Читать книгу: «Зекамерон»

В оформлении книги использованы рисунки Максима Знака, сделанные в камере предварительного заключения

© М. Знак, 2022

© «Время», 2022

* * *

От самого сердца с благодарностью:

Моей маме и маме моей мамы, которые настолько верили в меня, что у меня вдруг вышло стать собой.

Моему дедушке, который научил, что если делать – то по-большому; и дедушке, который вернулся, стал папой папы и научил меня играть в шахматы.

Моему папе, который вынужден нянчиться со мной повторно.

Моей сестре, ставшей моим голосом, более ярким, талантливым и искренним, чем мой собственный.

Моему сыну Алесю, который вынужден подменить меня в процессе своего воспитания,

И конечно, моей жене Надежде, моему Защитнику, которая когда-то не отказала в ЗАГСе, которой я слишком мало помогал, и которая в суде сражалась за меня так, что я впервые от счастья расплакался.

Эти бусинки эмоций, мгновения смысла в сплошной безнадежной серости, эти отголоски пусть грустных, но улыбок – конечно, для вас.

Вот так вот написалось, с одного дубля, как говорят в кино.

Заходи ко мне в хату. Скучаю.

Тут при встрече всегда поят чаем

И не гаснет прокуренный свет.

Впрочем, не приходи.

Тут не страшно, но сегодняшний день как вчерашний

И ни смысла, ни правды здесь нет.

1
Суд

Он пришел с этапа и ушел в этап. Так все приходят и уходят. У него за спиной было девятнадцать весен, а впереди могло ждать восемь зим. Немало, но так было у многих. А еще он попал сюда незаслуженно – как все, как всегда.

Он еще не устал рассказывать о том, как несправедлив мир, о том, что все это – одна система, о том, как бессмысленно рассчитывать на оправдание. И, что удивительно, нашлись слушатели, которые сочувственно кивали, а иногда вставляли и свои такие же, тысячу раз рассказанные истории. Наверное, это успокаивало.

– На суде на что рассчитывать? Сколько запросит, столько и дадут, кто будет разбираться?

– Да не, почти всегда снижают, не гони.

– Может, и снижают, но несильно. Главное – не оправдают! Даже слушать не будут.

– Слушать не будут, но не будут и слышать. И не оправдают, конечно.

И тут он сказал что-то необычное:

– Но ничего! Я буду в международный суд подавать!

– В какой?

– У меня записано…

– Так скажи, в какой? Просто я юрист, мне казалось, что мы ничего не ратифицировали.

– Я так не помню. Мне строгач на этапе записывал, в какой суд обращаться. Сказал, что там решают. Пробовали – работает.

– Может, Гаага? Но мы не подписали… Или Страсбург? Хотя там тоже нет.

– Не, не эти. Там другое было.

– Ну, глянь. Может, и я напишу, раз верняк.

Он полез в кешер, долго там копался, перекладывая все, пока не нашел где-то в недрах обрывок бумаги. Между строками обвинения размашистым и корявым почерком были написаны два слова – суд, куда ему посоветовали обратиться: «Суд Линча».

2
Стоматологи

Он пришел с допроса с таким лицом, что краше в гроб кладут.

– Че, еще эпизодов подкинули? Или челюсть перебили?

– Да не. Зуб болит. Разболелся и болит.

Это действительно было серьезно.

– Тут можно к зубному записаться?

– Можно-то можно, но ты подумай хорошо – может, лучше так?

– А что такое?

– Сам не был, но рассказывали, что им запрещено лечить – только рвут.

– Да бред это, – вступил в разговор еще один. – Лечат, хотя рвут чаще. Правда, когда лечат – не обезболивают.

– А нельзя деньги за заморозку взять?

Вопрос был серьезный, но все посмеялись.

– Нет, конечно.

– Попробуй лучше сам полечи. Сало есть, чеснок тоже.

– Анальгин, кстати, там в баре есть.

– Анальгин – это баловство. Не лечит, а просто боль снимает. Возьми лучше сало, положи на тот зуб. И подержи. Кому копченое помогает, кому такое.

– Сало – ерунда. Лучше чеснок. Берешь зубчик, чистишь и кладешь: если слева болит, то на правое запястье, а если справа зуб – то на левое. Только сильно долго не держи, сожжешь вену.

– А мы чеснока ножку палили и дышали для зуба.

– Корочку хлеба, может?

– Нет, хлеб от простуды. Для зуба – ножка чеснока.

– Я в ЛТП когда был, сахаром лечили. На ложку – несколько кусочков сахара, он горит – ты дышишь.

– И что? Перестает болеть?

– Просто крошится больной зуб и все другие, если больные есть. Только корни остаются, – советчик широко улыбнулся, показав оба зуба.

Всех выслушав, он начал лечить свой зуб соленым салом. Но потом выпил последнюю таблетку анальгина. На время это должно было помочь.

3
Человечек

Похоже, он был из коммерсантов или даже, может, какой юрист. После знакомства в хате он разложил свои вещи и прилип к развешанным на стене бумажкам. Там были выписки из закона о содержании под стражей, из правил распорядка и даже одно фото – образец заправки кровати. Все давно уже воспринимают эти бумажки как элемент декора хаты: что-то вроде пятна на отсутствующих обоях. Но он стоял долго, изучал и иногда даже кивал в такт своим мыслям.

Изучив правила, он с гордым видом возлег на нару с книжкой. Его предупредили, что так делать нельзя. Что тут так не принято.

– А где сказано, что это запрещено?

– Ну, продольные заметят – рапорт будет.

– За что?

– За то, что лежишь.

– Но это же как бы не запрещено?

