Читать книгу: «Мстивая Душа»

Пролог

Северное море, октябрь 1703 года

I

Ветер с норд‑оста ложился на воду тяжёлыми, свинцовыми складками. Море дышало не ровными вздохами, а прерывистыми, словно захлёбывающимися судорогами. Воздух, пропитанный солью и предчувствием, был густ, как холстина паруса.

«Мстивая Душа» — шестнадцатипушечный бриг, чьи борта хранили шрамы от шведской картечи и штормов Ледовитого океана — шёл крутым бейдевиндом, вгрызаясь штевнем в серую хлябь. Каждая волна, ударяя в форштевень, отдавалась во всём корпусе протяжным стоном, словно корабль жаловался на свою нелёгкую долю, но покорно нёс её.

Капитан Илья Волков, прозванный Бородачом за чёрную, с проседью, бороду, вросшую в кожу, как плющ в камень, стоял на шканцах. Его ладони, шершавые от снастей и пороха, лежали на полированных нагелях румпеля не как власть имущего, а как слепого, читающего по Брайлю текст моря. Он читал каждую рябь, каждый порыв ветра, каждый намёк на перемену в норове стихии.

Глаза его, узкие и пронзительные, цвета мореного дуба, не следили за горизонтом — они слушали его. Море для него не было пустым пространством; оно было полем, полным невидимых знаков, шёпотов, обещаний и угроз. Он знал его язык — язык барометра, падающего как подкошенный, язык внезапного затишья перед яростью, язык странного свечения на гребнях волн в безлунные ночи.

— Не к добру, — промолвил он, не оборачиваясь. Голос его был низок и хрипат, как скрип блока под нагрузкой. — Море сегодня не своё. Злится не по‑обычному. Не на нас, а на что‑то иное.

Рядом, прислонившись к грот‑мачте, стоял его штурман, Семён по прозващу Рыбий Глаз. Старик, лицо которого напоминало высохшую корягу, выброшенную на берег, щурился на компас в медном нактоузе. Стрелка, обычно верная как собака, мелко дрожала, описывая едва уловимые круги.

— И стрелка балует, Илья Петрович, — отозвался Семён, не поднимая глаз. — Тянет к норду. А ветер‑то с норд‑оста. Кто кого перетянет?

Экипаж — семьдесят душ, спаянных в единый организм годами плаваний, лишений и дележа добычи — чувствовал это напряжение. Не было привычного гомона, перебранок у камбуза, похабных песен. Люди двигались по палубе сосредоточенно и тихо, будто боялись разбудить что‑то, дремлющее под килем. Даже чайки, вечные спутники, умолкли. Над кораблём висела звенящая, густая тишина, нарушаемая лишь стонами рангоута да плеском воды о борт.

II

Бриг шёл из Архангельска в Ревель с грузом пеньки и железа — дело легальное, купеческое. Но в трюме, под опечатанными ящиками, лежало иное: несколько тюков голландского сукна, ящик французских пистолетей и бочонок испанского серебра, «взятые на учёт» у шведского купеца две недели назад.

«Мстивая Душа» давно уже ходила по лезвию ножа между каперским патентом и откровенным разбоем. Бородач чувствовал, как эпоха уходит из‑под ног. Война затягивалась, порядки ужесточались, а море, всегда бывшее для него миром без правил, постепенно обрастало законами, границами, патрулями. Он был последним из волков в стае, которая вымирала, а молодые щенки мечтали не о воле, а о спокойной службе и жалованье.

Он оглядел свою команду. Вот у фок‑мачты, начищая мушкет, сидел молодой парень, прозванный Книжником — единственный на корабле, кто мог читать не только лоты да цифири. Его глаза горели не жадностью к золоту, а каким‑то иным, непонятным Бородачу огнём — жаждой знания, любопытством к устройствам и механизмам. Именно он разобрал и собрал шведский хронометр, подарок с того же купеческого судна. Именно он дни напролёт просиживал над странной книгой в кожаном переплёте, найденной в капитанской каюте шведа. Книга была на латыни, с чертежами машин, которые и не снились самым смелым умам века.

— Книжник! — крикнул Бородач.

Парень вздрогнул и поднялся, ловко, по‑кошачьи минуя леера.

— Ну что, разгадал свою книжицу?

— Не вполне, капитан. Но… тут чертежи некоего агрегата. Написано «перпетуум мобиле». Вечное движение. И описание… будто бы сия машина может черпать силу из самой… пустоты. Из эфира.

