возвышается сильнейшая женщина из всех, кого я когда-либо знал. Однако это уже не хрупкая больная, которой я подтыкал одеяло ночами. Это уже не та женщина, которую я кормил с ложки чуть теплым супом. Нет, она снова стала благородной леди Холмстэда. Той, что когда-то повелевала ветрами так же легко, как и сердцем моего отца.

Она улыбается. Вот только… мне это кажется.

На меня смотрит Макгилл.

– Я… не успел к ней, – говорит он, протягивая мне трость.

Опустив голову, я думаю, что же теперь со мной будет.

⁂

Останки таверны покрывает слой свежего снега вперемешку с пеплом, а восходящее солнце топит снежную шапку на моей голове. В онемевшее тело словно впиваются иглы. Зубы стучат. Мне бы двигаться, подыскать укрытие, но, куда бы я ни пошел, мне не уйти от ужасного чувства вины, что петлей затянулось на сердце.

Я должен был быть здесь.

На улицах города смерть и разрушение. Осиротевшие дети. Мужья, что в отчаянии ищут жен. Матери, в слезах склонившиеся над безжизненными телами близких. Таковы беды Низины. Мы принимаем удар, дабы высотники могли и дальше жить беззаботно. И, страдая, остаемся слабыми; у нас нет сил бросить вызов тем, кто засел наверху.

У меня по щеке сбегает слеза. Мама умерла напрасно! А вернуть Эллу надежды все равно не было. Даже если бы сестра и узнала меня, я бы не смог предложить ей ничего из того, что дает дядя.

Опускаю голову.

Вдали солнце выглядывает из-за кораблей в доках Низины. В порт зашло несколько судов старой конструкции: они из дерева, с мачтами, без двигателей на кристаллах. Матросы взирают на разрушения. Некоторые спрыгивают с кораблей и бегут на поиски близких.

Ко мне подходит Макгилл. Вчера он предлагал остаться с ним и его семьей в районе близ Средины. Они бы потеснились, уступив мне место на полу, но я не мог вновь оставить маму.

– Говорят, заставы прорвали, – сообщает Макгилл. – Горгантавны налетели внезапно. Никто и опомниться не успел. Вот мы и…

– Приняли на себя удар.

Он чешет морщинистый заросший подбородок:

– Знаю, время не самое подходящее, но… твоя мать дала мне вот это, когда еще только захворала. На случай, если… в общем…

Он откидывает полу грязной куртки, показывая мне старый, покрытый трещинами ларец прямоугольной формы. Опускает мне его на колени. Крышка украшена серебряным гербом Урвинов: орел, выпроставший когти.

Я пораженно смотрю на Макгилла. Только один этот ларец мог бы купить мне и матери еды на целый месяц, и он это знает. А ведь мог бы взять и украсть… Как никогда прежде исполнившись к нему уважения, я поднимаю взгляд.

Макгилл похлопывает меня по плечу:

– Ты знаешь, где меня искать, сынок.

Потом, с тяжелым вздохом взглянув на останки таверны и подняв воротник куртки, он прячет руки в карманы и уходит прочь.

Что бы ни лежало в ларце, оно из поместья – и было там до того, как нас с матерью сослали в Низину. С этой мыслью, зная, сколько кругом шпионов, я спешу к порту, по каменным ступеням поднимаюсь в сады Низины, нахожу там уединенную скамейку, пережившую нападение город, и под сенью раскидистых сосновых лап открываю крышку.

Раскрыв рот от изумления, быстро запускаю руку внутрь и хватаю мамину трость. Ее белый стержень увенчан черным оленем, гербом Хейлов. У этой трости тоже своя история, написанная трещинами. Многие остались с тех пор, когда мама упражнялась с отцом. Другие появились до их встречи.

Прячу трость под рубашку. Еще на дне ларца лежит дюжина монет. На каждой отчеканен символ одного из цехов: Сельское хозяйство, Стража порядка, Наука… У каждого своя эмблема: два кукурузных початка, сжатый кулак, раскрытая книга…

У меня дрожат руки. Если бы мать отдала мне ларец раньше, мы сняли бы апартаменты поближе к Средине, где безопаснее. И, может быть, завели теплошар, а то и лекарства купили бы.

Зачем было прятать его от меня?

В налетевшем порыве холодного света я словно бы слышу голос.

«Я не могла отдать тебе это раньше», – говорит он.

Почему?

«Ты бы все потратил».

На что?

«На меня».

От этой мысли разрывается сердце. Я до крови закусываю дрожащие губы. Мучимый болью, смотрю в серое небо и плачу.

Надо мной, сверкая в лучах рассвета, стоит дом моих предков, поместье Урвинов. Может, матери и не стало, однако я не один. Будучи живой и в сознании, она втайне, отчаянно ждала возвращения дочери. Во сне шепотом звала Эллу и говорила с ней, когда думала, что меня нет рядом: «Ох, опять у тебя в волосах веточки, Элла. Только посмотри на свои ноги, Элла! Ты совсем как твой брат. Носишься всюду босиком. Вот смотри, останешься как-нибудь без пальца».

Я прячу ларец под мышку. Порывом ветра мне взъерошивает волосы. Мама была права.

Первую монету я потрачу на ее похороны.

Вернувшись на пожарище, зарываюсь в теплый пепел в поисках тела. Раскопав его, заворачиваю в одеяло и беру напрокат лодчонку, а потом мы с мамой под тарахтение кристаллического мотора вылетаем в светлое небо. Отдалившись от острова, сидим с ней, наслаждаемся покоем. Здесь только мы, и ветер нежно осыпает нас поцелуями в эти последние мгновения, что мы с мамой вместе.

Я говорю с ней, прошу прощения за то, что не был рядом. Однако не даю обещаний, которых не смогу сдержать. Если я хочу вернуть Эллу, придется расстаться с доброй половиной души. Придется стать таким же гнилым и безжалостным, как высотники. Единственное обещание, которое я все же даю, самое трудное.

Но я не подведу.

Утерев нос и глаза, беру мамино тело на руки. Прижимаю к себе, как прижимал по ночам, когда нападал приступ. Дрожащим голосом пою «Песню падения». Ее горестные строки звучат на всех панихидах, повествуя о том, что жизнь каждого – это возвышение, стяжание статуса и богатств. Но в конце все мы равны. В конце все мы падаем.

И я отпускаю мать, вернув ее небу. Глядя, как она падает, мысленно возношу молитву в надежде, что, куда бы ни отнесли ее ветры, она упокоится с миром.

Глава 04

Я Конрад, сын Элис.

Не из рода Урвинов. Это имя было украдено узурпатором и братоубийцей. И я не Хейл – лучше уж буду носить имя Элис, в память о матери. И все же теперь, когда мать больше не сдерживает меня, мои темные амбиции разгораются неистовым пламенем.

Я не должен был ее оставлять, однако на смрадных улицах Низины мы оказались не по моей вине. И это не я проделал дыру в черепе отца. Не я убил Хейлов. Не я стер огнем имя маленького мальчика, лишив его будущего.

Сидя на жестяной крыше в лучах теплого полуденного солнца, я смотрю на окна поместья Урвинов, сверкающие на вершине горы.

Дядя пожалеет о том, как обошелся со мной.

На улицах все еще видны следы разрушений, причиненных горгантавнами. Со дня нападения прошел месяц. Хэддоки потеряли солярий и за пару дней восстановили его, но мало что было сделано в помощь Низине. Очередь за водой из колодца с каждым утром становится все длиннее. Водопроводчики так и не починили трубы. Нам только и остается, что таскаться на реку Холмстэд.

Спрыгнув с крыши, приземляюсь в талый снег. Лед трещит под подошвами новых ботинок, когда я иду затененным переулком. На поясе у меня болтается отцовская трость. Мамину я спрятал, чтобы не нашли домочадцы Макгилла.

– Славная куртка, – раздается из-за спины.

Я иду не задерживаясь.

– Чего это милашка срединник забыл в Низине? – спрашивает женщина. – Заплутал, сладенький?

Позади слышны шаги.

– Эй, парень! – Меня грубо хватают за плечо. – Я сказал: славная у тебя…

Отцовской тростью я наношу колющий удар грабителю в горло, и тот, кашляя, пятится. Его дружки, мужчина и женщина, скалят гнилые зубы. Достают собственные трости.

Я прищуриваюсь.

Спасибо наследству, я больше не слаб. За прошедший месяц отъелся, оброс мускулами. Прикупил одежды. Теперь даже эта шпана, втроем, не справится с моим внутренним зверем.

Оставив их на земле корчиться от боли, складываю трость, приподнимаю воротник новой куртки и иду себе дальше. Здесь, в Низине, мои новые ботинки и шмотки привлекают внимание, зато выше по склону я сольюсь с окружением.

Переступаю через стонущую троицу.

Мать велела проявлять сочувствие к низинникам. Не ложное и корыстное, свойственное лотчерам, а искреннее, неподдельное сострадание. Жаль, но это невозможно, ведь эти трое выдавили бы мне глаза – только чтобы завладеть моей теплой курткой. Немногие низинники находят способ возвыситься, преодолеть препятствия, возникшие перед ними. Остальные – как крабы в ведре, тянут на дно любого, кто попытается вылезти.

Выхожу из переулка, и теплый солнечный лучик чиркает по затылку.

С наследством я стал новым человеком. И все же кошелек мой недостаточно туг для того, чтобы предпринять следующий шаг. А ведь задуманное идет вразрез со всем, что я говорил себе, оказавшись в Низине.

Вскоре достигаю стены и, оставив позади вонь канав, иду мимо кирпичных домов и прилавков с едой. В средней части Холмстэда беззаботно носятся дети. Здесь люди выстраиваются в очереди к прилавкам кондитерских. Потом, сидя под сенью деревьев, они уплетают пирожные и пьют горячий шоколад с карамелью, привезенный с Истлока.

У срединников те же притязания на стиль, что и у высотников – цилиндры, пышные платья, вульгарный макияж, – но они всего лишь дешевые подражатели. На них пиджаки из тонкой ткани и поддельные туфли.

Я в своем новом наряде прекрасно сливаюсь с этой толпой. Мой костюм – белая жилетка, черная куртка и мощные ботинки на шнуровке – куплен в лавке поношенных вещей. Не каждый день срединник продает низиннику полный комплект одежды, но деньги есть деньги, и неважно, откуда они взялись.

На следующей улице царит суматоха: рядом порт Средины, и десятки кораблей, копьями пронзая голубую даль, идут к нашему острову. У причала матросы разгружают огромные металлические корабли со свежим уловом. Двое мужчин ведут парящий контейнер вдоль пирса. Ящик ломится, заполненный зверского вида шелтавнами. Эти полутораметровые твари, круглые, как крабы, щелкают металлическими клешнями в тщетных попытках перекусить толстые прутья.

Миную ворота, ведущие к Вершине, у которых несколько стражей приглядывают за толпой. Их цех охраняет меритократию, дабы статус привилегированных оставался при владельцах. Днем стражи ослабляют бдительность: им нет дела до низинников, которые проскальзывают мимо них. Видимо, еще и потому, что на Высокой арене сегодня дуэль, а вход туда открыт для каждого.

На Вершине лавки побольше, устроены с размахом, в несколько уровней, а в ресторанах подают дорогущие блюда вроде бока горгантавна, нежных медальонов из говядины и пишонов с лимонной корочкой. Каждое сто́ит больше, чем я унаследовал. Высотники сидят на украшенных цветами балконах, потягивают сладкий чаек, обсуждая, кто может сегодня победить или какому из высотных родов следующим бросит вызов какой-нибудь срединник. Между двух толстых колонн полощется на ветру сине-золотой плакат с именами двух семей, которым сегодня предстоит сойтись на арене:

АТВУД vs МЮРИЭЛЬ

Я морщусь от омерзения. Атвуд. Это имя оскорбляет мой слух. Грязные выродки не умещаются в собственном огромном поместье. Детей плодят с той же легкостью, с какой разбивают противникам лица. Атвуды – смертельные враги Урвинов вот уже сорок с лишним лет, с тех пор как мой прадед по отцовской линии размозжил на дуэли трахею Стефану Атвуду и отдал его титул герцога Фрозенвейла своему союзнику. Потом он должен был сослать Атвудов в Низину, но из уважения к их силе сбросил проигравших на Вершину Холмстэда. Думал, что, если дать им поместье здесь, родовая вражда сойдет на нет.

А она только усугубилась.

Отец рассказывал мне эту историю, желая показать, как своим милосердием мы открываем врагу слабое место.

– Думаешь, у Глинды из Мюриэлей есть шанс против Атвуда? – спрашивает рядом со мной одна высотница у другой. – Глинда быстра, как хлыст, и тупа, как трость.

– Нет. Глинда – всего лишь очередная срединница, которую сокрушит высотник.

– Кто из Атвудов примет вызов?

– Так ли это важно? Они все здоровые, как горгантавны.

Обе женщины смеются.

Атвуды славятся своими победами в дуэлях. Берут, правда, не техникой, а грубой силой. Кем бы ни была эта Глинда из Мюриэлей, ее просто раздавят.

Я скорее опилки в глаза вотру, чем стану смотреть на поединок с участием Атвуда. Правда, если пойти, есть шанс, что последняя деталь моего плана встанет на место. Дядя ненавидит Атвудов не меньше моего и не упустит шанса взглянуть, как их унизят на арене.

Свернув на следующую улицу и удаляясь от рынка, выхожу к огромному зданию с куполом. Это Высокая дуэльная арена. У входа висят плакаты со скрещенными тростями. По стальному тоннелю внутрь втекает толпа. Встаю в очередь и слышу спереди приглушенный гомон. Тоннель оканчивается входом в гигантский амфитеатр. Между рядами скамей вниз, к бетону арены, тянутся лестницы.

Мимо меня протискиваются возбужденные люди. Улыбается, сидя на плечах у отца, маленький мальчик. Кто-то принес с собой сахарную кукурузу и желейные бобы.

Арена вмещает тысячи зрителей. И хотя вход на галерку для всех остается бесплатным, тем, кто желает оказаться поближе к действию, следует оплатить проход в одной из кабинок.

Я направляюсь к ближайшей, но тут кое-кто привлекает мой взгляд: девушка сидит среди университетских студентов, закинув грязные боты на перила балкона. На ней совсем нет украшений, да и косметикой она, похоже, не пользуется. Она потрепана, но явно не из низинников.

Смеется за компанию с приятелями, парнем и девушкой.

Я уже собираюсь проследовать дальше, и в этот момент моя спасительница меня замечает. Под ее взглядом я словно тону в синем море. Помнит ли она, как вытащила меня из-под падающей стены? Той ночью стояла темень и кругом царил хаос. Но вот она с улыбкой встает и направляется в мою сторону.

Я же оборачиваюсь, ожидая увидеть того, к кому она на самом деле спешит.

– Ого, – обращается ко мне девушка, – а ты отмылся и набрал массу. На мясо налегал?

– Вроде того.

– Милый кулон, – говорит она, кивая на цепочку Эллы у меня на шее. – Что это?

Я поднимаю воротник повыше.

Девушка хмурится.

Мать сказала бы, что сейчас надо выразить благодарность, но меня всегда окружало слишком много тех, кто прятал свои истинные мотивы.

– Ну, так чего тебе? – спрашиваю.

– Думаешь, мне от тебя что-то нужно?

– Да.

Она качает головой.

– Любой на моем месте поступил бы так же. – Протягивает мне руку. – Брайс из Дэймонов.

Я медлю, но потом, так и не дождавшись, когда она раскроет намерения, медленно пожимаю ее крохотную ладошку. А рука у нее сильная, кожа грубая, зато теплая.

– Ишь, подозрительный, – говорит Брайс.

– Ни разу не слышал про Дэймонов.

Она кивает.

– Так мы не с Холмстэда. Я учусь в Университете, хотя не уверена, надолго ли еще здесь останусь. Хочу пройти Отбор, а у студента больше шансов на успех. – Она неловко тянет на себя руку. – Ты не мог бы, э-э, отпустить?

– Ах да…

Я прячу руки в карманы куртки, а Брайс тем временем смотрит, как заполняются трибуны. Дуэль начнется через пять минут.

– Как твое имя? – спрашивает она.

– Конрад.

Она опускает взгляд на орла на моей трости. Возможно, даже узнает его.

– Фамилия-то у тебя есть?