– Как бы… Но как бы запрещено…

А он так и не слез. И вскоре открылась кормушка, и по железу постучали ключами: подходи, мол. Да-да, ты, справа сверху.

– Чего лежим?

– Читаем книгу.

– Лежать нельзя!

– Простите, но я внимательно изучил все запреты и обязанности, и вообще всю вывешенную для изучения информацию. Нигде нет запрета лежать.

– А если найду?

– Точно. Я несколько раз проверил.

– Ну посмотри еще раз. На образец заправки кровати.

– Я строго по образцу заправлял.

– А ты на образце человечка видишь?

– Какого?

– Человечка на матрасе сверху нет? Нет. Рапорт. Вопросы есть?

Вопросов не было. А он в этот день выучил еще одно новое слово – «наруха».

4
Топот тараканов

Он открыл глаза и увидел на потолке прямо над собой таракана, спешащего по своим тараканьим делам. Таракан был белым. Говорили, что белые воюют с рыжими, пока один вид не победит другой. Но говорили в других местах. Тут-то, считай, тараканов не было. Этот не считается.

Проблема вообще-то была не в таракане, а в том, что он проснулся посреди ночи непонятно от чего. Может, таракан громко топал? Да какая разница! Дело было швах. Стояла ночь – свет горел лишь чуть менее ярко. На продоле было тихо. Где-то между полуночью и пятью утра. Точнее сказать не получалось. Разве что разбудить кого-то из счастливых обладателей часов и спросить, который час. Пару дней назад один додумался так сделать, а потом оправдывался, мол, ему казалось, будто хозяин часов ворочается и поэтому не спит. Выяснилось, что было без четверти четыре. Проснулись все… Но сейчас все спали. И это было самое ужасное…

Для того чтобы понять, что такое храп, заприте вместе от пяти до двадцати взрослых мужчин. Храпуны обязательно будут. Постепенно они могут обучить своему черному ремеслу и других.

Храпуны вроде дружелюбны: разрешают себя пихать или переворачивать. Вот только не помогает. Храпун, конечно, перестает храпеть на время, но засыпает он все равно быстрее остальных. А если в хате их несколько (а их всегда несколько), то надежды на переворачивание вообще нет. Тогда просто договариваются, что они дают всем час форы перед тем, как заснуть. Не успел заснуть или проснулся ночью – извини и прими соболезнования. Сейчас был именно такой случай. Храпели трое, окружив его в трех измерениях. Шансов не было. Хотя он, конечно, попытался – стучал по наре. Без толку – не успевал заснуть. И дико бесило: ему не давали спать тем, что спали! Обидно вдвойне! Если уже часа четыре, то можно было б вставать… Но кто знает, сколько сейчас?

Так он крутился, ворочался, злился, стучал, вполголоса ругался… А потом как-то устал совсем, взял… И наконец заснул.

5
Полтора корабля

Утром к нему должны были приплыть полтора корабля. Они приплывали ко всем каждое утро. Интересно, как будет здесь.

Кораблями – пустыми спичечными коробками – здесь измеряли и накладывали сыпучее: сахар, чай, кофе, если повезет – приправу. Да и поесть ими было можно в крайнем случае. Бывает, что захочется домашнего пюре, а черпать нечем – спасает корабль и кругаль (солидная алюминиевая кружка без ручки, похожая на большой наперсток). Здесь, в карцере, из личного имущества у него были кругаль, щетка, паста и мыло. И все. Ах да! Еще трусы, носки и тапки. Но сахарницы не было. И ничего из личного имущества на роль сахарницы не годилось. Разве что носок? Но носок нужен был в другом месте. И куда девать полтора корабля сахара? Задачка…

На продоле уже хлопали кормушки. Как будто на старинном галеоне: лязг открывающегося орудийного порта (кормушка открыта) и резкий грохот выстрела (кормушка получила свое, и ее бросили назад, чтобы замок защелкнулся). Вот хлопнула последняя и почти сразу открылась его – он схватил маленький мешочек из плотной ткани. На мешочке было написано по трафарету «К-2». Вот это сахарница! Почти как из венецианского сервиза. В мешочке болтался песок. Он верил, что сахара не меньше чем полтора корабля. Перемерить было нечем. Корабли в карцер проносить было нельзя. Но хоть сахарница была.

Кормушка снова открылась, в ней была тарелка с кашей. Сегодня на завтрак был матерый овес.

– Чай будете? И пакет для сахара отдавайте!

Мысли заметались. Сахарница уплывала, что делать с кораблями? Не отдавать же назад!

– Сейчас! – Озарение пришло внезапно. Он вывернул большую часть мешочка в миску с овсом, остальное – в пустой кругаль. И гордо протянул мешочек и кружку: – Чай, пожалуйста.

– Чай, пожалуйста.

6
Племянничек

– Гражданин начальник! Разрешите, пожалуйста, фильм досмотреть! Не выключайте, пожалуйста, нам розетку!

– Не, дядька, не могу, извини. – Выключатель щелкнул, дядька смотрел в черный экран потухшего телика, а у продольного появилось новое имя – «племянничек».

– Твой племянник сегодня дежурит! – говорили «дядьке».

– Может, розетку попозже выключит?

«Дядька» поддерживал игру:

– Ой, да непутевый он у меня! Не будет с него толку! Еще и с ключами у него большая проблема…

У «племянничка» действительно была проблема с ключами. Какое-то недержание. То он их ронял, то он их перебирал, то он их теребил. Зато слышали его издалека. Опытные говорили, что «проблема с ключами» – это просто им поблажка, чтобы они были готовы к открытию глаза и не делали ничего предосудительного. Мол, настоящие проблемы с ключами были у продольных на Борисовском тракте. Им было скучно ночью, и они запускали связку ключей по длинному коридору – пасовали друг другу. А все арестанты слушали этот керлинг и тоже не скучали.

