Читать книгу: «Наследство»

Шрифт:

МАКС СТАРК

НАСЛЕДСТВО

роман

Санкт-Петербург

2026

Макс Старк. Наследство. Современная проза с элементом фантастического допущения. Санкт-Петербург, 2026.

Глава первая. Письмо

Граждане, скажу вам по совести: не люблю я получать письма. Особенно с пометкой «нотариальная контора». Потому что когда мне в прошлый раз пришло такое письмо, я думал, что это штраф за парковку, а оказалось — тётка моя двоюродная, царствие ей небесное, оставила мне в наследство сервиз на двенадцать персон. Сервиз я, конечно, взял. А куда его девать — не знал. Три года он у меня на антресолях лежал. В итоге отдал Кире. Она всплеснула руками: «Родя, это же память!» А я пожал плечами: «Кира, это же двенадцать тарелок, которые надо мыть». Она надулась и ушла на кухню. Тарелки мыть не стала.

Ну, а тут опять письмо. Конверт плотный, с гербом каким-то. Я его покрутил, покрутил. Думаю: либо штраф, либо наследство. Открываю. Читаю. И что вы думаете? Дед. Двоюродный. Какой-то там Игнат Пантелеевич Верещагин. О котором я, честно говоря, слыхом не слыхивал. А он, значит, взял и помер. И оставил мне — внимание, граждане, — дом в деревне и автомобиль «Москвич» тысяча девятьсот семьдесят девятого года выпуска. А также, согласно завещанию, я должен лично приехать, провести неделю в вышеозначенном доме и «разобрать вещи покойного».

Я письмо перечитал два раза. Потом третий. Потом позвал Киру.

Кира у меня женщина видная. Не то чтобы модель, но есть в ней что-то такое, отчего я до сих пор, четыре года женатый, иногда теряюсь. Волосы тёмные, стрижёт коротко, под мальчика, и от этого у неё на затылке смешной хохолок, который она терпеть не может, а я люблю. Глаза серые, внимательные — такие, что когда она смотрит, кажется, будто она уже всё про тебя знает, и про письмо твоё, и про деда, и про «Москвич», и даже про то, что ты сам ещё не решил. Ростом она мне по плечо, но когда сердится, кажется выше. И вот сейчас она вышла из кухни с полотенцем через плечо, в домашних штанах и моей старой футболке, которую отобрала у меня года три назад и носит, как свою. А живот у неё уже заметный — четыре месяца. Не то чтобы большой, но уже такой, что руку положишь — и чувствуешь, что там кто-то живёт. Она это полотенце с плеча сняла, на стол положила. Села. Посмотрела на меня внимательно, будто впервые видела.

— Какой дед, Родя? У тебя же нет деда.

— Вот и я так думал. А оказывается, есть. Двоюродный. Игнат Пантелеевич. Он мне дом оставил. В деревне. И «Москвич».

Кира вздохнула так, что у меня в ушах зазвенело. Помолчала. Потом произнесла медленно, с расстановкой, как учительница в школе:

— Родя. Ты инженер. Ты проектируешь торговые центры. Ты в прошлом месяце три дня не мог найти очки, которые у тебя на лбу были. Какая деревня? Какой «Москвич»? У меня, между прочим, беременность. Мне через месяц на второй скрининг. А ты хочешь уехать в деревню к деду, о котором никогда не слышал?

Я развёл руками:

— Кира, ну ты пойми. Там дом. Там «Москвич». Там, может, деньги какие в банке. А если я не поеду — дом сгниёт. «Москвич» заржавеет. А я потом всю жизнь буду думать: «Эх, Родион, не поехал ты тогда в эту деревню».

Кира закрыла глаза. Посидела так с минуту. Потом открыла и посмотрела на меня уже без злости, а как-то устало. Руку на живот положила — сама не заметила, наверное, а может, и заметила.

— Родя. Ты когда в последний раз из Москвы выезжал? Не на дачу к моей маме, а вообще?