Бородач хмыкнул.

— Из пустоты силу брать — это у нас ветер из парусов. И то не всегда. Выбрось эту дурь. Иди, помоги коку.

Но сам он украдкой взглянул на запертый ларец у себя в каюте. Там лежали другие бумаги из того же сундука — фрагменты дневника на ломаном русском, записи о «точке схождения магнитных линий» в районе Готланда, о «камне, что мыслит», о «Верном Хороводе, ведущем сквозь туман времён». Бредни. Но бредни, от которых мороз шёл по коже.

III

К ночи барометр упал окончательно. Небо, и без того низкое, будто прилипло к мачтам. Воздух стал вязким, тягучим. И тогда пришёл туман.

Он не наползал с горизонта, как обычно. Он родился вокруг корабля мгновенно, будто море выдохнуло его из своих недр. Одна минута — и «Мстивая Душа» оказалась запечатана в молочном, непроглядном коконе. Свет фонарей на корме не пробивал и сажени, тупо упираясь в белую стену. Звуки исказились: скрип блоков казался далёким плачем, шум воды у борта — шёпотом сотен голосов.

— Все на палубу! Впередсмотрящие на бак! Рулевой, бди как за родину! — команда Бородача прозвучала резко, но без паники. Паника — худший враг в тумане.

Люди замерли на своих местах, вглядываясь в молочно‑белую мглу. Тишина была теперь абсолютной, гнетущей, живой. Она давила на барабанные перепонки. И в этой тишине они услышали Пение.

Сначала это был едва уловимый звук, похожий на звон тончайшего стекла, разносимый ветром. Потом он окреп, обрёл мелодию — бесконечно грустную, бесконечно протяжную. Это была не человеческая песня. В ней не было слов, но была вся скорбь мира, вся тоска по чему‑то утраченному навеки. Она лилась не с какого‑то направления. Она висела в воздухе, окружала корабль, проникала внутрь, до самых костей.

Рыбий Глаз перекрестился.

— Девы… Девы Смерти. Слышь, капитан? Это они.

Бородач слышал. Легенды о них ходили по всему Балтийскому морю. Души утопленниц, проклятые вечно петь в туманах и заманивать корабли на скалы. Он никогда не верил в бабьи сказки. Но теперь этот леденящий душу хор был реальнее дерева палубы под ногами.

— Тише! — прошипел он.

Пение нарастало, обрастая голосами. Казалось, сотни существ пели в унисон где‑то в двух шагах, оставаясь невидимыми. От него немели пальцы, туманился разум, хотелось броситься за борт, лишь бы достичь источника этой неземной музыки и прекратить её.

И тут Рыбий Глаз, вцепившись в леер, прохрипел, указывая вперёд:

— Свет… Гляди!

IV

Сквозь туман, прямо по носу, пробивался тусклый, мерцающий свет. Не желтоватый огонь фонаря или маяка, а холодное, зеленовато‑белое сияние, пульсирующее, как сердце медузы. «Мстивая Душа», подхваченная течением и ветром, медленно, неотвратимо двигалась к нему.

— Лево на борт! Полные левые! — заорал Бородач.

Рулевой рванул штурвал. Но корабль отвечал вяло, будто вода вокруг стала густой, как смола. А свет приближался. Теперь в его пульсации угадывался ритм, почти механический. Туман вокруг него клубился и вихрился, образуя странные, геометрически правильные узоры.

И тогда они его увидели.

Оно выплыло из белой мглы, как призрак, рождённый кошмаром. Это был корабль. Но такого корабля не строили ни на одной верфи мира. Его корпус был длинным, обтекаемым, словно тело кита, но сделанным не из дерева, а из тёмного, отливающего маслянистым блеском металла. Ни парусов, ни мачт. Над гладкой палубой возвышалась рубка со скошенными гранями, утыканная тёмными стёклами иллюминаторов.

Из неё и лился тот самый зловещий свет — зеленовато‑белый, пульсирующий, будто живое сердце неведомого существа. Он пронизывал туман, выхватывая из молочной пелены то острый край рубки, то странные выступы по бортам, напоминающие не то орудия, не то неведомые механизмы.

— Матерь Божья… — выдохнул кто‑то из матросов. — Что это?