Но «племянничек» ночью ключами не кидался и даже бренчал ими потише. Когда ему становилось скучно, он открывал глаз и долго-долго наблюдал за человекоподобными рыбками в разных аквариумах на продоле. Почему-то он открывал глаз и долго смотрел на них даже ночью, когда все рыбки давно спали. Они решили, что он смотрит, как спит его дядька.

7
Сгущенка

В новой хате грелся только он. Его нынешние соседи не получали передач и уж тем более не имели денег на лицевом счету. Он подозревал, что греющихся каким-то хитрым образом делили между камерами, чтобы обеспечить дополнительный паек и витамины каждому, кто этого заслуживает своими человеческими качествами. Пусть так.

Подходило время отоварки. Ее не было уже больше двух недель, а значит, совсем скоро можно будет купить все, что нужно и для хаты (тряпку), и для души – хотя бы пару пачек сигарет для курящих.

Когда принесли список отоварки, он его внимательно изучил, как делал каждый раз. Ничего, конечно, не менялось, но напротив некоторых позиций стояли прочерки. Как обычно, не было майонеза. Но появился и новый дефицит – новогодние открытки. Праздник приближался, и, несмотря на лимит (по две в руки), открытки сразу закончились. Ничего, нарисуем сами.

В этот раз ему невыносимо захотелось…

– Мужики, давайте сгущенки возьмем? Кофе будем как аристократы пить.

Мужики замычали одобрительно, хотя для них пара пачек «Астры» была б лучше.

– Только так! Я возьму два пакета – один для себя, один для всех. Ок?

Конечно, никто не возражал. Стало спокойнее.

Два дня, пока не принесли отоварку, он представлял, как ест сгущенку. Удобно, что она в пакетах с отвинчивающейся крышкой: можно хоть под одеялом присосаться. Не то чтобы он стеснялся, но как-то неудобно было пить сгущенку при всех.

Когда сгущенка пришла, он сразу схватил «свой» пакет и спрятал в кешер. Открывать не стал, чтобы оттянуть удовольствие. Это будет самая вкусная пачка сгущенки в его жизни!

Мужики радовались сигаретам и делили их на порции, чтобы хватило на подольше. А вот со сгущенкой опыта не было, и начинающие аристократы смогли выпить кофе с молоком только один раз.

После этого он продержался еще два дня.

– Опа! – жестом фокусника он достал из кешера пакет.

– Ну что, мужики. Мы опять аристократы!

Мужики загудели с одобрением, хотя «Астра», конечно, была бы лучше. А он ел самую вкусную сгущенку в своей жизни.

8
Семейный ужин

Он зашел, и всем сразу стало понятно – первоход. Нервный, немного побитый, да еще какой-то общипанный, в давно не стиранной одежде. Его приняли, узнали кто и за что, дали чаю. Он продолжал тревожно смотреть по сторонам, но немного успокоился.

Когда на коридоре застучали раздаваемые ложки, кто-то спросил у него: «Ты как? Есть сам будешь или со всеми?» Он, конечно, не понял, но ему объяснили, что хата – общаковая, кому что заходит с воли – все делятся, каждый может брать из общака. Но если не хочется – можешь свое прятать в кешер. А еще иногда объединяются в «семьи» – маленькие групы с «общим». Он, похоже, все равно ничего не понимал, но закивал – «я как все!». Когда увидел лук, колбасу и сало, понял наконец и назвал макароны, еще помнившие курицу, «прекрасным семейным ужином». Видимо, большая семья пришлась по вкусу.

Дни летели, и летели передачи. Макароны сменялись картошкой, а картошка – макаронами. Он прижился и уже сам рассказывал новичкам, что да как. Не на правах старшего, конечно, а просто по мелочи, если к слову приходилось.

Передач к нему не заходило, хотя письма он кому-то писал, выпросив конверты. Так бывает. У многих так было.

Когда разносчик передач выкрикнул его фамилию, то он сначала растерялся, а потом ринулся к кормушке, на ходу выкрикивая имя-отчество и год рождения. Кабан зашел богатый. Под тридцать кило и в красивом кешере. Когда вечером его позвали к столу, он просто сказал: «Спасибо, мужики, теперь я сам».

9
Диктант

Тормоза казались массивными – даже кормушка блестела железными пластинами, но все, что творилось на продоле, было хорошо слышно. А на продоле воспитатель обрабатывала стопку вчерашних рапортов: вызывала по одному нарушителей и отбирала у них объяснения. Отбирала – самое то слово.

Его вызвали третьим. Он даже успел быстро побриться, потому что первых двоих спросили: «А чего это ты такой небритый?» – стандартное начало.

С ним перешли сразу к делу:

– На вас составлен рапорт о том, что вы вчера в 14:45 спали. Было?

– Нет. Я и сотруднику пояснял: у меня сильно болела голова, было высокое давление, я даже врача просил, вот и прилег, но не спал. Я не мог бы заснуть!

– Ну хорошо, напишите. Умеете правильно объяснительные писать?

– Я не знаю, насколько правильно, но…

– Хорошо, я продиктую. Вот бланк.

– Спасибо!

– Пишите, вот тут Ф.И.О., так… А тут – то, что вы мне поясняли. Такого-то числа во столько-то у меня болела голова, успели?

– Да, написал. Про давление писать?

– Можете, но не обязательно. Итак, болела голова, и я лег на нару и закрыл глаза.

– Но я же не спал!

– Так вы же и не пишете, что спали. Допишите: «…и закрыл глаза». Хорошо, все.

– Этого достаточно?

– Конечно! Зовите следующего, мы у всех отберем объяснения, что вы лежали с закрытыми глазами.

Через час работа была завершена, объяснения взяты.

Можно было налагать взыскания.

10
Лекарственное растение

Разговор о боярышнике возникал и прекращался неоднократно. Это была одна из вечных тем: как разговор о смысле жизни или о том, какой срок могут дать. Особенно интересно было слушать экспертов.

– Один к одному! Чего мудрить?

– Да это ерунда несерьезная. Там раньше было семьдесят восемь процентов, а сейчас шестьдесят восемь только. Сейчас надо по-умному делать.

– Это как, по-твоему, умно? С книжкой?

– Значит, так. Покупать надо сразу двадцать бутлей.

– Прошу прощения, – влез умник из тех, кто боярышника ни разу не пил даже. На него посмотрели с жалостью еще до того, как он продолжил. – Там вроде по одной в руки продают?

– Просто говоришь, что доктор деду выписал, а ты едешь к нему в деревню на месяц. И шоколадку даешь.

– Можно и без. Короче, двадцать бутлей потом мешаешь: на стакан три бутли бояры и одну бутлю воды. Самое то, – и в подтверждение он поднял большой палец.

– Три к одному – значит, больше сорока процентов получится, – снова влез умник. – А можно подобрать пропорцию, чтобы ровно сорок.

– Хочешь – считай. А я – три бутли в стакан и одну воды сверху. Мне доктор прописал для нервов, не вру! Только он сказал, что одна бутля на три дня. А как пятьдесят грамм на три поделить? Вот я и умножаю. И одну воды сверху. Но мне два стакана надо.

– Для чего?

– Для успокоения нервов. Выпью – три часа сон.

– Две бутли тоже хорошо для сна, можно и не разбавлять, – в беседу вступил новый адепт.

– А глотку не жжет? – опять умник, и снова на него посмотрели удивленно: и не такое пили.

Впрочем, дискуссия о том, что можно пить, а что точно не стоит, – это другая, вечная, а иногда уже трагичная история.

– Не жжет, но отрыжка потом неприятная.

Присутствующие сочувственно закивали.

– Все равно это баловство. Лучше водяры жахнуть.

– Лучше-то лучше, но умнее – боярышника. Почем водка?

– Шесть двадцать восемь, – сказали трое в унисон.

– Ну вот, а бояр – восемьдесят четыре копейки. Шестнадцать рублей за литр, еще одна – и имеешь семь стаканов! Три пол-литры!

Крыть было нечем. Метод профа был оптимален: крепче и дешевле водки, да еще и целебно – нервы на три часа успокаивает.

Задумчивую тишину нарушил голос:

– А у нас у школы боярышник рос. Мы его собирали, а еще вокруг по забору ходили. Так не ели – швырялись. Там невкусный был.

Но эту беседу никто не поддержал – неинтересно.

11
Ощущение

Про суд опять сообщили после отбоя: с продола выкрикнули его фамилию и «Суд завтра!» – спать сразу расхотелось. Заснулось поздно, а проснулось рано: с полпятого он уже бродил по хате, в полутьме мылся-брился. А вдруг заберут до завтрака? Говорят, иногда так бывает. Собрал все вещи, скрутил матрац – с вещами каждый раз выходишь, как будто навсегда. Забрали его после завтрака, когда он уже в сотый раз рассказал всем подробности своего немудреного дела. Дальше его ждало путешествие: отстойники, стаканы, автозак; немного суда, много ожидания, очень мало курева и очень много шмонов. Вещи он сдал на склад еще до автозака – в СИЗО предстояло вернуться даже в маловероятном случае освобождения.

Не было его часов двенадцать. Из них суд занял полчаса.

– Сколько? – хором спросили его при встрече.

– Да отложили на неделю! – И махнул рукой.

– А сколько прокуроры запросили?

– Да там все новые, кроме меня, – и судья, и прокурор. Посидели, почитали, что было почти год назад. Задали два вопроса и разошлись – терпила не пришел! – И он емко высказал, что думает про этого терпилу в целом и его поведение в частности.

– Так ты, получается, зря съездил?

– Получается, зря.

– А говорил, что ты старый, что обострение, что болеешь и тяжело в СИЗО, чтобы посудили?

– Ну… Говорил, но им-то что?

– И что, судья не захотела? Зачем терпила? Отпустила бы – ты уже все свое отсидел!

– Ну я говорил, а она что-то молчала.

Все занялись своими делами – все было ясно.

– Но знаете что? – он нарушил тишину через минуту. – У меня по вопросам судьи есть четкое ощущение, что она – за меня! Если б не терпила…

Через некоторое время он повторил уверенно:

– Да, хорошо, хоть судья на моей стороне…

12
Это мы

По распорядку дня в камере было положено убирать утром и вечером, но везде, кроме карцера, хватало одного раза.

«Кешера на нары!» – и вперед до проверки. Щеткой и совком, губкой и тряпкой. Без дураков.

Но зачем убираться каждый день в пространстве, где свободен лишь небольшой кусочек пола и где каждый очень внимательно следит за тем, чтобы свой личный мусор не оставлять? Даже один волосок может стать поводом для крупной ссоры, поэтому в порядочных камерах нерях нет. А уборки по-настоящему, каждый день – есть.

Движения щетки (с веником не всем везет – редкость) короткие и артистичные. Щетка пристукивает по полу при каждом взмахе: чтобы пыль стряхивалась. Немного похоже на чечетку. Тряпку приходится мыть несколько раз – до тех пор, пока она не перестанет пачкать воду.