Я задумался. Честно — задумался. Почесал затылок.

— В две тысячи пятнадцатом. В Амстердам. По работе.

— Вот. — Кира подняла палец. — Шесть лет назад. И ты хочешь сразу в деревню. Где нет интернета. Где нет аптеки. Где даже такси не вызвать.

— Кира, — я приложил руку к груди, — там «Москвич» семьдесят девятого года. Я на нём, может, даже доеду. Это же не просто машина. Это память.

— Память. — Кира усмехнулась, но как-то невесело. — А ты эту память хоть раз видел? Ты этого деда хоть раз видел?

Я открыл рот. Закрыл. Не нашёлся что сказать. Потому что не видел. И деда не видел. И дома не видел. И «Москвича» не видел. Но письмо-то было. Нотариальное. С гербом. Значит, не врали.

Кира встала. Прошлась по комнате — от стола к окну, от окна к столу. Потом остановилась. И заговорила уже спокойнее, деловито, как она умеет, когда берёт себя в руки:

— Ладно. Слушай сюда. Ты едешь не на месяц. Ты едешь на несколько дней. Максимум — на неделю, как в письме написано. Разобрал вещи, подписал бумаги — и обратно. Понял? Я тебе не чемодан на всю жизнь собираю. Я тебе собираю на три-четыре дня. В крайнем случае — на пять. Но чтобы к скринингу ты был дома. Это не обсуждается. Я одна на скрининг не пойду.

Я закивал так быстро, что чуть шею не свернул:

— Конечно, Кира. Конечно. Три-четыре дня. Максимум пять. Я только туда и обратно. Разобрал вещи — и всё. Дом продам или сдам кому-нибудь. «Москвич» — на запчасти. И вернусь. К скринингу. Обязательно.

— И звонить мне каждый вечер. Не смской. Голосом. Чтобы я слышала, что ты живой и не в канаве.

— Каждый вечер. Голосом. Понял.

— И не вздумай там вляпаться в какую-нибудь деревенскую историю. Я тебя знаю. Ты как ребёнок. Тебя только отпусти — ты или в колодец упадёшь, или женишься на ком-нибудь.

— Кира, — я обиделся даже, — ну какая женитьба. Мне тридцать шесть лет. Я инженер. Я взрослый человек.

Кира посмотрела на меня долгим взглядом. Потом подошла. Взяла моё лицо в ладони — руки у неё тёплые, чуть шершавые, она их кремом мажет, но всё равно чувствуется, что она не бездельница. И произнесла уже совсем тихо, почти шёпотом:

— Родя. Ты не взрослый. Ты большой ребёнок. Но ты мой большой ребёнок. Поэтому я тебя отпускаю. На пять дней. Считай часы.

И поцеловала меня в лоб. Как мать. Как будто я в первый класс шёл.

В общем, собрал я чемодан. Кира стояла в дверях, скрестив руки, и смотрела, как я складываю вещи. Я взял ноутбук — вдруг работу удалённо делать придётся. Взял зарядку. Взял таблетки от головы. Взял таблетки от живота. Взял ещё одни таблетки, на всякий случай. Кира покачала головой:

— Ты как будто на войну собираешься. На пять дней.

— Кира, — я застегнул чемодан и выпрямился, — ты не понимаешь. Деревня — это тебе не торговый центр. Там люди живут. Там свои порядки. Там, может, даже магазина нет.

— Родя. — Кира подошла ближе и ткнула пальцем мне в грудь. — Ты в магазин последний раз когда ходил?

Я опять задумался. И признался:

— В прошлый вторник. За хлебом.

— И что случилось?

— Что случилось? — я развёл руками. — Ничего не случилось. Я хлеб купил. Пришёл домой. А потом оказалось, что я купил не тот хлеб. Не тот, который ты просила. А другой.