— Железный Призрак, — чуть слышно сказал Книжник, подкравшись к борту. Его глаза горели не страхом, а безумным восторгом. — Из дневника… «Корабль из грядущего, застрявший во временной петле»… Так и написано!

Металлическое чудовище прошло так близко по правому борту, что можно было разглядеть зазубрины и потёки на его странной обшивке. Ни одного человека на палубе. Ни одного звука, кроме лёгкого гудения, исходившего из его недр. Оно скользило по воде почти бесшумно, не оставляя за собой нормальной кильватерной струи, лишь странные воронки и пузыри, словно вода сопротивлялась его движению.

И в этот миг произошло два события одновременно.

Во‑первых, Пение Дев Смерти взорвалось какофонией яростных, пронзительных нот. Их невидимый хор будто набросился на Железного Призрака, атакуя его звуком. Стекло в иллюминаторах брига задрожало, а у некоторых особо чувствительных матросов зазвенело в ушах.

Во‑вторых, на гладком борту призрачного корабля вспыхнул прямоугольник света. На мгновение в нём мелькнула тень — силуэт человека в странном, обтягивающем одеянии, смотревшего прямо на «Мстивую Душу». Силуэт поднял руку. Было неясно — это приветствие, предупреждение или что‑то иное?

Книжник, не отрывая взгляда от видения, прошептал:

— Он… он словно из другого мира. Смотрите — его контуры размываются, будто не могут удержаться в нашем времени.

Бородач стиснул кулаки. Он не верил в призраков, но то, что он видел своими глазами, не поддавалось никакому объяснению. Это было реально — холод металла, вибрация палубы от гула неведомого двигателя, запах озона, вдруг наполнивший воздух.

— Рулевой, держи курс! — скомандовал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Всем — смотреть в оба! Если это ловушка, мы должны быть готовы.

Туман вокруг Железного Призрака начал сгущаться, образуя вихри, похожие на миниатюрные водовороты. Свет его иллюминаторов померк, а силуэт человека исчез так же внезапно, как появился. Пение Дев Смерти смолкло на высокой ноте, перешедшей в звук лопнувшей струны.

Затем туман сомкнулся. Холодный свет погас. Тишина вернулась, но теперь она была оглушительной, ранящей. Туман начал редеть так же быстро, как и сгустился.

«Мстивая Душа» снова плыла по тёмным, но привычным водам. Ничего вокруг. Только звёзды, пробивающиеся сквозь разорвавшиеся облака, и ветер, сменившийся на западный, свежий и чистый.

Барометр начал медленно, нехотя ползти вверх.

V

На рассвете собрались в каюте капитана. Бледные, с воспалёнными глазами, люди молчали. То, что они видели, не укладывалось ни в морской устав, ни в святцы, ни в здравый смысл.

— Галлюцинация, — пробормотал один из старослужащих. — От тумана и усталости. Бывало.

— А Пение? Его все слышали! — возразил другой.

— А этот… этот червь железный? Его тоже все видели! — в голосе третьего звучала истерика.

Рыбий Глаз потянул из походной фляжки.

— Железный Призрак. В легендах старинных есть. Говорят, является перед великими бедами. Перед войнами, мором… или перед концом целого мира.

Бородач сидел за столом, уставясь на ларец с бумагами. Он открыл его и вынул пожелтевший лист.

— Читай, Книжник. Вслух.

Парень, всё ещё бледный от пережитого, но собранный, взял лист. Его голос дрожал:

«…и сие есть величайшая тайна: Там, где линии силы земной сходятся в узел, лежит Врата. Артефакт, именуемый „Верный Хоровод“, есть ключ. Но ключ двойной. Он отпирает не дверь в пространстве, но щель во Времени. И горе тем, кто силою его завладеет, не ведая, что пробуждает он и пару свою — Корабль‑Отголосок из грядущих дней, и Стражей из дней ушедших, что зовутся Девами Бездны…»

Он умолк. В каюте стало тихо.

— Где эти «линии силы» сходятся? — спросил Бородач тихо.

Книжник перевернул лист. На обороте был начертан грубый, но узнаваемый схематичный рисунок Балтийского моря. Три линии, расходящиеся из разных точек, пересекались в одном месте. Рядом была надпись: «Готландская впадина. 57∘ северной широты, 20∘ восточной долготы».

Бородач медленно поднял глаза. В них не было страха. В них было то самое выражение, которое знала вся его команда — выражение человека, нашедшего свой путь. Путь к самой великой, невероятной и опасной добыче в его жизни. Добыче, которая могла оказаться не сокровищем, а проклятием.

— Так, — сказал он, и его голос вновь обрёл привычную твёрдость. — Значит, не бредни. Значит, есть точка. Есть ключ. И есть те, кто его охраняет — и одни в прошлом, и другие в будущем. — Он ударил кулаком по столу. — А мы‑то кто? Мы — сейчас. И мы — свободные люди. Наше дело — решать, кому что достанется.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— Вопрос один. Мы сворачиваем в Ревель, сдаём груз, делим барыш и забываем этот туман как страшный сон. Или мы идём на Готланд. Искать этот «Хоровод». И смотреть в глаза всему, что там встретим. Решайте.

Молчание длилось долго. Потом Рыбий Глаз сплюнул в угол.

— Я за тобой, капитан, хоть в пекло. Стар я уже для спокойной жизни.

Один за другим, кивая или хмуро бурча, остальные выражали согласие. Лишь несколько человек, самых молодых и испуганных, опустили глаза. Бородач кивнул.

— Хорошо. Никто не будет наказан за отказ. В Ревеле сможете сойти. А мы… мы идём дальше.

VI

Через час «Мстивая Душа» легла на новый курс. Не на юг, к Ревелю, а на запад‑северо‑запад, к таинственным координатам.

Бородач стоял на корме, глядя на рассекаемую форштевнем воду. В ушах ещё стояло то Пение. И перед глазами стоял тот холодный, бездушный свет Железного Призрака. Он понял главное. Его личная война — с нуждой, с властями, с самим временем — только что превратилась в нечто большее. Она стала войной за саму реальность. Войной между эпохами. И он, пират, контрабандист, человек вне закона, волей случая оказался в самом её центре.

Море перед ним лежало тёмное и бескрайнее. Но оно уже не было просто морем. Оно стало полем битвы. Картой сокровищ. И могилой, которая, возможно, уже ждала их всех.

Он потрогал рукой рукоять кортика на поясе. Сталь была холодна и надёжна.

— Ну что ж, — прошептал он ветру и волнам. — Начнём.

И корабль, послушный воле капитана и воле экипажа, нырнул в набежавшую волну, унося их от мира знакомого — навстречу миру невообразимому. Ключ от которого был спрятан в глубинах, а стражи у которого были сильнее любой королевской армии.

Путешествие к «Верному Хороводу» началось.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЧЁРНЫЙ ПАРУС

Балтийское море, 58° северной широты, 19° восточной долготы.Десять суток пути от места встречи с Призраком.

1. Анатомия «Мстивой Души»

Корабль жил. Он не был грудой досок и пеньки — он был существом со своим норовом, скрипами, запахами и болезнями. Каждое утро он просыпался с тяжким стоном: это Семён Рыбий Глаз и двое матросов вращали помпу, выгоняя из трюма забортную воду, которая неизменно сочилась сквозь обшивку. Сто двадцать вёдер в час. Ровно столько, сколько море желало забрать себе обратно.

Внутренний мир брига был чётко расписан, как страницы бухгалтерской книги. Внизу, в трюме, царили сырость, полумрак и груз — балластные камни, бочки с водой и солониной, тюки с пенькой. Выше, на орлоп‑деке, в крошечных каютах‑конурках спали унтер‑офицеры и хранился инструмент. Ещё выше — гон‑дек, главная жилая палуба. Семьдесят коек‑гамаков, подвешенных к балкам, как спелые, дурно пахнущие плоды. Воздух здесь был густой, спёртый, пропитанный запахом человеческого пота, мокрой шерсти, дегтя и кислых щей из общего котла. Утром гамаки свёртывали, освобождая проход для пушек — двенадцати шестифунтовых чугунных громадин, чьи жерла, заткнутые кожаными томпонами, смотрели в закрытые порты.

Всё это хозяйство — от клотика на фок‑мачте до киля, поросшего ракушками, — знал на ощупь Илья Волков. Он обходил его каждое утро, как фельдшер обходит лазарет. Пальцами проверял натяжение вант, прислушивался, не поёт ли где снасть с надрывом, тыкал ножом в мачту у палубы, ища следы гнили. Корабль был его продолжением, его крестом и его спасением.

На восьмой день после смены курса он обнаружил первую серьёзную болезнь. В каюте, у самого шпангоута под книжной полкой, дерево было влажным и мягким. Сухая гниль. Тихий, неумолимый враг. Вырезать, заменить, проконопатить. Работа на три дня. Он вызвал плотника, Мартына, немого эстляндца с руками, как корни дуба.

— Здесь, — ткнул Волков пальцем в пятно. — Вырезать до здорового. Не спеша. Молча.

Мартын кивнул, уже доставая из холщового мешка тесло. Его молчание было частью корабельной симфонии — таким же естественным, как скрип рангоута.

2. Человеческий материал

Экипаж разделился на три категории, как бывало перед каждым рискованным делом.

Первые — старые «волки». Их было человек двадцать. Они годами ходили с Бородачом, пили с ним одну воду, делили добычу и опасность. Они уже не представляли себе иной жизни. Для них приказ плыть к Готланду был просто новым маршрутом, чуть более странным, чем другие. Они молча выполняли работу, зная, что капитан ведёт их куда надо. К ним принадлежал Рыбий Глаз, всегда находившийся где‑то рядом с штурвалом или с секстаном. К ним же — кок Архип, бывший монастырский повар, чьим единственным принципом было: «Еда должна быть горячей и солёной, чтоб меньше жрали». Им не нужны были объяснения. Их верность была инстинктом.

Вторые — «средние». Основная масса. Ремесленники, сбежавшие от долгов, бывшие солдаты, крестьяне, которых голод загнал на море. Они подчинялись, потому что так надо, и потому что на берегу их ждало ещё меньше. Их преданность висела на волоске — на размере будущей доли, на справедливости капитана, на погоде. Они шёпотом обсуждали Железного Призрака и Пение, но в их разговорах было больше суеверного страха, чем любопытства. Их лидером невольно стал балагур и силач, матрос первой статьи по прозвищу Варнак — бывший каторжник с выжжеными ноздрями.

Третьи — «сомневающиеся». Шестеро молодых парней, завербованных в прошлом рейсе. Для них это плавание должно было стать первым и последним — простым рейсом из Архангельска в Ревель, после которого они планировали получить деньги и исчезнуть. Теперь они оказались втянутыми в авантюру, пахнущую безумием и смертью. Они сбивались в кучку у гальюна, курили самокрутки из махорки и исподлобья смотрели на капитана. Их страх был материален, как грязь под ногтями.

И был один человек вне категорий — Книжник. Ему было лет девятнадцать, но выглядел он на шестнадцать. Худой, жилистый, с слишком ясными и спокойными глазами. Он не вписывался в иерархию. Капитан дал ему особый статус: «Для чтения бумаг и приборов». Он спал не в общем кубрике, а в маленькой кладовой у камбуза, где хранились карты и книги. Его боялись и недолюбливали. Он знал то, чего не знали они. А в море знание — это власть, более странная и подозрительная, чем грубая сила.

3. Рутина как молитва

День на бриге был отмерен склянками — песочными часами, которые переворачивались каждые полчаса. Сутки делились на шесть вахт. Смена вахт отмечалась ударом колокола. Этот ритм был священным. Он заменял молитву, календарь, само время.

На пятой день пути, во время утренней вахты с четырёх до восьми, случилось первое происшествие. Варнак, стоя на марсе фок‑мачты и убирая парус, оступился. Он не упал — он зацепился курткой за блок и повис над пустотой, на высоте десяти саженей от палубы. Крик застрял у него в горле. На секунду воцарилась тишина, прерванная лишь свистом ветра в снастях.

Бородач, стоявший на шканцах, увидел это первым. Не повышая голоса, он бросил команду:— На марсе! Фал к лееру! Живо!

Двое матросов из «волков», не суетясь, бросились вверх по вантам. Через две минуты Варнак, бледный как полотно, уже стоял на палубе, растирая вывихнутое плечо.

Капитан подошёл к нему. Не спросил «Цел?». Он взял его руку, почувствовал сустав и резким, точным движением вправил его на место. Хруст был громким, сухим. Варнак скрипнул зубами, но не издал ни звука.

— Дурака свалял, — равнодушно сказал Бородач. — Три дня на камбузе Архипу помогать. Без вина.

Наказание было символическим — помощь коку не была каторгой. Но смысл был ясен всем: капитан видит всё. Даже на высоте мачты. И заботится о своём, даже о дураке. Но без сантиментов.

Вечером того же дня к капитану в каюту пришёл Рыбий Глаз с секстаном и таблицами.— Широту берём хорошо, — сказал он, разложив бумаги на столе, заваленном картами. — А вот с долготой… беда. Луны три ночи не видно, хронометр шведский сбился. Плывём, Илья Петрович, почти на ощупь. По счислению. Ошибка может быть на десятки миль.

— И что предлагаешь?

— Ждать ясной ночи. Ловить лунное расстояние. А пока — держаться глубин. Лотом прощупывать дно. Как предки плавали.

Бородач кивнул.— Делай как знаешь. Ты штурман.

Это было высшей степенью доверия. Передать свою судьбу и судьбу корабля в руки другого человека. Рыбий Глаз молча собрал бумаги. Его морщинистое лицо ничего не выражало, но он вышел из каюты выпрямившись.

4. Трещина

На десятый день начался шторм. Не сильный, но противный. Ветер дул порывами, меняя направление. Волна была короткой, резкой, она била в борт, заставляя судно содрогаться и крениться. Работать на мачтах стало опасно. Командули на юте подняли тревогу.— Все на палубе, крепить паруса!

И вот тогда, в самый разгар аврала, когда люди, обливаясь ледяной водой, тянули скользкие фалы, а ветер выл в такелаже, один из «сомневающихся» не выдержал.

Его звали Федька. Паренёк с Рязанщины. Он бросил леер, за который держался, закрыл лицо руками и закричал, перекрывая вой шторма:— Назад! Нам надо назад! Нас всех потопят! Это не наше дело!

На мгновение работа остановилась. Все смотрели на него, потом — на капитана.

Бородач не кричал. Он сошёл со шканцев и пошёл к парню по качающейся палубе, легко, как кошка. Вода хлестала ему в сапоги. Он подошёл вплотную. Федька дрожал, смотря в эти узкие, колючие глаза.

— Твоё дело, — тихо, но отчётливо сказал капитан, — тянуть этот фал. Сейчас. Потому что если ты его бросишь, сорвёт парус. А сорвёт парус — перевернёт нас. И твоя мать в Рязани никогда не узнает, где ты кости сложил. Где ты погиб, Федька. Не в бою, не с честью — а от страха, как щенок, который скулит в углу.

Федька всхлипнул, но глаза не отвёл. В них всё ещё плескался ужас, но к нему примешалось что‑то новое — стыд, может, или проблеск упрямой решимости. Бородач не отпускал его взгляда, держал, словно якорем, пока волна паники не отступила, оставив после себя лишь солёный привкус пота и морской воды на губах.

— Возьми, — капитан протянул ему конец троса, холодный и скользкий от влаги. — И запомни: на этом корабле нет «назад». Есть только «вперёд». Даже если вперёд — это в пасть к дьяволу.

Федька сглотнул, сжал пальцы на канате. Руки дрожали, но он не выпустил его. Медленно, будто пробуя землю после долгого лежания, переступил с ноги на ногу, нашёл опору. Ветер рванул его куртку, но он устоял.

Бородач кивнул — едва заметно, почти незаметно. Потом развернулся и пошёл к шканцам, оставляя парня наедине с его новой реальностью. За спиной снова зазвучали голоса, скрип блоков, топот башмаков по мокрой палубе. Работа возобновилась, но теперь в ней была иная нота — не слепая суета, а сдержанная, злая воля.

5. Ночь после шторма

Когда ветер утих, а море успокоилось до размеренного покачивания, на палубе воцарилась измученная тишина. Люди расходились по кубрикам, чтобы упасть на гамаки, не раздеваясь, в солёной, промокшей одежде. Но Бородач не спешил уходить. Он стоял у борта, глядя, как звёзды отражаются в чёрной воде, будто рассыпанные по бархату бриллианты.

К нему подошёл Рыбий Глаз. В руках — кружка горячего чая, запах которого пробивался сквозь морскую вонь.

— Выпить бы, — пробормотал капитан, не оборачиваясь.

— После. Сейчас голова должна быть ясной, — старик протянул ему кружку. — Вода успокоилась. Завтра будет ясно. Можно будет взять лунное расстояние.

Бородач взял кружку, глотнул. Горячий, горький, обжигающий язык напиток. Он закрыл глаза на мгновение, впитывая тепло.

— Ты веришь, что мы найдём то, за чем идём? — спросил он вдруг, не глядя на штурмана.

Рыбий Глаз помолчал, потом ответил не сразу: