Читать книгу: «Океан разбитых надежд (2026 edition: Кукольный дом)»

Пролог

Люк

Осенний вечер незаметно прокрадывается внутрь через приоткрытое окно, а ветер по-хозяйски измеряет шагами небольшую прихожую. Пора тёплых свитеров всегда наступает в Нью-Йорке нагло и как-то запредельно быстро. Не успеваешь моргнуть, как она уже прогнала лето и собралась вломиться в дом. Но кто мы такие, чтобы ей противостоять? В такие дни только и остаётся повыше натянуть воротник и спрятать руки в карманах. Стоя перед зеркалом, я потуже затягиваю пояс на пальто и на всякий случай беру с собой перчатки.

Солнце то и дело ныряет за тучу, но Пятая авеню снова в ударе. Я торопливо перехожу оживлённую улицу, окружённую потускневшими аллеями Центрального парка, и направляюсь прямо к припаркованному такси. Ветер хлещет в лицо, раскидывая по сторонам мои кудри. Вообще-то я не планировал отпускать свои вьющиеся волосы, потому что их всегда сложно укладывать. Зато какой бывает результат! Друзья из университета давно говорили, что мне пора сменить имидж. Что ж, я рискнул — и не прогадал. Откуда близкие знают, как будет лучше? И почему мы прислушиваемся к ним так редко? Пока я складываю чемодан в багажник, начинает моросить. Улица как по щелчку пальцев покрывается разноцветными зонтиками. Ветер срывает с Центрального парка последние листья и уносит на юг, в сторону ближайшего Хилтона. Я запрыгиваю на заднее сидение, и мы берём курс на аэропорт.

Небоскрёбы Манхэттена нависают надо мной, словно скалы. Не то чтобы мне не нравилось в Нью-Йорке — просто этот город точно не для меня. Даже сквозь автомобильный гам и кричащую рекламу я слышу голос туманного Альбиона, исходящий из моего сердца. Краски Америки никогда не сотрут из памяти яблоневый сад, распускающийся с приходом весны, а ледяной океан не заменит журчащую реку, зовущую окунуться в знойный день. Хантингтон не старался казаться больше, выше или ярче — он был просто домом, таким же, как и много лет назад. Наверное, даже сейчас там цветут одуванчики и дует тёплый ветер. С первого взгляда может показаться, что это место без амбиций и молодёжи там делать нечего. Но Хантингтон на самом деле живёт в своём размеренном ритме... и даже так способен изменить чью-то жизнь.

— Ну и погодка, — бормочет водитель, когда вдалеке раздаётся раскат.

Я и сам когда-то терпеть не мог грозу. Что может быть хорошего в том, чтобы мокнуть под дождём? Но теперь, когда я оставил свои шестнадцать далеко позади, мне хочется заново встать под ливень, прокричать всему миру, что я ничего не боюсь, и заново влюбиться в Кэтрин, как тогда, много лет назад.

Кэтрин научила меня любить грозу. Она разорвала сковывающие меня цепи страха так легко, как будто это были нитки.

До встречи с Кэтрин я видел мир вокруг себя, а после — только в ней. Я закрываю глаза и в который раз начинаю вспоминать, с чего всё началось.

Глава 1

Кэтрин, пять лет назад

Мама учила меня, что успех любит тех, у кого всё схвачено. Бесконечные свидетельства её упорной работы в виде грамот и благодарностей заполонили наш дом, как саранча. Однако в личной жизни Вивиан всё далеко не так гладко, иначе наши фамилии бы однозначно совпадали. Меня всегда звали по фамилии Лонг, а маму — Гофман, но в нашей семье это никогда не обсуждалось, поэтому я не считала это чем-то из ряда вон выходящим. Я просто глупо улыбалась, когда взрослые растерянно переводили взгляд с мамы на меня и обратно. Как она любит говорить, всё сложилось наилучшим образом, но непонятно, для кого. Сейчас мне шестнадцать, и у меня всё по-прежнему. Каждый раз, когда фотограф называет меня по имени, я почти не задумываюсь об отце. Об отце, которого я никогда не знала. Я была глупой, но не настолько, чтобы думать, что его не существовало. Если была миссис Гофман, значит, был и мистер Гофман. И если мама не хотела ничего мне рассказывать, я должна была узнать всё сама. Любопытства мне было не занимать, поэтому я так загорелась этой идеей, что перерыла все ящики в поисках фотографий и даже нарисовала себе бороду чёрным фломастером, чтобы одним глазом посмотреть на папу в зеркале. Правда, мама не поддержала эту затею, так что уже через пять минут я натирала лицо мылом. Огонёк был потушен, но не навсегда.

Я знаю, что не навсегда.

— Мисс Лонг, улыбка! — рявкает фотограф.

Интересно, она вправду такая же, как у отца?

— Извините.

Вспышки следуют друг за другом в бешеном ритме, и мне приходится каждую секунду менять позу, но я ни разу не сбиваюсь. По крайней мере, ни разу с тех пор, как фотограф прикрикнул на меня.

Иногда кажется, что меня вечно будут заставлять перевоплощаться из волка в Красную Шапочку. И всё ради какого-то портфолио, которое откроют всего раз в середине лета! В лучшем случае вся эта многочасовая пытка окажется в дальнем ящике стола, если не в мусорном ведре. Я заметила, что всё чаще задаю себе один и тот же вопрос: действительно ли это жизнь, о которой мечтала я?

Стоя в дверном проёме, мама смотрит на меня так, будто это я пересыпала ей сахара в американо на прошлой неделе. Я старательно делаю вид, что не замечаю её, но сердце стучит предательски громко. В последний раз я видела маму довольной в день, когда она впервые привела меня на пробы — то есть около десяти лет назад. Это был первый и последний раз, когда я чувствовала, что она гордится мной по-настоящему, и это чувство было таким ярким и запоминающимся, что я была готова потратить годы, чтобы ощутить его вновь. Оно отпечаталось в моей голове, как вечное напоминание, что, несмотря на всю свою строгость, мама всё же умеет улыбаться. Что-то может заставить уголки её губ дрогнуть... Что-то, но не я. Я работала на эту улыбку всю сознательную жизнь, чтобы в первую очередь убедить себя, что я ей нужна. Но каждый раз, когда мне казалось, что мама меня похвалит, всё происходило с точностью до наоборот. И тихая тревога внутри никогда не даёт себя обмануть.

Даже после фотосессии тяжесть внутри не даёт набрать полную грудь. По-летнему горячий воздух на улице обжигает лёгкие: так бывает перед грозой, когда Хантингтон накрывает тучами. На черепичных крышах города уже лежит тень непогоды. Белый автомобиль приветливо сигналит с другого конца парковки, когда мама нажимает на кнопку. Из-за жары — а ещё лимонного ароматизатора, о чём я конечно же не говорю вслух — внутри почти нечем дышать. Пристегнувшись, я оставляю кофе в подстаканнике и утыкаюсь в окно, стараясь избегать маминого злобного взгляда.

— Ты работала не в полную силу, — говорит она, поворачивая ключ зажигания. Её тон заставляет меня не на шутку напрячься.

— По крайней мере, я старалась.

— Стараться уже недостаточно. Нужно быть лучше всех.

Мне хочется возразить, но я успеваю прикусить язык. Без толку доказывать, что я и так лучше всех, что есть и те, кто не проходил всего из-за одного жалкого критерия, и бла-бла-бла. Да, всё закончится именно этим глупым бла-бла-бла, заменившим бы маме весь ответ. Ведь пока я не свожу всех с ума, как Мэрилин Монро, мне есть, к чему стремиться. Иногда мне кажется, что она хочет, чтобы я и сама побыстрее свихнулась. Всю дорогу мама нервно барабанит пальцами по рулю, как будто пытаясь нащупать невидимую кнопку. От одного её взгляда мне хочется вжаться в кресло. Мы обе знаем, что я у неё на мушке. Я вытираю со лба проступивший пот и закрываю глаза. Когда мама злится, я готова провалиться сквозь землю. Я так и не научилась выслушивать критику с невозмутимостью, которая от меня требуется. И сколько бы я себя ни успокаивала, одна мысль о том, что мама снова мной недовольна, всё ещё причиняет боль. Ведь в первую очередь я для неё — коммерческий проект.

— Почему ты просто не можешь сделать то, что тебе говорят? — наконец, спрашивает она.

Потому что даже так ты найдёшь, к чему придраться.

— Чисто теоретически, — говорит Морис, виляя вилкой в воздухе. — Как ты смотришь на то, чтобы закатить вечеринку сегодня вечером?

Потягивая остывший кофе в школьном кафетерии, я представляю, как маме пришлось бы отменить все свои планы, чтобы подслушать этот разговор. «Вы чудесная пара», — сказала как-то она, когда заметила нас с Морисом вместе выходящими из школы; но я-то знала, что она могла точно так же сказать своим новым туфлям. Мы с Морисом познакомились несколько лет назад, когда его семья перебралась сюда из Манчестера. Хантингтон — небольшой городок на севере Англии, по сути — пригород Йорка; идеальное место для тех, кто устал от городской суеты и готов наслаждаться зелёной пустошью, простилающейся на мили вокруг. А зная, как Морис привык развлекаться на матчах в Манчестере, можно и вовсе подумать, что он считает Хантингтон захолустьем. Но на удивление Хантингтон с его размеренной жизнью пришёлся ему по вкусу. По крайней мере, Морис вносит в него столь напрашивающееся разнообразие. В первую очередь, все знают его как гостеприимного хозяина, и только во вторую — как перспективного выпускника старших классов. Хотя иногда кажется, что веселье так же противоестественно для Хантингтона, как и скука для Манчестера. Я не могу вспомнить ни дня, когда бы на нашей набережной было многолюдно или кто-то гулял по улицам после девяти. В это время можно только случайно наткнуться на службу, проходящую в центральном соборе — и, конечно, на дом Мориса, светящийся круглый год, как огромная лампочка.

— Как на изощрённый способ самоубийства, — говорю я, допивая остатки кофе.

— Даже слышать не хочу, — возражает Бет. Иногда мне кажется, что они с Морисом работают от батареек. — Когда ты в последний раз выходила из дома?

Правильнее будет спросить, когда я в последний раз там была. Иногда я пытаюсь прыгнуть выше головы, чтобы выиграть несколько выходных. Правда, когда мама замечает настрой, она обычно предлагает поработать ещё. Я собственноручно загоняю себя в ловушку, но лишь для того, чтобы после всего этого кошмара как следует отдохнуть. Правда, не всегда удаётся. Вообще-то никогда не удавалось.

— Мне осталось доработать совсем чуть-чуть, — продолжаю я. Бет закатывает глаза. — Завтрашняя фотосессия заключительная, понимаешь?

— Вообще-то нет. Ты говорила так же месяц назад. Один вечер с друзьями тебе не повредит.

— Бетти дело говорит, — соглашается Морис. Я смотрю на него круглыми глазами — я-то думала, что на этот раз он на моей стороне!

Бет никогда не была трудоголиком и уж тем более никогда не поддерживала мою модельную деятельность. Вообще-то ей жизненно необходимо веселиться двадцать четыре часа в сутки. Но дело не в том, что она ничего не понимает — как раз наоборот: мы познакомились на пробах много лет назад и даже какое-то время работали над одними проектами. Но Бет не из тех, кто готов ограничить себя в одном ради другого, тем более — весьма размытой перспективы. Я знала, что у Бет есть что-то, что напрочь отсутствует у меня, но никак не могла понять что. Она двигается по жизни наощупь, но каким-то образом всегда находит правильную дорогу.

— Собираемся у меня в шесть, — говорит Морис. — Или приходи раньше, если захочешь.

Несмотря на то, что дом Мориса сейчас — последнее место, где мне хочется оказаться после долгого дня, я не могу не задуматься о том, что было бы... чисто теоретически, если бы я всё же пришла. У мамы как раз должно найтись что-нибудь подходящее. Двадцать лет работы стилистом дают о себе знать ломящимися от вещей шкафами.

Бет кладёт руку мне на плечо.

— Мы просто хотим, чтобы ты немного расслабилась. И ещё мы по тебе соскучились, — как будто виновато добавляет она. — Но если у тебя другие планы, мы не будем настаивать.

— Я... подумаю.

После занятий я выхожу на улицу и радуюсь, что утренние тучи уплыли за горизонт, а над головой светит солнце. Частые дожди здесь не редкость, да и снег в начале мая никогда не бывает в диковинку. Конец же этой весны ознаменован по-настоящему летней погодой. Ребята помладше, все красные, гоняют мяч по школьному двору, с полей веет зеленью, а на небе ни облачка. Я замедляю шаг и позволяю ветру самому вести меня по улицам Хантингтона. Свежий воздух — вот моя батарейка. Мне достаточно побыть на улице несколько минут, чтобы прийти в себя. «Маленькая тусовка ещё никому не вредила», — напеваю я. Ферги, звучащая в моих наушниках, точно знает, что мне нужно. Что ж, может, это и вправду не такая уж и плохая идея? Я уже еле сдерживаюсь, чтобы не затанцевать. К тому же мамин шкаф, словно настоящий сундук с сокровищами, набит до отказа. Как только на глаза попадается нежно-голубое платье, я легко дёргаю его за край и влюбляюсь в белое кружево подола окончательно и бесповоротно. Часы обещают мне ещё немного времени, поэтому я решаю принять душ и немного накраситься. Вскоре на мне блестят бриллиантовые серёжки, а над глазами порхают чёрные ниточки ресниц.

Натянув кеды, я оглядываю дом. Телевизор молчит, кондиционер отключён, и лишь откуда-то из кухни доносится негромкое гудение холодильника. Щёлкнув выключателем, я выхожу на улицу, прямо в маленький зелёный сквер перед крыльцом — и оказываюсь на свободе.

Глядя на дом Мориса, стоящий настолько близко к берегу, что можно услышать рокотание стрекоз, я почему-то вспоминаю собственный дом. Несмотря на то, что они почти неотличимы со стороны, сравнение напрашивается само собой. Свет в окнах Мориса кажется более тёплым, уютным и гостеприимным. На него, словно мотыльки, несколько раз в год слетается вся молодёжь Хантингтона. Даже несмотря на суровость кирпичных стен, они кажутся лишь условной границей между домом и внешним миром. А может, всё дело в низком заборе, через который видно двор как на ладони? Изнутри доносятся весёлые голоса, хотя стрелка едва догнала шесть. Как ни странно, я чувствую себя здесь как дома больше, чем по собственному адресу, и это навевает тоску. Бэт и Морис поэтому пригласили меня на вечеринку? Неужели у меня на лице написано, как я нуждаюсь в смене обстановки? Когда я поднимаюсь на крыльцо, из распахнувшейся двери выбегает Бет, и меня обдаёт волной радостного смеха.

— Ты здесь! — вскрикивает она. — Прекрасно выглядишь! Пойдём! — Бет хватает меня за руку и тянет в гостиную. — Только не отставай. В такой толпе легко потеряться.