Кира отвернулась. Помолчала. Потом произнесла тихо, почти шёпотом:

— Родя. Позвони мне, когда приедешь. И не потеряйся там. И помни: пять дней. Я считаю.

— Кира, я не потеряюсь. Я же инженер.

А сам подумал: «Господи, а вдруг потеряюсь?»

Глава вторая. Приезд

И вот приехал я, значит, в эту деревню. Называется — Гавриловка. Автобус дальше не идёт. Водитель, мужик в кепке и с усами, как у Будённого, обернулся и кивнул на дверь:

— Приехали, гражданин. Вылезайте.

Я выглянул в окно. За окном — поле. И больше ничего.

— А как же деревня?

— А вон она. — Водитель махнул рукой куда-то вперёд. — За поворотом. Пешком дойдёте. Тут близко. Километра полтора.

— Полтора километра? Пешком? С чемоданом?

Водитель усмехнулся и поправил кепку:

— А вы что, чемодан с собой нести не можете? Молодой же человек.

Я вышел. Автобус уехал. Пыль осела. И стало тихо. Так тихо, что у меня в ушах зазвенело. Я постоял, подождал, пока звон пройдёт. Не прошёл. Тогда я взял чемодан и пошёл.

Дорога — грунтовая. После дождя, видимо, была грязь, а теперь подсохла и стала твёрдая, как бетон. По обочинам — трава. Высокая, до пояса. И поля. С одной стороны — поле. С другой — тоже поле. И тишина. Только кузнечики стрекочут. Или это у меня в голове стрекочет — я уже не разбирал.

Иду. Чемодан в руке. Ноутбук в другой. Думаю: «Родион, а ведь ты инженер. Ты проектируешь торговые центры. Ты можешь рассчитать нагрузку на квадратный метр. А сейчас ты идёшь по дороге в деревню Гавриловка с чемоданом и не знаешь, где тут магазин».

Встречаю бабушку. Стоит у калитки. Платок на голове. Лицо — как печёное яблоко. Смотрит на меня, прищурившись.

— Здравствуйте, бабушка.

Она молчит. Только платок поправила.

— Я тут наследство получил. Дом Верещагина Игната Пантелеевича. Не подскажете, где это?

Бабушка глаза прищурила ещё сильнее. Помолчала. Потом спросила:

— А ты кто будешь?

— Я Родион. Внучатый племянник. Из Москвы.

— Из Москвы. — Она покачала головой. — А чёй-то ты раньше не приезжал?

— Бабушка, я же не знал. Мне письмо пришло. Нотариальное. Только вчера.

Бабушка поджала губы. Посмотрела на меня так, будто я ей рубль должен. И произнесла с горечью:

— Нотариальное. Знаем мы эти нотариальные. Дед-то тебя ждал. Всё говорил: приедет Родионка, приедет. А ты не приезжал. А теперь, значит, приехал. Когда деда нету.

Я стою. Чувствую, что у меня уши горят. Как в школе, когда я двойку получил, а учительница говорит: «Верещагин, ты меня не слушаешь». А я слушаю. Просто не понимаю.

— Бабушка, я же не знал. Мне не говорили. У меня родители умерли рано. Меня тётка воспитывала. Она про деда ничего не рассказывала.

Бабушка помолчала. Отвела взгляд. Потом спросила уже мягче:

— Тётка. Это какая ж тётка?

— Зоя Михайловна. Она в Твери живёт.

Бабушка опять помолчала. Пожевала губами. И кивнула:

— Зоя. Знаю Зою. Она в восьмидесятом приезжала. Дед ей письма писал. А она не отвечала. Гордая была. А ты, значит, её племянник. Родион.

— Родион.

— Ну, пойдём. — Бабушка махнула рукой в сторону деревни. — Провожу. Дом-то вон он. За поворотом. Только ты это… чемодан-то неси аккуратнее. Там крыльцо старое. Проломится ещё.

И пошла. А я за ней.

