Читать книгу: «Адам Каштарин»

Психотронный диалог (вместо предисловия)

– Ознакомьтесь с азами теории.

– Ознакомился.

– Почитайте сочинителей, к которым лежит душа.

– Почитал.

– И к кому она лежит?

– Больше всего к Вам.

– Тогда прошу ко мне всерьез...

– И надолго. Совершенно Ваш.

– Следует проникнуться конструкцией строфы, которую называют онегинской.

– Уже! Проникнулся!

– Хороша, не правда ли?

– Великолепна!

– А Вам подходит?

– Нет.

– Не хотите, чтобы и встречный, и поперечный тыкал в Вас пальцем: «Эпигон!»?

– Да. Но не только. И объективно: великовата она, Ваша, онегинская.

– Придумайте свою – покороче и другого строения.

– Придумал.

– Ну что ж... Осталось всего-то ничего: написать!

– Да уж...

– Роман в стихах!

– Считать извольте львиным вашим рыком, что собеседник Ваш то ж шит не лыком. Но нынче знатоки с улыбкою твердят: «В стихах романов давненько не творят».

– К чему тогда ведете разговор? И не тщета ль задуманный сыр-бор?

– Быть может, повесть в рифмах. Иль рассказ. Или иной, но стихотворный сказ...

– Ни пуха ни пера!

– К черту!

Пролог

Для вас, читатель, труд мой скромный.

Скажу вам сразу: слог мой прост.

И в том залог надежный дружбы

меж нами: стих мой незаёмный

вихлять не будет вкривь и вкось, –

не мыслю в кренделях я нужды.

А под укроп: «Национальность

героя вашего, дружок?», –

такой в зажарке артишок:

«Я не ломлюсь в оригинальность...

Что русский, иудей, татарин...

Не всё ль равно? – Адам! Каштарин...»

Адам Каштарин – мой приятель.

Я холост, он давно женат,

хоть и моложе на два года.

Мне двадцать пять, я строф ваятель –

тем занят в основном мой штат.

А он – искал на бабе брода.

Нашел ли? – то в деталях ниже.

Но в общем виде можно здесь:

в исканьях тех, знать, что-то есть,

коль на Чукотке и в Париже,

Москве, Нью-Йорке, Праге, Лиме

наш брат живет и дышит ими...

Да что Париж! – Француз, вестимо,

в том деле издавна мастак:

он даже бреется не утром,

а в ночь, что, значит, для любимой.

И постсовок – тож не простак,

тем паче в паре с Голливудом.

Да и туземный телевижен

в борьбе за половой прогресс

(салют, раскрепощенный секс!)

столь разухабисто подвижен,

что тайн ни-ни и в глухомани,

ну, даже для малютки Мани...

Часть 1

1

Ребенок каждый уникален,

достоин ласки, добрых слов

(хотя б за ангелов в глазёнках),

быть может, даже гениален,

пока младенческий покров

не сменится вульгарной пленкой.

Но знает Клио то явленье:

в простой что ни на есть семье

растет дитя – не буриме,

а нормам заданным в гоненье.

От мира и себя в секрете

такие не взрослеют дети.

2

Адам – я истинно вещаю, –

и есть феномен сей точь-в-точь.

То ведомо лишь мне – и только...

Ни сном ни духом – жаль! – не знаю,

дана ль Адаму воля смочь

раскрыть свой гений с чувством, толком...

Иль мерзкая рутина быта

небес поглотит все дары...

И будет коротать он дни

в тени разбитого корыта...

А данная ему роль свыше

найдет приют под хваткой крышей...

3

Ярлык безоблачная младость

фальшив, надуман и смешон.

Адаму годиков в четыре

сны нагоняли страх и тягость:

опасность, темень, волки, – он

был жертвою в том жутком мире.

Сон оборваться мог внезапно,

а явь была того страшней:

«Ой, к маме, к мамочке, скорей!» –

и он просился к ней невнятно.

Не нужно здесь речей потока,

мать и без слов поймет ребенка.

4

В лет пять он папу про охоту

рассказы повторять просил.

И всякий раз внимал в восторге:

как ждал родитель антилопу,

как месяц из-за туч брезжил,

как царь-олень ветвисторогий

шел осторожно к водопою,

как в ожиданье не заснуть,

как дичь до залпа не вспугнуть

и как в степи шакалы воют...

Малец в любви к отцу купался,

тот чуял, нет ли, – улыбался...

5

Был брак родителей неравный –

межа змеит в менталитет:

жена – дитя берез и сосен,

намного младше (факт банальный),

пенаты мужа – знойна степь, –

в одном дому весна и осень,

да в графах нац – такая ж разность.

Ну, словом, чашенька полна.

Спасибо, вера хоть одна.

Не то б лишь развестись осталось...

Нет, не для деток соль сей речи...

Им разве до противоречий!..

6

Беременность, на сносях, роды:

всего раз семь – и только дочь,

вдруг обрывался век которой,

пройдя не больше полугода.

Не диво: женщине невмочь,

безмерна скорбь, бездонно горе...

Сполна хлебнула доли горькой,

к тому же нрав у ней крутой:

«По струночке, сын дорогой!» –

Шлепка, тычка, а то и порки...

Наш малышок уединялся,

себе в несчастьях изливался...

7

Мальчишкам старшим подражая,

он пробежался по трубе.

Два раза, в третий – оступился:

внизу хоть речка не большая,

но хватит утонуть вполне

тому, кто плавать не учился.

С трубою той же бедолага

обняться, падая, успел:

сам вряд ли б вылезти сумел,

да выручка – всегда во благо.

Не то бы не слагать мне песен,

не то бы был я безутешен...

8

Такой спустя три года случай

(и мокрый тож, скажу я вам):

стояла мельница под горкой,

по желобам, стремглав, по круче,

неслась водица к жерновам.

Адам уж плавал... Много ль толка?! –

Средь лопастей то – не подмога!..

Канав и промежутков – шесть...

Себя над ними лихо несть...

Разбег, прыжок, полет – и снова...

Двуногого экстрима жажда...

Известно: быть концу однажды...

9

Однако, обошлось всё, к счастью:

Адам вцепиться в кол успел,

себя из водной выдрал ложи.

Одно лишь плохо: нет ненастья,

штаны промокшие пострел

на дождь никак свалить не может...

«Нельзя так ошибаться в риске,

чтоб не пропасть и чтоб быть пан», –

девятилетний клод-чак-чан ¹

внес пункт в своем уроков списке.

Всё в куче: умный, шаловливый,

проворный, смелый и... трусливый.

10

Добавим, так сказать, до кучи.

При доме, где Адам растет

надел земли с огромным садом.

Черешня, слива, тут пахучий, ²

айва, гранат (кровавый сорт),

аллея с разным виноградом

и прочие дары, а также

люцерна, баклажан, томат...

Адам тут знает каждый ряд,

куст, древо и травинку даже.

И к ним привязан он на диво,

как леди – к подданным (Годива). ³

11

Черныш однажды потерялся

(один из милых двух козлят), –

и было необъятным горе.

Пропавший вскоре отыскался –

усердьем бойких пастушат, –

не то б Адам наплакал море...

Соседи, сверстники, прислуга,

бабуля, мамин брат родной, –

всех держит в сердце наш герой,

и в каждом видит только друга.

Привязчивость – талант особый...

Уж лучше б не было его бы...

12

Всё относительно, условно

в прекраснейшем из всех миров:

ум, честь, достоинство, отвага,

безвестность, слава, криво, ровно,

Уильям щедрый, скряга Пров,

убыток, прибыль, вред и благо...

Я выше обронил: трусливый...

И вправду, он боится мать...

Ведь дважды два в руках держать

бычка, что добрый, не брыкливый...

Отец! Впервые! «Эй!» – Рванулся!

В защиту! Мамы! Увернулся...

13

В дошкольном детском учрежденье

Адама девочка одна

средь прочих явно выделяла,

а он – к другой имел влеченье.

Вопят склеротик и ханжа:

«Враньё!» – до них мне дела мало.

От Сатаны или от Бога

(иль в этом деле паритет?),

Адам менял любви предмет

с нуля до класса выпускного:

по году лишь – ох, зла судьбина! –

учился с избранной дивчиной...

14

Он размышлял о смысле жизни...

Представьте, мальчик в десять лет...

И наводили ужас мысли:

«Ужель конец один – лишь тризны?!

Меня – как не было?! И – нет?!

Жить – чтоб могильны черви сгрызли?!»...

Подал однажды папа гостю

с подобострастием пальто,

и сын отца презрел за то, –

малец уж метил в аристосы.

Средь сверстников – не диво, право! –

Адам себе не видел равных...

15

Поток неумолимой силы

(все знают данный ей ярлык)

Адама захватил в тринадцать.

Пришла. Увидела. Пленила.

А в новом сентябре... – хоть в крик!

Ни вздохом не успел признаться...

Вершина восхождений школьных –

святая, чистая любовь!

Плету венки ей вновь и вновь

стихов рифмованных и вольных!

Век новый – старое унынье:

никто уж так не любит ныне...

16

Любили. Любят. После – тоже

любовь свои найдет сердца

и вскормит своего поэта.

Идет за веком век – и всё же

души движеньям нет конца:

Шекспир, Ромео и Джульетта,

Печорин, Чацкий и Онегин,

эпоха, личность и толпа,

народ, служенье и тропа,

бездарность, суета и гений, –

всерьез Адама волновали

(иных же – трогают едва ли).

17

Адам был школьником отличным.

Валил задачи в полруки.

В путях познанья личной кармы,

имея ум математичный

(небес загадочны круги),

он грезил о фанфарах славы

в естественнонаучной сфере. –

При том, что сердце и душа,

порывы бурные верша,

в броне свои держали двери:

просторы внутреннего моря –

стихия моего героя.

Часть 2

1

Как символично совпаденье:

семнадцать строф – и детство прочь! –

Семнадцать вёсен за плечами!

Единой цели в подчиненье

Адам корпел и день, и ночь, –

шел за экзаменом экзамен.

Жива была страна-мечтатель,

держава сложного пути...

Сей Уникальный Дом и вы,

возможно, помните, читатель:

был гражданин в его просторах

своим, – везде, всегда, без споров...

2

Тот, кто читает между строчек,

в последних может двух стихах

узреть неоднозначность смысла... –

Заноза-слово, коль захочет,

и на бревно нагонит страх,

и душу сделает бескрылой.

А потому, на всякий случай,

себе позволю уточнить:

здесь будем речи мы водить

о солнце Дома, не о тучах...

Так или иначе, но знамо:

открыты все пути Адаму.

3

Своим тщеславием гонимый,

он Первый Вуз себе сулил,

не признавая "пиков" ниже:

дух захолустный мест родимых

давно противен и постыл, –

во тьме, маня, свет дальний брызжет...

Пробился! Кто-то сомневался,

что одолел Адам умом, –

таким уж был он, Общий Дом:

«Отцов кошель, знать, постарался!»

Нет пятен, верьте, на Адаме –

своими взял он "пик" трудами.

4

Прощай, родное Захолустье!

И детство странное, прощай!

До встречи мать, отец, сестрицы!

Прощайте школа, речки русло!

И ты, Удельный Местный Край!

Да здравствуй, Главная Столица!

Но вверг Адама душу в кризис

глубокий жизни новой старт –

и лекций тусклым был парад,

и сам – подавленным нарциссом:

средь яркого студентов рода

он бледной мнил себя породой...

5

Педант Максимиан Потапов –

надежен, скромен, дзюдоист;

объект смешков Владлен Петруска –

прижимистый, спит с легким храпом;

Хасан Дурманов – оптимист,

хоть не силен особо в русском;

Каштарин – персонаж мой главный, –

вот комнаты одной семья:

стол, стулья, койки, два шкафа

да тумбы, – список инвентарный.

Доброродству здесь жизнь подобна,

к такому юность лишь способна.

6

Слегка назад вернуться надо...

Каштарин шел ведь на физфак...

А в конкурентах чья-то дочка...

В Уделе резали нещадно

оценочки... И биофак

предложен был – и делу точка...

Как хорошо иметь, взлетая,

толчок мохнатою рукой!

Иль за широкой быть спиной!..

Скажу, вперед чуть забегая:

дочь в вузе не снесла нагрузок –

спина спиной, а лоб, знать, узок...

7

В познанье жизни механизмов

Адам в начале лишь пути.

Но, как богатая натура,

он переполнен альтруизмом:

до цели, мол, смогу дойти

хоть свет иль мгла, хоть воз иль фура...

А мне (я как никак ведь старше)

жизнь представляется игрой

и бухгалтерией двойной:

чем злей нутро – тем шёрстка краше...

Кто постановщик опереток?

Движитель кто марионеток?

8

Адам – не странно ль?! – в классах старших

живой материи предмет

не жаловал своей любовью.

И потому студент Каштарин

и зоология – дуэт

несовместимых видов крови...

Зоолог-лектор – академик,

ученый, автор мировой,

что для Адама звук пустой. –

Вот недотёпа! Как он смеет!..

Да и звезде беспозвоночной

плевать со дна морского сочно...

9

Плевать? На лектора? Адама?

Опять двусмысленность... Беда!

Но то – лишь для непосвященных:

и звёзды не были б звездами,

коль не явили б их со дна

рукой (мохнатой?) в мир ученый...

И тут... – значенье между строчек!

Ну, сколько можно! Перестань

взимать с двусмысленностей дань!

А впрочем... – выжимай и с точек!..

Адам включился в ситуэйшен

и не ходил на зоолекшен...

10

А вот ботаник – не профессор,

не академик, лишь доцент, –

сумел увлечь Адама даже.

Как много в деле и процессе

решает личность, не патент!

Магнит – всегда магнит… Хоть в саже!

Артемий Николаич – в радость!..

Адам открыл, что факультет

имел особых групп квартет:

похлопотал, не много, малость, –

и вот он в сотне, да в которой

есть шанс сработать пропуск вскоре...

11

Средь общей массы первокурсной

(числом без малого пятьсот)

та сотня, повторюсь, особа:

мехматовским почти что руслом

да в матанализе идет,

а курс читает... У! – Шандоба!

Стремительна! Крикливый голос!

(Пред ней трепещет всяк студент!)

Но знает и вершит предмет,

как деньги – мультипрофи Сорос!

У вас, о грозная Шандоба,

Адам душой воспрянул снова!..

12

По стройным ритмам теоремы,

и в то же время резко, вскачь,

нестись за мыслию Шандобы,

к седлу пристегивая леммы, –

не подступись, гусар-усач! –

вот где блаженство высшей пробы!

Доцент Шандоба – клапан истый:

у ней пятерку заслужить –

тот самый пропуск получить, –

критерий – знанья, строго, чисто.

Так биофизика сбирала

своих матросов у причала...

13

Труды тотального режима

уже дают свой результат.

Все видят – Коля, Ян, Арсений,

Вахтанг, Борис, Давид и Дима:

из отстающих в авангард

Адама мчат его олени.

Котлеты, кофе, масло, сдоба,

тревоги сессии впервой:

Адам в пятерке запускной, –

таких берет к себе Шандоба...

И первым вырвался Каштарин:

«Пять баллов!» Что ж, он нынче – барин!..

14

Второй экзамен – вновь пятерка"

(ботаника, А.Н. Сладков),

и третий (химия) – пять баллов.

«Ну, поразительно – и только!» –

качнула Лия головой

и в точку радости попала.

Адам неделю с ней учился

в той группе, первой, рядовой,

где он пока был сам не свой...

Вот доказал! Так отличился!

Адам ей мило улыбнулся,

кивнул едва и... отвернулся.

15

На кафедру Адам зачислен

был автоматом и без слов.

(И мы ничуть не сомневались.)

Их двадцать пять всего, счастливцев

(отбор из массы, помним, сто!),

средь них – три девы оказались.

Мужского полу доминантой

на стыке нескольких наук

(о биофизике сей звук)

горды Шандобы дипломанты:

подгруппы две, в одной – лишь парни,

в нее-то и попал Каштарин...