Из-за музыки я почти не узнаю её голос. С порога кажется, что за её спиной не то что весь Хантингтон, а целый Манчестер. Бет ныряет внутрь и ловко маневрирует между гостями и мебелью.

— Вы что, позвали всю школу? — спрашиваю я.

Бет бросает на меня хитрый взгляд, лопая надутой жвачкой.

— Обещаешь не падать в обморок, если я скажу «да»?

— Может быть, — нерешительно говорю я.

— Да, всю старшую школу.

— Ты уверена, что это хорошая идея?

— Конечно! Да и что может случиться?

Я борюсь с желанием напомнить Бет, что на её счету несколько пьяных драк, два вдребезги разбитых смартфона и отравление, настигшее в самый неподходящий момент.

— Даже не знаю.

Держа в руках бутылку со стаканом, Морис выглядывает из комнаты в конце коридора. Огонёк в его глазах мне подсказывает, что бутылка уже пуста.

— О, Кэт? — спрашивает Морис, удивлённо глядя на меня.

— Собственной персоной! — торжественно объявляет Бет.

— И сколько же ты ей заплатила?

— Ни пенса, представляешь?

— Ну, раз так, тогда чего мы ждём? — Морис открывает дверь шире. Его дыхание отравлено дешёвой выпивкой. — Проходите!

Я делаю вид, что ничего не расслышала, и прохожу в небольшую комнату. Здесь помимо нас ещё человек пять, но все они заняты своими делами. Кто-то пялится в телефон, лениво потягивая пиво, а кто-то жалуется на предков, как будто никто их не слышит. Некоторых я знаю в лицо, поэтому мы обмениваемся скромным «привет». Когда Бет приглушает музыку, мы рассаживаемся по краям шерстяного коврика. Журнальный столик завален коробками из-под пиццы, поэтому я ставлю свой стаканчик с газировкой прямо на пол.

— Ну, — хмыкает Морис. — Я смотрю, мы сегодня в ударе. Итак, ребятки, сегодня играем в «Бутылочку».

Один парень посвистывает, и, судя по всему, очень некстати. Девушка рядом с ним недовольно фыркает и отворачивается. Смех сыпется со всех сторон. От стыда хочется закрыть лицо руками, и, чтобы хотя бы немного отвлечься, я открываю свою газировку. Все эти игры точно не для меня.

— Эй, чего такая грустная? — Бет легко толкает меня в бок, замечая, что я отсаживаюсь.

— Не бери в голову, — отмахиваюсь я. — Просто не в настроении, вот и всё.

— Можем попросить Мориса сыграть в другую игру, хочешь?

— Нет-нет, что ты!

Актриса из меня хуже некуда. Я даже промолчу насчёт невольной улыбки от мысли, что неприятности обойдут меня стороной. Лишь бы не пришлось ни с кем целоваться! К этому я точно не готова.

Я сама не заметила, как сжала подол своего платья.

— Всё в порядке? — настороженно спрашивает Бет.

— В полном, — вру я.

Бет поднимается на ноги.

— Морис, может, сыграем в другую игру?

— Бет, не стоит! — я поднимаюсь за ней, чуть не опрокидывая газировку.

— Что ж, — Морис покачивается из стороны в сторону, — давайте в «Правду или действие»?

Бет сияет и плюхается назад на ковёр.

— Так, Кэт, пора начинать. Правда или действие?

— Правда, — без раздумий отвечаю я.

— Твоя любимая группа?

Ну, это настолько легко, что у меня даже поднимается настроение.

— Битлз.

Бет быстро подключается к разговору:

— Я их обожаю!

Мне приятно, что хотя бы кто-то разделяет мои интересы. Обычно их разделяет только отражение в зеркале. Поэтому, невысоко подняв свой стаканчик, я произношу тост:

— За встречу верных фанатов!

Подруга смеётся, и мы чокаемся.

— Так, Бетти, правда или действие? — спрашивает Морис.

— Правда.

— Ты порвала бы с парнем, если бы влюбилась в другого?

— Звучит по-детски, — хмыкает Бет, отхлёбывая газировку, — ну да ладно, может быть. Что насчёт тебя? — вдруг спрашивает она у меня.

Но Морис не отступает:

— Надеюсь, ты порвёшь с ним из-за меня.

Бет закатывает глаза.

— Было бы из-за чего, — она снова поворачивается ко мне. — Ну, а ты, Кэт?

— Я выбираю действие, — неуверенно бормочу я.

— Эй, нельзя уклоняться от вопроса! Это против правил, забыла? — театральное разочарование на её лице выводит меня из себя.

— Да брось, — Морис вскидывает брови и выпучивает на меня свои пьяные глаза. — Неужели есть нечто, заставляющее Кэт молчать?

— Лучше не смотри на меня так, — предупреждаю я.

— Это просто игра, — обиженно фыркает он.

— Личная жизнь — никакая не игра, — подкалываю я парня, который меняет девушек как перчатки.

Бет кладёт руку мне на плечо.

— Мы поняли, Кэт, мы поняли, — она широко улыбается и, кажется, краснеет. — Морис, тебе придётся принять поражение.

— Даже не смей расслабляться, Кэт, тебе придётся выполнить действие, — любезно напоминает мне он.

— Дай угадаю, заставишь меня выпить три стакана виски?

Морис скрещивает руки на груди и надувает губы.

— Вообще-то я непредсказуемый.

— Очень смешно.

— Кэт, прекрати, — улыбается Бет.

— Он первый начал! — упираюсь я.

Подруга мягко заканчивает:

— Вы оба хороши.

— Ты должна написать письмо с признанием в любви любому парню из детского дома, — говорит вдруг Морис, и я давлюсь газировкой.

— Нет уж, — отрезаю я.

Билли Акерс не будет в восторге — это первая мысль, проскользнувшая в моей голове.

— Тогда выпей три стакана виски, — Бет пихает меня в бок и смеётся. — Выпьешь, и будь по-твоему. Да и смелости прибавится.

Смелости у меня не прибавится, а вот проблем точно.

— Спасибо, не буду, — робею я.

— С тобой неинтересно играть, — вздыхает Морис. — Может, мы вообще зря тебя позвали?

— Я и не просилась, — защищаюсь я. — Вы сами предложили мне составить вам компанию, забыли?

— Остынь, он шутит, это просто игра, — встревает Бет.

— Чувства других — не игра.

Наверное, я так уверена в этом, потому что играли с моими.

— Если ты не хочешь, то можешь не писать, — пожимает плечами Морис. Я внимательно смотрю на него и пытаюсь угадать, к чему он клонит. — Вообще-то я считаю, что Бетти права насчёт того, что это безобидно. Ты же не в постель к кому-то прыгаешь!

— Фу, — морщусь я.

— Никто не заставляет тебя влюбляться. Просто посмейся. Если ты, конечно, умеешь, — многозначительно заканчивает Морис.

— Вы бы сами выполнили такое задание? — я перевожу взгляд с него на Бет, ожидая ответа. — Ну?

— Ты знаешь, — говорит Морис.

— Серьёзно?

Ребята одновременно кивают. Я снова злюсь — и на них, и на себя.

— Хорошо, — нехотя соглашаюсь я.

— Тогда тебе придётся приступить прямо здесь.

— Зачем?

— Чтобы мы убедились, что ты нас не обманула, — поясняет мне Морис, как маленькому ребёнку. Я фыркаю и поднимаюсь с колен.

— Горю желанием обвести вас вокруг пальца.

Было бы неплохо подложить что-то под лист, поэтому я осматриваюсь в поисках чего-нибудь подходящего. Я подхожу к журнальному столику, на котором лежит коробка с остывшей пиццей, и, убедившись, что она никому не нужна, возвращаюсь на своё место вместе с ней. Оставшиеся кусочки мы с ребятами делим между собой.

— Мы серьёзно, Кэт, — напоминает мне Морис. — Если не хочешь пить виски, тебе придётся выполнить задание.

— Я соглашаюсь только потому, что на завтрашней фотосессии мне нужно быть трезвой, — отвечаю я, запивая пиццу газировкой. — У вас классные закуски!

— Ещё бы, — оживает Морис. — Так, когда ты начнёшь писать?

Моя попытка сменить тему не увенчалась успехом.

— Ну, раз у меня нет выбора, то сейчас, — отвечаю я.

Бет достаёт из небольшого шкафа несколько листов и ручку.

— Кого-то выбрала? — интересуется она.

Я бы с радостью написала письмо Билли Акерсу, но, к моему сожалению, ребята уже в курсе наших отношений. Скорее всего, придётся писать Люку Грину. Он кажется мне беспроигрышным вариантом: с ним мы не раз пересекались в старшей школе, и ложь о моей влюблённости хотя бы отдалённо будет напоминать правду. Что до реакции Билли, то я легко смогу убедить его в том, что всё это не более чем шутка.

Поставив на колени коробку из-под пиццы, я беру у Бет лист и начинаю писать.

«Дорогой Люк,

Это Кэтрин.

Примерно в шестом классе я начала замечать за собой странности. Например, однажды, стоя около школьного крыльца, я любовалась твоей хитрой улыбкой до тех пор, пока не прозвенел звонок. О чём ты тогда думал? О том, что снова сбежал с урока незамеченным? Я представляла, как тебе влетело бы от мистера С., если бы он об этом узнал. Но не переживай: я ничего ему не сказала. Как и бабушке.

А помнишь, как ты засмотрелся на меня и споткнулся на физкультуре? Я тоже смотрела на тебя. Помнишь, как ты единственный смеялся с моих шуток, хоть в них не было ничего особенного? Я тоже смеялась — с тобой за компанию. Я могу перечислить ещё сотню таких «помнишь», но тогда забуду сказать о главном, поэтому… просто позволь мне сделать это. Ты влюблял меня, Люк, своей редкой улыбкой. Той, которая не была ни для кого предназначена, но всегда попадалась мне на глаза…»

В реальности же всё наоборот. Я ни разу не замечала улыбки на лице Люка, о которой только что написала. И на то наверняка были свои причины, ведь Люк всю жизнь рос в детском доме. На занятиях физкультуры мы и вовсе не пересекались. Я откладываю ручку и перечитываю письмо. Пробежавшись глазами по предложениям, целиком и полностью состоящим из грязной лжи, я вздыхаю и сминаю лист.

— Что за дела? — негодует Морис.

— Мне нужно собраться, — монотонно произношу я.

Когда письмо превращается в маленький неаккуратный комочек, я бросаю его в мусорное ведро.

Я боюсь спугнуть это чувство, словно бабочку, опустившуюся на мою руку.

«Дорогой Люк,

Пишет тебе Кэтрин Лонг.

Когда мама советует мне разложить мысли по полочкам, я всегда смеюсь — потому что невозможно отделить одну мысль от другой, когда они касаются тебя. Этот клубок просто не распутывается! Поэтому я начну с того, что посчитаю нужным. С того, что мне больше всего в тебе нравится.

Мне нравится слушать тебя ещё со времён младших классов. Помню, как ты рассказывал какую-то историю своему соседу по парте, наверное, думая, что никто не обращает на тебя внимания. Но это было не так. Я не могла от тебя оторваться. Ты с таким восторгом описывал всё, что помнил, как будто снова и снова переживал это наяву. Я люблю твой голос, Люк, больше, чем любую музыку…»

Я неуверенно ставлю точку.

— Ну, что там? — Бет наклоняется ко мне.

— Я так не могу. Здесь… слишком шумно, — оправдываюсь я. На самом деле я не могу припомнить, когда в последний раз слышала голос Люка — да и слышала ли вообще? — Можно я закончу дома?

— Хорошо, как скажешь, — соглашается Морис, помедлив. — Но обещай, что передашь его. И помни — это всего лишь игра.

— Завтра же опущу его в почтовый ящик.

— Ты так скоро уезжаешь из Хантингтона? — удивляется Бет. — Мы же совсем не успели повеселиться!

— Мне срочно нужен отдых, — смеюсь я. — Да и у бабушки на работе завал, а этим летом я обещала ей помогать.

— Очень жаль, — Бет опускает голову. — Надеюсь, мы скоро увидимся.

— Я тоже.

— Спасибо, что пришла, — повторяет она. — Прошу тебя, отдохни, ты вся на нервах.

— Нет проблем.

Бет поднимает газировку с пола и громко произносит:

— За нас!

Мы в последний раз смеёмся, провожая учебный год, и, махнув ребятам на прощание, я выхожу на улицу.

Я перешагиваю порог своего дома в половину восьмого, пока мама ещё на работе. Сейчас здесь только я и бешеный стук сердца. Только я и ложь, которую я принесла с собой. Я переодеваюсь в пижаму, смываю макияж, наливаю кружку чая и иду в свою комнату. Положив перед собой лист с ручкой, я сразу же сажусь за письмо.

«Дорогой Люк,

Пишет тебе Кэтрин Лонг.

Чёрт возьми, я не могу больше молчать — так и знай. Я больше не могу отмахиваться от собственных фантазий. Я больше не могу смотреть на тебя и при этом ровно дышать. Я больше не могу себя сдерживать. Твоё молчание заставляет меня говорить. Я хочу разгадать тебя. Я жажду знать, почему ты действуешь на меня подобным образом…»

Хочешь солгать — скажи долю правды, а остальное додумай. Так я и поступаю. В этом мире не осталось ничего святого, раз правду мы теперь выдаём за ложь. Поставив последнюю точку, я отбрасываю исписанный лист в сторону и даю себе обещание, что обязательно закончу позже.

Я осторожно-осторожно делаю несколько глотков зелёного чая, и кипяток обжигает язык. Мята всегда меня успокаивает, напоминая об одном далёком Рождестве. Тогда я была в третьем классе. На зимних каникулах я, как и обычно, осталась в детском доме у бабушки на несколько дней. Всё было украшено сверкающими гирляндами, повсюду шуршала мишура, а подарочные коробки были на каждом шагу. Под Рождество самые добрые люди Йоркшира отправляют туда горы подарков. Обёрточная бумага шелестела так громко, что не все дети услышали тихий перезвон колокольчиков Хью — поварихи лет шестидесяти, которая до сих пор работает в детском доме. Эта милая старушка приглашала нас за праздничный стол, где нас ждал чай с листами мяты, пудинги и бесконечно долгие, но очень интересные истории из её жизни.

Я медленно перемещаюсь в гостиную. Включив телевизор, я начинаю листать канал за каналом, но мне даже посмотреть нечего. В тишине раздаются щелчки пульта. Шестнадцать — очень странный возраст. Интересно, что смотрит Люк? Да и смотрит ли он телевизор вообще?

«Дорогой Люк,

В мире есть только одна вещь загадочнее тебя — это звезды. Ты бороздишь в окутывающей тебя темноте, освещая путь собственным светом, как будто космос вовсе не бесконечный. Как такое возможно?

Девушки — создания с необычайным количеством интересующих их вещей. Наверное, я могу поздравить тебя: ты полностью меня интересуешь. Я разрываюсь на части, когда дело касается выбора, о чём бы мне спросить тебя. В моей голове зреют тысячи вопросов одновременно, представляешь? И, наверное, первым и самым желанным станет твой голос. Бархатный и чистый, быть может, хриплый и срывающийся — мне всё равно. Какой он? Мне бы хотелось, чтобы ты говорил со мной, будь ты в хорошем или плохом настроении. Длинная фраза или одно слово, любой твой вздох, Люк, — мне необходимо слышать тебя рядом. Ты можешь поговорить со мной?..»

Я отчаянно пытаюсь представить его голос, но у меня ничего не выходит. Сколько бы я ни вспоминала, я не могу услышать его в голове так же отчётливо, как голос Мориса или Билли, например. Единственное, в чём я не сомневаюсь, так это в том, что он вовсе не такой уверенный, как у остальных. Только так могут говорить люди, у которых нет друзей. Если они, конечно, не молчат всю жизнь.

Внутри всё сжимается, когда я это осознаю. Каждое написанное слово для меня как лезвием по сердцу — моему и Люка одновременно. И, когда их становится всё больше, я даже представить не могу, какую боль они причинят нам обоим.

«Дорогой Люк,

Твои прикосновения — это чудо. От одной только мысли моя ладонь вспыхивает таким ярким пламенем, что можно было бы осветить целый Хантингтон. А может, оно затмило бы и Нью-Йорк! Наверное, одно твое касание, Люк, способно зажечь меня…»

Глава 2

Хлопающий по спине рюкзак подгоняет меня к остановке, и с каждым шагом ощущение наступающего лета усиливается. Тёплый ветер приносит из булочной запах свежеиспечённого хлеба, перед которым невозможно устоять — я покупаю в дорогу несколько пышных булочек. Даже колокола сегодня бьют по-особенному легко. Перед глазами, словно на фотоплёнке, проносятся детские воспоминания, когда я только начала проводить с бабушкой летние каникулы. Теперь каждый июнь начинается с жужжания молнии на рюкзаке, пробежки до остановки и долгой поездки за город. Как только я выхожу из автобуса, передо мной вырастают высокие ворота детского дома. Раньше здесь располагалась швейная фабрика, из-за чего снаружи корпус, утопающий в зелени, больше напоминает викторианский замок. Сейчас о прошлом этого места напоминают только необычно высокие потолки и пылящиеся на складе швейные машинки. Разросшийся сад ловко скрывает недостатки, появившиеся здесь со временем, так что, если не знать историю бабушкиного приюта, можно подумать, что ремонта не предвидится. Хотя в некоторых местах, конечно, кирпичная кладка давно требует внимания реставраторов. Извилистая тропинка медленно ведёт меня сквозь раскалённый воздух. Чем ближе я подхожу к корпусу, тем отчётливее слышу уже знакомый смех Пьеро, ворчание Давида и бесконечные перепалки Лиззи и Зои. Забавно, как всё здесь предсказуемо — как будто история, начатая однажды, никогда не заканчивается. Даже во дворе всё так же стоит бабушкин красный автомобиль, на котором она ездит по Хантингтону на выходных. Эта старенькая, выцветшая, но всё ещё красивая лошадка грохочет как старый утюг.

А вот вторую машину, на фоне которой бабушкин драндулет ощутимо прибавляет в возрасте, я вижу впервые. Из опущенного окна доносятся что-то активно обсуждающие взрослые голоса. Бабушка стоит рядом и слушает их со свойственным ей спокойствием. Воспользовавшись ситуацией, я шмыгаю рукой под молнию и бросаю письмо Люку в почтовый ящик. Сердце подпрыгивает в груди. Уже через секунду бабушка замечает меня, и на её лице появляется тёплая улыбка, от которой мне непроизвольно становится легче. Её крошечных глаз почти не разглядеть за линзами очков, но одно я знаю наверняка — в них никогда не промелькнёт осуждение. Интересно, даже после того, что я сделала?

Я подхожу к автомобилю и громко здороваюсь:

— Добрый день!

Бабушка наклоняется и целует меня в обе щеки.

— Привет, дорогая! Мистер и миссис Кларк, знакомьтесь, это моя внучка, Кэтрин, — она приобнимает меня за плечи и прижимает к себе. — Она помогает мне здесь летом. Кэтрин, знакомься, это мистер и миссис Кларк, они... наши спонсоры.

Хорошие новости, думаю я. Если бабушке удаётся привлекать новых спонсоров, значит, дела должны пойти в гору. В последнее время ей приходилось тянуть детский дом в одиночку, вкладывая семейные накопления в одежду и средства личной гигиены. Выплат от государства катастрофически не хватает на содержание даже небольшого количества детей, не говоря уже о свежем ремонте. За рулём оказывается мужчина средних лет, чей возраст выдают, наверное, только седеющие виски. Женщина рядом с ним — как я понимаю, миссис Кларк — протягивает мне руку через приоткрытое окно:

— Очень приятно, я Сара. А это Лиам... мой муж, — она говорит одновременно с такой нежностью и гордостью, что мне приходится отвести глаза от смущения.

— Здравствуйте, — не менее смущённо отвечает Лиам.

— Вот и славно, — бабушка отпускает меня и поправляет очки. — Кэтрин, поднимайся ко мне в кабинет, я подойду через минутку.

Меня одолевает странное, совсем не характерное чувство смятения, когда я оказываюсь напротив своей комнаты. Как будто в моей голове наконец-то щёлкает переключатель, и я понимаю, что больше не в Хантингтоне. Но одновременно с этим я рада оказаться настолько далеко от города, насколько это только возможно. Собравшись с духом, я толкаю дверь, поднимая вверх хлопья сбившейся пыли. Наверное, сюда не заходили с прошлого лета: с тех пор, как эта комната досталась мне от подросших Лиззи и Зои, здесь никто не живёт. И я догадываюсь, почему: ведь это самая близкая комната к бабушкиному кабинету. Раньше она присматривала за Лиззи и Зои самостоятельно, доверяя нянечкам только купание и приём пищи. Остальное время она проводила с ними, занимаясь по стареньким книгам или играя в игрушки. Здесь до сих пор стоит вторая кровать, застеленная заштопанным одеялом, а на нижней полке шкафа ещё ютятся тряпичные куклы. Поставив сумку на кровать, я широко-широко распахиваю створки, впуская летний воздух в этот богом забытый уголок.

Лето. Бабушка. Детский дом.

Люк.

Перед тем, как отправиться в кабинет, я прислушиваюсь: в коридоре всё так же ни души. Лишь отголоски разговоров долетают откуда-то снизу, и часы под потолком тихо отмеряют секунды. В этом нет ничего общего с суматохой, которая творится дома, в Хантингтоне. Несмотря на то, что за зиму я успела соскучиться по каждому сантиметру этого места, мне совершенно не хочется быть замеченной... сейчас. Нащупав нужный ключ из связки, доверенной мне в прошлом году, я открываю бабушкин кабинет. Кажется, что за много лет он не изменился ни на йоту: массивные шкафы всё так же ломятся от книг, стол завален бумагами, а кожаное кресло, оставшееся здесь со времён швейной фабрики, такое же глубокое и скрипучее, как в детстве. С него отлично видно все фотографии, висящие на стене у входа. Каждый снимок, как в галерее, рассказывает сотни переплетающихся между собой историй. С одной из них на меня таращится ещё маленький Билли с огромной корзиной яблок в руках. Трудно поверить, что это тот же человек, который держит в страхе всю старшую школу в городке неподалёку. Как бы стыдно мне ни было признавать, но вместо невинного ребёнка на фотографии я вижу только его недостатки вроде широкого носа, толстых губ с бесконечным количеством пошлостей, и тяжёлых кулаков. Как ни парадоксально, минусы Билли только играют ему на руку — в частности, тяжёлые кулаки, которым мало кто может противостоять.

Мои пальцы начинают нервно стучать по креслу. Мамина привычка, к своему неудовлетворению замечаю я.

Я плохо помню, когда именно Билли попал в детский дом. Сколько я себя знаю, он всегда был здесь. Его семья была неблагополучной, и, хотя Билли попал в детский дом совсем маленьким, его руки отлично помнили, что такое жестокость. Накопленная боль нашла выход в садизме. Зато я отлично помню, как здесь оказалась Лиззи: родители сдали её, как в ломбард. Я совершенно не горжусь, что читала об этом, когда бабушка случайно оставляла личные дела на столе, но... скажем так, мне было не впервой совать нос куда не следует. Пьеро, в отличие от Лиззи, попал к нам после аварии. Он утверждал, что не помнит ничего, кроме яркой вспышки и удара, после которого он потерял сознание; но то, как он рассматривает себя в зеркале, говорит об обратном. Я никогда не решалась заговорить с ним об этом, но мне это знакомо. Даже в свои тринадцать он едва дотягивает до моего подбородка, чего нельзя сказать, например, о его лучшем друге, Давиде. Давид старше всех в детском доме, и поэтому — а может, почему-то ещё — предпочитает держаться либо один, либо в компании Билли и Пьеро. Офелия по нему с ума сходит. Если честно, я никогда не понимала, на чём сходится эта тройка, потому что для меня это на столько же разные люди, как... не знаю, Хантингтон, Лондон и Нью-Йорк, например. И вдруг мой взгляд задерживается на фотографии Люка.

Три коротких удара раздаются так неожиданно, что я подпрыгиваю на месте. Я почему-то чувствую себя пойманной с поличным. На секунду мне даже кажется, что за дверью стоит Билли, каким-то образом проследивший за ходом моих мыслей. Внутри всё неприятно сжимается, а на лбу проступает пот. Но это лишь мимолётный страх — или отличная завязка нового криминального романа. Билли было бы достаточно одного удара, чтобы сорвать дверь с петель. И всё же что-то не даёт мне быть полностью уверенной, что по ту сторону кто-то другой. Я встаю на ноги и тихо, почти на носочках подхожу к двери. Нерешительно взявшись за ручку, я зажмуриваюсь и тяну на себя дверь. В тишине раздаётся протяжный скрип.

Когда я открываю глаза, мне кажется, что я сплю: всего в шаге от меня стоит Люк. Он оказывается настолько близко, что я буквально слышу его дыхание. Я поднимаю голову, чтобы всего на секунду посмотреть ему в глаза, и замечаю в них... что-то не то. Растерянность? Удивление? А может, и то, и другое? Мне не хватает смелости заговорить первой, поэтому я торопливо отвожу взгляд.

— А-а-а... Миссис Лонг у себя? — спрашивает он, заглядывая мне за спину.

Я прочищаю горло.

— Вообще-то нет. Но ты можешь подождать в кабинете.

Он вскидывает брови от удивления. Я чувствую важным добавить:

— Бабушка внизу, но она обещала скоро подняться. Спонсоры, — поясняю я, надеясь, что Люк меня правильно понял.

— Понятно, — он поджимает губы. — Тогда я лучше зайду позже, мисс Лонг.

Он разворачивается и уходит раньше, чем я успеваю придумать ответ. Хотя, если честно, мне и ответить нечего. Кажется, что я с трудом могу сказать даже как меня зовут. «Кэтрин», — зачем-то повторяю я про себя, пока не осознаю, как глупо это выглядит со стороны. Похлопав себя по щекам, я выглядываю из кабинета, но Люк словно испарился. Может, мне всё это привиделось?

— Просто Кэтрин, — почти разочарованно говорю я.

— А? — переспрашивает вдруг Люк, и я вздрагиваю от неожиданности. Он возвращается на свет, и я наконец могу увидеть его в полный рост. Интересно, он всегда был таким высоким или успел вытянуться с прошлого лета? Скрипнув половицей, Люк останавливается в метре от меня. — Я почему-то не видел, как вы приехали, — добавляет он.

— Никто не видел, — нервно смеюсь я, открывая дверь шире. Не верится, что я и правда чуть не приняла его за галлюцинацию. — Ты первый.

По иронии судьбы.

— Итак, — продолжаю я, чтобы прервать неловкое молчание. — Что-то случилось?

— Нет, просто... хотел взять что-нибудь почитать.

Проскользнувшая в его голосе неуверенность заставляет меня сомневаться, но я решаю не обращать на это внимания.

— Знаешь, — я бросаю короткий взгляд на связку ключей на столе. — Я думаю, миссис Лонг не будет против, если мы сделаем это без неё. Ищешь что-то конкретное?

Люк задумывается.

— Что-нибудь от Бронте, может.

— Любишь классику? — спрашиваю я, чтобы разрядить обстановку.

— Да, а вы?

— Ну, — я отпираю книжный шкаф и отхожу в сторону, чтобы Люк смог подойти и увидеть содержимое. Вместо этого он мнётся в дверном проёме и как-то странно вытягивает шею. — Классику детектива просто обожаю. Агату Кристи, например.

— Здорово, — отвечает он. Немногословно. — Там есть «Грозовой перевал»?

— Да, — киваю я, подцепив книгу за тканевый корешок. — Что-то ещё?

— Нет.

— Тогда держи, — протягиваю я Люку книгу, нервно улыбаясь.

— Спасибо, мисс Лонг. Передайте миссис Лонг, что я заходил.

— Кэтрин, — поправляю его я, закрывая шкаф.

Просто Кэтрин.

Бабушка поднимается в кабинет всего на минуту, чтобы забрать какие-то бумаги и вернуться к мистеру и миссис Кларк. Я уверяю её, что у нас впереди ещё целое лето, чтобы наговориться, и что сейчас, в преддверии двадцатой годовщины со дня открытия детского дома, каждый спонсор на вес золота. Несмотря на это, бабушка всё равно выглядит грустной: она соскучилась намного больше, чем я предполагала. Когда дверь за ней закрывается, кабинет снова погружается в привычную тишину, нарушаемую лишь тихим гудением настольной лампы. Из приоткрытого окна доносится весёлое журчание Ривер Фосс. Надо же, за зиму я успела отвыкнуть от голоса реки. В Хантингтоне у меня нет времени, чтобы обращать на неё внимание, а здесь… здесь кажется, что она всегда пытается мне что-то сказать. Может, то, что лето наконец наступило и мне пора навестить старого друга? А может, напомнить передать бабушке, что заходил Люк? Какую же книгу я ему отдала?... Мысли разбегаются в разные стороны. Даже в тишине в моей голове творится полный хаос.

Взяв связку ключей, я решаю мигом спуститься во двор. Но, как только я выхожу в коридор, я лицом к лицу сталкиваюсь с Билли. Оттолкнувшись от стены, он оказывается рядом так быстро, что я не успеваю моргнуть. Неужели Люк ему рассказал?... Еле скрывая разочарование, я натягиваю широкую улыбку и расставляю руки, чтобы обняться, как будто только этого и ждала. Окинув меня оценивающим взглядом, Билли бесцеремонно кладёт ладонь на мою талию и притягивает к себе с такой силой, будто старается починить внутри меня сломанный магнит. Но чувство, что мы с одинаковыми полюсами, отчётливо ощущается каждой клеточкой моего тела. Почувствовав моё сопротивление, он прижимает меня настолько крепко, что я едва могу дышать.

— К чему такая секретность? — спрашивает Билли.

— Никакой секретности, — возражаю я. — Я только приехала.

— И даже не сказала привет, — говорит Билли с таким упрёком, как будто это моя обязанность. Тем не менее, я решаю не спорить. И всё же мне интересно, откуда он узнал?... — Надолго останешься?

— Пока не уверена, — я не узнаю собственного голоса.

— Закончила своё портфолио?

— Да, но пока трудно сказать, будут со мной работать или нет. Вероятно, мне придётся возвращаться в Хантингтон... раз или два в неделю, не больше. Мама это просто так не оставит, ты знаешь.

— Понятно, — говорит Билли, но я уверена почти на все сто, что он не понял ни слова. — Не хочешь прогуляться?

— Если честно, я очень вымоталась за последние пару дней, да и вообще устала с дороги, и...

— Стоп, — прерывает он меня. — Ты ходишь по тонкому льду, Кэт.

Я сглатываю и говорю почти шёпотом:

— Я ещё не готова, Билли.

Он поднимает мой подбородок и смотрит прямо в глаза. Мне хочется бежать без оглядки, но страх парализует меня, как десятки обезболивающих.

— А когда ты будешь готова?

— Скоро, — торопливо говорю я. — Скоро, Билли. Обещаю.

Вдалеке раздаётся гром, не предвещающий ничего хорошего.

Глава 3

Ночная гроза поднимала меня почти каждый час, так что выспаться снова не удалось. По крайней мере, так я себе говорю, хотя гром — далеко не главное, что меня беспокоило. Зато когда я открыла окно на рассвете, воздух был таким влажным и вкусным, что мне захотелось немедленно отправиться в сад. Миссис Хью тактично предложила мне крепкого кофе, когда я вошла в кафетерий, и не стала обременять меня работой по кухне, хотя обычно я провожу за ней каждое утро. Хью прекрасно готовит, но аппетит здесь такой, что одной пары рук будет мало. В отличие от меня, Люк выглядит отдохнувшим и полным сил. Вообще-то я никогда не видела его уставшим, хотя он работает не меньше остальных, и виднеющиеся под хлопковой рубашкой жилистые руки тому подтверждение. Его сосредоточенный взгляд скользит к книге вверх-вниз, и кажется, что он ничего вокруг не замечает. Его и самого можно не заметить, если не знать, где он обычно сидит. Солнце приветливо гладит его по лицу, и он, прищурившись, вдруг поднимает на меня карие глаза.

Дружелюбно улыбнувшись — и пригладив растрёпанные волосы, — я спрашиваю:

— Как тебе книга?

— Как и все у Бронте, — отвечает Люк, что бы это ни значило. Что-то таится в его голосе, как в глубине океана. Он и сам неизведанный, как океан. Прочитав замешательство на моём лице, он поясняет: — В смысле, неторопливая, но... сокрушительная, понимаешь?

Я пожимаю плечами и спрашиваю:

— То есть, чем-то похожа на жизнь?

— Точно! — что-то новое, незнакомое вдруг мелькает в его глазах. — Хочешь, дам почитать?

— О... может быть, не знаю. Я никогда не читала ничего подобного, — признаюсь я.

— Никогда не поздно попробовать, — говорит Люк. — Но если ты не хочешь, я не заставляю.

— Вообще-то...

Из коридора доносятся голоса Пьеро, Давида и Билли. Бросив взгляд в их сторону и как будто бы всё поняв, Люк снова опускает глаза в книгу.

— Тогда не буду отвлекать.

После завтрака Давид, Пьеро и Билли отправляются в оранжерею, чтобы разнести ящики с цветами по саду. Зелени вокруг предостаточно, но прошлым летом жара не дала цветам задержаться на клумбах дольше недели. Это был отличный предлог, чтобы не выходить из комнаты, но Билли был настолько настойчивым, что мы на пару заработали солнечный удар. Прихватив панаму с резиновыми перчатками, я принимаюсь рассаживать цветы по заранее приготовленным лункам. Садовник не работает по выходным, а значит, бабушка сама их выкопала для меня. Я чувствую укол стыда: раньше я проводила здесь намного больше времени. До Билли. Но с тех пор, как мы стали парой, всё изменилось. Билли стал более резким, грубым и властным. Амбиции, которые меня зацепили, просто испарились, когда мы стали встречаться — словно я и была его самой большой амбицией. Смахнув со лба пот, я поднимаюсь и обвожу взглядом сад: в каждом уголке кипит работа. Билли и Давид возятся с инструментами, Лиззи и Зои дёргают сорняки, ну а Люк... его почему-то нигде не видать. Зато высоко-высоко над деревьями возвышаются вересковые холмы. Именно здесь, окружённая холмами и порослью, я чувствую себя свободной. Из Хантингтона открываются не менее захватывающие виды, но из-за плотного расписания я едва успеваю переставлять ноги, не говоря уже о том, чтобы бывать на природе. Я делаю глубокий вдох, чтобы насладиться запахом лета. Он похож на веселье, скошенную траву и грибной дождь.

Я бы давно осталась тут навсегда, если бы не одно «но».

— Как идёт работа?

Вонзив лопату рядом с фиалками, которые я только что посадила, Билли скрещивает руки и принимается осматривать клумбу с видом эксперта. Он каждое лето пытается проложить мост к моему сердцу, притворяясь, будто между нами никогда не было пропасти. Моя идиллия — моя маленькая жизнь, которую я успела прожить за полчаса в одиночестве — с треском рушится. Я заставляю себя улыбнуться и ответить как можно дружелюбнее:

— Всё замечательно.

— Не хочешь передохнуть?

Я мотаю головой.

— Ты даже не завтракала, — говорит он с упрёком.

— Я выпила кофе, — возражаю я.

— Ешь как мышонок... — усмехается Билли. — Или как крыса.

На секунду в его выражении проявляется что-то, объединяющее его с маминым, и от этого становится не по себе. Кажется, что её тень будет следовать за мной, куда бы я ни пошла. Внутри всё распирает от накопившейся обиды. Это тот же вывернутый наизнанку Хантингтон: где нет мамы, но есть Билли; есть свобода, но нет безопасности. Какое мне дело до свежего воздуха, если это та же клетка, но с другим надзирателем?

— Зато уж точно не как кабан, — огрызаюсь я.

Самодовольная улыбка пропадает с его лица, и в этот момент умолкает даже ветер. Я вижу, как поднимается его рука, словно в кино: пытаться увернуться от Билли всё равно что пытаться спастись от акулы, не умея плавать. Мне остаётся только подыгрывать, чтобы не испортить избитый сценарий. Совсем скоро я вернусь сюда вновь, чтобы поцеловать Билли и притвориться, что я случайно задела себя... например, тяпкой. Он по достоинству оценит мой бред и посоветует быть аккуратнее. Ненадолго наступит антракт, но всё повторится с точностью до минуты. Билли отвешивает мне резко и метко, так, что из головы вышибает последние мысли. Я вскрикиваю и хватаюсь за щеку двумя руками.

— Иди умойся, ты вся грязная, — цедит он сквозь зубы. Я медленно тру лицо, но жгучая боль, как будто лицо натёрли чили, не утихает. — И придержи язык за зубами, пока они у тебя ещё есть.

Стоя перед заплёванным зеркалом в ванной, я спрашиваю у отражения, чего я хотела добиться своим поведением. Птица умеет летать, но ей не выжить без клетки: кто-то должен её защищать. Если Билли от меня отвернётся, мне конец: остальные набросятся на меня, как на мясо. Ярко-красный след на щеке — лишь малая плата за то, чтобы казаться своей. Ведь все знают: я внучка директора детского дома, и доверять мне так же опасно, как и играть с огнём. Они по умолчанию ставят меня выше, но я не могу их в этом винить, потому что они с детства свыкаются с мыслью, что не нужны никому, кроме себя. И осознание, того что среди них открыто ходит чужой, ставит под сомнение сплочённость их маленького общества. Они выставят меня за дверь без объяснений, даже не представляя, сколько всего нас объединяет. Холодная вода скатывается по моим щекам, перемешиваясь со слезами. Кажется, что в целом мире нет ни одного уголка, который бы ощущался как дом. Настоящий дом, без всяких условий, где мне бы не пришлось сражаться за место под солнцем.

Я вздрагиваю от страха, когда позади неожиданно хлопает дверь.

— Извини, здесь было открыто, — кричит мне Люк из коридора.

Неужели опять?

Я чувствую странную смесь облегчения и напряжения, как будто случилось что-то, что не должно было случиться, что не прописано по сценарию. Жизнь никогда не идёт по сценарию, думаю я, но только не в моём случае. Перекрыв воду, я дёргаю за первое попавшееся полотенце и, приложив его к мокрой щеке, второпях вытираю слёзы.

— Всё в порядке. Я почти закончила.

Люк нерешительно приоткрывает дверь. Я бросаю полотенце в корзину для белья и уже хочу выйти, как сталкиваюсь с ним в дверном проёме: к моему удивлению, на нём нет ничего, кроме... штанов. В одной руке он держит скомканную футболку, а в другой — затасканное полотенце.

— Всё хорошо? — как-то обеспокоенно спрашивает он. Я опускаю глаза и стараюсь игнорировать заботу в его голосе, что оказывается сложнее, чем я рассчитывала. Что-то рядом с ним заставляет меня чувствовать себя лучше, несмотря на отдающую в челюсть боль.

— Да, — отвечаю я.

— А что на...?

— Тяпка, — вру я.

Я чувствую на себе взгляд Люка так же отчётливо, как если бы он меня касался. Пока он молчит, мне кажется, что он читает меня между строк.

— Будьте аккуратнее, — наконец, говорит он. — И зови, если понадобится помощь.

— Хорошо. Мы работаем в саду, ты не хочешь... присоединиться к остальным?

— С радостью, только схожу в душ. Помогал миссис Хью и не уследил, как убежало молоко, — объясняет Люк, демонстрируя мокрую футболку.

Миссис Хью попросила Люка помочь? Интересно...

— Она не любит, когда отвлекаются, — зачем-то говорю я.

Люк почёсывает затылок.

— Да, это я уже понял.

— Что ж, тогда я пойду?

— Ну, наверное. Увидимся в саду.

Я выхожу в коридор вместе с чувством чего-то упущенного и с неохотой закрываю за собой дверь. Абсолютно обычный разговор вдруг кажется мне каким-то незавершённым. Может, из-за слов, вставших в горле комом? Почему-то мне кажется, что, если немного подождать, Люк обязательно скажет мне что-то вдогонку. Но замок за моей спиной звонко щёлкает, и в ванной начинает приглушенно шуметь вода.

Весь оставшийся день Билли не отходит от меня ни на шаг, опасаясь, что я кому-нибудь расскажу о случившемся. Напрасно: если бы я была уверена, что кто-то готов мне помочь, то сделала бы это давным-давно. Но поезд ушёл, а может, никогда и не останавливался. Когда вечереет, а с реки начинает подниматься туман, я возвращаю перчатки в оранжерею и поднимаюсь к бабушке, чтобы отчитаться о проделанной работе. Боль в щеке, как и всегда, притупляется, и я почти не опасаюсь, что мой вид может вызвать вопросы. Бывали дни и похуже, подбадриваю я себя. Определённо хуже. Скрипя половицами, я, словно призрак, умело лавирую между дверными ковриками в темноте коридора. Интересно, есть ли здесь призраки, кроме меня? Электрик обязательно заменит проводку, но до этого ещё далеко. Нащупав дверную ручку, я вхожу внутрь и застаю бабушку у книжного шкафа. Из-за поднявшейся пыли и запаха старых страниц здесь уже нечем дышать.

— Мы закончили, — говорю я, откашливаясь.

— Да, я видела, — отвечает бабушка, не поворачиваясь. — Передай всем, что они молодцы.

— Да, конечно. Всё хорошо? Ты решила прибраться?

— Не совсем, — признаётся она. Я вопросительно изгибаю бровь и жду продолжения. — Кто-то был в кабинете и трогал мои вещи.

— В каком смысле? — удивляюсь я.

Бабушка поворачивается ко мне и поправляет очки.

— С полки исчезла книга. Что у тебя на щеке? — вдруг спрашивает она, и по спине пробегает дрожь.

— Ничего особенного, — отмахиваюсь я. — А что за книга?

— «Грозовой перевал».

Воспоминание о Люке сверкает в голове так же ярко, как молния. Я прикусываю губу от досады и признаюсь:

— Люк поднимался за ней вчера, пока ты беседовала с мистером и миссис Кларк. Я совершенно забыла тебе рассказать. Извини, — говорю я, выводя на ковре узоры носком обуви. Бабушка выглядит обескураженной, но не расстроенной.

— Всё в порядке. Люк часто берёт у меня книги, — она закрывает полки и садится за стол. — Он обычно читает в оранжерее в саду. Кстати, ей не помешала бы небольшая уборка. Не хочешь помочь с этим Люку?

— А он не справится сам? — с надеждой спрашиваю я.

— Дело не в нём. Не пойми меня неправильно, Кэтрин, — она осторожно передвигает высокую стопку бумаг, чтобы лучше меня видеть. — Тебе следует завести друзей... помимо Билли. Я вижу, что вы хорошо ладите, но вы же не можете проводить вместе дни напролёт?

Если ему будет угодно, думаю я. Между нами такие же безупречные отношения, как между кукловодом и его марионеткой.

— Ну, хорошо, — соглашаюсь я, помедлив. — Только предупреди Люка, ладно? Вдруг он будет против.

— Конечно, — говорит бабушка, глядя на меня поверх очков. — Он хороший парень, Кэтрин.

У меня столько же причин быть уверенной в нём, как и в любом обитателе детского дома. В глазах бабушки они — воплощение всего хорошего и антипод всего плохого, но это только потому, что она является абсолютным центром их мира. В каком-то смысле она всем здесь приходится бабушкой, вот только никого с ней не объединяют кровные узы. Чего нельзя сказать обо мне. Люк может быть хорошим парнем рядом с бабушкой, но совершенно жестоким рядом со мной, как, например, Билли. Хотя жестокость и Люк не вяжутся даже в одном предложении. Если честно, за все наши короткие встречи у меня ни разу не возникало желания закончить их как можно скорее — скорее наоборот... И это явно дурной знак. Не знаю, как, но Люк просто обезоруживает своей... добротой? Она сочится из него, как солнечный свет.

— Не сомневаюсь, — отвечаю я после долгой паузы. — Ну, тогда до завтра?

— Спокойной ночи, Кэтрин. Не засиживайся допоздна.