– Да.

– И какая?

Я молчу, и она хмурится.

– Что ж, видимо, твой запас словоохотливости исчерпан. Было здорово снова увидеться, Конрад. – Она делает шаг назад. – Приятного зрелища.

Однако стоит ей повернуться, и я окликаю ее:

– Почему ты меня спасла?

– Я же сказала. Чего еще ты ожидаешь услышать?

– Не бывает бескорыстных поступков.

– Просто некоторые хотят быть выше того, на что толкает нас этот мир, Конрад, – не оборачиваясь, возражает Брайс.

У меня краснеет шея. Она говорит прямо как моя мать.

Расплачиваясь на кассе одной из последних монет, я оборачиваюсь – Брайс смотрит на меня и тихо улыбается.

Да кем эта Брайс из Дэймонов себя возомнила?

Прогнав мысли о ней, я занимаю место на скамье поближе к арене. Вокруг возбужденные срединники хрустят ароматной гранолой с попкорном.

Вновь оказаться здесь – какое-то нереальное чувство. На всем острове это единственная арена высочайшего класса. Мы с отцом приходили сюда каждые выходные. Он использовал это как урок для меня. Как сейчас помню: он, красивый в своей серой форме, обожаемый и низинниками, и высотниками, такой благородный, восседает на возвышении, на месте эрцгерцога.

Его голос ясно звучит в моей памяти: «Придет день, Конрад, и ты встанешь во главе рода. Последуют вызовы. Кто-нибудь возжелает твоих титула, дома и состояния. Тебе предстоит с честью отстаивать их перед всем островом. Запомни, сынок, лучше погибнуть на дуэльной арене, чем жить с позором, сознавая, что твоя семья все утратила».

Сегодня место эрцгерцога возвышается над ареной незанятым. Я в нетерпении притопываю ногой. Лучше бы дяде прийти.

Вскоре толпа раздражается ревом – из темного тоннеля на арену выходит чудовищное семейство Атвудов. Низинники с воплями вскакивают с мест. Атвуды, ведомые своим патриархом, Аггресом, победно вскидывают руки. Я хмурюсь. Мужчины – в рубашках с закатанными рукавами, женщины – в отвратительных платьях.

Явилась вся стая. Даже малые дети.

По телу пробегают мурашки, когда из тоннеля тяжелой походкой появляется еще один Атвуд, омерзительнее прочих. Ботинки у него размером с лодки, а мускулы – с валуны. Себя он называет Громилой, и ему шестнадцать, как и мне. Его огромная башка обрита, а брови такие светлые, что сливаются с кожей.

Громила не просто наследник Атвудов, но еще и колоссальная куча крачьего дерьма высотой два с лишним метра. Когда мы с матерью оказались в ссылке, он стал преследовать меня. Однажды отнял лекарство, забрав его из моей сломанной окровавленной руки, и бросил в стоки. Я несколько часов дрался в Низинной яме, а выйдя, увидел, что он подстерегает меня у входа: пришел посмотреть на бой и дождался, пока я ослабну. Подонок.

Ни разу мне не удалось победить его в драке.

По другую сторону ямы из тоннеля появляется женщина с проницательным взглядом. Атвуды шипят на нее. Как и низинники на балконах.

Срединница, Глинда из Мюриэлей, стиснув красную трость, осматривает семейство Атвудов. Видимо, прикидывает, с кем из них придется сражаться.

Я бы проникся уважением, если бы не знал, кто подтолкнул ее к этому. Немногие решатся бросить вызов Атвудам. Они – чудовища с такими крепкими челюстями, что запросто льву лапу откусят, и, можно сказать, годами держали нож у спины Урвинов, угрожая бросить вызов кому-нибудь из союзников дяди, прочим герцогам и герцогиням Северных пределов. Если бы им удалось вернуть себе титул, они вызвали бы на поединок самого дядю. Зато, если бы кто-то низверг Атвудов в Низину, дяде больше не пришлось бы из-за них волноваться.

В конце концов, вызов эрцгерцогу может бросить только герцог или герцогиня.

А уж сумма, которую дядя наверняка отвалил Глинде, чтобы та рискнула жизнью и вышла на безнадежный бой…

На вершине амфитеатра появляются охранники, а среди них – тот, кого я ненавижу еще сильнее, чем Громилу. Тот, при виде кого я сжимаю трость.

Ульрик из Урвинов направляется к особой платформе. Рядом с ним новая компаньонка, какая-то женщина из высотников с длиннющими ресницами. Она цепляется за дядину руку, словно за веревку, по которой хочет подняться к статусу знаменитости.

Атвуды показывают ему средний палец. Ненависть к эрцгерцогу – это, пожалуй, единственное, что роднит меня с отвратным семейством. Дядя же, впрочем, их словно не видит. Как обычно.

Он занимает свое место на возвышении, и член дуэльного комитета выходит к толпе, представляет дуэлянтов. Стоит ему объявить соперника Глинды, и у меня глаза лезут на лоб.

Держа в руке огромную трость, Громила тяжело выступает вперед.

Он уже взрослый, имеет право принимать вызов от имени рода и сейчас с кислым видом окидывает взглядом Глинду. Прямо слышу, как стонет трость в его стальной хватке. Я как никто знаю силу кулаков Громилы: они сокрушили меня, отправив истекать кровью в грязи.

Дядя стряхивает с себя спутницу и подается вперед. В его глазах победный блеск. Он не хуже меня знает, что Громила изобьет до полусмерти любого. Однако навыки владения тростью у того оставляют желать лучшего.

Для Атвуда это возможность доказать, что он сильнейший. И когда родители отойдут в мир иной, он станет благородным защитником родового статуса.

Член дуэльного комитета подносит к губам запонку-коммуникатор, чтобы его голос был слышен всем.

– Глинда из Мюриэлей бросила вызов Атвудам и претендует на их статус. Если она победит, все, чем владеют Атвуды, перейдет к ней, а сами Атвуды падут в Низину. – Он умолкает, изобразив легкую коварную улыбку. – Если же Глинда как претендент проиграет, ее дальнейшая судьба, сама ее жизнь окажутся во власти Атвудов.

Атвуды кровожадно переглядываются. Ни дать ни взять волчья стая.

Под барабанную дробь Глинда и Громила расстегивают и снимают куртки, оставшись в свободных сорочках. Затем по приглашению члена комитета ступают в очерченный круг. Толпа напряженно привстает. Дуэль началась.

Громила бросается на соперницу, желая побыстрее закончить бой. Она же делает шаг в сторону и бьет его в ребра. Громила с пыхтением падает на колено.

Касание. Как быстро.

Вся толпа поворачивается к трем судьям на платформе у арены. Коротко посовещавшись, те вывешивают единицу под именем Глинды на белом табло под столом.

Низинники злобно шипят.

Я же невольно улыбаюсь, слыша ворчание Громилы.

Со времен моего прадеда еще никто не побеждал Атвудов. Но по вине его же милосердия Атвуды последние восемьдесят лет сохраняют свой статус.

Толпа пораженно молчит, зато дядя встает и аплодирует. Еще очко в пользу Глинды – и Атвуды падут. Мало что меня так порадует, как сцена избиения Громилы, однако сейчас, когда начинается второй раунд, мне пора дальше.

Пристегнув трость к ремню, я боком, мимо недовольных зрителей продвигаюсь к ступеням. У края балкона, у широких колонн, на которых помещается платформа эрцгерцога, стоят на страже охранники. Некоторые зрители сердитыми взглядами провожают меня вниз по лестнице, но большинство все же увлеченно следят за дуэлью. Ситуация накаляется.

Громила и Глинда скрестили трости.

Охранник, прислонившийся к дальней колонне, присматривается ко мне. Нас разделяют несколько высотников. Делаю вид, будто споткнулся, и в падении толкаю одного из них прямо на охранника. Оба валятся с ног. В суматохе вскакиваю на колонну и лезу вверх. Неважно, что упавший охранник орет. Мне бы только успеть вскарабкаться на платформу.

Наконец удается уцепиться за ее край. Охранник внизу кричит что-то в запонку-коммуникатор, а меня вдруг хватают за шиворот. Втаскивают на платформу и, не давая встать, наступают на горло.

Это тот самый здоровяк, что чуть не выбросил меня с края острова.

– Ты?! – выпучив глаза, восклицает он.

Однако, услышав дядин голос, я широко улыбаюсь.

– Конрад жив? – Дядя встает, переводя яростный взгляд с меня на охранника и обратно.

– Я… – бормочет телохранитель. – Нападение горгантавнов…

– Молчать!

Толпа ревет, когда судьи присуждают очко Громиле. Ничья.

Лицо дяди наливается краской, а низинники ликуют. Громила посмеивается и утирает кровь с лица, ждет, пока Глинда поднимется. Та морщится, хватаясь за бок.

Дядина спутница смотрит на меня:

– Кто это, Ульрик?

– Уйди, – велит он.

– Прошу про…

– Пошла вон! – Дядя указывает ей на ступени. – Все равно ты мне надоела.

Женщина в ужасе, подобрав подол платья, спешит прочь.

Наконец дядя подходит. Щелочки его прищуренных глаз похожи на лезвия бритвы.

– Смотрю, – произносит он, сжимая кулаки так, что скрипит кожа перчаток, – тебе выпал еще один шанс, но ты растратил его впустую… Снова.

Мне еще сильнее наступают на горло, и я кривлюсь. Дядя опускается рядом на корточки и смотрит на меня чуть ли не с восхищением. Я пытаюсь оторвать ногу в ботинке от горла, но не могу, сил не хватает. В глазах темнеет, однако тут дядя жестом велит телохранителю отойти.

С кашлем перекатываюсь на бок. Горло жжет.

– Я пришел повидаться, дядя, – сипло выдавливаю я.

– Чего ради? – снова щурится он.

Ухватившись за перила, встаю, оправляю куртку и заглядываю в его холодные глаза:

– Решил принять твое предложение. Я пройду Отбор.

Между нами повисает тишина. Взгляд дяди скользит к отцовской трости у моего пояса.

– Считаешь себя достойным имени Урвин?

В его голосе яд и угроза. На какое-то мгновение мне успевает показаться, что я совершил большую ошибку и дядя не поверит моим словам. Но вот на его лице появляется победная улыбка; возможно, он даже думает, будто я наслаждаюсь этим моментом, забыв, как он убил моего отца и бабку с дедом и украл мою сестру, дабы сделать ее подобной себе.

Дядя отводит меня к сиденьям, и вместе мы молча смотрим, как Глинда отступает, уклоняясь от серии выпадов Громилы, а тот потом устало опирается на трость.

Не сходя с места, Глинда жестом подзывает соперника. Он с ревом кидается в новую атаку, свирепо размахивая оружием. Однако ни один удар не достигает цели.

Прочие Атвуды в это время встревоженно кричат, дают Громиле подсказки. Он отвлекается, и Глинда в этот миг переходит в нападение.

– Берегись! – успевает выкрикнуть кто-то из Атвудов.

Трость Глинды врезается Громиле в горло. Он уже хочет ответить, но тут у него подгибаются ноги.

Громила падает без сознания.

Мгновенная победа.

Дядя вскакивает с места, аплодирует. Трибуны пораженно молчат, ведь заклятый враг Урвинов падет в Низину.

– Возвышение, – говорит, обернувшись ко мне, дядя, – у нас в крови.

Глава 05

Стража порядка не ждет наступления утра, чтобы выгнать Атвудов из дома.

Колонна стражей, подобно белой змее, маршем входит в черные врата поместья, дабы выпроводить из него огромное и мерзкое семейство.

Я подаюсь вперед, облокотившись о перила балкона. С высоты поместья Урвинов весь остров виден как на ладони, что уж говорить о ближайших имениях. Прочие высотники тоже наблюдают за процессом с балконов. Некоторые пришли к самым воротам Атвудов.

В морозном вечернем воздухе мое дыхание вырывается изо рта облачками пара. Долго же Атвуды тенью преследовали меня в переулках Низины. Мне бы смаковать этот момент, но, глядя, как рядом со мной празднует победу дядя, чувствую подступающую дурноту.

– Нашим врагам суждено пасть, – говорит он.

По меньшей мере полсотни Атвудов возмущенно покидают дом, крича о несправедливой доле. Некоторые пытаются утащить кошели с деньгами, старинные вазы и прочие ценные вещи, однако Стража отнимает у них все, кроме тростей и курток.

Все, чем до этого обладал род Атвудов, отныне принадлежит другому человеку. Глинда из Мюриэлей улыбается, стоя позади шеренги стражей, смотрит, как это семейство топает к вратам. Отныне поместье Атвудов называется Мюриэль. Оно принадлежит Глинде – вместе со всем, что есть у нее в Средине. Может быть, она продаст ту собственность. Так поступают большинство новоиспеченных высотников.

Бесславное падение Атвудов не проходит тихо. Они кричат во тьму ночи.

Такова система. Меритократия. Только сильный имеет право оставаться на Вершине, пока остальные дерутся за крохи.

– Высотники всегда впереди, потому что им предначертано вести, – говорит дядя. – Наши низинники выработали твердость духа, непоколебимость. Даже они могут защитить нас, случись великому врагу когда-либо вернуться. – Сделав паузу, дядя смотрит на горизонт, на цепочку крохотных островов вдали, светящихся огоньками. – Он где-то там.

Я молча вспоминаю, как отец временами говорил то же самое. Предупреждал об угрозах Скайленду. Острова, мол, не просто так парят в воздухе, и черные облака тоже не сами по себе появились.

Мой взгляд падает на разрушенные домишки низинников. Дядя ошибается насчет высотников. Они не сильные, свою власть поддерживают за счет того, что внизу люди слабые и голодные, а многие соседи с Вершины – ненасытные. Истинная меритократия на Холмстэде – это мираж. Дядя в своем неизбывном коварстве вовсю пользуется лазейками в нашей системе. Платит срединникам, чтобы те бросали вызов его высотным врагам, подбивает друзей-высотников на поединки с соперниками-герцогами с соседних островов. И еще он окружил себя богатыми лотчерами, для которых пик амбиций – покупать дорогие шмотки, сшитые по мерке, и наедаться от пуза. Возможно, Глинда из Мюриэлей поднимется выше. Возможно, однажды бросит вызов какой-нибудь герцогине, однако я слишком часто видел, как высотники довольствуются однажды завоеванным статусом.

– Глянь-ка, вон и твой детский соперник, – говорит дядя, указывая на Громилу, идущего последним в цепочке Атвудов. Младшая из сестренок берет его за руку, и он опускает голову. – Разве тебе не радостно, Конрад? Его растили, чтобы однажды он бросил вызов тебе.

Лысая башка Громилы поблескивает в свете луны, а когда он поднимает взгляд на поместье Урвинов, на его лице отражается гнев.

– Теперь, когда Атвуды все потеряли, – посмеивается дядя, – его отринут. Как бы я ни презирал эту отвратную семейку, но их умение безжалостно избавляться от балласта уважаю.

Громила плетется в хвосте, осыпаемый оскорблениями, однако я отказываюсь испытывать к нему жалость. Разве я могу забыть, как его кулаки месили мой голодный живот? Или как он выбросил в стоки лекарство для моей матери?

– Урвинов не должна постигнуть судьба Атвудов, – говорит дядя, затем оборачивается и смотрит на меня решительно; в его взгляде – сталь горгантавна. – Ты хочешь вернуть сестру, чтобы семья воссоединилась, Конрад. Так ведь и я желаю твоего возвращения, чтобы вновь написать твое имя на Стене Урвинов. Однако сперва ты должен показать, что наделен нашей силой, что в твоих венах течет кровь победителя и ты умеешь возвыситься даже среди цехов.

Широким шагом он направляется в кабинет, где пульсирует свет теплошара. Напоследок я еще раз бросаю взгляд на семейство Атвудов, сломленных и опозоренных, бредущих вниз по склону горы. Им суждено поселиться в каком-нибудь безымянном домишке в Низине, и это еще при условии, что таковой для них там найдется. Возможно, они вышвырнут кого-то на улицу, и не один раз. А то и целый район к рукам приберут.

– Идем, – зовет дядя.

Я вхожу в кабинет. Луна заглядывает в сводчатые окна, освещая знакомую стену из книг и украшенную тростями предков каминную полку. Дядя смотрит на меня, сидя за столом и сложив у подбородка унизанные перстнями пальцы.

– Урвины поколениями занимали Вершину, – произносит он, – но еще никого в истории рода не проводили через Цеховой отбор. – Он делает паузу. – В этом году Стража порядка и Охотники набирают большое число рекрутов.

– Охотники и Стража? Я погибну. Наверняка.

– А если нет… получишь все, чего хотел, и даже больше.

– Все? Мать мертва.

– Да, я слышал.

Я стискиваю зубы. Этот человек совершенно ничего не испытывает. Его сердце выжали досуха, оставив мертвую оболочку в груди. Но я стискиваю в руке кулон Эллы. Только из-за нее я стою здесь. Я должен разлучить сестру с дядей.

– Так ты из-за смерти матери, – тихо произносит он, – изменил решение?

– Ради семьи я готов на все.

Ему явно весело.

– Будь это правдой, твоя мать осталась бы жива. Согласись ты на испытание месяц назад, Конрад, и я бы вернул Элис в дом, поселил бы с нами. – Он заглядывает мне в глаза. – И купил бы ей лекарство.

Услышав это откровение, я вдруг ощущаю такую острую вину, что становится дурно. Однако потом прикидываю, как восприняла бы дядино предложение мать. Она бы точно не согласилась. Дядя убил ее мужа, ее родителей, и она бы не стала рисковать мной – даже ради возможности воссоединиться с Эллой.

– Ты умеешь скрывать эмоции, племянник, и тебе придется часто их прятать для прохождения испытания, какой бы цех тебя ни выбрал. – Сделав паузу, он смотрит мне прямо в глаза. – Даже больше: в цехе, который тебя возьмет, тебе предстоит возвыситься и доказать свою силу.

– А если меня не выберут?

– В твоих интересах пройти Отбор.

Я провожу языком по зубам. Меня мутит от этого человека. Мутит от этой комнаты. От того, что он все еще жив, а отец – нет.

– Где Элла?

– Возвышается.

– Что это значит? Где она?

– Не здесь, Конрад. Она становится достойной своего наследия.

– Она еще слишком мала для Отбора, дядя.

– Я в курсе, – смеется он. – Вот если возвысишься, то воссоединишься с ней. – Указывает мне за спину, туда, где у двери лежит кошель. – Это деньги, которые потребуются для Отбора. – Замолчав, откидывается на спинку кресла. – Ты ведь не сбежишь, прихватив их и оставив позади Холмстэд и все, что с ним связано? Хотя мог бы начать новую жизнь.

– Этому не бывать. – Я прячу кошель в карман. – Семью не брошу.

Дядя усмехается:

– Уж постарайся, на этот-то раз.

Прикусив язык, я разворачиваюсь и выхожу. Но в коридоре меня настигает дядин оклик:

– Возвысься, Конрад, или не возвращайся.

⁂

Проходят недели, и я в это время, готовясь к Отбору, помогаю Макгиллу отстраивать таверну. В цехах Охоты и Стражи требуется физическая сила. Вот я и таскаю доски и бревна, а по вечерам бегаю, чтобы укрепить легкие. Почти каждую ночь хожу в Низинную бойцовую яму. Тренировка с тростью не прекращается. Мои сила и выносливость выросли, тело наконец-то способно выполнить все то, чего требует разум. Я побеждаю в дуэлях – легко, да еще и зарабатываю какие-никакие деньги. Деньги, которые Макгилл заслужил в благодарность за то, что позволял нам с матерью жить у себя все эти годы задаром. Деньги, которые я плачу ему за то, что сейчас он позволяет мне жить с ним и его семьей.

Наконец приходит Отборочный день, и я проталкиваюсь через толпу на срединных улицах. Я только что из местной библиотеки, где прошел рекрутский тест, и в кармане куртки у меня надежно припрятан запечатанный конверт с результатами. Отборочный день – самый важный праздник в году. Улицы гудят от возбужденных голосов. В переполненных тавернах пьют, музыканты на тротуарах исполняют веселые песни, в лавках продают значки с символикой цехов. И хотя в этом году всего два цеха пополняют ряды за счет рекрутов с Холмстэда, все остальные тоже прислали представителей к нам на остров.

Через толпу несется человек из Водопроводчиков. За спиной у него развеваются полы небесно-голубой мантии с символом цеха – низвергающимся водопадом; на форме поблескивает серебряная медаль. Это лидер. Несколько низинников стреляют в него недобрыми взглядами. Они-то еле-еле могут наполнить водой свои ведра, а он тут на праздник явился. В этом году Водопроводчики даже новеньких не берут.

Крепче прижимая к себе отцовскую трость, иду дальше через галдящую подвыпившую толпу. Тест вымотал меня, пришлось вспоминать лекции, что читала мне годы назад мама. Впрочем, уроков я не забыл, и ее голос провел меня через раздел кристаллической инженерии. И хотя в некоторых местах пришлось особенно непросто, я уверен: ее труды окупились.

Из ворот Средины попадаю на битком забитые низинные улицы. В ноздри бьет вонища отходов. Так и подмывает нырнуть в переулок, подальше от карманников, но в моих теплых вещичках лучше держаться солнечной стороны с ее воришками, чем бродить в тени, где грабители рады будут пришить меня ради куртки.

Свернув за угол, натыкаюсь на огромнейшую кучу крачьего дерьма.

Громила выходит из переулка, лицо у него в красных пятнах от гнева. А когда наши взгляды встречаются, мир вокруг словно бы замирает.

Громила из Атвудов – то есть я думаю, что он все еще Атвуд, – пробыл в Низине всего пару недель, а уже выглядит голодным и опасным, как никогда прежде.

– Урвин, – выплевывает он.

Здоровенная уродливая морда делает его похожим на лысого хряка.

– Я не Урвин, – говорю. – Я сын Элис.

– Это не меняет того, чья кровь в твоих жилах. – Он смотрит на мою трость.

– А как насчет тебя, Задвуд? Родня еще не прогнала?

Он до хруста сжимает кулаки, роняя с ладоней хлопья запекшейся крови. Позади него в переулке лежит человек без сознания с вывернутыми карманами.

Громила окидывает взглядом мою теплую одежду:

– Вы посмотрите-ка. Снова разбогател? Гони монету.

– Перебьешься.

Он издает рычание и кидается на меня. Нырнув ему под руку, раскладываю трость. Кончиком бью его в подбородок, а потом бегу.

– Трус! – воет Громила.

Ненавижу бежать. Бегство – в духе лотчеров, но я этому зверюге макушкой достаю до груди и не могу рисковать. Он ведь запросто отнимет у меня все.

Позади грохочут подошвы его огромных ботинок. Громила, конечно, много чего умеет, но только не бегать быстро. Каждый его шаг словно бы сотрясает землю, заставляя дрожать дома.

Обогнув угол, прыгаю в проезжающий мимо ржавый экипаж. Миную на нем группу поющих низинников.

Громила останавливается и, прищурившись, пытается найти меня взглядом. А когда наконец замечает, я смеюсь и салютую ему средним пальцем. Громиле остается только смотреть, но что-то в его взоре пробуждает во мне недоброе предчувствие. Наша война никогда не закончится. Он будет гоняться за мной до края небес.

Отъехав на пару улиц, спрыгиваю со старого экипажа, готовый провести следующие несколько часов, помогая Макгиллу с таверной. Но всякий раз, приходя туда, где погибла мать, я ощущаю внутри пустоту. Мне дурно.

– Ступай, – говорит Макгилл. – Сегодня же Отборочный день. Очередь длинная. А если тебя отберут, то тебе, возможно, никогда не придется драться на дуэлях.

– Ты уверен?

– Я еще силен, – говорит он, забирая у меня молоток. – Ступай. – С улыбкой треплет меня по щеке. – Удачи, Конрад, сын Элис. Не посрами память матери.

– Удачи? В этом году тысячи претендентов. Она мне понадобится.

Даже с дядиным влиянием шансы невелики.

Я пробегаю Низину, прыгаю сзади на экипаж и на нем еду по Средине, к гигантскому имперскому зданию с двенадцатью белыми колоннами. Это Эквилибриум, его огромные окна сверкают на солнце. Здесь любой может официально бросить кому-нибудь вызов. Эквилибриум – сердце меритократии Холмстэда. Однако мне некогда любоваться величественным видом здания; сердце опускается при виде большущей очереди, что змеится наружу из вращающихся стеклянных дверей. Кругом молодежь: те, кого я знал, еще будучи высотником; те, с кем сражался на Низкой арене; те, кто некогда звал меня другом, но бросил замерзать в ледяных канавах, когда я опустился в Низину.

У входа стоит парень, Сергей из семьи Кузнецовых, который когда-то играл со мной в живом лабиринте поместья Урвинов. В детстве он клялся, что ничто не разорвет нашу дружбу – скорее небо расколется.

Он смеется за компанию с другим пареньком, но вот оборачивается, и мы встречаемся взглядами.

Я жду, пока он рассмотрит меня. Вспомнит.

Закрыв рот, Сергей быстро отворачивается к дверям, а я смотрю ему в затылок. Поверить не могу, что когда-то считал его другом.

Встаю в конец очереди. Впереди меня – ровесники или ребята чуть старше. У каждого три попытки пройти Отбор, на них дается три года. Если кого-то к двадцати годам не отберут, то надежды у него больше нет. Некоторые цеха вроде Науки и Политики предпочитают претендентов постарше, девятнадцатилетних, зато цеха Охоты и Стражи порядка берут молодых и податливых.

Миновал час, я прохожу во вращающиеся стеклянные двери и оказываюсь в белой палате со сводчатым потолком. Надо мной возвышаются четыре колонны, столпы меритократии: отобранные, высотники, срединники, низинники.

Последний раз я входил в Эквилибриум еще мальчишкой. Отец взял меня сюда выбрать дуэльную трость, которая была бы моей до тех пор, пока я не унаследую его. Я выбрал изготовленную на заказ, из дуба и стали горгантавна. Обошлась она в пять сотен монет. О, я не мог дождаться, когда получу ее, однако накануне заветного дня отец умер.

Меня окружают срединники, но и высотников пришло тоже немало. Статус отобранного – для тех, кто желает возвыситься без дуэлей. Некоторые создают себя за счет мускулов, другие – за счет мозгов. Статус отобранного соответствует лучшему и умнейшему, неважно, умеешь ты владеть тростью или нет.

За мраморным парапетом на втором уровне стоит женщина, внешне немного напоминающая мне отца. Во взгляде, которым она обводит тех, кто внизу, читаются интеллект и царственность, а еще деспотичность. Прищурившись, я узнаю Коко из семьи Ито, мастера-охотника. Она пришла, чтобы выбрать несколько человек из огромного множества претендентов и обучить их.

У нее на ботинках пятна грязи. Подол идеальной серебристой мантии портит прореха. Мастеру Коко почти восемьдесят лет. На поясе у нее нет дуэльной трости, но ее вообще редко кто из цеховых носит.

Мастер задерживает на мне взгляд, но ненадолго. Я не особенный. Она, возможно, и не ждала застать здесь сына Оллреда из Урвинов, ведь впечатлить ее мне пока нечем. В конце концов, для отбора в охотники происхождение неважно. Смерти плевать, кто твои предки.

К мастеру Коко присоединяется еще цеховик в белом мундире.

Адмирал Гёрнер все такой же высокий и сильный, как в тот вечер, когда я видел его на приеме у дяди. Он – еще один мастер, прибывший на Отбор от острова Холмстэд. Адмирал взирает на нас сверху вниз так, словно ищет всего лишь рабочие детали для отлаженной военной машины. Цех Стражи и так небезопасный, а тут еще участились нападения пиратов и горгантавнов. Зато он старейший и самый могущественный. Лучшие из прошедших Отбор получают образование и становятся офицерами небесного флота. Отправляются командовать свифтерами, линейными крейсерами и авианосцами.

Цех Стражи порядка непохож на цех мастера Коко.

– В цехе Охоты смертность двадцать процентов, – негромко сообщает подруге какая-то девушка у меня за спиной. – Так говорят. Двадцать процентов отобранных гибнут еще на обучении.

По коже пробегают мурашки, и я бездумно поглаживаю кулон Эллы. Если погибну, толку от этого моей сестренке не будет.

И все же охотникам хорошо платят, они командуют собственными небесными кораблями. К тому же в цехе у них свобода: выкупаешь корабль и можешь сам выбирать контракты. Летаешь где хочешь, главное – охотиться.

Над головами адмирала и мастера Коко висят стяги всех двенадцати цехов. У каждого свой цвет и символ. Искусство, Стража порядка, Сельское хозяйство, Наука, Водопроводчики, Мусорщики, Торговцы, Исследователи, Законники, Архитекторы, Политики и Охотники. Проходишь отбор в один из них, и его ремесло – твое до конца жизни. А еще статус отобранного нельзя оспорить через дуэль. Правда, в цехе все равно нужно возвыситься. Сумеешь – и ты мастер, и тогда уже получишь шанс бросить вызов за титул короля или королевы.

Самый высокий из всех.

Некоторые пальцем тычут в сторону мастера Коко и адмирала. Мальчишки и девчонки возбужденно переговариваются. Однако все они ахают, когда рядом с адмиралом Гёрнером появляется третья фигура. Дородный и бородатый мужчина в бурой форме с эмблемой мусорщика на груди. У него сплюснутый нос и редкие волосенки на круглой голове. Он сердито смотрит на нас, как на брызги из сливного бачка.

Этого человека зовут Герм из Деклоосов, он мастер-мусорщик.

– Мусорщики участвуют в Отборе? – с отвращением произносит какая-то девушка. – Пойду-ка я отсюда.

Она не одна. Следом за ней в дверь уходят еще несколько человек, бормоча, дескать, лучше рискнуть возвыситься через дуэли. Все они – лотчеры, богатенькие высотники, убежденные, будто здесь теряют больше, чем обретают.

– Вот именно! – кричит вслед уходящим высотникам Герм. – Я пришел, вы, обмылки! – Под его пристальным взглядом остальные претенденты умолкают. – Давайте, становитесь в очередь. Заплатите денежки. Только знайте, что одного из вас, глистенышей, выберу я. Никто этого не желает, но ничегошеньки поделать не может. Одного из вас я приговорю к паршивейшему ремеслу в мире, и никуда вы потом не денетесь. До конца жизни.

Пришедшие потрясенно смотрят на главного мусорщика. Уходит еще больше лотчеров, но низинники и срединники, явившиеся в палату, голодны. Их жизнь не баловала, и они рвутся проявить себя. Остается и немало высотников. Их, идущих на Отбор, отец считал лотчерами, слабаками, которые боятся отстаивать статус на дуэли. Вот только не каждый высотник с ним согласился бы. Все больше людей верят в то, что пройти Отбор – это великая честь, что интеллект выше грубой силы.

Дядя желает доказать, что Урвины обладают и тем и другим.

И все же, сколько бы нас ни учили, что все цеха равны, мало кто стремится в Мусорщики. Люди хотят в цех Стражи, Политики и Науки. Может быть, даже к Охотникам, но только не к Мусорщикам. Дядя никогда не позволит связать имя Урвин с цехом, который возится с нечистотами.

Герм провожает сердитым взглядом убегающих, а потом уходит по коридору.

Вскоре очередь разделяется на три группы, и в соседней я вижу знакомое лицо.

– Вот уж не ждала встретить тебя здесь, – говорит Брайс.

Я молчу.

– А ты прямо пышешь энтузиазмом, – замечает она. – Все так же считаешь, будто я жду от тебя чего-то за спасение?

– Да.

Она смеется.

– Никогда бы не подумала, что ты из тех, кто хочет пройти Отбор, Конрад. – Окидывает меня взглядом с головы до ног. – Ты сложен как дуэлянт.

– С едой везло.

Она кивает.

– Теперь-то назовешь мне имя семьи? – улыбается. – Я ведь не отстану.

Не понимаю я эту девчонку. Чего она так дружелюбна со мной? Мы же сейчас соревнуемся.

– Элис.

– Никогда такого не слышала, – озадаченно признается Брайс.

– Это имя матери.

– Уверена, она очень гордится.

– Она погибла.

Между нами словно возникает ледяная гора. Брайс потрясенно открывает рот. Бормочет какие-то соболезнования, но я не слышу ее через толпу.

– Что ж… – произносит наконец Брайс. – Удачи.

Я бы и ей пожелал того же, но не позволю ничему встать между мной и спасением Эллы от тлетворного, ядовитого влияния дяди.

Моя шеренга тянется к лестнице. Воняет дыханием и немытыми телами низинников. Очередь проходит по коридору, увешанному портретами нынешних мастеров. Сквозь окна льется солнечный свет. В конце коридора за столом сидят отборщики в черных мантиях с эмблемами всех двенадцати цехов. Они принимают от кандидатов деньги и результаты тестов.

И тут со стороны стола доносится голос, от звука которого у меня по коже пробегает мороз:

– Я все деньги отдал, так что бери меня на Отбор, а не то морду разобью!

– Нельзя, сэр, – говорит отборщица, хладнокровно скрещивая на груди руки. – Либо вы платите все двести монет, либо я вас не пропускаю.

– У меня отличные результаты, – настаивает Громила.

– Чудесно. Вас отберут, если вы кому-то понадобитесь. Однако денег все равно не хватает.

– Я не уйду с пустыми руками.

– Так, может, не стоило проигрывать на дуэли, Атвуд? – кричат ему из толпы.

Раздаются смешки.

Громила оборачивается, готовый врезать кому надо… Но прежде, чем он успевает выплеснуть гнев, вперед выходит невысокий паренек.

– Сколько ему недостает?

– Тринадцать монет.

Нефритовые глаза паренька скрыты за неопрятной черной челкой. Сам он – сущий заморыш, особенно на фоне Громилы. Он медленно открывает кошель и копается в его скудном содержимом. Края куртки у заморыша подрастрепались, а дуэльная трость погнута, но вот он, отсчитав тринадцать монет, ссыпает их в широченную ладонь Громилы.

Тот с прищуром смотрит на случайного благодетеля. Думает о том же, о чем и я: заморыш в будущем чего-то потребует. Чего-то значимого. Однако выбора у Громилы нет. Опустив голову, он бормочет слова благодарности.

– Не стоит, – отвечает мелкий. – Я Себастьян из семьи Авелей.

– Я Громила. Просто Громила.

Они пожимают друг другу руки.

Наконец подходит моя очередь.

Отдаю двести монет, плату за возможность быть отобранным. Это все, что выдал мне дядя. Протягиваю отборщику конверт с результатами тестов.

– Удачи. – Чиновник принимает у меня деньги и бумаги. – Если пройдете отбор, ваше имя назовут этим вечером в Высоком амфитеатре.

Разворачиваюсь и ухожу, а в животе у меня затягивается узел тревоги. Я всегда хотел быть господином своей судьбы, но теперь мне остается лишь надежда.

Глава 06

Я сижу вдали от сцены, а к подиуму Высокого амфитеатра, запинаясь, выходит мастер-мусорщик. Толпа притихает. Герм окидывает нас свирепым взглядом, затем, громко икнув, заводит пьяную пафосную речь:

– Ну, разве же это не великий момент? Видели бы вы себя со стороны, ветроплюи. Глазки так и светятся. Я бы и сам радовался, будь у меня надежда пройти в хороший, почетный цех. Но, угадайте, что со мной стало? – Он мрачнеет. – Меня взяли в Мусорщики! Сегодня одного из вас тоже туда заберут.

Я сглатываю.

Нахожу взглядом дядю. Тот восседает на платформе эрцгерцога возле сцены, лениво опустив руки на подлокотники кресла. Вид у него скучающий и раздраженный.

Громила сидит на самой дальней от сцены скамье. Подался вперед, сцепив ручищи. Взгляд у него напряженный и сосредоточенный. Он один, если не считать его младшей сестренки, как там ее… Кефалия? Кличка у нее вроде Петля. Она единственная из семейства пришла его поддержать.

Отчасти меня радует мысль, что Громила отправится в Мусорщики. Я слегка улыбаюсь, представив, как этот мордоворот корячится в стоках под городом. С другой стороны, он получит неоспоримый статус отобранного. А всякий раз, когда у Громилы была власть надо мной, он делал мою жизнь невыносимой.

– Вот мы и подошли к моменту, которого все ждут с таким нетерпением. – Герм заглядывает в листок у себя в руке и прочищает горло. – Итак, выбор Мусорщиков…

Я подергиваю ногой, крепко зажмуриваюсь. Сейчас этот человек решает, будет ли у меня шанс воссоединиться с Эллой.

– Мне выпала большая честь отобрать… Ариану из семьи Алькозе. Поздравляю, Ариана.

Я расслабленно опускаю плечи, да и вся толпа издает облегченный вздох. Тишину потом разрывает крик Арианы. Ее близкие-высотники вот-вот упадут в обморок.

Стражи порядка уводят девушку. Мать умоляет их отменить результаты. Бесполезно. И вскоре Ариана со слезами на глазах отправляется в недолгий путь к сцене. Герм заставляет ее поклониться, и она вяло следует за своим нетрезвым мастером в тоннель. Дальше они сядут на поезд, который отвезет Ариану туда, где она станет чистильщицей стоков.

Убитая горем семья Алькозе покидает амфитеатр, и на трибунах растет возбуждение. Мы пережили решение Мусорщиков. Все садятся немного прямее. У тех, кого не заберут Охотники, появится шанс стать стражем порядка. Кажется, что весь амфитеатр затаил дыхание, и на кратчайшее мгновение я успеваю вообразить себя не просто стражем, защитником меритократии Скайленда, но членом воздушного флота, который командует полным «воробьев» авианосцем.

Я нетерпеливо ерзаю на месте. Толпа затихает, когда на подиум поднимается главный охотник. Мастер Коко пристально смотрит на трибуны, однако ее лицо, будто мраморное, не выражает ничего. Наконец она тихо произносит в запонку-коммуникатор:

– Восемнадцать процентов. Примерно каждый пятый из прошедших отбор в Охотники не переживает учений. Примерно каждый пятый сгорит в черных облаках или в электрических стрекалах блобона; кого-то порвет надвое разъяренный шелтавн или проглотит горгантавн. Быстрая смерть для охотника, – говорит она, – это благословение. Кто из нас желает провести последние секунды жизни, беспомощно растворяясь во чреве гигантского зверя?

Тишина.

– Однако если выживете в цехе Охоты, то станете тверды, как сталь горгантавна. Мы, охотники, закалены огнем. Когда все остальные бегут от смерти, мы устремляемся ей навстречу. Мы – те бесстрашные, что сдерживают угрозу горгантавнов.

Мое сердце начинает биться чаще. Дядя поглядывает на меня, чуть заметно усмехаясь. Я прикусываю губу, а по спине у меня пробегает холодок. Дядя вмешался. Эта сволочь что-то подстроила.

– Наши ряды поредели, – продолжает мастер Коко. – В этом году нам нужны были сто двадцать восемь новичков. Я провела отбор от Дандуна до Истрима. Сегодня же набираю людей с Холмстэда. В ближайшее время рекруты пройдут обучение и удостоятся чести побороться за звание капитана.

Прочистив горло, она быстро называет имена:

– Себастьян из Авелей и Брайс из Дэймонов.

Смущенный такой внезапностью, я моргаю, но в то же время испытываю небольшую благодарность. Мастер Коко делает паузу и снова обводит взглядом трибуны. А потом зачитывает еще одно имя, и мне словно пронзает сердце ножом. Это имя звучит так странно, его произносят без лишнего пафоса, и все же оно эхом долетает до самых дальних скамей амфитеатра:

– Конрад, сын Элис.

Сердце грохочет. Я встаю и, оправив куртку, боком следую к проходу между рядами. Поздравлений не слышно. Некоторые еще смотрят с завистью, но большинство – как на покойника. Стражи подходят сопроводить меня, да только напрасно утруждаются.

Я стремительно – так, словно в спину мне яростно дуют все ветра Скайленда, – спускаюсь по ступеням. На лицах в толпе читается узнавание. Я, сын Оллреда из Урвинов, бывший наследник эрцгерцога Холмстэда, сейчас отправляюсь туда, где меня может ждать скорая смерть. Удастся ли мне посмеяться ей в лицо и возвыситься? Или я паду, растворившись в желудке исчадия ада?

Пожав руку мастеру Коко, встаю рядом с Брайс на сцене, расположенной в центре амфитеатра, а потом смотрю на толпу, замечаю на лице дяди возбуждение. У него явно припасено для меня что-то еще. Его влияние распространяется на все острова Севера, к нему прислушиваются даже мастера. И, видя взгляд дяди, я осознаю, что Охота либо убьет меня… либо сделает самым крутым из ныне живущих.

– Мне осталось назвать еще одного, последнего рекрута, – произносит тем временем мастер Коко. – Это юноша без семейного имени.

В толпе слышится шепот. Пошли пересуды. Никто пока не сообразил, кто бы это мог быть, зато у меня сами собой сжимаются кулаки. Мало того что вскоре предстоит охотиться за стометровыми горгантавнами, способными за ночь сровнять с землей целый город, так нет же, дядя хочет, чтобы я раз и навсегда доказал, что возвышение у меня в крови.

– Последний избранник Охоты – Громила.

Глава 07

От матери у меня не осталось ничего, кроме воспоминаний да ее трости.

Поднявшись по обледенелым ступеням Срединного сада на Холмстэде, присаживаюсь на скамейку, на которой мы частенько отдыхали, еще когда мама была здорова. Поглаживая белую трость большим пальцем, вспоминаю улыбку матери и как трепал ее светлые пряди ветер. Она всегда умела приободрить меня, даже когда из еды были одни сухари.

Правда, потом она неизменно становилась серьезной.

– Мир хочет сделать тебя тем, кем ты не являешься, – говаривала мама. – Внутри ты не только Урвин, в тебе есть что-то и от меня. Запомни, власть над людьми – это еще не сила. Унижая других, крепче не станешь. Истинные высотники помогают другим подняться, оставаясь наверху.

Делаю судорожный вдох. Я будто вижу мать рядом: на ее лице играет слабая улыбка, – и, хотя с нападения и пожара прошло всего лишь два месяца, ее образ уже подернулся пеленой, стирается из памяти, словно рассеявшийся дым погасшей свечи.

Я крепко зажмуриваю глаза. Заставляю себя вспомнить ее: не то хрупкое создание, в которое она превратилась, но могущественную леди Холмстэда. Женщину, хранившую мудрость небес.

Я снимаю с пояса отцовскую трость и сравниваю ее с материнской. Олень Хейлов и орел Урвинов – оба часть меня, однако в цехе Охоты какой прок от сострадания? Нет, белая трость не по мне, все эти годы мама берегла ее для другого человека.

Закрываю глаза. Ну почему она покинула меня?

В груди снова разверзается рана. Мне словно вырывают сердце.

Я стискиваю в руках обе трости. Сжимаю челюсти.

Будь мама здесь, сиди она рядом со мной под замерзшими ветвями дерева, напомнила бы не терять себя. Оставаться сыном, которого она растила. Но там, куда я отправляюсь, среди ужасов, что скоро наполнят мою жизнь, быть этим сыном не выйдет. Я буду все делать только ради Эллы. Мне надо возвыситься в цехе, любой ценой. Доказать, что я сильнейший. Нельзя позволить состраданию ослабить мою решимость. Нельзя, ведь все эти годы Элле нашептывал всего один голос. Ядовитый, как змеиное жало.

Просидев так еще несколько минут, цепляю отцовскую трость к поясу, материнскую прячу в сумку и поднимаюсь с этой одинокой скамьи. Холмстэд – дом моих предков. Место, где Урвины родились и процветали двести с лишним лет. Это многие поколения самых могущественных мужчин и женщин, когда-либо бороздивших небо. Но я не просто Урвин, я еще и Элис, и принесу честь материнскому имени. Верну ее дочь.

Покинув парк, иду по улице, пока не оказываюсь в срединных доках, где стоит корабль, который скоро отнесет меня на остров Венатор, в штаб Охоты. Корпус корабля из белой стали метров сто в длину, а то и больше. К причалу от него тянется огромный трап.

По тропинке к кораблю поднимаются десятки людей. Судно ведь перевозит не только отобранных, это еще и пассажирский транспорт. Некоторые обитатели Холмстэда на зиму перебираются на юг.

Уже на подходе к трапу замечаю прочих рекрутов. Себастьян из Авелей, тощий мальчишка с черными патлами, подбоченившись, осматривает корпус гигантского корабля. Он пришел первым.

Брайс из Дэймонов, опустившись на колено, с улыбкой раздает монетки детишкам-низинникам, которым случилось забрести в порт.

А потом появляется самая большая куча крачьего дерьма, которую когда-либо порождал этот остров. Хмуря брови, он поднимается на борт. В его взгляде – решительность. Он, как и я, утратил все и хочет это вернуть.

Проводить новых охотников, похоже, никто не пришел. Видимо, по этой причине мастер Коко нас и выбрала. Пропадем – никто скучать не станет.

Брайс встает, погладив по голове мальчика, и тут замечает меня. Она уже облачилась в облегающую серую форму, которую носят отобранные в цехе Охоты: такая создает меньше сопротивления воздуху. Правда, сам я пока не переоделся.

– Каковы были шансы, – рассуждает Брайс, подходя ко мне, – что парень, которого я спасла из-под падающей стены, угодит в один цех со мной?

– Небольшие.

Она смеется.

– Родных нет? Никто не провожает? – спрашиваю.

– Ты забыл, что я родилась на другом острове? И последние два года училась в Университете.

– Что изучала?

– Общественную иерархию.

– Заманчиво.

– Сарказм. – Брайс широко улыбается. – Может, это область науки и не для богатых, зато она важная.

Ревет гудок – сигнал к погрузке.

– Ладно, пора нам на борт, – говорит Брайс. – Увидимся на корабле.

Вскоре я поднимаюсь по пружинящему под ногами трапу и ступаю на палубу. За последним пассажиром лестница втягивается. Корабль со стоном оживает; внутри него такая мощь, что чувствуешь ее всем нутром. Сердце ускоряет бег. Я перехожу на корму, и мне кажется, что я вижу на причале мать: ее светлые волосы развеваются на сильном ветру.

«Не давай этому миру прогнуть тебя, – шепчет она. – Будь моим сыном. Всегда».

Но стоит мне поднять взгляд на вершину горы, туда, где стоит поместье Урвинов, и в голове раздается мрачный голос другого человека – того, кто вложил мне в руки трость и награждал меня синяками, называя это любовью. «Кто желает возвыситься, – говорит отец, – пойдет до края неба. Не позволяй ничему встать на пути твоих амбиций, сынок, и тогда сумеешь голыми руками изловить молнию».

Корабль уплывает в синие дали, а Холмстэд позади становится все меньше и меньше. Мамины заветы навсегда останутся в моем сердце, но для того, чтобы возвыситься, придется стать жестче отца. Ничто не встанет у меня на пути: ни Громила, ни прочие отборные и, уж конечно, никакой горгантавн.

Я докажу дяде, что возвышение – в моей крови, а потом он падет, избитый и окровавленный, к моим ногам.

Я еще вернусь на Холмстэд.

Глава 08

Спустя два дня стою на палубе, а вдали растет остров Венатор. Подаюсь вперед, опершись на перила, вдыхая влажный вечерний воздух. Венатор – огромный остров, покрытый джунглями, он вдвое больше Холмстэда и окружен дюжиной островков поменьше.

Я почти не замечаю горячего бриза, что ерошит мне волосы, а все благодаря ладно пригнанной форме охотника. Справа на груди у меня изображен черный гарпун. Форма помогает сохранять прохладу, но я все равно расстегиваю черную куртку, и ее края полощутся на ветру.

Многочисленные пики Венатора пронизаны жилами водопадов. Два главных города на острове – Истдок и Вестдок – разделены горной грядой. Издалека они оба кажутся роскошными, по их улицам словно текут реки золотого света, однако во всем Скайленде не сыщется двух других городов, которые так разнились бы. Истдок полон туристов и граничит с озером, окруженным песчаными пляжами и шикарными виллами местных высотников.

В то же время Вестдок населяют суровые цеховики. Это не то место, где можно с комфортом присесть, закинув ножки повыше. Здесь нет песчаных пляжей, а к каменистому берегу озера у подножия крутой горы льнут грубые сельские постройки. Никаких особняков, домиков и то очень мало, зато полно таверн, где подают горячую еду и выпивку.

Видимо, выпивка помогает охотникам справляться с потерями.

Направляемся к Вестдоку, а приблизившись к нему, следуем за караваном небесных судов, которые ждут своей очереди у причала. Прибывают суда со всего Скайленда; у каких-то над палубой возвышаются мостики, у других паруса вместо кристаллических движков, есть даже несколько древних деревянных калош. И все они привезли новейших рекрутов цеха.

Под нами десятки людей следуют по дощатому пирсу, направляясь к Вестдоку и скамьям вокруг костров в выложенных камнями ямах.

В небе мелькает что-то серебристое. Корабль. Уносится прочь от острова, мерцая палубой над огнями Венатора. Его узкий корпус взрезает воздух. Прекрасное зрелище. Это один из новейших кораблей, о которых я слышал. Класс «Хищник». Также известен под названием «Небесный меч».

Он летит вдаль с умопомрачительной скоростью. Идет на охоту, защищать острова. Сражаться с угрозой горгантавнов.

Я благоговейно покачиваю головой. Скоро ли смогу взойти на борт одного из таких? Скоро ли стану капитаном?

Громила провожает корабль с самодовольной рожей, будто однажды сам поведет такой. Вот же тупой кусок дерьма.

Наш трап падает на причал, и мы выгружаемся. Брайс сходит первой, с улыбкой вдыхая напоенный сладкими фруктовыми ароматами воздух. Оборачивается, смотрит на меня своими синими глазами.

Я отвожу взгляд.

Ступив на доски пирса, следую за прочими рекрутами, облаченными в форму. Они столпились у узкого выхода из порта, ждут своей очереди, чтобы выйти и присоединиться к остальным у костровых ям. Стоит гул бесчисленных голосов.

В конце причала, под парой гигантских кристаллических фонарей, меня бесцеремонно останавливает седой охотник-ветеран:

– Имя и остров.

– Конрад, сын Элис. С Холмстэда.

Он ищет мое имя в списке:

– Иди к остальным и жди мастера Коко.

От костровых ям пышет жаром. Клубы дыма сдерживают насекомых. Рекруты общаются. На их лицах фальшивые улыбки. Каждый ищет выгодное знакомство. В речах слышна притворная заинтересованность, дружелюбие. По правде же новички используют друг друга до тех пор, пока не возвысятся, а потом они лично растопчут тех, кого называли друзьями, не сходя с порога теплого дома. Этому меня научил дядя, который убил своего родного брата.

В правой руке сжимаю черную трость.

Я ошибку отца не повторю. Не подпущу других близко.

Усаживаюсь на багаже у кромки дышащих влагой джунглей, в стороне от света и смеха, отмахиваюсь от докучливых насекомых. Изучаю соперников. Одни рекруты выглядят грубо, прочие роскошно. Они прибыли со всех островов: чернокожие, смуглые, бледные.

Они – сильнейшие представители своих домов, самые умные и хитрые, и все стоят у меня на пути. Дяде мало того, что я попал в рекруты. Эта часть – самая легкая. Вызов в том, чтобы стать лучшим охотником. Возвыситься над рядами других отобранных. Выбиться в капитаны, и вот тогда… мне предложат имя Урвин и место следующего в очереди на обладание титулом эрцгерцога Холмстэда.

– Как странно, – произносит Брайс, загородив мне вид и выдернув из задумчивости. – Мы два дня пробыли на одном корабле, а я тебя почти не знаю.

– Было бы что узнавать.

Она опускается на бревно передо мной.

– Ну, ты некогда был наследником рода Урвин. Думаю, узнать можно много.

– Ты что, выспрашивала обо мне?

– Громила сам все рассказал. Он, кстати, жутко тебя ненавидит.

– Болван.

– Правда? А почему ты всю дорогу просидел в каюте? Я тебя на камбузе вроде бы всего раз заметила.

– Предпочитаю одиночество.

Глянув на насекомых, с жужжанием вьющихся вокруг моей шеи, она усмехается:

– Зато теперь у тебя есть компания.

Взмахом руки прогоняю парочку комаров.

Брайс смеется, видя, как мне неуютно.

– Брось, – говорит. – Идем, познакомимся с кем-нибудь.

– Я не компанейский.

– Какая жалость.

– Почему же?

– Потому что ты не такой, как все тут, – говорит она. – Придурок, конечно, зато хотя бы не притворяешься кем-то другим. Я заметила, что в Скайленде искренность – редкая добродетель. Кем бы ты ни был, Конрад, ты настоящий.

Она коротко улыбается. Отчасти я даже не против ее компании, но отцовский голос глубоко у меня в подсознании сыплет предостережениями. «Она соперник, – шепчет он. – Сблизитесь – предаст. Так же, как и все остальные».

– Ну так что, ты со мной? – спрашивает Брайс.

– Нет.

Она разочарованно морщится. Мгновение мне еще кажется, что уговоров не избежать, но вместо этого она просто поднимается с бревна.

– Ты ведь понимаешь, что если отвергать всех подряд, то в цехе Охоты не возвыситься?

Вскоре я снова остаюсь наедине с комарами. Стараюсь не смотреть, как Брайс идет через толпу, и отворачиваюсь, когда она заводит беседу с каким-то парнем, слегка тронув его за руку.

Чуть дальше вижу Громилу. Этот, похоже, успел обзавестись свитой. Девчонки хихикают, глядя, какой он огромный, щупают его мускулистые руки. Парни тоже вьются рядом – из-за девчонок.

Внезапно джунгли взрываются рокотом барабанов.

Все замолкают при появлении Коко из семьи Ито. Встав на склоне, мастер оглядывает нас. Сменив традиционную мантию на серебристую форму и черную куртку охотника, она выглядит внушительно.

За спиной у нее группа суровейших ветеранов. Закаленных мужчин и женщин.

– С прибытием на Венатор, – приветствует мастер Коко и указывает на людей позади. – Это ваши наставники. Они обучат вас тому, как живут охотники, от капитана до драйщика. Их обязанность – натаскать вас, чтобы вы не погибли.

Никто не издает ни звука.

– Скоро вас разобьют на команды и распределят по кораблям, – продолжает мастер. – Вас ждет Состязание, где предстоит охотиться на могучих южных горгантавнов. Команда, убившая больше остальных, получит баснословное вознаграждение. Капитан корабля-победителя получит себе само судно.

Раздаются редкие взбудораженные шепотки.

– Главное, сильно не обольщайтесь, – предупреждает мастер Коко. – В прошлом году двадцать шесть рекрутов не вернулись с охоты. Хорошенько, как следует присмотритесь к тем, кто рядом с вами, да и к себе тоже, ибо есть шансы, что многие из вас не выживут.

Снова повисает тишина.

Наконец на морщинистом лице мастера появляется улыбка.

– Ну, кто голоден?

Наставники смеются.

Спустя пару минут мы идем по грунтовой тропе, тащим свой багаж через джунгли. Насекомые жрут нас живьем, пот катит градом. Выйдя из зарослей, поднимаемся по травянистому склону. Повезло, что поклажа у меня нетяжелая. Чего не скажешь о некоторых, кто впереди.

На вершине первого холма я вытираю пот со лба и смотрю на гору. На ее каменистом склоне раскинулась Охотничья академия: это десятки зданий, сооруженных из камня и увитых лозой. Прямо целый городок.

Мы стоим, уперев руки в бока, запыхавшись. Рядом еле живой падает какой-то парень.

– Встать, Роберт из Смитов, – сурово приказывает мастер Коко. – Мне вот-вот стукнет восемьдесят, а я каждый год проделываю этот путь. Пришла пора возвыситься. Возвыситься всем вам. Это ваше посвящение. Каждый новый рекрут Охоты должен подняться до Академии. Такова традиция. – Она оглядывает нас. – Надеюсь, твой багаж, Саманта из семьи Тальба, содержит только все самое необходимое?

Она насмешливо смотрит на вспотевшую брюнетку, у ног которой лежат четыре сумки. Девушка растерянно озирается в поисках помощи.

Никто не спешит, но вот бородатый парнишка подхватывает две ее сумки.

– Спасибо тебе, Родерик из Мэдисонов, – произносит мастер Коко. – Ну так что, продолжим?

И в сопровождении наставников она идет дальше по тропинке, что, змеясь, тянется вверх по склону к огромным дверям Академии.

Глядя, как остальные трогаются в путь, я делаю глубокий вдох и поглаживаю золотой кулон Эллы. А после делаю первый шаг навстречу месту, где узна́ю, как возвыситься среди охотников.

Глава 09

После ужина, на котором давали пряный рис и глазированное сладкое мясо птицы, одна наставница уводит меня и еще нескольких рекрутов из переполненного обеденного зала в место под названием «подземелье».

Левая рука этой женщины покрыта шрамами, а на лице скорбное выражение. Форма обвешана жетонами в доказательство многих лет служения цеху. Она была не просто капитаном, а лейтенант-коммандером, то есть управляла целой группой охотничьих кораблей.

Звуки шагов эхом отражаются от стенок колодца винтовой лестницы. Чем ниже спускаемся, тем холоднее, темнее и сырее становится. Ступаем в сумрачный тоннель, освещаемый редкими теплошарами. Их красный свет полосами падает на каменный пол.

– Здесь ваши спальни, – говорит ветеран, указывая на двери из стали горгантавна. – Ищите свои имена на табличках. Каждому достанется по соседу.

Некоторые стонут. Одному парнишке-высотнику явно прежде не приходилось ни с кем делить комнату. Однако, не успев еще даже выразить неудовольствие, он прищуривается: замечает крохотное отверстие в стене прямо под теплошаром.

– Ах да, – спохватывается ветеран, проследив за его взглядом. – Рэтчлоны. Мерзкие твари. У них металлические клешни, которыми очень удобно расковыривать уши.

Слышится пораженный девичий вздох.

Ветеран бросает на неженку пристальный взгляд:

– Если не можете справиться с жуком размером с мой палец, как же надеетесь совладать с горгантавном?

В этот момент из дырки выползает серебристый жук наподобие скорпиона, только без жала. Раздается крик. Рэтчлон поблескивает плоским круглым панцирем. Покрутив головой, он вперивает в нас взгляд россыпи черных глаз.

Ветеран, сняв что-то с пояса, сердито подходит к нему. Рэтчлон вскидывает свои миниатюрные клешни, готовый биться. Однако ветеран выпускает в него струю пламени из баллончика. Заверещав, рэтчлон скукоживается, превращается в крохотный металлический шарик.

– Здесь, внизу, советую ходить в ботинках, – предупреждает наставница, бросив шарик девчонке.

Та машинально ловит его и с отвращением роняет на пол.

Ветеран усмехается и ведет нас дальше по сумрачному коридору. В стенах темнеет еще больше ходов. Думаю, охотники специально позволяют рэтчлонам плодиться в подземелье, хотя могли бы запросто извести всех. Просто так они ставят нас на место. Мы, может быть, и отобранные, но здесь, в цехе, ниже низкого.

– Справа, – говорит ветеран, – находятся общие душевые. Уборные в конце коридора. Ну что же, доброй ночи. – Она протискивается между нами назад к лестнице. – Ах да, я бы и вещи тоже хранила в специальных сетках на стенах. Но это я, а вы смотрите…

Наконец ее тень скрывается в лестничном колодце. Какой-то парнишка выглядит так, будто его сейчас вырвет. В стене что-то начинает скрестись. Видимо, очередной рэтчлон роет тоннель.

– Зря я вообще сунулась на Отбор, – говорит одна девушка, поправляя очки на носу. – Хотела попасть в Науку, а застряла тут!

Отыскав свою дверь, открываю ее. Следом за мной проходит парнишка. Видать, мой сосед. Это тот самый, бородатый, который тащил сумки Саманты из семьи Тальба. Войдя, мы оглядываем комнату без окон: со стен свисают пустые мешки, а слева и справа на стенах подвешены на цепях два гамака.

Здесь холодно и пахнет плесенью.

– Никаких матрасов, – вздыхает мой сосед.

– Рэтчлоны их съели бы, – говорю, – и впились тебе в спину.

– Так они и по цепи гамака могут спуститься.

– Может, в том-то и смысл? На кораблях во время охоты постоянно придется быть начеку.

Лицо соседа приобретает кислый вид.

– Ну да. Короче… я Родерик из Мэдисонов.

Я тоже представляюсь, и мы жмем друг другу руки. Родерик говорит, что ему шестнадцать, но с густыми бакенбардами и крепкими руками выглядит он как зрелый мужчина. Он присматривается к дырочке в углу комнаты.

– Они же не ядовитые, да? – спрашивает.

– Не скажу наверняка, но и выяснять неохота.

Я скидываю ботинки, снимаю носки и тщательно запихиваю все это в висячий мешок.

– Э-э, разве нам не положено оставаться в ботинках? – напоминает Родерик.

– Я в них спать не смогу.

Тут он видит, что у меня нет мизинца на ноге. Хочет уже спросить, но потом передумывает. И правильно: приятного в ответ ничего не услышит.

Родерик принимается разбирать вещи, доставая стопки бумаг: наброски и схемы… оружия, усовершенствованных гарпунных турелей и чего-то вроде ручной пушки с клешней на конце.

Я раздеваюсь до исподнего, растягиваю дальний гамак и заворачиваюсь в три одеяла. Забыв о шуршании в стенах, о Родерике, который разбирает вещи и бумаги, запрыгиваю в гамак. Закрываю глаза. Не проходит и нескольких секунд, как я проваливаюсь в сон.

⁂

Академию сотрясает пушечный выстрел. Я выскакиваю из гамака, спотыкаюсь в темноте и падаю под пронзительный вой сирены.

– Горгантавны! – вопит Родерик, пытаясь найти на ощупь кристалл и зажечь его.

– Здесь? – спрашиваю, перекрикивая шум. – Это же Охотничий остров!

За дверью разносится эхо громких голосов. Еще выстрел – и с потолка осыпается пыль. Родерик кашляет.

Я торопливо натягиваю форму.

– Где моя одежда, брань такая? – роется в многочисленных мешках сосед. – Я же клал…

– Брось, – говорю, дергая его за руку. – Здесь нельзя оставаться.

– Но я же почти голый!

Сирена становится громче, отчего звенит в ушах.

Родерик продолжает рыться в сумках, но я тащу его к двери. Вскоре мы все стоим в переполненном коридоре. Я в форме и одном ботинке на здоровой ноге, а Родерик в исподнем. Кругом царит хаос. Все ломятся к выходу.

– Смерти хотите? – орут наставники, подгоняя нас к лестнице. – Быстрее, пока все не обрушилось!

Мы, толкаясь, выходим на просторный внутренний двор. Сердце так и колотится. Кожу покалывает.

Я останавливаюсь на влажном газоне. Родерик – рядом. Люди кругом орут, а я смотрю на спокойное звездное небо: наверху совсем никого, пустота и покой.

Никаких горгантавнов.

Сирена умолкает, и с деревянной платформы над нами раздается взрыв хохота. Наставники улыбаются. Меня накрывает волной облегчения вперемешку с гневом. Проклятые обряды посвящения…

Во двор выходят остальные отобранные, кто-то хромает, подвернув ногу. Есть даже парень, который, видимо, спал нагишом: он стоит, прикрывая срам.

Появляется Коко.

– Жалкое зрелище! – Она сверкает глазами, насквозь проходя наши неорганизованные ряды. – Смерть настигает неподготовленных.

Никто не издает ни звука.

– Представьте, – говорит она, останавливаясь, – что вы на корабле и вас протаранил горгантавн. Судно рухнет вниз, пока вы там свои ботинки ищете!

Потом мастер бросает испепеляющий взгляд на двух парней, стоящих к ней ближе других.

– Сейчас вы слабы, – мягко произносит она, оглядывая затем остальных, – но мы сделаем вас сильными. – Указывает на платформу. – Это ваши мастера-наставники. Если нравится жить, советую делать, как они говорят. Итак, услышали свое имя – следуйте за наставником. Он научит вас, как быть сильным.

Мастера подходят и называют имена.

Меня определяют в группу с Родериком и Себастьяном. Повезло не оказаться вместе с Громилой. Зато он в группе с Брайс.

Мой наставник – Мадлен де Бомон, высокая женщина, чьи каштановые волосы почти полностью поседели. В отличие от некоторых прочих наставников, которые носят мантии, Мадлен предпочитает ту же форму, в которой сейчас полагается быть и нам. Под символом гарпуна у нее на груди приколото несколько жетонов, среди которых золотой капитанский и красный шеврон – награда, выданная за командование экипажем, победившим горгантавна шестого класса.

Шестой класс – это почти двести метров в длину. Мне такого гиганта даже вообразить тяжело. Змей второго класса и тот в одиночку способен опустошить целый остров.

Мадлен уводит нас со двора – к многоуровневому учебному зданию, где мы проходим каменными коридорами в класс. К счастью, голому парню, так же, как мне и Родерику, разрешают сбегать в спальню одеться.

Саманта из Тальба присматривается к моей четырехпалой ступне:

– Какие-то тщедушные в этом году рекруты.

Бросив на нее злобный взгляд, я торопливо иду по коридору. Родерик кричит кому-то, чтобы тот проверил свое исподнее, а в это время какой-то юноша пытается пронести в другой учебный класс дуэльный посох, но его останавливает наставница.

– С этим здесь ходить нельзя. Драки – не в обычаях охотников.

– Я без него никуда, – говорит парень.

– Убери его, – велит наставница. – К остальным своим вещам.

Проворчав что-то, парень убегает обратно к себе.

Родерик весь красный, и я его понимаю. У меня отсутствует всего лишь ботинок. Однако вскоре мы уже полностью одеты и возвращаемся в учебное здание. Мадлен ждет в классе. Почти все места заняты, вот нам с Родериком и приходится разделиться. Он садится за парту из твердой древесины в конце среднего ряда, а я впереди, с краю.

После нас приходит Гарольд, тот, что выбежал по тревоге раздетым. Наконец, когда и он устроился, Мадлен раздает сумки и блокноты для заметок. Проходит несколько секунд, и я уже вовсю записываю за наставницей, которая спускает из-под потолка схему горгантавна. Мы все устали и еще не отошли от подъема по учебной тревоге, да только Мадлен плевать. Думаю, в этом и есть смысл урока: мы всегда должны быть готовы.

Мадлен перечисляет внутренние органы горгантавна, включая газовый мешок и длинную глотку, расположенную рядом с мягким сердцем и легкими. Все это надежно защищено снаружи стальной чешуей.

Урок длится несколько часов без перемен. Под конец мы устаем так, что Гарольд даже засыпает.

– Нужно всегда быть начеку! – кричит Мадлен и лупит его указкой по пальцам.

Вскрикнув, Гарольд чуть не падает из-за парты.

Мадлен нависает над ним.

– Моя задача – сделать так, чтобы ты не сдох через пять минут после начала Состязания, – рычит она. – Итак, Гарольд, может, скажешь остальным, на что способна чешуя горгантавна?

– Откуда мне это знать вообще?

– Оттуда, что надо слушать внимательно!

Он затыкается.

– Встать, Гарольд. Продемонстрируешь специальную чистку драйщика.

– Чего?

Мадлен щелкает указкой по парте, и Гарольд вскакивает как ужаленный. Потом плетется к доске и, по приказу, опускается на колени. Из чулана в углу Мадлен достает ведро с мыльной водой. У Гарольда отвисает челюсть.

– Любого может ждать такая судьба на борту судна, – предупреждает Мадлен, резко опуская ведро перед Гарольдом. – Нижайший из низких. Драйщик. Тот, кто чистит гальюн, когда забившийся унитаз извергает содержимое на пол. – Она смеряет бедолагу взглядом. – Три давай, драйщик.

Гарольд смотрит на нее, потом на указку в ее руке и… достает из ведра тряпку, шлепая ею о чистый пол.

Глядя на его унижение, прихожу к выводу, что место драйщика немногим лучше участи мусорщика. Дядя не принял бы меня в ранге ниже капитана.

– Когда начнется Состязание, – продолжает Мадлен, – каждому достанется место на корабле. С вами не будет ветеранов, которые объяснят, как залатать трещину в двигателе или уклониться от атаки змея четвертого класса. Вы окажетесь в изоляции под руководством семерки наставников.

Она указывает на плакат со званиями охотников в передней части класса.

– У вас всех статус отобранных, – говорит она, – однако в нашем цехе все равно есть высотники, срединники и низинники.

ВЫСОТНИКИ

Капитан

Квартирмейстер

Штурман

СРЕДИННИКИ

Стратег

Мастер-канонир

Механик

НИЗИННИКИ

Кок

Драйщик

Себастьян поднимает руку:

– Мастер-наставник, а как распределяются звания?

– Со временем узнаете. – Мадлен кладет руку на плечо Гарольду, красному от стыда. – Благодарю за демонстрацию. В следующий раз я покажу тебе круговую технику драйщика.

– Я весь нетерпение, – бормочет Гарольд.

Класс тихо смеется, но все мы быстро затыкаемся, испугавшись удара указки. Однако Мадлен позволяет себе небольшую улыбочку и подходит к штабелю книг, озаглавленных «Кристаллическая инженерия».

– Утро у вас выдалось богатым на события, – говорит она. – Думаю, до обеда мы больше проходить ничего не будем.

– А мне так хочется узнать больше, – произносит Себастьян, скрестив руки на груди.

Родерик бросает на заморыша такой взгляд, будто готов разбить ему лицо. Остальные тоже посматривают на Себастьяна с недобрым прищуром. Все голодны, да и подхалимов никто не жалует.

– Что ж, ценю твой энтузиазм, Себастьян, – отвечает Мадлен, – но я и сама слегка проголодалась. А теперь, будьте добры, возьмите по книге. Надеюсь, к завтрашнему дню вы прочитаете первые четыре главы.

Дождавшись, когда мы расхватаем учебники и рассуем их по сумкам, Мадлен ведет нас в следующий зал. Его занимают шесть столов, каждый в длину по пятнадцать метров. В дальнем конце помещения, где в узкие окна льется свет полуденного солнца, расположен подиум. На нем сидят мастера-наставники, почти полностью скрытые балюстрадой.

Иду между рядами, и все таращатся на мою левую ногу – так, словно видят сквозь кожу ботинка. Неужели кто-то проговорился? Саманта усмехается, когда я прохожу мимо нее.

Выбираю место в углу подальше от остальных.

В трапезную вталкивают сервировочные тележки, и вскоре я уже набиваю рот питательной едой, насыщенной жирами и углеводами. Потом, сытый и довольный, откидываюсь на спинку стула. Сейчас бы в самый раз завалиться спать, но, к сожалению, в цехе все устроено не так просто. Нам положено обрастать знаниями и мускулами, а потому, когда все ученики набили желудки, нас выводят наружу, на опаляемый солнцем внутренний двор. Туда же выходит злобного вида одноглазый мужчина. Он гонит нас на пробежку.

– Только не это! – стонет какой-то парень.

Злобный инструктор приближается, держа наготове палку. Он даже не представился. Ладно, будем звать его просто Палка.

И мы бежим, стараясь не попасть под удары. Всего через несколько секунд одна девчонка сгибается пополам, и ее рвет жирным рисом. Она даже не успела до конца опорожнить желудок, как Палка лупит ее сзади по ляжкам.

– Шевелись! – орет он. – Как будто горгантавну есть дело до того, что ты обожралась! – Блевунья пытается убежать, но Палка не отстает, гонится следом. – Ноги в руки, драйщица бестолковая! ШЕВЕЛИСЬ!

В животе крутит, в боку начинает колоть, но я стискиваю зубы, обгоняю тех, кто встал и упирается ладонями в колени. Пробежки для меня – привычное дело. Черт, мне для этого и обувь не нужна, а Саманту обогнать даже приятно. Она глазам не верит: я оказался сильнее, чем она думала.

Отобранные вокруг меня ноют и стонут. Для всех этих лотчеров переесть – наказание. Просто они не голодали. Не видели, как угасает их мать.

Они не теряли все.

Обгоняю Громилу. Он пыхтит, уперев руки в бока, а при виде меня хмурит брови. Пробует не отставать, да только куда ему.

Наконец выхожу в лидеры. В горле плещется желчь, но мне ничто не помешает возвыситься над остальными. Я – сын бывшего эрцгерцога. Мальчишка, что стоял на кусачем ветру в одной дырявой рубашке.

Я стану капитаном. Докажу, что возвышение у меня в крови.

⁂

Несколько недель мы изучали стратегии охоты на горгантавнов, и вот Мадлен ведет нас в зверинец, где мы узнаем больше о других смертоносных созданиях: воздушных тварях и тварях земных. О целой экосистеме закованных в сталь чудовищ Скайленда.

– Многие, – говорит Мадлен, – почти лишены инстинкта самосохранения. Могут лишь разрушать.

Мы проходим по залам, в которых выставлены чучела целого косяка пишонов – они разные по величине, как рыбы, а их плавники и металлическая чешуя переливаются всеми цветами радуги. Они по большей части безвредны, питаются жуками и щиплют зелень, зато стройный барракон, обладатель выступающих зубов, – людоед.

Потом мы во все глаза смотрим на шестиметрового кальмавна. Плотно прижав к телу усеянные присосками щупальца, он спасается бегством от пятнадцатиметрового ацидона. Сам ацидон лишен конечностей, но уже распахнул пасть, готовый выпустить кислоту вслед добыче.

Также мы изучаем островных обитателей вроде мэштавна, великанской обезьяны ростом в четыре с половиной метра.

– Они охотятся группами, – шепотом сообщает Родерику Себастьян.

Родерик выпучивает глаза, вообразив, наверное, весь кошмар охоты на целую стаю таких мастодонтов.

– Во время Состязания мы охотимся только на горгантавнов, – говорит Мадлен. – Но думайте о карьере наперед. Некоторые охотники специализируются на островных тварях. Контракты на них, бывает, предлагают очень заманчивые.

Наконец мы подходим к зверю, при виде которого я застываю на месте. У него длинное кошачье тело и четыре лапы, острые зубы и жесткая металлическая шкура. Провлон. Остальные следуют дальше, а Мадлен замечает, что я задержался, глядя на этого хищника.

– Уже видал такого, верно? – шепотом спрашивает она у меня из-за спины. – Живьем.

– Да.

– Тебе повезло, что твое сердце все еще бьется.

Я не отвечаю.

После обеда Мадлен ведет нас в Оружейную, где показывает турели, пушки и прочее. Отводит даже в павильон, заполненный гарпунами всех форм и размеров: они сделаны из закаленной стали горгантавна и напоминают гигантские копья. Лишь у немногих имеется кольцо на конце для веревки или цепи.

– Я бы на вашем месте, – предостерегает Мадлен, – дважды думала, цеплять ли к гарпуну цепь.

– Почему? – спрашивает Гарольд.

– А ты представь. что выстрел не убил горгантавна и теперь ты не можешь от него убежать.

Он закрывает рот.

– Итак, – продолжает Мадлен, выводя нас в темный коридор, – есть три вида оружия, из которого можно стрелять с плеча. Кто назовет их?

Родерик тут же выпаливает:

– Наплечная пушка, ручной гарпуномет и зенитка.

– Хорошо, Родерик, да. Ручные гарпунометы важны, потому что, в отличие от турели, которая привинчена к палубе, они переносные.

Вставив ключ в замочную скважину, она открывает дверь в затененный арсенал. На стенах висит всевозможное оружие, сплошь длинноствольные гарпунометы с плечевыми упорами.

– Сегодня у нас стрельба по мишеням, – говорит она.

Слышатся возбужденные разговоры.

Мадлен велит взять несколько гарпунометов и пушек. Кряхтя и кривясь от натуги, Гарольд подхватывает одну зенитку и укладывает ее на парящую тележку, на которую и мы сгружаем свое оружие с боеприпасами.

Затем Мадлен выводит нас на грунтовую площадку, заставленную мишенями. Полигон тянется на сотни метров.

– Наплечная зенитка, – говорит она, поглаживая пушку, которую взгромоздила на себя, – выстреливает капсулой, взрывающейся при попадании. Смотрите.

Наставница наводит оружие на мишень, глядя в перекрестье прицела, жмет на спуск, и из ствола вылетает капсула. Снаряд, вращаясь, летит в мишень и от удара взрывается облаком золотистого пламени.

Себастьян аплодирует.

После того как каждый из нас сделал по выстрелу, разнеся несколько мишеней, переходим к практике с ручным гарпунометом. Это тяжелое устройство выпускает снаряд на тридцать метров. Просто так Мадлен выстрелить из него не дает, заставляет все делать на бегу, как будто на нас напал горгантавн.

Мой гарпун вообще улетает в сторону джунглей, Саманта попадает в землю, а Родерик… Его гарпун, словно дротик, вонзается в мишень с расстояния в сто двадцать метров.

Мы все смотрим на него, раскрыв рты.

– Повезло, – отмахивается Мадлен.

Родерик поджимает губы.

Наставница достает из короба с боеприпасами еще гарпун и, зарядив его в ствол, говорит Родерику:

– Повтори.

Родерик с решительным видом принимается носиться по полигону, крутясь, изворачиваясь и одновременно целясь. Жмет на спуск. Гарпун устремляется вдаль через все поле. Проносится мимо мишени, расположенной в двадцати метрах от нас, и втыкается в землю.

Мы разочарованно стонем.

– Старайтесь или умрите, – говорит Мадлен.

В следующий миг нас отправляют отжиматься от земли. Меся грязь ладонями, я замечаю, как наставница опускается на корточки возле Родерика и шепчет:

– Смотрю, ты унаследовал таланты отца. – Она указывает в сторону мишени. – Горгантавн куда крупнее этого. Ты бы попал.

Тем же вечером после ужина Мадлен выводит нас на крышу, где показывает последнюю на сегодня переносную пушку. Стоя под звездами, на порывистом ветру, она поднимает ствол зенитки, жмет на спуск, и в воздух устремляется небольшая капсула. Снаряд взрывается, внезапно наполняя небо искрами. Похоже на фейерверк.

– Зенитка, – говорит она, – обжигает горгантавнам глаза. Порой лишь выстрел из нее решает, откусит змей корму вашего судна или умчится прочь. Это оружие больше для обороны.

– Для нас оно опасное? – спрашивает Гарольд.

– О, плоть с костей только так снимает.

Он громко сглатывает.

Остаток недели мы упражняемся на полигоне. С меткостью у меня стало получше, и я регулярно попадаю в цель. Даже Гарольд как-то умудряется поразить мишень с расстояния в сто двадцать метров, но остальные выпущенные им снаряды втыкаются в землю.

Однако всех уделывает Родерик. В какой-то момент он семь раз подряд попадает в цель. Попал бы и в восьмой, но гарпун проходит совсем рядом с мишенью в двухстах пятидесяти метрах от нас.

Мы все удрученно стонем.

После этого промаха Мадлен снова заставляет отжиматься. Следит за нами, скрестив на груди руки. Только вряд ли она это со зла. Просто знает, что скоро мы можем отправиться навстречу смерти. Вот и хочет дать нам шанс выжить. Хочет превратить нас в самых свирепых людей Скайленда.

Нам придется такими стать, учитывая то, что таится среди облаков.

⁂

Утром Мадлен встречает нас в классе:

– У меня для вас сюрприз!

Мы начинаем перешептываться, гадая, что это может быть, а она выводит нас из комнаты наружу, на влажный воздух, и дальше – по каменной тропе, что прорезает зеленый подлесок. Дорожка тянется к огромному ангару с небольшим доком.

– Это ремонтная мастерская, – говорит Мадлен, когда мы проходим внутрь.

Она указывает на ряд поврежденных охотничьих кораблей. Вдоль корпусов тянутся длинные пробоины. У некоторых отсутствует корма, а у одного разворочен нос.

Рабочие, крича друг на друга, при помощи веревок и систем лебедок поднимают огромные металлические пластины, которые затем приваривают к каркасам.

Есть тут один корабль, настоящий металлический левиафан, вдвое больше прочих. Мадлен ведет нас по трапу – наверх, к его палубе.

– Мы сегодня полетаем? – спрашивает Саманта. – Это и есть сюрприз?

Мадлен качает головой:

– Эти суда еще не готовы. Однако то, что я приготовила, понравится вам не меньше.

Мы с любовью оглядываем корабль. По периметру тянутся мощные перила, с ограждения свисает эластичная сетка, готовая принять летуна, снесенного за борт, но самое впечатляющее – это огромные пушки «Омега», гарпунные турели и прочий арсенал, который я прежде не мог и представить. И все же, несмотря на внушительное вооружение, палуба корабля прорезана боевыми шрамами, а левый борт и вовсе отсутствует.

Родерик с Себастьяном смотрят на следы разрушения так, словно пытаются вообразить, какие же твари могли их оставить.

– Корабль принадлежит моему другу, – говорит Мадлен. – Он любезно разрешил допустить вас на борт, чтоб вы могли поупражняться с новым охотничьим снаряжением.

– Охотничьим снаряжением? – возбужденно повторяет за ней Гарольд. – То есть нам его сегодня выдадут?

Наставница слегка улыбается и указывает на стоящий у нее за спиной черный рундук.

Вскоре мы уже цепляем на глаза ветрозащитные очки и смотрим на поврежденные суда вдалеке через подзорные трубы. Однако по-настоящему нас восхищают магнитные ботинки. Их каблуки притягивают ноги к металлической палубе.

Левый ботинок у меня слегка болтается. Он обхватывает стопу плотнее обычного, но все равно сидит достаточно свободно из-за того, что нет мизинца.

– При помощи этого, – говорит Мадлен, кидая нам кожаные ремни, которые мы тут же вешаем на пояса, – управляются ваши магнитные ботинки. Покрутите реле в середине. Оно настроит силу притяжения. Включите и побегайте по палубе.

Спустя секунды все уже со смехом и металлическим лязгом носятся вокруг. Ноги просто горят. Они словно килограмм на пятьдесят потяжелели.

Родерик выкручивает реле и, стиснув зубы, пытается оторвать ногу от палубы. Себастьян фыркает, тыча в него пальцем.

– Магнитные боты – не спасение от всех бед, – предупреждает Мадлен. – Даже в них вас может оторвать от палубы. Так что без глупостей. Если горгантавн как следует протаранит корабль, вас ничто не удержит. Вот для чего предусмотрены сети.

Гарольд пробует бегать, выкрутив реле до упора, но из-за того, что забыл затянуть ремешки, теряет ботинки. И падает на палубу.

Все ржут, пока к нему широким шагом не подходит Мадлен. В ее глазах пылает пламя.

– Ты труп, Гарольд, – говорит она, заставив всех умолкнуть. – Только что умер. Тебя оторвало от палубы ветром или скоростью самого корабля.

– Мне жаль, – бормочет Гарольд.

– И мне, пошлю твоей матушке соболезнования.

Покраснев, Гарольд бежит обратно к ботинкам и затягивает ремешки на них так туго, что даже кривится от боли.

Мадлен обращается к остальным:

– Ну, а вы какого дьявола встали? Бегом, драйщики! Магниты на максимум.

И вот я бегаю вместе со всеми, стиснув зубы. Ноги гудят, как если бы я нес кого-то на плечах.

– Привыкайте, – покрикивает на нас Мадлен. – Ибо с завтрашнего дня Палка будет гонять вас по металлической тропе каждое утро.

Себастьян стонет.

Мы бегаем пятнадцать минут, а к тому времени, как заканчиваем, Гарольд падает на спину. Саманта у перил утешает раскрасневшуюся Эрин.

– И последнее, – говорит, подзывая нас, Мадлен. – Запонки-коммуникаторы.

Утираю пот со лба и, хотя ноги – как теплое желе, ковыляю к наставнице. Мадлен вставляет небольшой прозрачный камушек в паз на манжете моего рукава, потом – в рукав Родерику и всем остальным. От щелчка пальцем камень начинает светиться. Мы пробуем пересылать друг другу сообщения, разойдясь по противоположным концам корабля.

– На Состязании, – инструктирует по устройству Мадлен, и ее голос звучит ясно, как если бы она стояла рядом, – это поможет координировать действия в команде. Говорите с каждым из членов экипажа в отдельности или рассылайте сообщения всему кораблю. Можно принимать послания издалека, из-за пределов зоны Состязания, от нескольких избранных человек. А вот отправить сигнал на дальние дистанции не получится.

– Не получится? – переспрашивает через коммуникатор Саманта. – Как так?

– Состязание готовит еще и к тому, что вы окажетесь без связи. Ваша команда будет отрезана от остального мира.

– А если произойдет экстренная ситуация? – спрашивает Гарольд.

– О Гарольд, – смеется Мадлен, – в Состязании все ситуации экстренные. Впрочем, если надо сообщить нечто поистине важное, свяжитесь с кораблем-разведчиком. Он будет наблюдать за вашей охотой, не вмешиваясь. Увеличит радиус действия вашего коммуникатора. Временно.

Некоторые встревоженно переглядываются. Мало того, что мы будем охотиться на опаснейших небесных тварей, так еще и в отрыве от мира.

Под конец мы остаемся без сил, однако Мадлен не торопится распустить нас по койкам и ведет в обсерваторию. Наш цех владеет несколькими мощнейшими в мире телескопами. И вскоре мы уже наблюдаем стаю горгантавнов за многие километры от острова. Немного странно видеть, как эти длинные змееобразные существа мирно извиваются в воздухе. Может быть, потому, что нет такой вещи, как мирный горгантавн? Они и на сытый желудок готовы уничтожать. Видели даже, как они наедаются до тошноты, но и потом продолжают набивать брюхо.

– Ими движет неутолимый голод, – говорит Мадлен, указывая на особенно крупного самца, что свивает в облаках свои кольца. – И они не перестают расти.

– Становятся крупнее шестого класса? – спрашивает Гарольд.

– Южные горгантавны? Да, такие среди них встречались. Хотите совет – на случай, если вдруг повстречаете столь невероятно редкое создание?

Мы смотрим на нее во все глаза, и она произносит:

– Бегите.

⁂

За учебой и тренировками время летит незаметно. С прибытия на Венатор прошло несколько недель, и я еще больше нарастил мускулы. Я по-прежнему быстрее всех убегаю от Палки, но первым готов признать, что Брайс из Дэймонов наступает мне на пятки. Она упорная, этого не отнять. Громила тоже набрал форму. Ловкости в нем, конечно, как в мешке картошки, зато у него есть цель. И все же он – тупое крачье дерьмо. Ручаюсь, на занятиях в классе ему приходится туго.

Наконец после очередного дня учебы Мадлен опускается на свой стул в передней части класса и произносит:

– Сегодня отдохните, потому что завтра вам предстоит полет на корабле класса «Хищник», и мне бы не хотелось сгореть от жуткого взрыва, когда кто-нибудь из вас заснет на струнах. Свободны.

Закрываю блокнот и вместе с остальными выхожу в серый коридор. Все шушукаются, возбужденные предстоящим полетом на прекрасном судне.

Меня догоняет Родерик:

– Может, по десерту?

– Давай в другой раз.

– Ой, да ладно, ты с нами никогда десерт не ешь. Готов спорить, в столовке будут девчонки.

– Мне надо еще почитать руководство по полетам.

Звуки шагов эхом разносятся в гулком коридоре со сводчатым потолком и закрытыми окнами. Остальные торопятся дальше, спешат на запах сладких пирогов.

Я уже хочу свернуть направо, в противоположную трапезной сторону, однако Родерик хватает меня за плечо. Пусть он и пониже ростом, но пальцами, наверное, способен гранит крошить.

– Такая одержимость возвышением и не даст тебе возвыситься, – говорит он.

– Все хотят возвыситься, Родерик.

– Да, но не все сидят в темной комнате в окружении рэтчлонов. – Помолчав немного, он добавляет: – И чтобы ты знал: мне плевать на возвышение.

Я оборачиваюсь и ошеломленно смотрю на него.

– Можешь не верить, Конрад, но я шел по стопам отца, так здесь и оказался.

– Он охотник?

– Да, мастер-канонир. К тому же отменный. У себя на судне он срединник, но ему плевать на это. Как и мне. – Родерик смеряет меня взглядом. – Выглядишь так, будто у тебя ужасное несварение, либо же ты ни единому моему слову не веришь.

– Не верю.

– Честно, даже не подумаю рваться в капитаны. Можешь вообразить меня во главе корабля? Я же в первую ночь по тревоге выбежал в исподнем. Какой из меня лидер?

Я улыбаюсь уголком губ.

– А, ты глянь! Улыбка, редкий гость на лице гениального Конрада, сына Элис. – Родерик пихает меня в бок. – Ну, давай с нами.

– Откуда такой интерес к моим делам?

– Оттуда, что когда ты не хмуришься, то в компании с тобой не так уж и плохо.

Я со вздохом бросаю взгляд ему за спину. В трапезной кто-то льет на ягоды сливки, а кто-то посыпает сахарной пудрой сладкое мясо. Скоро все эти рекруты сойдутся в борьбе за ранг капитана, но сейчас они сидят лицом к лицу. Наслаждаются жизнью.

На кратчайший миг меня одолевает искушение, но, когда Громила присаживается рядом с Брайс и заговаривает с ней, я весь вспыхиваю.

– Не сегодня, – говорю.

Родерик уныло провожает меня взглядом.

– Да что с тобой такое? – кричит он мне вслед. – Почему ты такой?

Стиснув зубы, я быстро иду к себе, подальше от жизнерадостных голосов этих лотчеров. По спиральной лестнице спускаюсь в одинокое подземелье.

Не нужен мне никто. И одному неплохо.

Глава 10

Не все меня поймут. Для кого-то я бастард, и, может быть, это правда, но отец готовил меня к жизни по законам меритократии. Учил возвышению любой ценой: «Если ты силен, никто не встанет у тебя на пути. А если вдруг ощутишь жажду милосердия, разбуди в себе ненависть. Подумай о том, что должно быть твоим».

За несколько недель до смерти отец пообещал, что мы отправимся на остров Озерного архипелага на юге. Только мы с ним, на три недели: рыбалка, прогулки по влажным джунглям, восхождение в горы и ночевки под звездами. Мне тогда было десять лет. И вот мы погрузились в небольшой деревянный кораблик и полетели. Солнце в тот день светило особенно ярко и горячо. Ветер обдувал мои пылающие от возбуждения щеки.

Отец говорил, что на Холмстэд я вернусь уже мужчиной. Два дня в пути стали одними из лучших в моей жизни. Отец тоже вел себя иначе. Когда внезапно отпала надобность в том, чтобы демонстрировать окружающим суровую личину, он показал свою мягкую сторону. В один день даже обнял, словно ожидая чего-то страшного, давая понять: что бы ни случилось, он любит меня.

Наконец из-за облаков показалась наша цель. Тот остров, поросший густой зеленью, был прекрасен. Величественные деревья, частично затянутые дымкой, покрывали сизый каменистый склон. Вокруг горы кружил косяк юрких пишонов, а над головами у нас парили и с криками направлялись к острову белые птицы. Настоящий маленький рай только для нас двоих. Мне больше нечего было желать, главное – время вдвоем с отцом, без его жестокости и ударов тростью.

Однако, стоило мне спрыгнуть с лестницы, как отец поднял ее обратно.

– Отец?

– Это, – сказал он, пока ветер трепал его волосы, – то, как заслуживают имя Урвин. Города размягчают нас, сынок, и только в одиночестве, наедине с природой мы раскрываем свой характер. Высотники возвышаются, а низинники падают. Ты жил в безопасности, и у тебя было все, чего ты мог пожелать, однако сейчас тебе предстоит проверка. Возвысься, как твои предки, Конрад. Возвысься.

– Что? Отец? ОТЕЦ?!

Он отчалил, а мое сердце сковал страх. Перед глазами плыло от слез. Я помню все очень отчетливо. Помню, как уходил вдаль его корабль, пока не превратился в черную точку на фоне заходящего солнца. И как только стало ясно, что отец правда бросил меня одного на покрытом джунглями острове, не осталось больше ничего, кроме как утереть сопли и слезы и приняться за поиски убежища.

Спустя два дня, когда мой желудок разъяренно рычал от голода, выяснилось, что на острове я не один. Бредя по мшистому подлеску, среди увитых лианами деревьев я увидел нечто, отчего мое сердце ушло в пятки. Я так и замер на месте. От ужаса по спине словно побежали пауки.

Я наткнулся на провлона.

Это был не зверь, а сущий кошмар из детских сказок. Могучая металлическая кошка с зазубренными когтями, студенистыми янтарными глазами и клычищами, с которых капала слюна. Зверь с живым сердцем и броней машины.

Создание присматривалось ко мне. До сих пор не понимаю, отчего оно не прикончило меня на месте. Провлоны, как и горгантавны, испытывают неутолимый голод и жаждут человеческой плоти. Но зверь как ни в чем не бывало махнул длинным стальным хвостом и скрылся в зарослях.

Сперва я как мог избегал встреч с этим созданием, но спустя неделю голод сделался просто невыносим. Одних ягод мне не хватало. От их сока покраснели пальцы и началась изжога. А в радужных пташках, порхавших по утрам у меня над головой, оказалось слишком мало мяса. На всем острове было лишь одно существо, мясо которого помогло бы продержаться до возвращения отца.

И вот я вернулся к тому месту, где впервые повстречал провлона, порезал палец и прошелся по зарослям, размазывая по коре деревьев кровь. Потом ничком лег в лужу теплой грязи. Вдыхал тяжелый, влажный воздух. По мне ползали насекомые. К лицу липли мокрые листья.

Наконец в джунглях стало тихо. Провлон пришел, двигаясь тенью меж деревьев и висячей лозы. Побродил вокруг, принюхиваясь, давя подлесок огромными лапами. Обходя деревья, он лизал кору. Он знал о моем присутствии. Бесшумно раздувая мощную грудь, чуял мой запах даже через слой грязи.

Вскоре зверь направился в мою сторону.

Меня обуял страх, однако голод был сильнее.

И вот, уже когда провлон подобрался совсем близко, я вскочил и издал полный ужаса вопль. Мой противник замер, а я вонзил копье ему в глаз, метя в мозг. К несчастью, наконечник уперся в кость. Я надавил, загоняя оружие глубже, но дальше оно не продвинулось.

Тогда я ударил жуткого зверя в плечо, в щель между пластинами стали. Ударил снова. И снова. И снова. Наконец из-под полос металла брызнула белая кровь.

Провлон со стоном рухнул в грязь. Я, оцепенев, следил, как эта тварь бьется в агонии, и ее борьба за жизнь тронула меня.

Однако потом в голове прозвучало отцовское наставление: «Если вдруг ощутишь жажду милосердия, разбуди в себе ненависть. Ничто не должно встать на твоем пути к возвышению. Ни друзья, ни весь мир. Ослабишь защиту, пусть даже на миг, и тебя спустят в Низину».

Взревев, я подхватил булыжник и обрушил его на голову провлона. Зверь содрогнулся, и все прекратилось. Последняя искра жизни, что еще тлела в нем, погасла.

Я встал над добычей и победно заорал во всю глотку.

На следующий день после того, как я досыта наелся жареным мясом провлона, отец сбросил мне лестницу. Помог взобраться на палубу и опустился на колено, посмотрел в глаза. Гордая улыбка на его обычно равнодушном лице выдавала истинные чувства. Он порывисто обнял меня и сказал, что наблюдал за всем с воздуха. Что решил прилететь в ночь, когда я смастерил копье для охоты.

Я задал всего лишь один вопрос:

– Ты знал, что провлон на острове?

Отец лишь моргнул.

– Да. Это я его туда выпустил.

После этого я с ним больше не разговаривал. Молчал всю дорогу до дома. И даже после, когда мы вернулись и мать спросила за ужином, много ли рыбы удалось наловить.

Отец получил мужчину, которого так желал во мне видеть. В некотором смысле его уроки были проявлением любви, гарантией того, что я буду готов ко всему, что бы ни уготовил мне мир. Единственный минус… За это я его возненавидел.

⁂

После очередной утренней пробежки с Палкой по металлической тропе я сижу один в трапезной и ем. Остальные ученики общаются, смеются, макают сосиски во фруктовые сиропы. Они – мои соперники, это да, но некоторые вскоре окажутся со мной на одном корабле.

Вот я и приглядываюсь к ним.

Есть среди рекрутов один паренек, Элдон из Бартемиусов, долговязый такой, хвостиком таскается за Себастьяном. Много раз по утрам видел, как он пишет письма родителям. Судя по красивому почерку, у него отличная мелкая моторика, необходимая для должности штурмана. Из него выйдет впечатляющий летчик.

Еще есть Китон из Джонсонов. У нее белоснежная улыбка и темно-коричневая кожа. Китон не расстается с книгами по инженерии, ходит, зажав томик под мышкой, как высотники – свои дуэльные трости. А еще ее часто можно застать в библиотеке. Отличный будет механик.

И, наконец, есть сильный кандидат в квартирмейстеры. Эта должность требует навыков общения и способности сплачивать команду, а заодно преданности капитану. Когда возвышусь, мне понадобится тот, кто удержит мою команду от бунта. Кто-нибудь вроде Брайс.

Она уже окружила себя друзьями. Куда бы она ни пошла, ее природный энтузиазм притягивает людей. Однако с самой высадки здесь мы с Брайс не больно-то общались. Думаю, она бросила попытки меня разговорить.

Закончив с регулярными наблюдениями, пролистываю руководство по полетам, попутно уплетая йогурт с физалисом и орехами. Сзади ко мне подходят, заслоняя свет.

– Эй, – ворчу. – Может, подви…

Я затыкаюсь, не договорив, потому что это мастер Коко.

Вскакиваю, вытягиваясь в струнку. Как и все остальные в обеденном зале. Мастер тем временем занимает стул напротив меня.

Я еще никогда не видел ее так близко. Сердце стучит молотом, но я стараюсь сохранять невозмутимый вид. Что бы ни привело ее сюда, это не к добру.

– Ну, чего же ты ждешь, салага? – раздраженно спрашивает мастер. – Сигнала рожка?

Жду? Чего?

– Сядь, Конрад.

Я подчиняюсь. Взгляд у мастера Коко такой, что я бы предпочел вместо нее встретиться с провлоном. Ее бледную морщинистую кожу пересекают шрамы, однако, невзирая на возраст, от нее так и веет силой. Иначе и быть не может, ведь мастер Коко всю жизнь охотилась на горгантавнов.

Садятся и все остальные. Некоторые глазеют в нашу сторону, сбитые с толку – чего это она лично ко мне обратилась? – но большинство возвращаются к прерванным разговорам.

Коко шепотом произносит:

– Знаешь, зачем я здесь?

– Нет…

Она раскрывает лежащую между нами папку.

Я прищуриваюсь. Ожидаю каких-нибудь доказательств проступков или подставы от врагов. Но вместо этого в папке – моя характеристика, написанная Мадлен де Бомон.

Коко водит пальцем по строчкам с оценками: забеги по металлической тропе, знания о зверях, тесты, а также уровень мотивации.

– Ты первый в классе, – говорит она. – Ты умен.

– Так точно.

– И заносчив.

– Так точно.

Изучающе посмотрев на меня, она откидывается на спинку стула:

– Знала твоего отца, Оллреда из Урвинов. Как ты получал образование после падения?

– Со мной занималась мать.

– Ах да, Элис из Хейлов. Могущественная женщина. Слышала, что стало с ней и с ее родителями. Соболезную.

Молча пожимаю плечами. Хоть от упоминания матери и просыпается боль, но проявлять чувства перед Коко неохота. Делаю глоток из кружки.

Она закрывает папку:

– Поведай же, Конрад, сын Элис: зачем ты здесь?

– Для возвышения.

– Ты и так возвысился. Прошел Отбор. Для чего ты здесь? Чего ради заморочился с Отбором?

– Я, – говорю, помолчав, – стараюсь ради сестры.

– Занятно. – Она удивленно вскидывает брови.

– Почему?

– Не думала, что тебе есть до кого-то дело. – Коко жестом руки обводит прочих студентов. – Взгляни. Они сидят вместе, заводят друзей и союзников. А ты каждый раз во время трапезы обособляешься.

– Капитаном станет лишь один.

– И ты решил, будто летун-одиночка долго продержится во главе корабля? – спрашивает мастер. – Команда может взбунтоваться. Кто тогда защитит капитана? Таков путь Охоты. Сильные должны вести, потому что их выбрала команда.

Я молчу.

– У тебя есть потенциал, – признает Коко, – но, к несчастью, ты стал разочарованием. Слабейший рекрут этого года.

Я прищуриваюсь на нее. Это наверняка какая-то шутка. Однако лицо мастера предельно серьезно. Сообразив, что она говорит обо мне искренне, я заливаюсь краской.

– В тебе есть пламя, – продолжает мастер, – и оно пригодится. Скоро Состязание. Вопрос в том, Конрад, не спалишь ли ты собственный корабль? Сумеешь ли выковать в своем горниле команду-победительницу и возвыситься надо всеми?

Побарабанив пальцами по столу, она встает и уходит.

Стоит мастеру выйти, как подбегают Родерик с Себастьяном. Спрашивают, о чем она говорила. Больше никто такого особого отношения не удостоился. Но я слишком расстроен и поэтому молчу.

– Конрад? – зовет Родерик, когда я вихрем вылетаю из трапезной. – Брось, приятель, давай поговорим.

Я не отзываюсь. Потом еще остаток утра кипячусь, не в силах выкинуть из головы отповедь мастера. Ничего не получается, пока я по пути в класс не захожу в учебное здание и не натыкаюсь там на одного мордоворота.

Он стоит под лестницей и ковыряет в зубах.

– Привет, Элис.

– Не сейчас, Громила.

Фыркнув, он отрывается от стены. Миг спустя я взглядом упираюсь в его челюсть, такую крепкую, что ею можно камень крошить.

– Трусишка Урвин, – дразнится Громила.

– Драки – это не путь Охоты.

– Верно. – Он озирается в пустом коридоре. – Как удачно, что мы одни.

Громила – настоящая гора, у него широченные плечи и внушающие ужас бицепсы. Он пыхтит, как голодный провлон, раздувая мясистые ноздри. Кажется, что драки не избежать, но тут из-за угла выходит группа ветеранов. Они бросают на нас подозрительные взгляды, один видит мои стиснутые кулаки.

Громила вдруг принимается хохотать:

– Ха, какая остроумная шутка, Элис!

– Все хорошо? – спрашивает кто-то из ветеранов.

– Ну разумеется, – улыбается Громила.

Стоит им удалиться, и он толкает меня в грудь:

– Ты падешь, Урвин. – И с этими словами сердито уходит.

Торопясь в класс Мадлен, я припоминаю все схватки с Громилой. Мне ни разу не удавалось победить эту кучу крачьего дерьма. Лучшее, на что могу рассчитывать, – это добиться ничьей или сбежать, отделавшись парочкой синяков.

Впрочем, скоро это изменится.

⁂

Мадлен де Бомон отводит нас на верхний уровень Академии, и мы выходим наружу через огромные двери.

Снаружи моросит прохладный дождик. Перед нами на километры тянутся доки Академии. Гигантские опорные бимсы поддерживают их над верхушками джунглей. Впереди меня Родерик, Саманта и Гарольд оживленно обсуждают пришвартованные корабли: суда с устрашающими рисунками на вытянутых черных корпусах или пузатые, круглые, на которых охотники отправляются за лесной дичью. Есть даже несколько небольших глянцевых корабликов, созданных для преследования мелкой и юркой добычи.

Раздается вой сирены.

– В сторону, – кричит нам Мадлен.

Из дверей показываются и бегут к кораблям ветераны.

Мы провожаем их взглядами. Это опытные капитаны, седеющие мастера-канониры и, конечно, рабочие-низинники. Вскоре дюжина бортов отчаливают и уносятся вдаль, готовя гарпунные турели.

Мы стоим, наши сердца гулко колотятся, а корабли в это время тают на горизонте.

– Горгантавны… – бормочет Мадлен, когда глохнет сирена. – Идемте.

– Мы же, э-э, сегодня на них не наткнемся, да? – спрашивает Гарольд.

– Если и наткнемся, то уйдем в сторону, – обещает Мадлен. – Но я бы на такую встречу не рассчитывала. Небо над Венатором самое безопасное. Об этом мы позаботились.

– Вряд ли здесь безопаснее, чем в небе над столицей, – бормочет Саманта.

Идем дальше, однако радости поубавилось. Особенно после того, как мы увидели, что становится с ветеранами. У некоторых вместо рук зазубренные клинки, а пустые глазницы все в шрамах и даже не прикрыты повязками.

– Если переживете Состязание, – говорит Мадлен, – то вернетесь сюда, на Венатор. А кто станет капитаном, тот наберет собственную команду и будет принимать контракты. Это может быть охрана от горгантавнов или, скажем, охота на мэштавнов на острове. В случае успеха гонорар распределяется среди всего экипажа. Отличный способ заслужить преданность. У каждого – своя цена. Вы удивитесь, узнав, как долго со мной оставалась одна из моих драйщиц. Она даже не думала пытаться возвыситься. С другой стороны, я относилась к команде с уважением и за работу платила достойно. Корабль крепок настолько, насколько тверд его нижайший из низких.

Мы проходим еще ряд пришвартованных кораблей, а Родерик оборачивается и, замедлив шаг, просит:

– Может, дашь мне подсказку-другую о том, как управлять судном?

Так и подмывает напомнить, что надо было по вечерам инструкции читать, а не за девчонками ухлестывать.

– Дам, – вместо этого говорю я.

– Правда? – искренне удивляется Родерик.

Я киваю. И следующие несколько минут, пока Мадлен беседует в сторонке с Элдоном и Себастьяном, рассказываю ему об искусстве полетов.

– …Представь, что струны – это продолжение твоего тела. Не бывает плохих струн, бывают плохие летчики…

Я говорю и говорю, а Родерик явно жалеет, что не прихватил блокнот для заметок.

– Мне всего не запомнить, – сокрушается он. – Как ты стал таким хорошим пилотом?

– Просто летать научился раньше, чем плавать. – Помолчав, сам спрашиваю его: – Ну как, поговорил вчера за десертом хоть с одной девчонкой?

– О да. С несколькими. Они все так и стелились передо мной.

Видя мою ошеломленную мину, он сознается:

– Ладно, в общем, хотел с одной потолковать, да забыл, что еще жую, и у меня все изо рта вывалилось.

– Уверен, она просто растаяла.

Родерик хохочет, и я тоже слегка улыбаюсь.

– Эй! Вот оно, снова, – весело восклицает Родерик. – Улыбнись-ка еще. С улыбкой у тебя вид не такой кровожадный.

Тем временем Мадлен проводит нас через толпу ветеранов, и Родерик указывает вперед:

– Ух ты!

В свете затененного тучами солнца видим несколько прекраснейших кораблей. Они плывут караваном, эти «Небесные мечи». На палубах густо возвышаются гарпунные турели. Их корпуса ослепительно сверкают.

Мадлен поворачивается к нам, продолжая идти дальше спиной вперед.

– На этих самых кораблях вы и отправитесь состязаться. Например, «Гладиан», – указывает она на судно с пробоиной, – еще ни разу не потерпел поражения. Он одним из первых в своем роде прошел стадию прототипа. Красавец, правда? Вы же хотите на нем полетать?

– Не-сом-нен-но, – отвечает Родерик.

Мадлен улыбается.

Кажется, будто «Гладиан» так и рвется вспарывать облака своим острым носом. Его корпус во всю высоту усеян круглыми иллюминаторами. Мы изучали схемы кораблей подобного типа: четыре палубы, по периметру верхней – высокие перила, между опорами заграждения колышется эластичная сеть, готовая поймать команду, когда не справятся со своей задачей магнитные ботинки.

– Вы еще полетаете на одном из этих кораблей, – обещает Мадлен, – но не сегодня.

Она кивает на старую деревянную калошу, пришвартованную между двумя «Хищниками».

– Это «Анри».

Мы так и таращимся на неказистое, утлое суденышко, и радость на наших лицах сменяется ужасом.

– В-вот этот? – ахает Саманта. – Он же деревянный. Вы обещали, что мы полетим на корабле класса «Хищник».

– Обещала. И полетим. «Анри» – прародитель «хищника». Наши предки охотились на таких с потрясающей результативностью.

«Анри» покачивается, как кусок старого дерьма на волнах; это куцый бочонок бурого цвета, на палубу которого ведут неказистые сходни.

– Выглядит он, может, и не ахти, – признает Мадлен, поставив одну ногу на доски, – зато быстренький. Сотню лет назад такие считались у охотников настоящим шиком. Они и по сей день эффективны.

На деревянной палубе магнитные боты становятся бесполезны. Порыв яростного ветра сдует меня за борт. И все же, несмотря на угрозу гибели и на то, что эту посудину иначе как летучим гальюном не назвать, у меня от возбуждения внутри все щекочет.

– Мне нравится, – говорит Родерик, уперев руки в бока и расхаживая по палубе. – Судно с характером. – Он нагибается и трогает зарубки на досках палубы. – Только представь, через что оно прошло.

– Просто куча крачьего дерьма, – возмущается Саманта, покачнувшись на сходнях. – Не корабль, а мусор. Что не так с Охотой? Ничего лучше себе позволить не может? Вот узнает мама, как низко пал цех, потребует у короля Фердинанда упразднить его.

– Саманта из Тальба, – говорит Мадлен, – подойди-ка.

Саманта закатывает глаза. Улыбается стоящей рядом Эрин и оборачивается, тряхнув роскошными кудрями.

– Да, мастер-наставник?

– Тебе нравится этот корабль?

– А что, похоже?

– Нет. Что любопытно, поскольку этот корабль принадлежит не цеху, а лично мне.

Саманта застывает на месте.

– Я бы хотела, чтобы ты и твоя мать знали: я выкупила этот корабль за свои кровные. Заработанные годами пота и боли. За время карьеры я потеряла тринадцать друзей. Моя жена погибла на том самом месте, на котором стоишь ты. При жизни она убила горгантавна шестого класса, вот с этой самой палубы. Это не корабль, а наследие. Для тебя стоять здесь – огромная честь.

Саманта бледнеет.

– Я… я не знала. – Она в смятении смотрит, как Мадлен снимает с ремня бутылочку черного воска. – Нет. Мне… мне жаль, мастер-наставник. Нет, прошу вас…

Мадлен бросает на палубу тряпку.

– Хорош ныть и рассыпаться в извинениях. Лучше навощи мне ботинки, драйщица.

– Но это не подобает человеку моего статуса, – жалобно ноет Саманта. – Моя мать – герцогиня Рутленда и…

– Мне плевать, кто твоя мать. Ты не проходила тесты для Отбора, Саманта. – Мадлен грозно надвигается на нее. – Положение твоей матери здесь не поможет. Я не просто отобранная, я еще и мастер-наставник и капитан цеха Охоты. А теперь вощи давай ботинки, пока я не заставила тебя вылизать мне подошвы.

Себастьян хихикает.

Саманта, вишнево-красная, едва не плача, опускается на колени и капает на тряпку воск.

– Итак, – произносит Мадлен, словно забыв про Саманту. – Кто хочет полетать первым?

Все молчат, главным образом потому, что Мадлен еще не остыла. Но вот руку поднимает Элдон.

Далее наставница распределяет между нами очередность. Я последний, зато мне выпала честь пришвартовать корабль. И наконец, когда Мадлен остается довольна блеском своих ботинок, Саманта тихо возвращается на место.

– «Анри» славно летает, – говорит мастер, – но на нем не так безопасно, как на новейших моделях. Найдите, пожалуйста, место у перил и держитесь за них так, словно от этого зависит ваша жизнь.

– Безумие, – бормочет Родерик. – Нервничаешь, Конрад?

– Нет.

– Да ты лихач, – говорит он, вцепившись в ограждение у борта. – Я бывал на охотничьих кораблях, и сейчас я в ужасе.

– Это ты просто с провлоном не сталкивался.

Он удивленно моргает, уставившись на меня:

– Что?

Я хватаюсь за перила.

Элдон следует за Мадлен на возвышение, где расположена кабина штурмана, и, когда мы все натягиваем ветрозащитные очки, корабль устремляется в небесную даль. Нас ожидает целый мир, бескрайние голубые пространства. Мы пролетаем сквозь пышные облачка, от которых на лице оседает роса и потеют очки.

Родерик восторженно кричит.

Мы опускаемся ниже облаков, которые теперь образуют над нами белый свод. Он так низко, что я запускаю в него руку. Корабль парит, словно в каком-то неспокойном сне. Пусть и старый, он создан для неба, он – его частичка.

Позади меня, на корме, Элдон рулит, стоя в кабине под стеклянным колпаком, накрывшим его и Мадлен. «Анри», как и многие охотничьи суда, управляется изнутри таких вот кабин при помощи колец, прикрепленных к золотым струнам. Элдон ведет корабль, двигая руками и шевеля пальцами.