Сегодня было его дежурство, и по этому поводу он презентовал купленные на последней отоварке инструменты: савок (так и написано), тряпку для пола. Средство для сантехники, порошок стиральный (добавить щепотку при мытье пола для свежести) и губки. Все это богатство здесь удалось купить – редкая удача!

Через десять минут после начала уборки он с удивлением смотрел на маленькую черную гряду из мусора. Новый «савок» пришлось наполнять дважды. А вчера была точно такая же куча. Отчаявшись понять, кто таскает мусор в камеру, он решил спросить:

– Убирали же! Откуда это все?

– Да ты посмотри: пыль с одеял, с ваты, мелкие куски штукатурки со стен, побелки сверху. Это мы. Это мы медленно ломаем тюрьму.

13
Сезам, откройся

Как-то неожиданно произошло. Одна шутка, слегка грубоватая, но в меру, а продольные взбеленились, начали орать, мол, фамилия. Но и он, может, чуть резковато, ну и они: давай, выходи – пошли. И вот он уже переодет, «без вещей» и в карцере. Интересно начинаются выходные! Впрочем, плохо они его знают, если думают, что этот карцер его накажет. Ща он сам их накажет! Дали пять суток? Пожалеют! У него был неплохой голос и большой объем легких. Если бы в карцере было окно со стеклом, может, и вылетело бы. Но в карцере была стена, стена, стена и стена, в которой, как бойница, была пробита наружу вентиляция. Это с какой силой он орал песню про коня, что прорвавшееся через эту бойницу «Сяду я верхом на коня!» слышали соседние корпуса? Да, к нему приходили и велели соблюдать тишину. А то что? На кичу посадите? Так уже! Угомонился сам, после трех раз «про коня», когда выдали матрац и открыли вмурованную в стену откидную шконку.

Следующий день был самым длинным в его жизни. Разговаривать он мог только шепотом. Развлекаться – ходьбой. Из мебели был осколок стульчика, но ему казалось, что места хватает на четверть одной ягодицы. Он бродил по своим владениям (три коротких шага, разворот, в ширину один шаг – не походишь) и рассматривал трещинки на штукатурке. Из трещинок складывались заснеженные леса и льдистые шапки гор, зимние реки в сугробах и еще много чего: штукатурку раскладывал художник-импрессионист или просто бросали мастерком без системы. Когда ему предложили ведро и швабру, он с радостью ухватился за уборку своего замка, но и это быстро закончилось.

В 21:30 он уже сидел, смотрел на вмурованную нару, ждал отбоя и в мыслях повторял: «Сезам, откройся!»

14
Да винчи

Он подошел после ужина и притащил с собой папку с бумагой и пачку цветных карандашей.

– Ты умеешь рисовать?

– Не так чтобы очень.

– Ну, рисовал когда-то?

– В третьем классе ходил в изостудию.

– Класс, нарисуй что-нибудь для моей малой!

– Ладно, я умею только слона в удаве и барашка.

(«Маленький принц» лежал на полке, кто-то оставил в частной библиотеке хаты.)

– О, давай барашка!

Похоже, шутка не прошла. Вряд ли его устроит коробка, в которой может быть все что угодно.

– Я пошутил. Это из книги вон той.

– Понятно…

Он отошел со своими карандашами на дальнюю часть стола. Похоже, все остальные уже признались в своем неумении рисовать.

Пока играли в нарды, стирались, курили, смотрели телик (и все одновременно), он колдовал со своей коробкой и что-то изображал на листе.

На рисунке оказалась Гаечка. Та самая прекрасная дама из мультфильма «Чип и Дейл». В своем элегантном комбезе, выгодно подчеркивающем все особенности Гаечкиной фигуры. Гайка была разноцветная, как надо.

– Ого! Зачетная! А говорил, что не умеешь. Чего тогда спрашивал?

– А… Да это так – перевел.

Он показал маленькую наклейку-натурщицу, собрал свои рисовальные причиндалы и ушел на пальму. Я только сейчас заметил, что на его майке все время был маленький принт: Da Vinci.

15
Вопрос

Это был залет. Он вообще-то уже вчера рисковал и сегодня не собирался вовсе, но произошло досадное, непоправимое недоразумение.

В плохих районах когда-то проблемы начинались с вопроса: «Закурить не найдется?» Здесь проблемным вопросом был другой, наполненный издевательским изумлением: «А ты че такой небритый?»

В правилах распорядка записана обязанность каждого «своевременно брить лицо». Что такое «своевременно» и где заканчивается «лицо», никто толком не знал, но если возникали проблемы с растительностью на лице (и на шее, кстати), то официальное разъяснение было такое: «бриться перед каждой проверкой – утром и вечером». Это было, конечно, слишком. У него даже от ежедневного бритья возникало раздражение, а борода боролась и росла в два раза быстрее. Поэтому он хитрил – брился через день или перед «плохой» проверкой. И в «небритые» дни прятался за бритыми соседями.

Вчера он уже был непозволительно небрит, а сегодня и подавно. В общем-то все было рассчитано: до проверки оставалось десять минут, и он как раз собирался по-быстрому побриться. Но тут вдруг начали размораживать тормоза – проверка решила прийти пораньше. Пришлось встать в строй, да еще первым – дежурный. Так что морально он готовился к неизбежному вопросу: «А ты че такой небритый?» С учетом пяти непогашенных нарушений после этого вопроса полагался карцер. Там, кстати, лицо можно было не брить, потому что нечем.

Тормоза распахнулись, он начал бубнеть доклад «гражданин начальник» и далее. Корпусной, похоже, опешил от его вида: подошел, осмотрел вблизи, поворачивая голову, чуть ли не обнюхал. А потом задал вопрос: «А станок есть?» По-доброму задал.

16
Дедушка мороз

Как проходит Новый год в СИЗО, им только предстоит выяснить. Из лапши, навешиваемой бывалыми, следовали всякие чудеса: то ли спать разрешат не ложиться и розетки не выключат, то ли подъем перенесут с 6:00 на 9:00, то ли и вовсе на вечернюю проверку придут Дед Мороз со Снегуркой. Впрочем, в последнее точно никто не верил. Ничего, скоро сами все узнают.

В минуты послеобеденного затишья он сидел за общаком и что-то увлеченно писал, кивая и изредка посмеиваясь. И дождался наконец вопроса:

– Чего пишешь?

– Заявление.

– Кому?

– Начальнику эльфийского отдела…

– Какого отдела?

– Эльфийского отдела подготовки подарков, гражданину начальнику Дедушке Морозу.

Заинтересовались. Подтянулись к общаку для обсуждения. Шапка заявления была готова. Нужна была описательная и просительная части. Мужики подсказали: «Мы, мальчики из камеры такой-то, вели себя хорошо – по крайней мере, с момента заключения под стражу», – не поспоришь! Остался вопрос, что просить в подарок.

– Свободы, конечно!

– Ну мы же не настоящему Деду Морозу, а администрации СИЗО. При чем здесь свобода?

– Тогда выпить чего-нибудь…

– Давайте реальное что-то попросим. А вдруг?

– Чтобы на прогулку с девчонками вывели?

– Скорее тебе водки дадут!

– Может, чтобы помыться на Новый год сводили?

– Вот это может прокатить. Еще давайте.

Идеи сменяли друг друга. В результате у Деда Мороза попросили веник и ершик для унитаза.

17
Крошка

Вооружившись ведром и тряпкой, он проводил археологические изыскания. Дело в том, что ему выдали очень-очень-очень грязный карцер, дали тряпку и сказали, чтобы к проверке прибрал. Он чувствовал себя археологом, передвигаясь по несложному маршруту – от двери до ступени.

Хорошие новости: это был карцер шириной чуть больше метра и длиной где-то метра в три. Плохая новость состояла в том, что мыли тут, похоже, впервые. На подиуме из двух ступеней находилось то, к чему вела эта узкая грязно-бетонная дорожка, – дырка и краник сверху. Кажется, правильно называется ванной имени кого-то. А обыватель скажет, что это общественный туалет без унитаза. Но в общественном туалете над отверстием нет краника. А тут был, и под ним можно было мыть руки, чистить зубы, принимать душ, представить, что у тебя джакузи и биде. Или вот как он – бесконечно наполнять ведра. С пола собиралась грязь, вода становилась непроглядной, наливалась новая, и все повторялось.

Когда вода перестала быть черной и сделалась нежно-коричневой, он остановился и присел на маленькую табуреткообразную ступеньку, проклюнувшуюся из стены. Чисто! Уборка удалась! Он посмотрел на часы и еще раз обвел взглядом свои небольшие угодья… Прямо посреди помещения на полу лежала большая хлебная крошка. И это было абсолютно невозможно. Он закрыл глаза, чтобы успокоиться, почувствовал, что устал. Когда открыл, увидел, что крошка есть, но немного не там. Ветер? Крошка не двигалась. Вставать было лень. Решил, что уберет потом. Когда наступило потом, крошка исчезла. И он всю проверку гадал – как и куда. Потом разобрался, конечно. Это была маленькая улиточка, она мирно ползала там и сям.

Держать питомцев было запрещено, поэтому он решил, что у него появился друг – улитка по имени Крошечка.

18
Людоед

У них было не настолько много развлечений, чтобы не подшучивать над новенькими, особенно над первоходами. Чего стоят сцены знакомства! Кто, что, как… Сначала он о себе, потом, при желании, они ему. За чашечкой напитка, который уже точно не чай, но обычно еще и не чиф. О своих статьях рассказали все, кроме одного мужика. Тот только угрюмо глянул, сказал, как зовут, и передал кружку дальше. Поневоле задумаешься, что же он такое сотворил. Впрочем, спрашивать было бестактно. Ну, Игорь и Игорь. До вечера ему еще рассказали, как тут и что, а напоследок мужик, который все объяснял, воровато оглянулся и сказал тихо:

– И ты смотри, с Игорем поосторожнее. Не спорь. Не лезь. Лучше не смотри.

– А что такое? – Стало неуютно.

– Ну, точно мы не знаем, но у него статья очень тяжелая. Одна ничего: убийство. А вот вторая вроде людоедство. Людоед он.

Торжественная угрюмость, с которой это было сказано, не располагала к дальнейшим вопросам. И он попытался себя успокоить: вон, людей полная хата, сидят все, и ничего. Да и вообще это не точно. Его нара оказалась на втором уровне. Через проход от Игоря. Он отвернулся к стенке и старался заснуть. Мозг бурлил от новых впечатлений. Люди начали похрапывать. И тут он услышал негромкое цоканье – как погоняют лошадь. Повернулся и увидел, что Игорь смотрит на него. Ночью. Не отрываясь. И цокает негромко. «Завтра же переведусь!» – подумал он, нервно отвернувшись. Спать абсолютно не хотелось.

Назавтра Игорь рассказал, что здесь он вообще-то за воровство, но осадочек оставался долго. Да и история вспоминалась, кстати и некстати, – как, к примеру, в момент, когда у Игоря спросили, в какой пропорции он смешивает раствор для полоскания горла, а он не задумываясь ответил: «Да я просто его на глаз сыплю».

19
Стоик

Выглядел он не очень, да и чувствовал себя, похоже, так же. Зашел, устроился и почти сразу лег, постанывая. Получил замечание, сел и сидел раскачиваясь.

– Может, тебе врача, дед? – спросили его.

– Да я потерплю, – стоически отвечал он.

Так и началось. Каждый день вскрывшиеся болячки и новые беды. Смещение позвонков, язва, дикие головные боли, заболевший зуб – последний оставшийся. И это только крупные проблемы! О ерунде вроде простуды, поноса и колотья в боку даже упоминать не стоило.

Он стоически переносил все тяготы и никогда не звал врача. Но добрые люди из камеры делали все за него – и позовут, и расскажут. Его дважды выводили на рентген, разок на УЗИ и много раз на уколы. За его жизнь боролись! Возвращаясь с процедур, он отвечал на вопросы.

– Ну как, ну что сказали?

– Да кому я нужен? Я им до одного места!

Рентген у него подтвердил и смещение позвонков, и гайморит. Его псориаз был бесконечен, как Пангея¹. Он постоянно жаловался, что его не лечат, что не дают мази, таблеток, не водят в душ. Когда его спрашивали, почему об этом всем не пишет заявление, возмущался: «Да я же не вижу ничего!» А когда заявление писали за него, он встречал врачей мычанием и мямлил что-то, описывая симптомы совсем не так красочно, как сокамерникам. Врач уходил, и жалобы снова звучали ярче. У него спрашивали, почему так, а он всегда говорил: «Да кому я нужен? Я им до одного места! Они не будут лечить, так и сказали! Я буду терпеть!»

Он держался как древний стоик. Сдавались и звали врача только окружающие. А когда его вывели на этап, под нарой обнаружили небольшой склад медикаментов. Стоику не нужны были эти подачки: убеждения дороже.

20
Кормушка

Эта штука в двери была круче, чем мифическое окно в Европу. Это было окно и в Европу, и в Америку, и в Азию, и в Африку – окно во весь мир за пределами хаты. И называли это окно ласково – кормушка.

Через кормушку давали пайку и забирали тарелки, надевали наручники и снимали их, передавали отоварку, передачи, подписывали бумаги, получали и отдавали письма и, конечно, общались и смотрели.

Чуткое ухо легко могло определить, когда начинали открывать тормоза, когда – глаз, а когда – кормушку. Как только кормушка открывалась, кто-то уже должен был быть рядом для взаимодействия: принимать, показывать, говорить.

Общение через кормушку поначалу могло казаться немного непривычным – следовало сесть на корточки или еще каким-нибудь образом опустить свое лицо ниже пояса, чтобы оно глядело в кормушку. Затем можно было говорить – снизу вверх, хотя в редких случаях гражданин начальник все же наклонялся.

Он был в хате уже почти две недели, а к кормушке, кроме дежурства, не ходил. Ни передач, ни отоварки, ни адвоката, ни следственных действий. Зато он был очень общительный и знал кучу тюремных историй, в том числе и про кормушку, и про то, почему контролеры держатся от нее подальше.

– О! Кормушка открывается! – говорил он, едва заслышав шелест. – Интересно, для кого?

Но известная мудрость гласит: «Не спрашивай, по ком открывается кормушка, – она открывается по тебе». Однажды из кормушки его просто позвали «с вещами», а они так и гадали, зачем эти дни были с ним вместе.

21
Ленин

Ритуал отхода ко сну в карцере был особый. Сначала надо было дождаться вечерней проверки (этого ждали с шести утра и до восьми вечера с перерывом на утреннюю проверку в восемь). Затем два часа, точнее, часа полтора, можно было ждать времени вечернего туалета. В полдесятого можно было сделать свои вечернетуалетные дела и самозабвенно вычистить все зубы, которые имелись в наличии.

Впрочем, с туалетными делами возникала одна деликатная проблема: почти всю верхнюю часть тормозов занимало оргстекло – прозрачное, большое, для хорошего просмотра. И ровно напротив этого стекла, поднятое на две ступеньки, возвышалось то, что в тюрьме носит очень много имен и с чем хочется иметь дел как можно меньше, и желательно – в полном уединении. Конструкция карцера к ощущению полного уединения не располагала, скорее, можно было чувствовать себя выступающим на сцене. А учитывая, что корпус был женским и продольные все – девушки, можно было надеяться на благодарных зрителей. Правда, скромники возможностями рекламы не пользовались и делали все так, будто сдавали норматив.

Разделавшись с вечерним туалетом, можно было ждать, когда откроется дверь и скажут: «Пойдем!» Услышав заветное «Пойдем!», он бодро пошел за угол по коридору забирать свою вату. Оставалось совсем чуть-чуть: когда его ввели назад в карцер, нара уже была размурована. Дальше просто: одной рукой держишь вату, а другой поднимаешь нару, кидаешь сверху вату, удерживаешь освободившейся рукой и, не отпуская, лезешь под нару, чтобы достать из стены железный треугольник и дать наре опору. С непривычки казалось сложным, но на третий день делаешь бодро. Дальше – лечь! О… лечь! Он залез под одеяло! О дурацких ритуалах вроде раздевания даже не думал – в первую ночь чуть не околел. Просто лечь, просто вытянуться, закрыть глаза, не шевелиться! За стеклом в вытянутом гробике карцера под негаснущей лампой он лежал, скрестив руки на груди (так теплее), и был похож на Ленина. «Я Ленин!» – подумал, засыпая.

Лязг двери ворвался в сон почти сразу. Какую-то новую девушку заводили в камеру напротив. Не открывая глаз, он понял, что она уставилась на него через стекло, и услышал: «Ой! А тут у вас молодой человек! Мне сюда?!» Конвойный сказал, что молодой человек не откажется. А он ничего не сказал. Он был Ленин.

22
Кулинарный сноб

Говорят, что в экзотических странах и в любых местах, где водится всякая живность, помереть от голода могут только неоправданно брезгливые люди. Вон он бы, наверное, смог. Ведь он был кулинарный сноб и быстро навел в питании коллектива свои снобистские порядки.

До него они все вели беспорядочную гастрономическую жизнь. Страшно подумать: ели все, что было, и в различных комбинациях, без разбору. Конечно, так было нельзя.

У него было кулинарное образование, и он знал толк в еде. Когда он готовил салаты, всем хотелось смотреть на чужую работу. А еще, конечно, хотелось вносить предложения.

– Может, добавим сало?

– Серьезно? Сало? В салат? Ты где-то такое видел?

– Ну… Один раз мы тут так ели…

– Никому никогда об этом не говори! Так нельзя.

Вопрос с салом для салата был замят. Примерно так же воспринимались и другие рациональные предложения: добавить кетчуп в суп, намазать майонезом хлеб, бабахнуть в торт все сладкое, что имелось в хате. Не помогла даже история про ирландское рагу, которое ели трое в лодке. Ели же! Однажды день был испорчен дискуссией о кисло-сладком соусе – может ли он существовать вообще или же является абсолютным злом? А диспут о хачапури? Спорить с ним на кулинарные темы было бесполезно и очень нудно. А итог был предсказуем ввиду непререкаемого гастрономического авторитета. Добавленный в кашу грецкий орех вызывал резкое осуждение – он же перебивал весь вкус! Если кто-то ел что-то не элегантными ломтиками, а кусками – это оскорбляло! И понемногу всех заразил – целая хата снобов. Все научились. Лишь один раз его «научили»: он не знал, что сыр с киселем вкуснее вприкуску, а не на батоне. Но исключение подтверждает правило.

Сорвались, когда его увезли на суд. Предались гастрономическому разврату. Думали, что его вернут к ужину, а суд отменился, и он пришел к обеду. И увидел супы со всеми лакомствами: с майонезом, салом, кетчупом вместе. Стоял и смотрел на это. Но ничего не сказал. Просто сел есть. Без толку!

23
Пэ-пэ

Кругаль, он же кружка, – это обязательный элемент личного снаряжения арестанта. Кругаль есть у всех, поэтому его надо любить, беречь и мыть с содой. Тысяча и один способ использования кругаля известен каждому где-то на клеточном уровне: когда возникает необходимость, нечто вылезает из подсознания и подсказывает, что делать. Например, с помощью двух кругалей можно приготовить расплавленный шоколад для новогоднего торта. Но и одного кругаля хватает, чтобы ввалить тому, о кого руки марать нельзя. Универсальная вещь – кругаль.

Раньше кругали были у всех разные. Они добывались по блату и передавались по наследству. А недавно прошла кругальная реформа, и все кругали стали одинаково безликими. Новые были похожи на большие алюминиевые наперстки. Если кто-то знает основные физические свойства этого металла, в частности теплопроводность, он поймет, сколько радости наполненные кипятком кругали доставляют своим владельцам и почему их ласково называют «гестаповками».

Пили из кругалей по-разному. Кто-то делал для них одежку из рукавов свитеров, кто-то обвязывал носком, кто-то шил платье в горошек, а кто-то просто эволюционировал – развивал теплоустойчивость кожи рук, причем довольно удачно. Но однажды всех поразил новичок. Глядя на то, как кругали нежно обнимают полотенцами и обхватами из бумажных салфеток, он спросил: «А зачем так сложно? Я вот пью с помощью Пэ-Пэ». Похоже, никто не знал, что такое Пэ-Пэ, поэтому все посмотрели заинтересованно. Он подошел к своей сумке, что-то достал и схватил рукой кругаль со свежим кипятком: «Вот!» Левая рука у него была синей и шерстяной.

– Пэ-Пэ, или Питьевая Перчатка, – снисходительно объяснил он всем заинтересованным лицам.

24
На волоске

– …! Опять! …! Так, мужики, надо серьезно поговорить! Опять, …, то же самое! Кто оставил в раковине свои волосы?

Хата загудела. Мужики морщились. Все были недовольны.

– Кто оставил волос, пусть встанет и уберет за собой!

Никто не откликнулся.

– Кто ходил умываться?

Ходили все.

– Кто был последним?

– Наверное, я, – сказавшего это было сложно заподозрить в волосяной диверсии: его череп блестел. Он был не одинок, прическа была в моде.

– Да в хате-то всего три человека с более-менее длинными волосами! – возмутился еще один ультракороткостриженый.

– Ща! – Дежурный скрылся за занавеской в санузле. Молчание стало осязаемым, а он все что-то там изучал. Через полминуты раздался звук включенной воды – дежурный сделал свое дело. И вернулся.

– Раз никто за собой не убирает, я убрал. Мне не сложно. Но противно! Что за гадство – не убирать за собой? А волос там небольшой – сантиметра два. Так что любой мог. Надо разобраться.

– Надо! Волос мог кто угодно оставить! Но если не признался и не убрал за собой – гад. Это уже не случайно!

– А может, случайно? Может, он и сам не знал, – нервно сказал кто-то из волосатых.

– А то у нас тут римские, блин, бани! Можно прям не заметить – столько всего! Аж целая раковина есть!

Сарказм был понятен даже тем, кто не знал значения этого слова. Но все равно никто не признавался.

– Значит, так. Еще один раз найдем волос – будет беда у того, кто за собой не следит и всем жить мешает. Я предупредил. Будет беда!

Тема волоса (вроде бы русого, но это не точно, никто же не присматривался) еще поднималась пару раз с тем же результатом. Потом чепе забылось. Но каждый после похода в санузел очень внимательно, по сантиметру, осматривал за собой раковину. Наверное.