Шли мы, значит, через деревню. И я вам скажу, граждане: деревня эта была не то чтобы большая, но и не маленькая. Домов, может, тридцать, а то и сорок. Стояли они вдоль дороги, кто как хотел — один поближе к дороге, другой подальше, за палисадником. Палисадники — у кого получше, у кого похуже. У одних забор покрашен, у других — покосился и стоит на честном слове. У третьих вообще забора не было, только столбики торчали, как зубы у старой лошади.

Бабушка шла впереди, маленькая, в тёмной юбке и кофте, и платок её развевался на ветру. Шла она быстро, не по возрасту, и я за ней едва поспевал — чемодан в одной руке, ноутбук в другой, и всё это оттягивало плечи. А бабушка ещё и оборачивалась через каждые десять шагов, проверяла, иду ли я.

— Ты это… не отставай, — бросила она через плечо. — Тут собаки есть. У Петровны — злая. Как увидит чужого, так и норовит за штанину цапнуть. А ты вон в брюках. Дорогих, поди.

— Дорогих, — согласился я, хотя брюки были самые обычные, из «Леруа Мерлен», я в них ещё полку дома вешал. — Бабушка, а далеко ещё?

— А вон, — она махнула рукой куда-то вперёд, — за тем домом с зелёной крышей. Только там ещё поворот. И потом ещё немного. Дед твой на самом краю жил. Всегда на отшибе. Говорил: «Я, Анна, люблю, чтобы тихо было. Чтобы никто не лез». Вот и жил. А теперь, значит, ты приехал. Шумный, поди. Из Москвы.

— Я не шумный, — обиделся я. — Я тихий. Я инженер.

— Инженер, — повторила бабушка, и в голосе её послышалось что-то такое, отчего мне захотелось оправдаться. — Инженеры тоже разные бывают. Один вон у нас в райцентре мост строил. Такой тихий был, такой тихий. А потом оказалось, что он половину материалов налево продал. Так что ты это… тихий-то тихий, а я посмотрю.

Я не нашёлся что ответить. Шёл молча.

Деревня жила своей жизнью. У одного дома женщина развешивала бельё на верёвке — простыни белые, огромные, и они на ветру надувались, как паруса. Женщина обернулась, посмотрела на нас, на меня, на чемодан мой, и что-то крикнула бабушке. Бабушка ей в ответ махнула рукой и что-то коротко бросила. Женщина всплеснула руками и скрылась за простынёй.

У другого дома мужик чинил забор. Он стоял на коленях, что-то приколачивал молотком, и когда мы проходили, он выпрямился, вытер лоб рукавом и уставился на меня, как на диковину. Я ему кивнул. Он не ответил. Только проводил взглядом, а потом сплюнул и вернулся к своему забору.

А ещё был пёс. Рыжий, лохматый, с одним ухом — второе, видимо, в бою потерял. Он лежал у чьих-то ворот, а когда мы поравнялись, поднял голову, посмотрел на меня и вдруг встал и пошёл за нами. Не близко, шагах в десяти, но пошёл. Я обернулся. Пёс остановился. Посмотрел на меня. И снова пошёл.

— Бабушка, — я кивнул назад, — это чей пёс?

Бабушка обернулась, посмотрела на пса и махнула рукой:

— А, это Рыжий. Ничей. Приблудный. Он тут у всех. Где покормят, там и живёт. А сейчас, видать, чует, что ты человек новый. Может, думает, что ты его покормишь.

— Я его не кормил.

— А он надеется. Собаки, они такие. Всё надеются.

Пёс шёл за нами до самого поворота. Потом остановился. Сел. Посмотрел мне вслед. И остался сидеть.

Дорога свернула. И тут я увидел дом. Тот самый. Дедов. Стоял он на самом краю, у поля. Крыша набок. Окна — одно целое, другое фанерой забито. Забор вокруг — из горбыля, серый, старый, в некоторых местах повалился. Калитка на одной петле висела, скрипела. И тишина вокруг такая, что я опять услышал, как у меня в ушах звенит.

Бабушка остановилась. Перекрестилась на дом. Потом обернулась ко мне:

— Ну, вот. Пришли. Это дом деда твоего. Игната Пантелеевича. Царствие ему небесное. — Она помолчала. — Он тут последние годы один жил. Я ему иногда еду носила. Он всё говорил: «Анна, не надо. Я сам». А сам-то уже еле ходил. Всё гордый был. Всё ждал кого-то. А ты, значит, и есть тот, кого он ждал. Только опоздал ты, Родион. Опоздал.

Я стоял. Смотрел на этот дом. На покосившуюся крышу. На забитое фанерой окно. На калитку на одной петле. И думал: «Родион, а ведь ты и правда опоздал. Ты ехал сюда за наследством. А приехал — на встречу с человеком, которого уже нет. И который, оказывается, тебя ждал. А ты даже не знал, что он есть».

Бабушка шагнула к калитке. Толкнула её. Калитка скрипнула и открылась. Тут-же, от куда не возьмись, прошмыгнул "Рыжий", что, увязался за нами. Бабушка обернулась:

— Ну, заходи. Не бойся. Он не кусается. Он добрый. Хотя и вредный.

Я подошел к дому, поднялся на крыльцо одним большим шагом и зашёл. Внутри — пыль. Пахнет чем-то старым. Керосином, что ли. Или дедом. Стоит стол. На столе — чашка. В чашке — ложка. Как будто дед только что вышел. И вернётся. А он не вернётся. Потому, что он помер. А я вот приехал. Разбирать вещи.

Бабушка постояла в дверях. Потом шагнула через порог и положила руку мне на плечо. Рука у неё была сухая, лёгкая, но тяжёлая какая-то. Как будто она этим жестом ставила на мне печать.

— Ты это… не пропадай. Я тут рядом живу. Если что — заходи. Зовут меня Анна Тимофеевна. А деда твоего я знала. Он хороший был. Только одинокий. Всё ждал кого-то. А ты, значит, и есть тот, кого он ждал.

И ушла. Калитка за ней скрипнула. И стало тихо. Только Рыжий пёс где-то за забором тявкнул — один раз, коротко, как будто спрашивал: «Ну что, покормишь?»

А я стою в этом доме. С чемоданом. С ноутбуком. С таблетками от головы и от живота. И думаю: «Родион, а ведь ты приехал за наследством. А получил — совесть. И „Москвич“ семьдесят девятого года. Который, кстати, тоже стоит во дворе. И, судя по виду, тоже ждал. Только уже не меня, а какого-нибудь трактора,что его передет».

Глава третья. Дом

Первую ночь я, честно говоря, плохо спал. Не то чтобы боялся — я не из пугливых. В Амстердаме, помню, жил в хостеле, где сосед по койке был голландец, который всю ночь разговаривал во сне на трёх языках, и ничего, выжил. Но тут было другое. Дом скрипел. Не так, как скрипят московские панельки, когда соседи сверху двигают мебель. А по-другому. Как будто дом сам по себе жил. Вот я лягу, глаза закрою — и начинается: то половица вздохнёт, то стена потрескивает, то на чердаке что-то ухнет. Я лежал на старом диване, укрывшись своим пальто, потому что постельного белья не было, и думал: «Родион, а ведь ты мог сейчас быть дома. С Кирой. В тёплой постели. А ты лежишь в деревне Гавриловка, на диване, который, судя по запаху, помнит ещё Брежнева, и слушаешь, как дом разговаривает».

Утром я встал. Размялся. Шея затекла — диван был не диван, а какой-то каменный мешок, набитый опилками. Вышел во двор. Утро было туманное, прохладное. Пахло сыростью и чем-то ещё — дымом, что ли. Я посмотрел на «Москвич». Тот стоял под навесом, весь в пыли и паутине. Я подошёл, провёл пальцем по капоту. Пыль была такая толстая, что палец оставил борозду, как в снегу.

— Ничего, — сказал я «Москвичу». — Мы с тобой ещё разберёмся. Может, ты и не поедешь уже. Но разберёмся.

«Москвич» молчал. Только паутина на зеркале задрожала.

Я вернулся в дом. Решил: раз приехал — надо разбирать. Начал с кухни. Там была печь. Настоящая, кирпичная, побеленая. На печи — чугунки. В чугунках — ничего, пусто. Только в одном, самом маленьком, лежала ложка. Я её взял. Ложка была старая, алюминиевая, с погнутой ручкой. Я хотел её выбросить — зачем мне чужая ложка? — но потом подумал: «А вдруг это память?» И положил обратно.

На столе — клеёнка. Старая, потёртая, с рисунком, который я даже не сразу разобрал. Какие-то цветы. Или, может, это были не цветы, а что-то другое. Я клеёнку снял, положил в мешок для мусора. Под ней — стол. Деревянный, тяжёлый. Я постучал по нему костяшками пальцев. Звук был глухой, как будто внутри пустота. Я постучал ещё раз, в другом месте. И тут мне показалось… Нет, не показалось. Звук был другой. Более звонкий, что ли. Я наклонился, посмотрел под стол. Там, под столешницей, была прибита деревянная планка. Такая, знаете, незаметная. Я её поддел ножом — она поддалась. А за ней — щель. Узкая, сантиметра два. И в этой щели — ничего. Пусто. Я пошарил пальцами. Пыль. И всё.

«Показалось», — решил я. Но осадок остался. Как будто дом мне подмигнул и сказал: «Ищи дальше».

Я перешёл в комнату. Ту, где стоял диван. Там был ещё шкаф. Старый, тёмного дерева, с резьбой по дверцам. Я открыл его. Внутри — одежда. Дедова. Рубахи, штаны, пиджак. Всё старое, но чистое. Как будто дед аккуратно складывал, а не просто запихивал. Я вынул одну рубаху. Синяя, в клетку. На воротнике — заплатка. Аккуратная, мелкими стежками. Я подумал: «Кто же это штопал? Дед сам? Или бабка какая была?» Но про бабку никто не говорил. Анна Тимофеевна сказала: «Одинокий был». Значит, сам штопал. Или… не сам.

Я рубаху положил обратно. Закрыл шкаф. И тут заметил: на дверце, внутри, что-то нацарапано. Мелко, почти незаметно. Я пригляделся. Буквы. «И. П. В.» И год — «1985». И ещё что-то, но я не разобрал. То ли цифры, то ли буквы. Я потёр пальцем — не стирается. Значит, не карандаш. Чем-то острым, нацарапано.

«Игнат Пантелеевич Верещагин», — догадался я. — «1985». Год. Что это за год? Может, он тогда в этот дом переехал? Или что-то случилось?

Я отошёл от шкафа. Сел на диван. И тут только заметил: на стене, у окна, висит фотография. Я её раньше не видел — она была за занавеской, а занавеска сдвинута. Фотография была старая, чёрно-белая, в рамке под стеклом. На ней — мужчина. Лет сорока, может, пятидесяти. В рубахе, в кепке. Смотрит прямо в объектив. И улыбается — не широко, а так, уголком рта. Как будто он знает что-то, чего не знаешь ты. И рядом с ним — женщина. Молодая, в платье в горошек. Стоит чуть позади. И тоже улыбается. И у неё на руках — ребёнок. Маленький, в одеяле. Лица не видно.

Бесплатный фрагмент закончился.

Текст, доступен аудиоформат
5,0
1 оценка
199 ₽
Возрастное ограничение:
12+
Дата выхода на Литрес:
15 ноября 2026
Дата написания:
2026
Объем:
70 стр. 1 иллюстрация
Правообладатель:
Автор
Формат скачивания: