Читать книгу: «Р.И.Т.У.А.Л.»

Едва различимое теплое мерцание, в выбитых окнах третьего этажа, сообщило Леониду, что этой ночью он будет не один. На что он рассчитывал? Когда он еще даже не открыл конверт, а только взял его в руки, то сразу почувствовал, что пустое здание, как и старательно забытый ритуал, ждут его.

Все усилия, все вершины, все возможности и даже то каким человеком Леонид теперь стал – всё меркло по сравнению с событиями пятилетней давности.

Скривив рот в приступе невнятного отвращения, Леонид ощутил нарастающую боль в ноге. Успокоив нервно колотящееся сердце долгим выдохом, Леонид стиснул ручку своего портфеля, и прихрамывая, на ранее сломанное колено, направился внутрь. Давно стоило покончить с этим.

Территория заброшенного здания, как и раньше, была огорожена забором. Кажется, за эти годы ничего и не изменилось, словно время не властно над этим местом. Двигаясь вдоль забора, Леонид уже начал думать о том, что проход, которым они пользовались еще детьми, заделали, как вдруг наткнулся на знакомый, оторванный, практически вырванный, кусок профлиста. Торчащие во все стороны загнутые края выглядели так, будто дикий зверь вырвался наружу. Леонид взглянул на дышащее оранжевым теплом окно третьего этажа. А может зверь никогда и не покидал свою обитель?

За забором встречает поросль, достающая до груди. Фонарик в телефоне тут же тухнет, но времени разбираться нет. Кажется, что поросль таит немало опасностей, поэтому торопясь и нервничая, Леонид выставляет вперед руку с портфелем и пробирается к мрачному зданию.

Раньше, когда они были еще детьми, они не знали, что это за здание. Родители говорили ни в коем случае не приближаться к нему и не пытаться попасть внутрь, но кто же в пятнадцать лет слушает родителей. Так и появился этот, закончившийся трагедией, ритуал.

Скрипящие, словно призраки, старые двери; хрустящие, как кости под ногами, разбитые окна; вековая пыль и плесень, заползающая в твои легкие; выцветшие потрескавшиеся стены, обнажающие свои кирпичные внутренности с цифрами и имена прошлых смельчаков – это здание будто специально создано для ритуала. Странно почему здесь нет извечных обитателей любой, самой темной бездны – омерзительных насекомых или червей. Леонид двинулся с вытянутыми пальцами вдоль стены едва не касаясь её, словно он мог одной только кожей читать надписи. Найдя свое имя, он вложил палец взрослого мужчины в выскобленное еще подростком слово на стене. Прямо под “Леня” значилось с таким трудом стертое из памяти, но отдающееся болью в колене “Артем”.

Леонид достал свой телефон. Несмотря на попытки оживить экран, он оставался глянцево черным куском стекла. На самом деле он ожидал чего-то в этом том духе.

Сейчас ему кажется, что сердце раньше никогда в жизни не билось с такой силой. Это какой-то вздор, ведь он бывал здесь раньше. И не раз. Он был подростком. И… никогда так не боялся.

Чего он, собственно, боится? В самом худшем случае здесь можно заработать столбняк или подцепить какой-нибудь вирус, который быстро задавят современные антибиотики. О, если бы это было возможно! Заразиться неизлечимой болезнью и умереть в муках через несколько лет. Да, он бы согласился на многое, лишь бы не проводить ритуал.

К удивлению Леонида, когда он поднялся на третий этаж и увидел теплый свет разведенного костра, на душе стало немного легче. Но спокойствие было недолгим, ведь нигде не было того, кто развел этот костер. Это ничего не значит. Скоро он вернется, а пока нужно занять свое место. Нужно приготовится.

Пройдя к металлической бочке с горящими внутри досками, Леонид остановился на краю тьмы. Внутри бочки лежал, облизываемый пламенем, белоснежный козлиный череп.

Леонид посмотрел под ноги. В первый раз, десять лет назад, подростки начертили пентаграмму мелом, в последний, она была нарисована баллончиком с черной краской, но сейчас, поверх кривых покрытым толстым слоем пыли линий, бежала тонкая извивающаяся струйка густой красной жидкости. Кто-то уже обновил рисунок.

Наклонившись, Леонид, протянув руку к линии на полу, и замер в нескольких миллиметрах от неё. Пока он размышлял стоит ли касаться тонкого красного ручейка, его рука устала (а может затряслась от понимания чем является эта жидкость) и палец, самым кончиком, нечаянно коснулся красной линии. Растерев маленькую каплю на пальцах, он поднес их к носу. Вместо запаха ацетона в нос проник запах ржавого железа.

Внезапно, кожа покрылась холодным потом, ведь Леонид ощутил чье-то присутствие: дыхание на своей шее и легкий толчок воздуха в ухо, сопровождаемый безобидным “Бу”, – заставил сердце уйти в пятки. Упав вперед, на ладони, Леонид одновременно оцепенел, не в силах пошевелиться, и в тот же миг задрожал от страха, словно его тело прошибло молнией в миллион вольт.

Худой человек в черном худи обошел Леонида и бросил охапку досок в костер.

– Живой?

Когда приступ страха прошел Леонид осознал глупость своего положения. Быстро поднявшись, он обнаружил, что его руки, как и колени, в красной жидкости.

– Мать твою! Это что кровь?

– Да.

Леонид с отвращением посмотрел по сторонам и решив, что самым чистым здесь были его испачканные брюки начал вытирать об них руки.

– Надеюсь не человеческая?

Человек в черном замер. Лишь рука поигрывала куском арматуры.

– Свиная. Взял утром на рынке. Это было проще чем я думал.

Отчаявшись оттереть руки Леонид сдался и посмотрел на Романа. С их последней встречи прошло пять лет. Тогда Леонид думал, что они больше никогда не встретятся, но судьба – глупая стерва – свела их вновь. Роман сильно изменился за это время: и без того узкое лицо осунулось еще больше, то ли с возрастом, то ли от нервов. Волосы выглядели так будто их никогда не моют, а ставшие стеклянными глаза смотрели или куда-то в сторону или сквозь Леонида, словно он не живой человек, а призрак.

– А что краска больше не устраивает?

Леонид произнес это пренебрежительным тоном, из-за которого ему стало неудобно перед явно старающимся сделать все как надо Романом.

– Для ритуала так лучше. Раз ты уже испачкался, вот, держи.

Роман протянул белую пластиковую бутылку из-под молока. Леонид затянул нечто не членораздельное, не зная, что ответить, но бутылку взял. С сосредоточенным выражением лица Роман вернулся к костру и принялся распихивать доски в бочке. Глядя на бутылку с кровью в своих руках, Леонид попытался проглотить вставший в горле кирпич.

Внутри него вдруг вспыхнуло отчаянное чувство фатализма в мгновение, обернувшееся злостью.

– А может я не собираюсь участвовать?!

Эти слова удивили Романа. Он даже перестал перемешивать угли и замер на несколько секунд. Металлический прут в руке, оставшись над огнем, быстро нагрелся, и Леонид услышал запах паленой плоти. Словно очнувшись от транса Роман вскрикнул и выронил прут в бочку.

– Ты же пришел? Значит собираешься участвовать. Если бы не хотел, можно было бы не приходить и не звать никого. Если бы тебе не было это нужно, если бы ты мог обойтись без ритуала, то я бы не встретил тебя здесь сегодня.

Леонид ничего не ответил. Он знал, что Роман прав. Ритуал нужен им, необходим, поэтому они и встретились здесь. Опустившись на колени, Леонид открыл бутылку и начал восстанавливать линии пентаграммы, нарисованной ими когда-то давно ради забавы.

Отличный прут канул в огне и теперь Роману был нужен новый инструмент. Этой ночью им понадобиться много огня. Предупредив Леонида, он отправился на поиски древесины.

Время, замершее в этом месте, одновременно пожирает само себя и все, что находится внутри здания со страшной силой. Роману казалось, что каких-то пять лет назад это здание еще напоминало заброшенную школу, больницу или какое-нибудь предприятие. Чем бы оно ни являлось на самом деле, в прошлый раз они находили старые столы, стулья и шкафы – обычные атрибуты заброшенных зданий. Сейчас, здесь был лишь голые стены и чувство тревоги.

Зайдя дальше, чем когда-либо Роман обнаружил, что еще способен на эмоции. В обычной жизни ничто не беспокоило его. Тем не менее, когда он нашел остатки какой-то мебели и принялся собирать их в конце коридора, оттуда откуда он пришел, что-то скрипнуло. Сначала Роман не придал этому никакого значения, ведь странные звуки и образы давно стали частью его разума, но когда он пошел обратно то отчетливо услышал очередной скрип.

Роман остановился. Дыхание учащалось. Ему ведь показалось? Просто показалось. Даже если не показалось, это может быть кошка или сквозняк.

Нет. Это ложь. Не бывает здесь ни кошек, ни сквозняков. Любое живое существо инстинктивно обходит это место стороной, а ветер здесь гуляет только в закрытых помещения.

Роман выкрикнул в пустоту имя. Ответа не последовало. Затем, он пригрозил Анатолию, прячущемуся в темноте, что врежет ему, если он не кончит свои шуточки. Ответа не последовало. Затем, само по себе, с его губ сорвалось имя Артем. Он едва произнес его шепотом. Хотя даже не был уверен, что произнес, возможно, просто подумал.

Нарастающий скрип, перерастающий с каждым шагом в барабанную дробь, приближался с такой скоростью, что Роман успел лишь зажмуриться, сжаться и ждать своей участи.

Ничего не произошло. Как и всегда. Роман не мог сказать, что привык ко всем играм, которые выдавал его собственный разум, но сейчас не самое подходящее для этого время и место. Сейчас, самое неподходящее место и время, чтобы путаться между реальностью и фантазией.

Когда Роман вернулся Леонид уже закончил с линиями, и более того расставил принесенные им ароматические свечи.

– Это мята?

– Для защиты.

– От кого?

В ответ Леонид долго молчал и смотрел на Романа, но в итоге так и не ответил.

Сложив доски в сторону, Роман новым куском арматуры растолкал тлеющие угли. Затем изловчившись подцепил то, что не сгорало в огне. Продев прут в пустые глазницы и оперев его на края бочки, он установил над пламенем козлиный череп. Роман заметил, что Леониду это явно не понравилось, но тот не стал возражать, понимая, что сегодня они будут противостоять самой смерти.

Пока Роман бросал в костер благовония из своего рюкзака, Леонид нашел пластиковый ящик, на котором расположился у основания одной из вершин пятиконечной звезды. Закончив Роман сел прямо на пол, скрестив ноги, у другого основания звезды.

Некоторое время они сидели молча. Иногда Леонид с деловым видом доставал телефон, поглядывал на черный экран и тут же неловко убирал его обратно. Роман, казалось, и вовсе задремал. По крайней мере Леонид еще думал так, когда Роман неожиданно начал говорить шепотом.

– Что значит умерли?

Сердце Леонида дрогнуло. Он решился разбудить Романа, говорящего во сне, но тот снова произнес ужасающие слова.

– Ты же не для этого его позвал?

Леонид выкрикнул что-то в воздух. Ему казалось, что слова имели какой-то смысл, но в следующую секунду он уже не помнил, что конкретно произнес, а крик удалялся во все стороны оставляя после себя звенящую тишину.

Роман посмотрел на Леонида удивленными глазами.

– Кажется, я задремал.

Леонид нервно улыбнулся и кивнул. Растирая глаза Роман предложил начинать.

– Знаешь… я думаю пора.

– Толю не ждем?

– Думаешь придет?

– Приходить или нет – его дело, но мы прождали достаточно.

– Наверное ты прав… Стоит ли повторить правила?

– Мы с тобой знаем правила.

– Ну, это не для нас.

– А для кого?

– Для духов, которые наблюдают за нами.

Леонид долго молчал. По его лицу было видно, насколько серьезно он задумался.

– Духи и сами должны все знать. С другой стороны, мы же отпугиваем духов…

– Но ведь мы отпугиваем только злых.

– Я о том и говорю. Если этот дух злой, и как то пробрался сюда, то и знать ему ничего про ритуал не надо. А если этот дух добрый, так значит он и сам все поймет.

Немного поразмыслив над сказанным Роман выразил согласие уверенным кивком.

– Хочешь начать? – спросил он у Леонида, который поправил свой портфель.

– Уступаю.

Роман долго молчал, подбирая слова, пока наконец не начал ритуал.

Плоский прямоугольник

То, что случилось в прошлый раз… это было не то, чего я ожидал. В смысле, в мире, люди пропадают в мегаполисах, где кругом все в камерах и полно свидетелей. Чего уж говорить о заброшенном здании? Я имею в виду, что никто из нас не верил в то, что это действительно произошло.

Я знаю, что после случая с Артемом все подумали одно и тоже. Ритуал настоящий! Возможно, мы и вправду вызвали кого-то? Что-то? Если и да, то чего они хотят от нас? Что им нужно? И самое главное, как избежать смерти?

Тогда я сильно… Не знаю, как сказать… В общем я присел. Присел на разные препараты. Вначале я оправдывал сам себя. Говорил, что все это просто развлечение и так для расширения кругозора. Мне и вправду казалось, что после них легче, но с каждым разом это начинало происходить все чаще. Ты даже не замечаешь, как это становится привычкой. В какой-то момент я поймал себя на том, что делаю все на автомате. А самое опасное, что ты думаешь, что легко можешь бросить в любой момент. Ты же не один из этих слабовольных наркоманов. Всего за несколько месяцев я прошел путь от “вдруг моя мама узнает”, до “дай мне денег, сука, пока я не сдох”.

В общем, это был настоящий кошмар, который иногда прерывался небольшими промежутками спокойствия. Но тогда я еще не знал, что кошмар ожидал меня впереди.

В один из моментов блаженства для меня все закончилось. Моя мать, ты же помнишь её, она все спланировала. Заранее подготовилась. И сдала меня в какую-то дыру при православном храме.

Конечно же я слабо помню, как все произошло. Я взлетел и проплыл через всю нашу квартиру на выход. Дальше вниз, по лестничной клетке наружу и прямо в большие распахнутые двери. Помню ощущение… словно попал на небеса. Паришь себе, ни проблем тебе, ни забот, а вокруг только добрые лица. По итогу долетел я так на облаке до белоснежной комнаты… а потом меня отпустило…

Жестко было так, что словами не описать. Сначала ты еще понимаешь, что именно и где у тебя болит, но со временем боль разрастается и заполняет все твое тело, каждую твою клеточку и ты сам становишься болью. Хоть кожу с себя сдирай. Нет. Не тело даже. Словно, мозг кипит от боли. В такие моменты ты на все согласен. Хоть иглу в себя всадить, хоть мать родную продать, хоть душу свою собственноручно вырвать и задушить – все, лишь бы полегчало. Все равно хоть к богу, хоть к дьяволу – лишь бы прошло. Если бы не вязали прямо к кровати, я бы точно снес себе голову обо что-нибудь.

В общем, не знаю как моя мать их нашла. Этих, прости Господи, православных, но они свое дело знали. Не знаю сколько времени я был прикован к кровати. Часы, дни или недели. Когда я снова обрел способность мыслить то обнаружил, что сижу на капельницах.

Дважды в день, утром и вечером, приходила медсестра. Такая тучная невысокая дама, одетая во все черное. Покачиваясь, она переступала с ноги на ногу, чем напоминала мне пингвина. Она меняла капельницы и судно. По несколько раз протыкала мою руку толстой иглой пытаясь отыскать вену. Мне было больно, но я не пытался с ней заговорить и дело даже не в ее отношении ко мне, которое читалось во всех её движениях: я для нее не более чем скотина, которую ей поручили кормить. Просто мне казалось, что я забыл, как говорить. Да и о чем? И с кем? Зачем мне что-то ей говорить? А потом что? Слушать что она скажет мне в ответ? Какой в этом смысл?

Так прошло несколько дней, пока, однажды не зайдя в палату она мельком не бросила взгляд в мою сторону. Я был настолько погружен в свои мысли, что заметив, как она входит слегка кивнул головой в знак приветствия. Этот, казалось бы, обычный, ничего не значащий, повседневный жест заставил её испуганный взгляд упереться в моё ничего не чувствующее лицо. Этот взгляд ощущался словно толстая игла, которой она многократно колола мою руку. Она словно давила в меня своими напуганными глазами, не веря в то, что перед ней живой человек и ожидая от меня какой-то реакции.

Не понимая неловкости молчания, я открыл свой рот и попытался поприветствовать её, но из моего пересохшего рта вырвалось лишь нечленораздельное шипение.

Монашка попятилась от меня, так, будто, увидела черта, попутно не переставая креститься и бормотать что-то под нос.

Довольно быстро появился обеспокоенный батюшка в черной рясе с большой, начинающей седеть, бородой. Сначала глаза его были прямо как у той монашки, но он успокоился быстрее и рассказал мне, что случилось за эти годы.

Моя мать, упокой Господь её душу, являясь человеком исключительной веры, верила в то, что моя болезнь носит исключительно духовный характер. А потому приставила меня к какому-то храму, намереваясь искоренить злой дух, поселившийся в моем теле. Но то ли диагноз был неправильно поставлен, то ли дух сидел во мне слишком плотно… В итоге “лечения” я впал в кому.

Уж не знаю мысль ли о том, что она причинила вред своему сыну или то, что дух её сына подчинил себе дьявол подкосила мою мать, но в итоге её хватил удар. Мне потом рассказывали, что это случилось прямо посреди церковной службы. Якобы она вскочила со словами “Господи, верую! Помоги же моему…” и не договорив упала замертво.

Вот так я и остался сиротой в двадцать три года.

Идти мне было некуда. Никому я был не нужен. Кроме долгов и грязных связей ничего не имел. Ничего, в сущности, не умел и не знал.

Батюшка долго думал, что со мной делать. Конечно, он предложил мне стать монахом, но ты же понимаешь монаха из меня бы не вышло. Как говорила моя мать “слишком много вопросов задаешь, и слишком мало веришь”. Иногда мне казалось, что в его глазах я видел сожаление о том, что они заботились обо мне все эти годы. Нужно было закопать меня в компост прямо сразу после смерти матери. Конечно, это грех, ведь взяли на себя заботу обо мне, но кто ж кроме Бога узнал бы. А если он и вправду есть, то все эти твои мысли про компост он и так уже видел, так что…

В общем батюшка оказался между ангелом и бесом: и в компост меня нельзя и выкинуть бедолагу грешно. Через несколько дней я уже мог понемногу ходить и изучать территорию храма. Конечно, внутри меня пускали не во все помещения. Но скоро я набрался достаточно сил чтобы гулять на улице. Иногда батюшка сопровождал меня в этих прогулках и, как бы очень-очень мягко, интересовался, не выбрал ли я свой путь.

Когда белоснежные поля вокруг храма растаяли и колесо природы начало новый круг в одну из прогулок, я заметил вытянутую крышу за еще не растаявшим слоем снега. Батюшка рассказал, что это старая конюшня заброшена еще со времен, когда храм оккупировали немцы. Ему было непонятно, почему это здание еще не развалилось. Я долго не думал – сразу предложил батюшке свою помощь. Совершу подвиг как Геракл и отправлюсь в путь. Батюшка добродушно рассмеялся, но и ответить ничего не ответил.

Так, я каждый день начал приходить в старую конюшню. Сам не знаю зачем я все это затеял. Сначала мне и вправду казалось, что я как герой мифов единолично совершу то, с чем не справились другие, отплатив добром людям, которые, так или иначе, за мной ухаживали все это время. Но чем медленнее продвигалась моя работа, тем больше мне начинало казаться, что я специально выбрал непосильную для себя задачу, чтобы не “вдруг не стать героем”, а остаться обеспеченным трудом Сизифом.

Плесень и гниль были не такими уж и страшными, пока я не сковырнул первый слой, за которым оказалась просто потусторонняя нечисть, выворачивающая нутро наружу не только своим внешним видом, но и запахом. Но хочу заметить, что чем дальше и сложнее становилось дело, тем упорнее я продвигался. Мне нравился этот вызов, брошенный самому себе. Я начинал чувствовать, что приношу пользу. И пусть результата моих трудов не видно, но внутри я чувствовал, что поступаю правильно.

Вместе с этим чувством, приходя каждый день на старую конюшню, я ощущал… сложно объяснить… это было как присутствие, но без присутствия. Такое чувство как вдохновение, словно за мной одновременно наблюдают и направляют.

Иногда за ужином в общей столовой батюшка справлялся о моих успехах, но в целом никакого интереса к моей работе не проявлял. Когда же я рассказал ему, что чувствую, как за мной наблюдают, он ответил, что Господу ведомы все наши, даже самые мелкие поступки, и, возможно, я ближе к Нему, чем думаю.

В один из дней, когда личинки и вековой навоз сменялись плесенью и прочей зловонной отрадой, я как обычно наполнил тележку, которую возил в компост в обход небольшого холма за храмом, но стоило мне выехать за ворота, как меня сковало очередное чувство чьего-то присутствия. Не мнимого или божественного. А как в детстве, когда ты под кроватью спрятался и не знаешь видно тебя или нет, но пошевелиться уже не можешь, ведь так ты точно себя раскроешь.

Я тогда поставил тележку, огляделся и не найдя никого впервые склонил голову и сложил ладони, так, как это всегда делала моя мать. Упорно пытаясь прислушаться к чему-то доброму и светлому, я чувствовал, только мрак, тянущийся ко мне своими склизкими щупальцами из конюшни. Пребывая в состоянии молитвы, или транса, неожиданный звук, раздавшийся за моей спиной, заставил мой мозг моментально представить как “нечто” бросается ко мне из тьмы щелкая своими зубами. Хотя в следующую секунду я уже понял, что это всего лишь смех.

Девушка за моей спиной была немного старше меня. Она одета во все черное, но не в рясу как монашки, а просто во все черное. Топ, рубашка, джинсы, большие ботинки и такие же черные волосы – всепоглощающий черный без намека на любой другой оттенок. Я сразу понял, что в душе она точно такая же. Но сейчас, она искренне смеялась надо мной, иногда похрюкивая и пытаясь скрыть эти звуки закрывая рот руками, на одной из которых поблескивало украшение. Блестящая тонкая цепочка несколько раз обвивала предплечье и содержала на себе всевозможные символы, среди которых были и звезда Давида, и полумесяц, и крестик. Когда она закончила я спросил, что смешного в вековой гнили и червях, а она ответила, что смеется над наркоманом, который молится над дерьмом.

Так я познакомился с Уной. Я не знал, как её звали на самом деле для меня, это было не столь важно. Что меня действительно поразило так это то, что она тоже оказалась наркоманкой. Её муж грозил отобрать у неё права на ребенка, и чтобы этого не случилось ей нужно было очиститься и физически, и духовно.

Уна иногда приходила в конюшню, с её слов посмотреть на то, как я работаю, и иногда мы даже немного общались. Знаешь, тогда мне казалось, что мы почти не разговаривали, но сейчас я понимаю, что она была единственным человеком за довольно большой период времени, который слушал меня. А в ответ я слушал её. Со временем, когда мы достигли определенного уровня доверия, она тоже рассказала, что её манит сюда некая сила, но она уверена, что это сила исходит не из-за белоснежных кучевых облаков, а из преисподней.

Не буду углубляться в наши отношения, потому как для истории это не имеет никакого значения. Скажу, что так или иначе, со временем, мы с Уной нашли то, что так манило нас.

В какой-то момент, вычищая пол от навоза, лопата начала уходить глубже чем обычно. Через несколько минут я понял, что вместе с навозом и прочей мерзостью начинаю соскребать гнилую щепу с половиц. В тот момент Уна, никогда не интересовавшаяся моим занятием, была уже рядом со мной. В руках у нее были старые грабли.

Впав в транс, мы молча трудились без устали. Чувствуя момент приближения к сокровенному, мы упали на колени и начали счищать затвердевший перегной царапая ногтями по доскам и сбивая руки до крови. Я клянусь, что слышал… чувствовал, как она зовет меня из-под половиц. Уверен, что Уна испытывала тоже самое.

Сорвав последние доски, мы увидели различную церковная утварь, инкрустированную разноцветными камнями, которая величаво поблескивала среди гнили и червей. Но я и Уна, игнорируя настоящий клад как обезумевшие вцепились в плоский прямоугольник, перетянутый кожей. Первое время, без остатка объятые неописуемым порывом, мы пытались вырвать этот грязный, дурно пахнущий, предмет друг у друга, пока вдруг в этой непроглядной тьме наши взгляды не столкнулись и я не увидел в её глазах свое обезумевшее выражение лица.

Гримаса, которую я раньше никогда не встречал, принадлежала какому-то дикому зверю, который выглядел совершенно как я. Взглянув на плоский прямоугольник, перетянутый кожей, я увидел на нем кроваво-грязные отпечатки наших с Уной ладоней. Разжав пальцы, я впустил загадочный предмет, завладевший нашим сознанием, но в этот самый момент Уна очередным рывком дернула его на себя и упала навзничь.

Сейчас я точно могу сказать, что если бы мы тогда не остановились, то я не сидел бы здесь рядом с тобой. Не знаю, что нас спасло. Возможно духи, которых мы вызываем на ритуал, не хотели чтобы моя история закончилась тогда.

Мерзкая слизь, копошащиеся между ранами на пальцах насекомые, осознание сколько болезней здесь таится и отвратительная, не дающая вздохнуть, вонь – все разом свалилось на нас. Я работал в перчатках и за все это время немного привык к тошнотворному запаху. Уна же, обнаружив свою кровь на картине и то в каком состоянии её руки, в порыве ужаса выбежала из конюшни захлебываясь от рвотных позывов. Вслед за ней, без оглядки бросился и я.

Несколько следующих дней я провел в кровати. Мне нездоровилось. Все это время я не видел Уну и не знал, что с ней. Возможно, тогда я действительно подхватил какую-то заразу. Мое тело, словно, вернулось на круги ада, и я находился в некоем странном забытьи, сродни высокотемпературным снам, находящимся на грани снов и яви. Мне много чего снилось в то время. И мать. И наш ритуал. И вы. и Артем. Тогда я впервые с ним заговорил, но тогда он еще молчал и смотрел на меня не моргая.

Все закончилось внезапно. Вечером случилось какая-то суматоха, заинтересовавшая меня. Мне сказали, что я пробыл в своем странном состоянии несколько дней, а шум из-за того, что батюшка наконец выставит икону на обозрение всех обитателей храма.

Да, это была она. Плоский прямоугольник, который мы нашли, оказался иконой. Официальная версия была таковой, что во времена революции некто вырыл в конюшне яму, схоронил там церковное добро, а затем застелив досками планировал достать, когда все успокоится. Но то ли что-то случилось с ведающими о тайнике людьми, то ли ничего не успокоилось и сокровища так и остались там лежать все эти годы. Пока я не услышал её зов.

Я спустился в столовую, чтобы посмотреть на обнаруженную нами икону.

Все местные крещеные были очень богобоязненны, а потому не решились ставить икону в основных залах, расположив её в столовой на всеобщем обозрении. Пробираясь сквозь судачащих ни о чем служителей, я пытался хоть краешком глаза увидеть, что же изображено на иконе, но мне это никак не удавалось. Пока наконец я не пробился в первый ряд и не увидел её.

Не могу сказать о себе, что видел много икон. Да, моя мать была из тех, кто неистово верит, но наш дом не был напрочь завешен крестами или божественными ликами. Сюжет картины показался мне довольно обычным: Мария держит на руках молодого спасителя, протягивающего руки в стороны, как бы одновременно обнимая и благословляя всех.

Вопреки моим ожиданиям, глядя на икону я ничего не почувствовал. Никакого зова, никакого вдохновения или духовного подъема. Возможно ли, что я был лишь исполнителем чьей-то воли? Инструментом для освобождения иконы, но её блаженство вовсе не предназначалось для меня?

Я помню, как посреди морального опустошения за спиной раздался шепот Уны: “Ничего не чувствуешь, да?”. Оглянувшись, я посмотрел на нее. Под глазами у нее были большие мешки, а выражение лица было такое, словно она мечтает о дозе. Наверняка я выглядел не лучше.

Пытаясь не привлекать лишнее внимание, мы сделали вид, словно явились за тем же, за чем и обычно: вареный картофель, хлеб и молоко. Боясь, что кто-то нас услышит мы заняли самый дальний от иконы стол, но продолжили перешептываться.

Уна тоже несколько дней была не в силах встать с кровати. Очевидно, что мы оба подцепили какую-то болезнь в той конюшне, но Уне казалось, что во всем виновата икона. Я слушал её, облизываясь и как следует посыпая уже остывший клубень картофеля солью. Когда она возмутилась, что я не слушаю её, то решив пошутить я крикнул “лови” и бросил ей соленую картошку. Она вскочила, а картофель плюхнулся на пол. Все крещеные уперлись в нас злыми взглядами.

Я виновато кивнул и извинился, а Уна шепнула мне: “Сегодня, в полночь” – и покинула столовую.

Не сумев сыскать встречи с батюшкой, я весь вечер провел в тревожных размышлениях, в итоге убедив себя, что меня вовсе не интересует эта икона. И Уна ни в каких отношениях, кроме чисто дружеских, меня не интересовала. Просто нужно было уберечь человека от глупости.

Я спустился в столовую. Часов не было, но почему-то я решил, что уже ближе к полуночи. Уны тоже нигде не было, а картина была.

Все еще испытывая чувство неудовлетворенности от дневного просмотра, я решил снова осмотреть картину. К тому же Уна тоже чувствовала, что с картиной что-то не так.

Смело подойдя через залу, я резко схватил холст, которым картину накрывали на ночь и остановившись задумался. Что я вообще делаю тут? Что мне было нужно от конюшни? картины? От Уны или от себя? Мир и вещи в нем никому не принадлежат, достаточно просто быть свободным, можно хоть сейчас выйти из этого храма и идти на все четыре стороны. Что заставляет человека не только смотреть на звезды, но и докапываться до сути всех вещей?

Я совал балдахин. Ледяная дрожь сковала мое тело. Я стоял не в силах отвести взгляда от картины поражающей своей дьявольской красотой. В тот момент меня вовсе не беспокоило в чем крылась причина столь сильной перемены в картине, которую я видел днем: причудливая игра тени, бесовское колдовство, или мое собственное безумие. Все мое дрожащее естество силилось понять какая из двух виденных мною картин является настоящей.

Сомнений в том, что это одна и та же картина не было. Мотив угадывался бесспорно. Я практически ощущал зловоние, являющееся следствием разложения пульсирующей клыкастой туши, протягивающей ко мне улыбающегося младенца антихриста с пепельной кожей и алыми глазами. Чем дольше я смотрел на эту улыбку, тем отчетливее понимал, что это не наивная детская ухмылка, а предвкушение адского отродья. Его радовало мое присутствие, мои страдания, моя боль от того, что я смотрю на него и одновременно он упивался своим совершенством.

Неизвестно чем бы закончилось мое погружение в мир безумия если бы меня не окликнула Уна. Я тут же нашел балдахин и поспешно набросил его на картину с младенцем антихристом. Уна начала что-то рассказывать о картине. Я держал её за плечи оставляя картину за спиной и собираясь во чтобы то ни было, не подпускать Уну к ней. Ей как-то удалось зарядить телефон, она нашла какую-то информацию о картине. Что-то про революцию, Рублева, древних масонов и колдовство.

Отчетливо помню, что когда она поняла, что я не слышу её, то встряхнула меня и сказала: “Ты что не понимаешь? Мы можем освободиться?”. На что я, истекая холодным ознобом ответил, что нам нужно бежать отсюда.

Не знаю, как нам это удалось, но мы нашли компромисс. Мы не станем убегать из храма этой же ночью, потому как опасения по поводу картины не имеют никаких оснований, а взамен Уна поклянется ничего не предпринимать относительно той же иконы, пока я не поговорю с батюшкой.

Встревоженный приближением чего-то неотвратимо смертельного я так и не разрешил Уне заглянуть под балдахин и убедил её отправится в свои покои, а сам остался в столовой. Стеречь чертову иноку. Мой план был прост. Нужно не подпускать никого к ней, пока из города не явится искусствовед. Тот-то быстро отличит адописную подделку, как неугодную церкви ересь, и икону тут же отправят в печь. У меня и в мыслях не было, чтобы собственноручно организовать расправу над иконой, настолько она меня страшила. Тем не менее я чувствовал, что если в этом храме и есть кто-то кроме батюшки способный противостоять этой чертовой иконе, то это я.

Так вооружившись верой в собственные силы, я стал нести ночную вахту. Сначала я настолько тревожился, что мне казалось, как из-под балдахина вот-вот вырастут руки, на которых икона подберется ко мне и задушит меня. Затем, поняв, что, собственно, кроме моих тревог ничего боле не происходит, мне удалось успокоиться, а позже и вовсе задремать. Лишь под утро меня разбудил молодой, немногим старше меня, монах с редкой бородкой. Выругав меня, он велел мне отправляться в собственные покои и я, увидев первые лучи солнца, подгоняемый усталостью я решил, что ничего дурного в этой иконе быть не может и вообще, вероятно, мне все действительно померещилось.

Однако, когда меня, мирно проспавшего на своей кровати пару часов, разбудила Уна, я сразу понял, что икона сотворила недоброе.

В столовой случилось настоящее православное столпотворение. Вошедшие туда были настолько изумлены, что начинали креститься так и замирая на месте. Меня же, лишь бегло заглянувшего в столовую, настигло леденящее душу чувство ответственности за случившееся, и я тут же отправился за лестницей. Лишь когда я вернулся и установил её, пелена богобоязненного ужаса спала с монахов, и они начали помогать мне.

Поднявшись по лестнице, я осторожно обхватил тело и перерезал веревку. Мужчины снизу уже держали тело монаха за ноги, но я не отпуская его, со слезами заглянув в молодое лицо с редкой бородкой и поцеловал покойника в лоб, искренне раскаиваясь в том, что не смог защитить его от иконы, младенец с которой продолжал невинно улыбаться протягивая руки и благословляя всех присутствующих.

Моей тревоге не было предела, но я быстро понял, что если уж решился противостоять чертовой иконе, то стоит заручиться поддержкой другой стороны. В скором времени, я сидел перед батюшкой в его кабинете пытаясь связать свои разбегающиеся мысли в единое повествование, приведшее к смерти молодого монаха. Батюшка не верит мне. Я понял это сразу, но почему-то продолжал весь свой рассказ, о том, как икона погубит весь приход, если от неё немедленно же не избавиться.

Тогда я предположил, что концентрация божественной силы днем слишком сильна, поэтому икона впадает в некое подобие комы. Так же я предполагал, что её силы возрастают, потому как раньше я слышал лишь слабое влечение, но теперь, особенно после смерти монаха, я отчетливо ощущал её присутствие. Наверняка Уна чувствовала тоже самое. Когда я предложил батюшке справиться о чувствах девушки, которая ночью тоже слышала зов, батюшка уточнил у меня та ли это самая Уна, с которой мы отыскали икону.

Конечно же, тогда, в поведении батюшки я ничего не заподозрил, ведь нас прервал искусствовед, неожиданно появившийся за моей спиной, словно из-под земли. Я готов был поклясться, что дверь в кабинет не открывалась, но откуда мне было знать.

Искусствоведом оказался довольно молодой парень, приятной наружности. Одет он был в полосатый костюм оттенка кофе с молоком, он смотрел на нас прямо поверх своих очков скривив губы в загадочной улыбке.

Батюшка попросил меня удалиться, но искусствовед, наоборот попросил меня задержаться, ведь моя судьба, как человека, нашедшего эту икону, теперь неразрывно связана с ней. Когда я спросил откуда он знает, что икону нашел именно я, он удивился ответив, что я сам только что об этом рассказал. А когда я поклялся, что дверь за моей спиной не раскрывалась, искусствовед ответил, что находился здесь с самого моего прихода. Батюшка не возражал, поэтому мне пришлось поверить на слово.

Затем искусствовед нарисовал перед батюшкой картину будущего, от которой в его православной душонке заиграл крохотный огонек алчности, разгораясь под словами искусствоведа, как пожар под порывами ветра. С его слов следовало, что это очень известная и древняя икона. Конечно, нужно будет провести некоторые тесты, чтобы подтвердить её подлинность, но искусствовед уверен, что после этого государство выделит огромные деньги на её изучение и транспортировку. Часть про транспортировку очень не понравилась батюшке, и он возразил, что если икона и вправду православная, то принадлежит она всему православному люду, а посему должна остаться здесь, в храме, а если институту нужно, пусть изучают её сколько угодно, после того как двери храмового комплекса будут закрываться для посетителей.

Искусствовед сделал вид, что расстроен, но возражать не стал и на все согласился.

Я не мог поверить, что батюшка оказался настолько слаб духом. Я предупредил его об опасности исходящей от этой иконы и у него был даже способ избавиться от неё, немедленно передав её в институт, но он выбрал нечто иное.

Весь этот спектакль настолько разозлил меня, что я нагло спросил у искусствоведа, продолжающего нараспев восхвалять икону, существует ли какой-то способ защититься от её чертовых сил. Искусствовед ответил, что конечно же способ есть, но тут же осекся, извинился и откланялся, ссылаясь на то, что солнце уже клониться к закату.

Вновь пытаясь убедить батюшку в опасности, к моему удивлению, он согласился на компромисс: он готов выслушать все доводы, когда мы придем к нему вместе с Уной.

Осчастливленный я направился на поиски Уны, ведь я не знал, что как только уйду, батюшка распорядится принести икону в свой кабинет и запрется там с ней.

Я долго нигде не мог найти Уну. Ни на конюшне, ни в прогулочной зоне, ни в мастерских, ни на колокольне, ни на кухне, я смотрел даже у молитвенного алтаря – Уна, словно сквозь землю провалилась. Вдруг я понял, что если её нигде нет, то, разумеется, она там, где я не смотрел. Там, где стоило бы проверить с самого начала.

Бегом отправившись в столовую, я чуть дух не испустил, когда, пролетая в двери на меня выплыл малыш спаситель с иконы, пытаясь схватить меня своими пухлыми ручками. Двое мужчин куда-то несли икону, чему я сразу запротестовал. Мне велели убираться прочь, но конечно же, я не мог позволить им прикасаться к этой чертовой иконе. Неожиданно появилась Уна пытающаяся удержать меня от открытого противостояния монахам. Я так и знал, что она была все это время здесь, рядом с иконой. Сердце защемило какое-то чувство ревности. Пока она оправдывалась, монахи продолжали тащить икону.

Тогда я все понял. Конечно, не все, но показалось, что все. Понял кто такой искусствовед, понял зачем икона отправилась к батюшке в кабинет, но я и предположить не мог кем на самом деле окажется Уна.

Решив, что вокруг меня одни предатели, я решил во, чтобы то ни стало сделать единственное, что считал верным: избавиться от иконы немедленно. На ближайшем столе я поднял нож и бросился с ним прямо к демоническому полотну.

Перед тем как меня схватили и повязали, я успел несколько раз пройтись по холсту. В это время небывалый ветер налетел на храм и распахнув все окна и двери, разом задув все горевшие свечи и погрузил вечернюю столовую в сгущающийся с каждой минутой сумрак. Тогда многие удивились этому завывающему ветру, но я знал, что это вовсе не ветер воет, а раненый антихрист с пепельной кожей и алыми глазами, кричит проклятия в мой адрес.

Иногда я до сих пор корю себя за то, что был так нерасторопен. За то, что схватил какой-то дурацкий столовый нож, вместо той же свечи. Ругаю себя за то, что поступил так эмоционально и необдуманно, ведь если бы тогда я избавился от этой чертовой иконы, дальнейшего ужаса можно было бы избежать.

Меня заперли в своих покоях. Не имея возможности выбраться мне оставалось лишь слушать этот непрекращающийся вой, со временем заглушившийся и переросший в истерично нервные всхлипы. И только сейчас, рассказывая тебе эту историю, я понимаю, что это были не всхлипы, а чавканье.

Испытывая свою самую страшную в жизни ломку, меня снова начали посещали мысли о том, чтобы наложить на себя руки и оборвать все эти страдания, но неведомым образом я чувствовал, что божественная сила еще не покинула это место, хотя число людей, которые могли противостоять иконе почти сократилось до одного.

Не знаю сколько это продолжалось. Мое сознание было настолько затуманено чертовыми дьявольскими образами, что я перестал ощущать реальность. Тогда-то, конечно, ты скажешь, что этого не могло быть, собственно, как и всей этой истории с иконой, я ни на чем не настаиваю, но тогда, когда я уже находился на грани безумия, запертая дверь в мои покои отворилась сама по себе и я услышал голос Артема. Я сразу понял, что это он, я услышал его голос прямо в своей голове. Он отворил запертую дверь и сказал, что я должен остановить её.

Прежде чем я успел что-то понять в дверях появилась Уна. Она украла ключ у старой монашки пингвина, но сейчас это мелочи. Теперь она верила мне. Она тоже слышала чавканье и понимала, что это займет икону ненадолго.

Помогая мне подняться на ноги Уна, сказала, что нужно немедленно убираться отсюда, пока эта икона снова не проголодалась.

Мы спустились и вышли во двор, который оказался забит обитателями храма. Они все как один простирали к черному, без единой звезды, ночному небу сложенные вместе ладони. Когда мы с Уной появились, они одновременно обернулись к нам. На всех их лицах застыло выражение ужасного блаженства, от которого нет избавления. Легкая, слегка кривоватая улыбка, застыла на лицах присутствующих. У каждого была своя улыбка, несшая в себе их индивидуальность, а вот глаза у всех были одинаковые. Они торчали в разные стороны так, словно нечто пыталось выдавить их из черепа наружу. Завидев нас, нечто изменилось в монахах… я даже не знаю, как сказать… мне кажется у них появилась надежда.

Все как один потянулись в нам словно зомби, но чем мы могли им помочь? Мы забаррикадировали дверь. Уна быстро сообразила, что из столовой можно попасть на кухню, а там будут выходы наружу. Так мы и сделали.

Как только Уна оказалась в дверном проеме я толкнул её в спину и захлопнул дверь. Конечно, она начала ломиться обратно. Утверждать, что мне непременно нужно спастись, что у меня очередной срыв, что я запутался и она поможет мне выбраться, но я ничего ей не отвечал. Я отправился на зов. Зов, который я слышал с самого первого дня, как очнулся в этом храме. Зов, который привел меня в заброшенную конюшню и заставил освободить чертову икону.

Я не спеша поднялся в кабинет батюшки, собирая в своей голове кусочки этой истории.

Почему батюшка позволил мне остаться в храме? Почему он согласился выслушать меня только с Уной? Почему картошка упала на пол?

Повернув ручку дрожащими от страха руками, я, храбрясь вошел внутрь.

Посреди великого ничто, выглядящим как бескрайнее ночное озеро, на стуле, высоко запрокинув голову, развалилось тело еще живого батюшки. Последние капли крови вытекали из его пустых глазниц прямо в небо, питая сущность скрывающуюся за плотным серым туманом, который устремлялся в ночное небо закрывая собой звезды. Туман поднимался насколько хватало глаз пропадая в черной пустоте и чем выше он оказывался, тем объемнее становился. Казалось, оно никогда не заканчивается и не питается силами батюшки, а наоборот, выкачивая кровь из его тела наполняет его космической пустотой.

Я, подобно спасителю, сделал несколько шагов по водной глади и по зеркальной поверхности разошлись круги. Если смотреть в нее, то получалось что батюшка, наоборот, отказавшись от ненужных ему глаз пытается поглотить космическое зло, заключить его в клетку своего бренного тела.

Оказавшись рядом с батюшкой, я увидел, как его губы шевелятся. Он почти не дышал, но я понял, что он молится.

Пытаясь вернуть его в сознание, я наивно тряхнул его за плечо, но результатом был знакомый голос за моей спиной.

“Пришел закончить начатое?” – спросила Уна.

Сердце замерло на мгновение, а затем ринулось в бездну ужаса. Обернувшись и заглянув в блестящие глаза Уны и, наконец понял: почему упала картошка, почему никто в монастыре не знал девушку с редким именем, чьей кровью была окроплена картина и кто задушил молодого монаха.

Опустив голову под нескончаемый безумный смех Уны, я увидел на своей руке цепочку. Блестящая тонкая цепочка несколько раз обвивала мое предплечье и содержала на себе символы всевозможных конфессий, среди которых были и звезда Давида, и полумесяц, и крестик.

Выйдя из себя, я стиснул зубы так плотно, что они заскрипели, а мои пальцы обвились вокруг шеи Уны. Она никак не сопротивлялась, а лишь продолжала хохотать с безумными глазами. Скоро я понял, что чем сильнее сдавливаю шею Уны, тем труднее мне становится дышать. Находясь на грани обморока, я снова услышал в голове голос Артема: “Нет. Не так”.

Я разжал пальцы. Уна упала на пол, схватившись за живот и продолжая заливаться смехом. Отчаянно пытаясь сообразить, что мне стоит делать, я понял, что если моя кровь пробудила чертову икону от сна, то я должен обладать над ней не меньшей силой, чем она надо мной. Искусствовед говорил что-то о том, что мы связаны.

Пытаясь успокоиться, я закрыл глаза и старательно начал выравнивать свое дыхание. В голове начали всплывать образы матери из различных периодов жизни, обрывки молитв и конечно же наш ритуал. Я понял, что духи, к которым теперь присоединился Артем, не следят за нами постоянно, а лишь изредка заглядывают в самые интересные моменты нашей жизни. И хотя мы постоянно наделяем их магическими свойствами и строим опасения, что они пытаются влиять на нашу жизнь, для них все это не больше, чем прочитанная история. Одна из миллионов. А потому, рассчитывать можно лишь на себя, свой рассудок, свои руки.

Когда я открыл глаза, то оказался в кабинете батюшки. На столе передо мной стояла чертова икона. За столом, скрученный в три погибели, сидел батюшка голова которого была плотно охвачена десятком мертвенно синих рук, вырывающихся из иконы и пытающихся затащить его в адское полотно.

Не глядя на икону, я взял одну из свечей, коих было множество в кабинете батюшки и поднес к картине.

Десятки голосов, среди которых я различал и голос Уны, слились в один ужасающий вопль. Пламя охватило икону, словно она была пропитана горючей смесью. Мертвые руки, торчащие из нее, бросили батюшку и как лапы насекомого, корчащегося в агонии, стали вываливать икону по полу.

Взвалив на себя батюшку, едва стоявшего на ногах и готового в любую минуту отключиться, я потащил его к выходу.

Я оглянулся, когда мы покидали кабинет. Икона лежала на полу. Мертвые руки пропали, а из холста вырывался столб пламени, упирающийся в потолок.

Дым и огонь быстро охватили монастырь. В какой-то момент я подумал, что нам суждено сгинуть в этом пламени вместе с чертовой иконой, но неведомая мне сила, словно направляла меня к выходу из этого полыхающего ада.

Этой же ночью, в суматохе пожара, я бесследно покинул монастырь.

Позже я узнал, что монастырь сгорел до основания. Никто кроме батюшки, потерявшего зрение, не пострадал. Ни о какой иконе, никто ничего не знал. А о повесившемся монахе, кроме меня, никто, наверное, больше никогда и не вспоминал.

✡ ☽ ✝

Стоило Роману закончить, как в окружающей тьме раздались одиночные аплодисменты. С каждым хлопком человек приближался.

– Вот так и история. – сказал Анатолий, выходящий из темноты. – Немного По, немного Лавкрафта и конечно, твоя изюминка в виде старого доброго православия. На мой взгляд слишком вычурно и затянуто, но определенно достойно внимания. Но с Артемом конечно… – он неодобрительно скривил брови, – Серьезно? Я надеялся, что до этого никто не опустится.

– Верить или не нет – твое дело. – ответил Роман, доставая из рюкзака тонкую цепочку со звездой Давида, полумесяцем и крестом. Швырнув амулет в пламя, он посмотрел на Анатолия через плечо. – Эта история не для тебя, а для духов, которые наблюдают за нами.

– Ты всегда делал вид, что не веришь в ритуал. – вмешался Леонид, – Но вот прошло пять лет и ты снова здесь, так избавь нас от своего лицемерия.

Анатолий прошел вдоль круга на полу и занял свое место, в равноудаленном от своих товарищей по ритуалу основании звезды. Короткая стрижка, спортивное телосложение и темная неброская одежда – казалось, что Анатолий ни капли не изменился за последние пять лет. Он зажег свечу и бросил на пол перед Леонидом белый конверт с красиво выведенным вензелем “Т”.

– Разве можно проигнорировать такое приглашение? Да и билеты в бизнес-классе. Признаю: ты купил мое внимание.

Увидев конверт, Леонид искренне удивился и в поисках ответа посмотрел на Романа, который отводя взгляд поддержал Анатолия.

– Здесь я с ним согласен. – Роман достал из-за пазухи белый конверт с вензелем “Р” и бросил его поверх конверта Анатолия. – С конвертом это лишнее. Это была фишка Артема.

– О-о-о! – не скрывая отвращения возмутился Анатолий, сжимая свои кулаки и возвышаясь над Романом. – Смотрите как мы заговорили. Значит вплетать в свою историю Артема можно, а пользоваться его фишкой нельзя?

– Я тебе еще раз повторяю, что эта история не для тебя.

– Хватит уже! Хочешь нести чушь про своих духов, чертей, да хоть про русалок – пожалуйста, но не смей трогать память об Артеме!

Роман поднялся, смело смотря Анатолию прямо в глаза. Леонид призывал товарищей к порядку, но они оба уже были слишком заведены.

– Ты говоришь мне про него? Ты?! После того, что ты сделал?

– И что же я сделал? А?! Что?! Ну-ка, давай-ка расскажи! А то я запамятовал чья все это идея!

Леонид вынужденно поднялся и уже спешил вмешаться, но Роман, который всегда был на голову ниже Анатолия, как обычно, не трусил перед его угрозами.

– Ты бросил его!

Реакция Анатолия не заставила себя ждать. Все знали, как он поступит. Но вместо того, чтобы ударить по лицу он медленно поднял указательный палец и упер его в грудь Романа.

– Не смей говорить, что я бросил Артема. Понял?

– А то что? – продолжал провоцировать Роман.

Анатолий толкнул его пальцем в его грудь и Роман пошатнувшись назад чуть не вышел за пределы круга. Вовремя подоспевший Леонид крепко схватил его и не дал наброситься на Анатолия, который сделав несколько шагов назад вышел из круга.

– Я не верю в ритуал. Я не верю в бога. Это делает меня негодяем?! Тогда, где в этом мире ты, который не верит, что я не бросил Артема?!

Около минуты все тяжело дыша ничего не предпринимали. Каждый был погружен в свои мысли, пока горящее дерево не треснуло в бочке.

– Похоже ночь затягивается. – нарушил тишину Леонид.

– В таком случае нам понадобится намного больше огня. – подтвердил Роман.

– Я видел кое-что снаружи. Сейчас принесу. – вызвался Анатолий.

Быстро зашагав прочь, он растаял в темноте, а Роман обратился к Леониду.

– Сходишь с ним?

– Думаешь сбежит?

– Боюсь, как бы дров не наломал.

Улыбаясь и прихрамывая, Леонид поспешил за Анатолием.

Когда он нагнал его, тот стоял в конце длинного коридора и не шевелился. Его голова была высоко запрокинута и немного дрожала, словно у него случился припадок. Поспешив к нему, Леонид несколько раз позвал Анатолия по имени, но тот не отвечал. Почти добравшись, он уже вытянул руку чтобы тряхнуть товарища за плечо, но вдруг увидел, что это вовсе не Анатолий. Размытый силуэт, словно сотканный из едкой черной дымки продолжая дрожать, медленно оборачивался к Леониду, застывшему от испуга. Ему казалось, как нечто зовет его. Зовет по имени и откуда-то издалека. Когда силуэт развернулся, Леонид неведомым образом понял, что лицо этого существа, искаженное ужасающей болью, когда-то давно принадлежало человеку. Его рот был растянут от уха до уха, заставляя этого мужчину вечно улыбаться.

Голос, зовущий Леонида, становился все ближе. Как и тянущиеся к нему руки призрака. Когда его хватают за плечо время останавливается, а сердце продолжает кубарем катиться в пропасть.

– Ты чего тут? – спросил Анатолий.

– Что? – ошарашено дергался Леонид, оглядываясь по сторонам. – Что? Что это было?

– Ой, да ладно тебе. – кривя лицом ответил Анатолий. – Мы же едва начали, а вы уже используете грязные приемы?

– Ты что не видел его?

Анатолий положил руку на плечо Леонида и заглянул в его глаза.

– Я никого не видел, потому что никого и не было.

Не имея никакого желания спорить с Анатолием, как и искать доказательств присутствия призрака, Леонид отправился с ним на поиски того, что можно отправить в пламя.

Луна на улице отдавала медным цветом, а и без того загадочное здание окружил туман. Леонид послушно шагал за Анатолием, уверенно ведущим его через белесую пустоту.

– Что с ногой?

– Да так, потом расскажу.

Анатолий остановился. Обернулся. Леонид увидел, насколько тот серьезен.

– Ты же знаешь, что я бы не бросил Артема?

Долго всматриваясь в лицо, не выражающее никаких сожалений, Леонид ответил так, как искренне думал все эти годы.

– Мы ушли, зная, что он остался. Мы все бросили его. Никто из нас не вернулся и не пытался помочь.

Ничего поначалу не отображающее лицо Анатолия с каждым мигом выражало все больше недовольства. Леонид с трудом держал на себе его взгляд и в какой-то момент сделал шаг назад. Это движение пробудило Анатолия от мрачных мыслей.

– Пойдем. Тут не далеко.

За углом оказалось несколько старых сухих досок, сваленных в кучу. Быстро набрав нужное количество, они скоро они добрались до третьего этажа здания, которое не было ни школой, ни больницей, ни каким-нибудь предприятием.

Вернувшись к костру, они застали Романа за изучением каких-то бумаг. Рядом на полу лежал раскрытый портфель Леонида, который тут же выронив доски и бросился в круг.

– Что это значит? – спросил ошарашенный Роман.

– Это не для тебя! – выкрикнул взбешенный Леонид, выхватывая бумаги и пряча их обратно в портфель. – Какого черта ты забыл моих вещах?

– Нельзя чтобы костер погас. – зачарованно ответил Роман. – Я не думал… Мне нельзя покидать круг… Я думал там будет что-то для пламени…

– И ты решил пошариться в моих вещах?!

Закинув несколько досок и неспешно размешивая их, словно угли на первомае, Анатолий, как бы между делом, все же поинтересовался.

– Та-ак, что за бумаги?

– Это не ваше дело! Еще рано! – как зверь огрызнулся Леонид.

– Ну, раз для твоих бумажек еще рано, давайте я отстреляюсь. – сказал Анатолий занимая место у костра.

Холодильники

После прошлого раза, когда я только вернулся из армии, я же так и не поступил… ну вы знаете, тогда все пошло не так. И хотя я все равно не верю в этих духов, потеря друга ударила и по моим нервишкам.

Помню, как все началось. Помню будто вчера было. Наверное, потому помню, что это было самое золотое время. Вроде уже не подросток, а всерьез еще никто не воспринимает. Пойдешь за сигаретами или за вином в незнакомый магазин – точно документы спросят. Вроде уже и бреешься давно, а борода так и не выросла. Одним словом, никто от меня ничего не ждал, и я, вроде как, даже чувствовал запах свободы. Но внутри была только тоска.

В общем, лето, зной, насекомые стрекочут без умолку, лежу на мокрой от пота простыне и пытаюсь не шевелиться. Ира рядом. Тоже не шевелится. Даже обниматься не лезет. Её родители на работе. У неё тоже никаких забот: суп сварен, кот и я накормлен. Лежим, кайфуем.

И вроде выйти на балкон покурить охота, но в то же время жара такая, что отбивает любые желания. Но с природой не поспоришь и в туалет все же пришлось вставать.

Возвращаюсь, а Ира лежит. Ну, она конечно и до этого лежала, но я сразу заметил перемену.

Че, говорю, с тобой такое? А она тут же лицо закрыла руками и давай реветь. Кто их разберет, что у них на уме. Я давай её успокаивать, гладить, и хоть и жарко, даже обнял. А она все ревет себе тихонько. Воды принес, а она сидит свернувшись калачиком, к стене отвернулась и, кажется, даже не дышит.

Успокоилась, и говорит: “Мама сказала, ты меня не любишь”.

И тут я сразу своего деда вспомнил. У него, когда в старости ноги отнялись, он стал чай пить без сахара. Только вот это было не его решение. Ну, сам-то встать за сахаром не может, а бабушка ему все время без него готовила, вредно говорит. И дед тогда уже вроде бы и смирился, что ему до конца жизни чай без сахара пить, но он же у меня блокадник. Не характер, а железобетон. И я сколько помню, каждый раз, когда он горячий чай без сахара отхлебывал, так морщился немного от горечи и орал на весь дом протяжно: “Ду-у-у-ра-а-а!”. А бабушка все терпела потому, что деду так полезнее и потому, что у нее не характер, а сваи.

В общем, мамка Иры сказала ей, что я с ней просто так: развлекаюсь. Подарков, видите ли, не дарю, о будущем не думаю, а значит и намерений серьезных не имею.

Я тогда, конечно, молодой еще был, но любил-то её по-настоящему. И принял я решение найти работу, да скопить хоть какой-нибудь капитал. Я конечно и так работу искал, но это было больше от безделья, а теперь по-настоящему, ради любви.

Через пару дней я уже нашел небольшую подработку грузчиком. Но, что это за жених такой, заработок которого зависит от того пришли вагоны или нет. Через месяц у меня было уже несколько подработок и деньги начали понемногу водится. Но вы сами знаете, то зуб нужно срочно вылечить, то загуляешь… Хотя, вам то откуда знать. Короче, не жених, а дерьмо собачье.

Понятно, что нужно нормальную работу, стабильный заработок, но кому я сдался после армии и без образования.

Тогда я психанул и решил, что пойду обратно в армию: по контракту. Там всегда есть чем заняться. Да и голова свободная от мыслей, где найти работу, денег и что есть на ужин. Пусть меня отправят куда я им пригожусь. А не пригожусь, так и нечего делать мне в этой жизни. Уж с Ирой тем более. Права значит её мамка. Ну не видел я на тот момент других вариантов вообще.

Ира как услышала от меня че я задумал, так давай визжать. Как я ей не объяснял, не угомонилась и ушла обиженная. Я тогда подумал, что вот он и конец. Ей так даже лучше будет. Чтоб молодость не губила, не ждала зазря.

А потом вдруг звонит. Приходи, говорит, в гости. Я говорю: “Зачем?”, а она говорит: “Чаю попить”. И у меня в голове сразу голос деда “Ду-у-у-ра-а-а!”.

Пошел я все-таки. Не красиво расстались. Неправильно. Вдруг и вправду отправят откуда я не вернусь, а она себе напридумывает еще чего-то. У нее, вон, с фантазией все хорошо. Как и у её мамки.

В общем прихожу. Ну, бывали у её дома вечера, когда не было родителей. Я никогда не спрашивал, а тут все дома. Я был знаком с её мамкой, и она конечно меня знала, здоровалась, там, на улице улыбалась, но чаи мы с ней никогда не гоняли, и ни о чем кроме погоды не разговаривали. А тут – даже батя дома.

Ну, мне то терять нечего. Думаю, пусть только попробуют вякнуть в мою сторону, я им всем быстро по полочкам раскидаю, где они не правы.

В общем сели. Пьем чай. Мамка её крутит разговор и туда и сюда. Ну я рассказываю, чем они интересуются. Как там в армии, где сейчас работаю, почему не поступил и все в этом духе.

Тут Ира вдруг рот открывает: пап, а ты же говорил у вас на работе охранник нужен.

“Ду-у-у-ра-а-а!”

Её батя – кремень – даже бровью не повел, а я очканул. Думаю и нафига мне это надо все. Я тогда сразу откланялся и быстренько потерялся.

Два дня не слуху не духу. На третий звонит, говорит, надо встретиться. А я, ну чего говорить, два дня её не видел – щемит в груди.

В общем приболтала она своего батю, приболтала меня. Решили попробовать. Работа не пыльная, но ответственная. Её отец оказался каким-то заведующим в приюте для животных или ветеринарной клинике, в общем, не суть. Работа в ночь, за это тоже доплачивают, оформление как положено и все такое. Конечно, это оказался не такой охранник как хотелось, чтобы с шокером или травматом, скорее просто ночной сторож. Я тогда очень сильно удивился чего охранять-то собак, да кошек, бездомных?

Потом как начал всякие анализы и тесты сдавать, как будто меня в космонавты готовили. Ну я тогда, конечно, ничего про этот приют не знал, а сейчас уже знаю, что это было. Чтобы вперед не забегать скажу вам, что это был вполне обычный приют для бездомных животных, за исключением одного момента. По какой-то там федеральной программе он участвовал в эксперименте, а потому охраной занималась серьезная контора со стороны. И вот меня как бы по рекомендации бати Иры взяли в эту самую серьезную контору.

Но как это обычно бывает у нас в офисе рассказываю одно, а когда приходишь на работу, там тебя ждет совершенно другое. И эта суперсекретная контора не исключение.

В первый вечер меня встретил слегка поддатый мужичок. Спросил тот ли я новенький, которого он должен встретить, хотя думаю это и так должно было быть понятно, и отправился показывать, как все устроено по месту: туалет, микроволновка, радио, крючки, календарь на стене, кресло раскладное, задняя дверь, в которую курить можно и одна занятная деталь, о которой я расскажу вам немного позже. Она была настолько странной, и выбивалась из общей картины, что я быстро забыл о ней и перестал придавать какое-то ни было значение. В общем: ни тебе ни задач, ни установок. Телефона служебного и того нет. На мой вопрос кому звонить если что-то случиться, датый мужик ухмыльнулся и ответил, что если что-то и произойдет, то никому звонить уже и не надо будет.

В общем, так я и нашел постоянную работу.

Отработал я тихо и спокойно где-то с пол месяца. Как раз аванс выдали. Тут Ира звонит, говорит, чего пропал не заходишь, давай, мол, чаю попьем с родителями. Ну я думаю, чего уж и вправду, надо как положено, помогли все-таки. Купил цветы, конфеты, коньяк и пришел к ним в гости.

За ужином отец Иры отказался от коньяка, а её мама сослалась на то, что крепкое не пьет. Ну я, думаю, тоже не буду, а тут все как-то так обернулось… в общем похорошел я. Не дрова, но в сон уже клонит.

Пойду думаю перекурю. Вышел в подъезд к мусоропроводу, открыл окно. Стою. Курю. Воздухом дышу. И тут бац! – батя её рядом. Как кошка подкрался, я чуть не помер. Стоит, молчит, через очки свои смотрит так что они отсвечивают и глаз не видно.

Поговорить, говорит, надо. И начал заливать, вот вроде я парень не плохой, и порядочный, и исполнительный, и язык за зубами держать умею, и что я на одной зарплате не вывезу молодую семью. Я стоял пьяненький кивал, а тут вдруг понимаю, что он мне уже какую-то черную дичь втирает, мол, левый шкаф, третий ящик, второй пузырек и ключ в руку сует.

Я потом, когда на утро дома проснулся сразу бросился по карманам. Ключ был – не приснилось.

Когда пришла очередь заступать на смену я еще долго думал стоит ли брать ключ, который мне батя Иры подсунул. Долго соображал и твердо решил не брать, а если батя спросит, то уверенно скажу, что пьяный был, да забыл вообще, про этот разговор.

Решить то решил, а перед выходом все равно ключ в карман сунул. Ну, я же всегда могу сделать вид, что нету у меня его с собой, даже если он в кармане.

А как на работу пришел, долго сам для себя делал вид, что мне не интересно. Пошел покурить и думаю сейчас докурю и проверю подходит ли ключ. Докурил и никуда не пошел. Потом, думаю, может это вообще розыгрыш какой-то или проверка. Может он специально хочет посмотреть, как я себя вести буду. Потом даже уже стоял у нужного шкафа с ключом в руке, но подумал, что он мог поставить какую-нибудь ловушку. Такую, что даже если я и ничего трогать не буду, а он поймет, что замок открывался.

В общем сидел я долго: поцеживал вино, а как поступить не знал.

Проснулся мокрый весь. Понимаю, что горю. Снилась галиматья какая-то: улитки или слизни. Смотрю, бутылка недопитая. Ну у нас же как, если в теле зараза какая, то надо поджигать её. Добив бутылку, я решился.

Подошел к шкафу. Открыл. Нашел нужную банку. Открыл. Внутри таблетки какие-то. Нос сунул в банку: запах как у зубной пасты. И тут вспомнил слова батины, тогда на лестничной клетке: “Не больше трех за смену”.

Че думаю, с ними делать. И тут глухой такой звук: Бух! – Бух! – Бух!

Понимаю, что в заднюю дверь колотят. Делать нечего. Подошел я к двери, да так чтобы не слышно было. Ну, да, подкрался. Вдруг там, вооруженные грабители за дверью, услышат, как кто-то ходит и палить начнут.

Постоял немного. Поприслушивался.

Бух! – Бух! – Бух!

Ну, я тогда сразу, так, грозно им сказал, чтобы проваливали, а не то выйду и поколочу их. Вроде примолкли. А потом слышу, как скребется кто-то в дверь и скулит. Думаю, не ужели псина какая. Может её выходили тут, а теперь она опять как в беду попала снова сюда.

Открываю окошко на двери, знаете, такое на уровне груди, как в ночных аптеках. Заглядываю туда, а там мужик в плаще. Лица не видно, весь скрюченный и сгорбленный как Квазимода. Ну бомж или наркоман. Думаю, не о чем нам с ним разговаривать. Проваливай, говорю, и закрывать окно скорее, а он руку как сунул в это окно. Я надавил всем весом, что окно аж затрещало, а этот взвыл как собака. Скулит и спрашивает у меня, где другой охранник. А я ему и отвечаю, что я и есть другой охранник, уже как две недели.

Тут я понял, что мне от него, так просто не избавиться и начал откровенно лупить его дверцей с размаху. Он воет, а руку не убирает. Я тогда сильно разозлился. Помню подумал, что даже если это окошко и сломаю – плевать, главное, чтобы до этого дошло, что нечего ему тут ошиваться.

В итоге убрал он руку только когда кровь брызнула. Я закрыл окошко. Пытаюсь отдышаться, а он все скулит за дверью: “Я принес. Я принес”. Смотрю, а на полу конверт.

Поднял его трясущимися руками – заглядываю, а там пачка денег. Купюры свежи не мятые, одна к одной, а этот за дверью скребется и скулит: “Я принес. Я принес”.

У меня тогда внутри что-то как будто щелкнуло. Все как в тумане произошло. Ключ. Шкаф. Пузырек с нечитаемой длинной надписью. Очнулся я когда снова открыл окно.

Просящая рука тут же появилась в окошке. Вся такая волосатая и кривая, как после аварии или у какого-нибудь инвалида. Я попытался извинится. Я же ему чуть руку не сломал. Смотрю, а на руке, в том месте куда я ему окном лупил, разве, что рубец небольшой.

Открыл я пузырек, отсыпал на дрожащую ладонь три таблетки, и рука тут же пропала без лишних слов.

Че с конвертом делать не знаю. Несколько дней носил с собой. Все ждал, когда Ирин батя выйдет на связь. Он молчит. За пару недель пачка конвертов стала такая, что с собой просто так не поносишь.

Сначала я сильно переживал и беспокоился, но со временем, успокоился и все выровнялось. Батя же сам сказал: три за смену. К тому же человечек сразу подскочил и без вопросов конверт отдал. Значит за меня все договорено.

В общем. Купил я кольцо. Сейчас покажу. Смотрите. Видите какое здоровенное. Ага…

А чего не спрашиваете, тогда почему оно не на пальце у Иры?.. Не интересно?..

Так давайте я его сразу в огонь и конец моей истории? Ха! Да не очкуйте. Знаю я ваши правила. На рожи ваши хотел посмотреть. Вот бы еще увидеть рожи тех, кто слушает эти истории.

В общем. Купил я кольцо. Следующий шаг – предложение. Забронировал столик во французском ресторане. Сто одна роза. Кольцо отдал официанту и объяснил, что мы первую пару бокалов пригубим так, для храбрости, а когда по второму закажем пусть кольцо туда положат, ну, типа сюрприз, чтобы как в кино. Ну вы знаете.

Настал вечер икс. Прикид настолько шикарный хоть на обложку журнала: маникюры, педикюры, прическа. Ира, конечно, тоже неплохо вырядилась. Правда, как назло, дождь ливанул как сумасшедший. Но зато от этого внутри теплее как-то стало. Я имею ввиду в ресторане. Садимся мы с ней за столик, а я по глазам вижу, что она уже все поняла. Вот, что значит “светиться от счастья”, да так светиться, что тепло сразу стало. Я имею ввиду на душе, а не в ресторане.

Приносят нам значит по первому бокалу шампанского и что? – звонок!

Я, думаю, как так! Я же беззвучный поставил. Давай по карманам хлопать, а как достаю вижу сорок один пропущенный от начальства и, самое интересное, от бати Иры, который мне никогда не звонил.

И тут я понимаю, что звонит то не мой телефон. Ира отвечает по-своему и в лице меняется. Да, говорит, вот он тут сидит и мне трубку протягивает. А там её батя, благим матом орет! Что-то про свет, про холодильную комнату и про пропавшие лекарства.

Ах, да! Я же вам про холодильник не рассказал. Вот так сразу не расскажешь и точно забудешь. Помните, как только я на работу устроился говорил, что есть одна важная вещь, к которой мы вернемся позже, так вот это он и есть – холодильник. Ну не такой обычный понятное дело. Так мы называли специальную комнату, в которой поддерживалась минусовая температура. Не знаю сколько градусов там было, ведь до этого момента я вообще никогда внутри не был, но, когда зашел могу сказать, что это был настоящий замерзший ад. Это было единственно место, о котором я ничего не знал, кроме того, что ходить туда строго настрого запрещено.

Ну я не дурак, сразу понял, что дело серьезное. Руки в ноги и бежать. Как есть прямо в костюмчике. Прямо через центр города по всем лужам в начищенных туфлях, так что они набрались воды и стали в три раза тяжелее.

Еще на подходе к клинике, понял, что свет рубануло во всем квартале.

Прибегаю в клинику – черным черно. Только напарник мой, которого я просил сегодня меня подменить, с фонариком во рту стоит и генератор завести пытается.

Я к нему, думаю, помогу давай, а он как меня увидел, так побелел весь, словно призрак явился. Я к нему, а он от меня как от огня. Я за ним, в клинику, да поскользнулся на какой-то луже.

Смачно так, затылком об пол, что звезды во все стороны полетели. Пытаюсь встать, голова трещит и тут в темноте понимаю, что весь пол мокрый. Я телефоном подсвечиваю, тьма то кромешная, и иду откуда лужа течет.

Я-то сразу понял откуда она. Заворачиваю к холодильнику и вижу, что его дверь открыта. А дверь такая огромная, знаете, как в кино про ограбления банков. Так вот она приоткрыта и оттуда вода течет.

Знали бы вы, какое я тогда дикое желание смыться испытывал. Когда ужастики смотришь, всегда так и думаешь, что на месте героя поступил бы по-другому, по нормальному, развернулся на триста шестьдесят и деру, и не было бы вообще никаких проблем. Но не тут-то было. Живет все же в человека эта тяга к неизведанному и врут те, кто говорят, что они разумные существа. Любая кошка тут намного разумнее будет, дай ей только почуять опасность, так её как ветром сдует, а человек не, пойдет дальше. До конца.

Вот и я. Вместо того, чтобы развернуться на месте и дать ходу по полной, решил заглянуть за эту самую дверь. В запретное место.

Короче. Большая холодильная комната. Всякие бутылки и колбы. Ну типичная лаборатория как в обители зла. Темень, не видать ни черта. Иду по мокрому следу и выхожу к ряду холодильников поменьше, ну такие простые, как в магазинах с мороженым. Аж три штуки. Один приоткрыт.

Страшно словами не описать, но я заглядываю в тот, что приоткрыт и свечу фонариком с телефона. А его свет в полной темноте такой слабый и тусклый. Вроде очертания видно, а все в изморози, толком ничего не разобрать. Поэтому я лицо как бы прямо туда засовываю, чтобы рассмотреть, но, когда увидел чуть в штаны не наложил, ведь из холодильника на меня смотрело мое собственное лицо.

Обычно, когда видишь что-то такое нелепое, то мозг он как бы сначала пугается, но на долю секунды, а уже в следующие моменты начинает выдавать правдоподобные теории, которыми можно все это дело объяснить. Но не тут. Это было мое тело. Мой собственный я. Он, или правильнее сказать, наверное, я, покрытый корочкой льда лежал в холодильнике скрючившись, а на лице было застывшее выражение ужаса. Тут все начало уплывать, уплывать, и уплывать.

Я понял, что лежу на полу. Здесь мозг начал выдавать версии и самой правдоподобной казалось помутнение рассудка от увиденного, но, когда перед глазами замаячил огонек от фонарика напарника в затылок быстро вернулась тупая и ноющая боль.

Я в себя пытаюсь прийти, а напарник поодаль держится, видно, что не ожидал, что я сразу не отрублюсь, и боится подходить. Грозит мне резиновой палкой и несет какую-то чушь, про пришельцев и про то, как они тела захватывают. Я не помню, что ему тогда ответил, но что-то в его лице изменилось. Даже в темноте я понял, что он конкретно задумался.

Затем резкой вспышкой свет бьет по глазам и сразу гремят приводы двери морозильной комнаты. Видимо была у нее настройка, которая при отключении света открывала дверь, а при включении закрывала. Я еще до того, как прозрел от вспышки, сразу машинально двинулся в сторону звука, вытянув руку вперед, чтобы не врезаться в стену холодильной комнаты.

Но до того, как я нащупал дверь, меня, уже дважды ударившегося головой и ослепленного светом, снова огрели сначала по руке, а потом по ноге, так что я снова упал на мокрый пол и без сил остался слушать как дверь морозильной комнаты закрывается.

Дверь закрылась. Откуда-то сверху повеяло холодом. Лежи и понимаю, что потихоньку начинаю примерзать к полу, а внутри тепло, потому что подумал об Ире.

Отдышавшись, я попытался осознать свое положение, но это не понадобилось, потому что почти сразу с тем моментом, когда чувства вернулись ко мне, я услышал голоса за дверью. Голоса было всего два. Один из них бесспорно принадлежал моему напарнику, а вот второй был очень знаком, но различить кому он принадлежал не удавалось.

К моему торжеству, вскоре после того, как голоса смолкли, приводы снова пришли в движение открывая дверь холодильной комнаты. Видимо голос разума от того, второго человека победил.

Когда дверь приоткрылась настолько чтобы я мог пройти в нее, то на меня уставилось дуло черного пистолета в руках отца Иры. На его лице, как и обычно, не было ни одной эмоции. Мой напарник стоял за ним втирая ему в уши, что я пришелец.

Напарник замолчал, когда дверь полностью открылась и мы втроем так и стояли, пока отец Иры не махнул пистолетом в мою сторону, как бы подгоняя, повелительным тоном скомандовав: “заходи-заходи.”

Я сделал несколько шагов вглубь холодильника. Отец Иры прошел внутрь. Напарник, все еще боязливо держась за спиной вооруженного человека, крепко сжимал резиновую дубинку.

Стараясь держаться боком к пистолету, я понимал, что у меня все равно нет никаких шансов. Оттесняя меня в сторону отец Иры прошел к холодильникам поменьше и не отводя от меня дула пистолета краем глаза заглянул внутрь.

Когда его лицо не отразило никаких эмоций, я понял, что он в этом замешан.

После того как отец Иры увидел тело, он похвалил моего напарника, за то, что он сумел вычислить пришельца, а затем резко развернулся к нему. Выстрел оглушающим эхом разнесся по холодильной комнате.

Удивленный напарник, сначала обмяк держась за живот, а затем упал замертво.

Отец Иры повернулся ко мне. Я понял, что поэтому он и не хотел брать меня на работу. Вот о чем он говорил, когда имел ввиду, что она очень опасная. Можно случайно увидеть или услышать что-то не то. Можно даже своим видом нечаянно заставить кого-то думать, что ты видел или слышал, что не то. И тогда результат будет один.

Он не спеша подошел ко мне. Я попытался выдавить что-то из себя. Нужно было что-то сказать. Хоть что-то. Но я мог лишь молчать.

Я почувствовал, как дрожат мои губы и зажмурившись решил не смотреть на то, что сейчас произойдет. Приближающиеся шаги глухим звоном отскакивали от стен усиливая страх надвигающейся смерти. Я перестал различать шаги ли это или удары моего сердца.

Вдруг отец Иры сказал то, что я никак не ожидал от него услышать. Слова, сказанные им тогда, даже теперь иногда снятся мне в кошмарах. Отец Иры склонился надо мной и сухо произнес: “Помоги с человеком”.

Я кивнул машинально. Когда ожидаешь смерти и вдруг все переворачивается с ног на голову. Голова, знаете ли, решает, что есть второй шанс и начинает очень быстро соображать.

Отец Иры положил пистолет на стол и направился к телу. Вдвоем мы взяли моего бывшего коллегу, он подмышки я за ноги, и подошли к холодильникам. “Давай ко мне” – сказал отец Иры и одной рукой обхватив моего напарника, другой откинул крышку второго холодильника.

Только что бьющееся в бешеном ритме сердце замерло. Я перестал дышать, перестал моргать, перестал думать. Все процессы в моем организме остановились, или же наоборот ускорились настолько, что преодолели барьер человеческого восприятия остановив время вокруг. Внутри второго холодильника лежала копия отца Иры.

Уверенный, что я сделаю все как надо, и ничего не знающий о моих внутренних переживаниях, тот отец Иры, что держал на руках моего напарника, раскачивающим движением бросил тело в холодильник. А я так и остался на месте держать его ноги, отчего напарник ударился ребрами о холодильник, и выскользнув из рук упал на пол и застонал.

Отец Иры, если это вообще ее отец, очень удивился, что человек еще живой. Задумчиво почесав затылок, он начал рассуждать, что же им делать, ведь два охранника им точно ни к чему.

Тут прогремел раскат грома и на пороге холодильной комнаты разнесся яростный вой Валькирии: “Какого черта!”

Ну, она, конечно, не так сказала, вы понимаете, но вдруг среди слушающих наши истории есть дети, поэтому…

“Какого черта!” – вопит Ира, еще час назад разодетая красоткой с обложки журнала, а сейчас вся в грязи, с туфлями в руках и грязными ногами, с растрепанной прической и растекшейся тушью, в намокшим платьем, которое скомкалось и напоминало праздничный наряд болотной бомжихи.

Мы с отцом Иры, если это был еще ее отец, переглянулись и в мгновение приняли единственно верное решение: подойдя каждый к своему контейнеру, своими я называю контейнеры, где лежали наши тела, схватились за крышки и резко захлопнули их.

Отец Иры явно был не тем, за кого себя выдавал. В свою очередь, я понял, что я не тот, кем должен был бы быть, с его точки зрения. Ира, не понимающая ничего, но находящаяся на грани, увидела тело на полу и не долго раздумывая схватила пистолет.

Отец Иры начал что-то говорить, шагнув по направлению к дочери, если конечно это его дочь, но она тут же выстрелила в потолок и направила свои дрожащие руки, в нашу сторону, попеременно меняя цель с меня на своего отца и обратно.

Я увидел кольцо на пальце Иры. Кольцо, которое я должен был подарить ей. В этот самый момент я понял, как по-дурацки все вышло. Я сунул официанту хрустящую бумажку и велел принести кольцо во втором бокале. Откуда он мог знать? Я дал четкие указания, а потом выбежал из ресторана, сказав, что скоро вернусь. Конечно же она допила первый бокал и заказала второй. Официанту ничего не оставалось как отработать честно полученные деньги опустив в бокал кольцо.

Тем не менее, сейчас, кольцо было на её пальце.

Шагнув в сторону Иры, со все еще поднятыми руками, я сказал, что сам мало, что понимаю, но меня прервал очередной выстрел в потолок. Я машинально сделал шаг назад.

Ира взяла пистолет в одну руку и с животным оскалом оголяя зубы двинулась на нас. Мы с отцом Иры одновременно шагали назад.

В какой-то момент она добралась до раненого охранника на полу. Осмотрела его. Пнула босой ногой и тот мучительно застонал. Затем Ира открыла крышку холодильника. Того, в котором лежало мое тело. На лице, за исключением гнева: полный ноль, словно она в финале турнира по покеру. Затем холодильник по середине, в котором находился её батя, один в один как тот, что стоят рядом со мной. Немного сыграв челюстью, она подошла к третьему холодильнику и открыла его крышку.

Вопреки вырисовывающейся последовательности, Ира, все еще держа нас на мушке, закрыла глаза. Даже на таком расстоянии, находясь в холодильной комнате, где было, наверное, не меньше минус пятидесяти, несколько раз получив по голове и потрясённый событиями, полностью перевернувшими мое представление о мире, я услышал, как расстроена Ира. Скорее она была даже не расстроена, а разочарована. Когда она открыла глаза, тут же испаряясь и оставляя белесый след по её щеке пробежала слеза.

Она решительно вытащила пистолет в мою сторону сделала несколько уверенных шагов и не спуская с меня глаз и дула пистолета, окунула безымянный палец в рот. Стащив зубами кольцо, она выплюнула его в мою сторону и приказала немедленно рассказывать все.

Я рассказал все как есть. Все, что только, что открыл перед вами. Прямо до текущего момента как вернулся из армии. Конечно, не в такой поэтичной манере и намного более сжато, но суть она уловила. На каждом этапе я видел, как она не верит мне. Когда я закончил свой рассказ, она так и сказала мне. Прямо в лицо, ничего не стесняясь. Бросила в воздух слова: “Я тебе не верю”, словно это какой-то пустяк.

Меня тогда будто ножом полоснули. Скорее даже не ножом, а бритвой. Бывает такое, когда порежешься чем-то нереально острым, то сразу пореза не чувствуешь. Но стоит тебе подумать, как вот оно, обошлось, так сразу выступает кровь, и ты понимаешь, что серьезно ранен. С её словами было тоже самое. Прозвенев в морозном воздухе, они застыли, словно их никогда и не было, и потом внутри у меня получилась колотая рана.

Затем она взяла на мушку своего отца, если, конечно, это был её отец, и приказала рассказывать все как есть. Тот начал с того, что очень любит её и никогда не допустил бы чтобы ей причинили боль.

«Бах! Бах!» – два выстрела.

Когда звон немного осел я понял, что осматриваю себя на предмет ранений, но ничего не нахожу. Затем, конечно, я посмотрел на Иру. Она была цела, но закрыв рот ладонью испуганно смотрела на своего отца, хотя теперь мы точно знали, что никакой он ей не отец.

Скрючившись, он держал обе руки на животе и не шевелился. Когда он выпрямился мы увидели на его лице гнев. Сквозь пальцы сочилась бесцветная жидкость, отдающая голубым цветом.

Отец Иры сказал, что они живут здесь более пятисот миллионов лет и люди для них не больше, чем парящая в небе бабочка, родившаяся сегодня, чтобы сегодня же и умереть. Целые виды появляются и исчезают. Океаны высыхают превращаются в пустыни. Земля плавится в огне и в очередной раз покрывается коркой льда на многие миллионы лет, но неизменным остаются они. Они тот вид, которому принадлежит эта планета. Люди, динозавры, цветы, грибы или археи – все не больше, чем условности на пути их вида.

Говоря это, то, что ранее выглядело как отец Иры, надвигалось на неё. По мере приближения внешний вид, в который было заключено это существо, менялся. Ира испуганно закричала и начала палить в существо, которое теперь превращалось в нечто бесформенно-ползущее. Выпячивая вперед два отростка, возможно еще недавно бывшими руками и сжимающие в них глаза существо не издавало ни звука. И хотя оно двигалось чрезвычайно медленно, пули пронзая его тело, оставляли на нем бесцветно-голубые подтеки, но ни на секунду не задерживали.

Вдруг я понял кое-что. То, что было ясно как день. Я выбежал из холодильной комнаты оставив Иру наедине с тем, что еще недавно претворялось её отцом.

Добравшись до нужного шкафа, я начал хлопать себя по карманам, но вдруг понял, что я не в рабочей форме. Я вышел из себя и схватив офисный стул выбил нужную мне дверцу.

Схватив нужный пузырек, я бросился обратно к холодильнику. Ира держала обе руки на своем лице, продолжая сжимать в одной из них пистолет, но уже отчаявшись пытаться остановить с его помощью надвигающееся существо.

Я бросился к медленно ползущему сгустку слизи и открыв пузырек сыпанул из банки таблеток на его прозрачную кожу. При контакте они начали шипеть и дымить, явно причиняя существу, начавшемуся двигаться с колоссальной прытью, невероятную боль.

На наших глазах тварь начала формироваться обратно, в нечто напоминающее человека, но все еще истекающее слизью. Я высыпал еще больше таблеток, но никакой реакции не последовало, ведь тварь уже почти обратилась в отца Иры.

Двигаясь ко мне, создание расставило в стороны руки: “Что ты сделал?! Не убивай!”

Я помню, как отчетливо сказал Ире стрелять. Помню, как она встрепенулась, уловив подсказанное решение и приняв его за единственно верное, начала разряжать обойму. Помню, как высыпал таблетки в свою руку и запихнул прямо в пасть этой твари, если, конечно, это была пасть.

Существо начало разваливаться на глазах истекая бесцветно-голубой слизью через пулевые отверстия, шипя и дымя откуда-то изнутри.

Когда тварь растаяла окончательно я взглянул на Иру. Она все еще испуганно смотрела перед собой. Я сделал шаг к ней, но она, все еще глядя сквозь меня вытянула пистолет в мою сторону и нажала на спусковой крючок.

Резкий и звонкий щелчок разнесся по холодильной комнате – патроны кончились.

Я сказал ей, что все кончено и нечего бояться, но она продолжала нажимать на курок, направленного на меня пистолета.

Опустив голову, осматриваю себя на предмет ранений, и вижу отверстия. Из отверстий сочится бесцветно-голубая жидкость.

“Идиот – услышал я мысли умирающего куска слизи. – Ты и думаешь узнал, что такое любовь. Этого искал?”

Не испытывая боли, но понимая, что жить мне осталось не долго, особенно из-за моей руки, в которой застряло множество таблеток, я понял, что можно сделать. Меня было уже не спасти, но можно было спасти кое-кого еще.

Я подполз к своему холодильнику. Открыл его и отключил от питания. Затем последний раз взглянув на потрясенное лицо Иры, я упал в холодильник к своему собственному телу.

Тогда я осознал, что приснившееся в первую ночь вовсе не было не сном. Понял, что раса древних моллюсков, захватив мой биологический материал, создало мимикрирующее под меня социальное существо, скопировав все мои воспоминания. Но, то ли человеческое сознание оказалось для них слишком сложным, то ли это действительно была сила любви, но по итогу превратившийся в меня моллюск решил сделать все ради той которую я любил.

Лежа в холодильнике, я, тот я, который сейчас сидит перед вами и тот который половину этой истории провел в этом самом холодильнике, открыл глаза. На моем окоченевшем теле таял моллюск, передавая мне свои воспоминания и все чувства к моей Ире.

＠ ↺ ⼈

Анатолий уже давно замолчал. В середине истории в его руках появилось тонкое колечко с небольшим, но ярким камнем. Он крутил его в руках, но никак не решался. Леонид чувствовал, что нужно помочь товарищу, но не мог найти нужных слов.

– Так, это… пришельцы… или кто? – спросил Роман, который давно не шевелился и, казалось, задремал.

– Сам ты пришелец! – бросил Анатолий, растирая кулаком глаза и отправляя колечко в костер. – Пусть духи твои, которые наблюдают, сами решают кто это был. Наше дело, отдать им свои истории.

– Ладно. – спокойно ответил Роман, а затем нерешительно посмотрел на Леонида, непонятно к кому обращаясь. – Ты же понимаешь почему не превратился?

Анатолий нахмурился.

– Так я и не превращался. Тебе если не интересно было, так ты не задавай глупые вопросы! Я же в холодильнике был, пока этот, там за меня расхаживал!

Но Роман смотрел на только на Леонида ища подтверждения своей теории. И потихоньку Леонид начинал кивать головой, словно убеждая самого себя в правильности этой мысли, пока наконец не сказал: “Это был наш Артем”.

– Чего? – Анатолий поднялся, сжимая кулаки. – И ты туда же?

– Точно тебе говорю. – спокойно ответил Леонид. – Это Артем спас тебя, защитил твой разум, или душу. Не отдал тебя этим тварям.

– Таблетки! – настойчиво выкрикнул Анатолий. – Таблетки! Три в смену! Вот что меня уберегло! Ваша вера – исключительно ваша проблема. Я вам еще раз повторяю, последний: Артема не смейте трогать! Тем более приплетать к моей истории!

Леонид с безразличным лицом поднял вверх ладони, показывая, что не собирается выяснять отношения, а Роман резко переключил тему, косясь на портфель.

– Так что с бумагами?

Леонид задумался: “Что он уже успел увидеть? О чем он теперь знает?”.

– Ну что ж. – сказал Леонид, неспеша потянувшись за своим портфелем. – Настало время моей истории.

Он положил портфель к себе на колени и не спеша открыл его. Затем, словно что-то поправляя, привстал, но вместо этого, хромая на больную ногу сделал, два больших шага назад. Анатолий и Роман тут же вскочили.

– Что ты делаешь?

Леонид не спеша опустил руку в портфель и достал белый конверт. Глаза Романа округлились, а Анатолий сделал такое выражение, словно ему пытаются втюхать фуфло на базаре.

Третий конверт, словно козырь в карточной игре упал поверх двух других. На нем красовалась вензельная буква “Л”. Роман подобрал конверт, достал письмо и его глаза быстро забегали по строчкам.

– И что? – брезгливо сказал Анатолий, – Сделал и себе такой же. Для отвода глаз. Что, хочешь сказать не ты разослал нам приглашения?

– Нет. Не я. – спокойно ответил Леонид.

Анатолий фыркнул себе под нос, а Роман, закончив знакомиться с письмом, поднял его в воздух как улику.

– Что это значит?

– Ты сам сказал: верить или нет – твое дело. – ответил Леонид Роману, а потом демонстративно повернулся к Анатолию, – А ты сказал, что твое дело отдать историю. Так вот не нужно теперь ждать от меня, чего-то сверх своих усилий и каких-то сложно выдуманных объяснений.

– Ах, ты! – стиснув зубы сказал Анатолий и шагнув к краю круга, но Роман остановил его.

– Не делай этого. Это провокация.

– Да. – подтвердил Леонид. – Провокация. Как и эти письма. Я точно знаю, что не отправлял эти приглашения, а это значит, что их отправил один из вас. Так вот тот, кто их направил, или верит в ритуал или нет. Если не верит пусть выйдет за круг, после того как отдал свою историю духам, и даст мне по морде, а если верит, пусть посидит и подумает зачем он все это сделал и почему выставил все так, словно это я всех собрал.

Поигрывая челюстью Анатолий всерьез раздумывал стоит ли покинуть пределы круга или все же разумнее дождаться рассвета. Леонид продолжал.

– Когда я пришел сегодня сюда. Я не думал, что увижу кого-то из вас. Да, в отличии от вас у меня были возможности навести о вас справки. Я знал, что Толя на другом конце страны, а тебя Рома последний раз видели в православном рехабе. Да, я мог организовать вам доставку этих писем и собрать вас сегодня здесь. Но я клянусь вам, что я, абсолютно точно, ни при каких обстоятельствах, не собирался проводить ритуал.

– Тогда зачем ты пришел? – спросил Роман.

– Вы узнаете об этом. Скоро. Но сейчас я должен проверить то, зачем пришел изначально.

– Проваливай отсюда! – вспылил Анатолий. – Можешь не возвращаться!

– Рассвет уже скоро, – Роман сложил ладони вместе, – Прошу вернись в круг. Расскажи историю. Своим безрассудством ты злишь духов. С ними так нельзя. Они здесь, чтобы услышать наши истории.

– Духи видят ровно столько, сколько им нужно. Они никого не ждут. И если я окажусь прав, они получат отличную историю.

Сказав это, Леонид, прихрамывая растворился в темноте.

– Какого черта… – сказал Роман растирая лицо ладонями.

– Это мог быть ты. – после недолгой паузы заключил Анатолий.

– Что?

– Ты мог это сделать. Разослать письма. Подготовить все. Не сложно найти человека, когда учился с ним десять лет. К тому же ритуал, если он настоящий, так или иначе связывает нас.

– О! Теперь ты поверил в ритуал? – ехидно спросил Роман.

– Я верю в то, что вижу своими глазами. Леня не врал, а вот насчет тебя я не уверен.

Роман захлопал глазами не зная, что ответить, а Анатолий продолжал свои размышления.

– В конечном итоге, больших денег было бы достаточно, чтобы найти нас и собрать сегодня здесь.

– Да-да, у меня большие деньги. – саркастично подтвердил Роман.

– А как же тот схрон под конюшней? Конюшня была далеко от храма и не могла сгореть. Ты говорил там было золото и камни. Куда же все делось потом? Об этом твоя история умалчивает. Может и глазки у того батюшки не от бесов выпали, а чтобы золота грязного не видеть?

Зрачки забегали туда-сюда в поисках ответа, но вместо ответа Роман выдал кучу вопросов.

– А ты что?! За дураков нас держишь? Денежки-таблеточки? Охранник в приюте? Как бы не так! Сразу видно, что ты продался! Не надо теперь строить из себя Малдера!

Медленно запустив руку под куртку Анатолий направил черный пистолет прямо на ухмыляющегося Романа.

– Ты кто такой? – спросил Анатолий.

– Ты себе этот вопрос задай! Пальни себе в ногу и посмотрим жижа какого цвета из тебя польется! Что было в третьем холодильнике? И не говори, что не заглядывал – не поверю!

Роман с Анатолием так и стояли, смотря друг другу в глаза. Никто ничего не говорил, но во взгляде каждого читалось отвращение, неприязнь и злоба. Очень человеческие эмоции.

Анатолий опустил пистолет.

– Пять лет назад. – начал Роман. – Мы говорили, что не помнили с чего все началось, но я помнил. Я первый струсил. Первый побежал. И снаружи я оказался первый.

Сглотнув Анатолий вернувшись на свое место.

– Мы бежали с Артемом. Он все время держался за моей спиной. Я знаю, потому что боялся, что он может отстать и все время оглядывался. Когда я оказался снаружи я думал, что он тоже… Не было понимаешь ничего. Был и пропал. Я пять лет думал, что, если он просто споткнулся?

Неожиданный вой прервал откровения Анатолия. Завывания становилось выше с каждой секундой, а значит его источник двигался к ним. Роман бросился на пол и его пальцы заскользили вдоль тонкой красной линии проверяя их целостность, а Анатолий занял позицию для стрельбы, прищурившись в темноту коридора откуда доносился вопль.

Вдруг все резко стихло и в следующий миг порыв ветра ударил в лицо. Вековая пыль заполнила все вокруг, как это ни странно, почти не трогая людей внутри круга, в центре которого спокойные языки пламени продолжали полизывать козлиный череп. Вой оказался ничем иным как сильнейшим сквозняком, но каждый из них видел в нем свою опасность.

– Круг! Круг! – вопил Роман.

Руки Анатолия затряслись. Увидев какую-то тень, он снял предохранитель.

– Что-то приближается!

В следующий момент в круг залетел ошалевший Леонид, в которого тут же уткнулся пистолет. Анатолий не был уверен, что не спустил бы курок, если бы не Роман, закрывший Леонида своим телом.

Внезапная буря, как и вой, пропали, словно их и не было…

– Это что пистолет?! – завизжал перепуганный Леонид.

– Да. – ответил Анатолий. – От чего бежал?

– Я… – Леонид сглотнул, не зная с чего начать, – Я нашел…

– Ты давай, – Роман потянул его за локоть, – давай присядь.

Взъерошенные волосы Леонида торчали во все стороны, а стеклянные глаза потеряли фокус. Успокоив тремор усилием воли Анатолий передал бутылку с водой Леониду, который напился, отдышался и начал свой рассказ.

За гранью

Я знаю, что произошло пять лет назад. И дело не столько в ритуале сколько в этом здании. Выбери мы любое другое место, возможно ничего бы не произошло.

После случая с Артемом мой отец понял, что я был здесь. С вами. Он попытался отгородить меня от всего… но сейчас я понимаю, что уже на тот момент был неразрывно связан с вами, с духами и с ритуалом.

Думаю, вы слышали, что в третьем рейхе существовало особое подразделение, занимающееся мистикой и оккультизмом. Сейчас не про них вообще, не важно, что они искали материал для пропаганды или оружие, важно, что они кое-что нашли.

Как следует из секретных записей, которые мне удалось раздобыть, в мире существуют особые места. И это здание одно из них. Не мне вам рассказывать, вы наверняка чувствуете, что это место особенное. Время здесь плавиться, словно воск: иногда течет, иногда твердое, а иногда испаряется будто его никогда и не было.

Так вот в таких местах граница реальности, реальности нашего мира, истончена и… нет я понимаю, как это звучит. Возможно, конечно, все, но я ведь воздерживался от комментариев ваших историй. Так или иначе я нашел подтверждение тому, что ритуал – это не проверка на смелость, придуманная детьми, а древний и очень реальный обряд.

Когда я заканчивал институт, мой отец, пытаясь отгородить меня от всего, что могло иметь мистический подтекст устроил меня в один из банков. Днями напролет я перекладывал бумаги из одной стопки в другую, чтобы потом перемешать её с третьей и собрать из них четвертую, попутно сверяя информацию с базами данных и внося корректировки.

Несмотря на то, что многие скажут, что эта работа скучная и утомительная, мне она казалась увлекательной и завораживающей. Пока часть моего сознания занималась числами и закономерностями, другая часть смотрела сквозь экран и видела за ним истории людей: людей живших в этих домах; людей покупающих землю; людей получающих недвижимость по наследству; людей бравших ссуды веря в свой бизнес; преуспевающих людей, закрывающих кредиты раньше срока; людей терпящих крах и вынужденных брать займы с обеспечением. неважно какие были истории, они всегда кончались банками. Банками, которые забирают себе все.

За первые месяцы я успел зарекомендовать себя как внимательный и прилежный сотрудник, поэтому, когда фирма получила большой заказ, меня взяли одним из парней, которые разгребают девяносто процентов документов и делают половину всей работы. Как я уже говорил, я был не против.

Владелец и учредитель несчетного множества компаний Алексей Нейманов не имел какой-то определенной специализации в бизнесе. Нельзя было сказать, что он так называемый рантье, живущий на доход от владения активами, хотя этот доход был довольно приличным. Его нельзя было назвать инвестором, хотя он довольно удачно инвестировал. Он не был нефтяником, хотя имел скважину где-то в Монголии.

Одним словом, делец и банкир, владелец шахт, казино, заводов пригласил команду, которая будет трудиться над его последним проектом, в свой загородный дом. Детей у него не было. Жены тоже. О родственниках, если таковые имелись, сведений так же не было. Что задумал этот изворотливый гений рынка и возможно тронувшийся умом старик никто не знал.

Помню в тот день почти вся компания пожаловала в особняк своего заказчика. Гостиная в его доме была настолько большой, что легко вмещала полсотни человек. Такие как я поехали, чтобы при необходимости прислуживать. Хотя в доме было оказалось полно прислуги.

Несмотря на то, что Нейманова вкатили в кресле каталке, он выглядел довольно неплохо. Широкий лоб. Узкий нос. Осунувшиеся щеки оголяли крупные скулы. Поредевшие седые волосы аккуратно подстрижены. Но больше всего меня поразили его глаза: холодные и, одновременно, живые.

Быстро бросив взгляд вдоль улыбающихся масок персонала нашей фирмы, он пробубнил что-то поднос. Затем поднялся. Поздоровался. Поблагодарил всех почтивших его присутствием. Объявил, что он решил прибегнуть к нашей помощи, потому как задумал сотворить настоящее чудо. Затем, он озвучил условия.

Основная часть работы будет заключаться в разборе архива документов. Выносить или копировать какие-либо документы запрещается, поэтому работать придется только внутри его особняка. Для этого он предоставит данную гостиную. Работать можно в любое время, от рассвета до заката. После заката, находится в особняке запрещено.

Затем он попросил остаться только тех людей, которые будут непосредственно работать с ним, потому как затронутые далее темы требуют секретности.

Особняк находился в нескольких километрах от города, но никакой транспорт сюда не ходил, а значит придется ездить на личном автомобиле. Выносить и копировать документы запрещено, поэтому придется постоянно ездить к нему. Плюс это нелепое правило “после заката”, как будто он какой-то вампир.

Лицемерные директора, рассчитывающие получить кость от миллиардера за свое подхалимство, начали переглядываться не зная, как им поступить, но Нейманов лишь легонько кивая подгонял их “Давайте-давайте. Освобождайте помещение”.

Не понимающие директора, все еще переглядывались между собой, топтались на месте как малые дети, рассчитывая, что кто-то объяснит им, что они сделали неправильно. Вскоре так и случилось, один из директоров начал что-то мямлить, но Нейманов прервал его одним лишь словом, произнесенным почти шепотом: “Вон”.

После этого люди пришли в активное движение. Причем не понимая, что задумал этот старик убывать начали все подряд: каждый директор оставлял за собой своего подчиненного, а тот, не выдерживая холодного взгляда Нейманова, тоже покидал помещение. Так происходило до тех пор, пока не остались обычные работники вроде меня. Без семьи, с личным транспортом и амбициями.

Нейманов оглядел тех немногих кто остался и подошел ко мне. Спросил сколько мне лет. Я ответил. Затем он спросил, как меня зовут. Я ответил. Он прищурился, отведя взгляд в сторону, явно копошась в архивах своей памяти и наконец вдруг продемонстрировал поразительную, для своего возраста, ясность мысли.

Нарезая вокруг меня круги, он описал меня так, словно давно знал меня. Тогда я решил, что он наверняка выбрал “жертву” заранее, как и навел справки, чтобы потом, поразить всех своими возможностями, но по поведению Нейманова и его речи было понятно, что он выуживает эту информацию из своего мозга конкретно в этот момент времени. Конечно, он иногда, не то, чтобы ошибался, но, скажем так, допускал некие вариации событий. Например, он очень четко и уверенно сказал, что я не был на срочной службе, с отличием закончив военную кафедру, но сомневался в том, что сделало меня тем, кто я есть: смерть близкого друга или тесная связь с потусторонним миром. Интересно, что бы он тогда сказал, если бы я ответил ему, что произошли оба этих события?

В конце, он спросил подарила ли этот костюмчик моя мама или все же это была какая-нибудь из тетушек? Все встало на свои места: мое имя, мой возраст и мой костюм позволили Нейманову определить кто мой отец, а дальнейшее было лишь цыганскими фокусами, завязанными на наблюдательности и психологии.

Я ответил, что этот костюм подарила моя мать. Довольный Нейманов спросил обладаю ли я схожими с его возможностями в анализе? Я послушно ответил, что только учусь, но Нейманова этот ответ не устроил. Он повысил голос обращаясь ко всем присутствующим и рассказал какого рода чудо задумал совершить.

За свою жизнь он совершил немало грязных, аморальных и бесчеловечных поступков, унижающих как его лично, так и все человечество. Сейчас же, отчетливо ощущая границу своего жизненного пути, он намерен перестраховаться и отрекшись от мирских благ, то есть распродав все свои активы и инвестировать в будущее, то есть вложить деньги в загробный мир. Он пока не знал будет ли строить храмы, озеленит пустыню или разом победит голод, но в целом это была финальная часть плана, до которой еще очень далеко.

Зачем ему понадобились молодые и зеленые выпускники? Чтобы обналичивая все свое имущество, нечаянно не вскрыть один из страшных, а возможно давно и позабытых им самим, секретов.

Чувствуя себя волком в овечьей шкуре, я, как и остальные, приступил к монотонной работе разбирая старинные, желтые, но в тоже время мягкие и податливые документы с выцветшими чернилами и печатями.

Со мной работало трое парней и одна девушка. Первоначальным этапом была ревизия всех активов Алексея Нейманова, поэтому мы просто поделили горы бумаг на равные части, чтобы потом закопаться в них по уши.

Я старался не заглядывать за грань. Старался просто видеть числа, ведь заказчик довольно четко сформулировал свою волю – никаких старых секретов, но иногда забываясь я невольно уплывал и в моей голове всплывали картины из прошлого. Маленькие, ничего не значащие предприятия, едва различимыми тонкими нитями сплетались в узор. Дабы узор получался красивым и правильным, я довольно часто обращался к своим коллегам, и довольно часто они не могли или не хотели помогать. Тогда я копался в отведенной им часть кипе бумаг, выуживая какой-нибудь небольшой факт дополняющий мой узор.

Однажды, как раз после того, как я нашел интересующую меня бумагу, я заметил, как Нейманов наблюдает за мной. Улыбка исчезла с моего лица, но было слишком поздно: он понял, что я что-то разузнал.

К тому моменту я обладал неопровержимыми доказательствами того, что Алексей Нейманов не настоящая личность. Конечно, после великой отечественной многие документы и записи были бесследно утеряны. Дети теряли родителей, родители теряли свои семьи, которые потом не могли найти на протяжении всей жизни, но не Алексей Нейманов появился буквально из воздуха. Он возник из ниоткуда в середине прошлого века. У него не было ни родственников, ни друзей, он никогда не был женат, а самое интересное, несмотря на плотную блокаду экономики во время холодной войны умудрялся активно сотрудничать с разными сторонами.

Я настолько растаял в документах, что позабыл о сне и еде. Меня волновала только полная загадок история Алексея Нейманова. Вечерами я засиживался, допоздна делая вид, что усердно работаю, но на самом деле осознанно опуская руки в темное прошлое. Я помню, как меня посетило дурное предчувствие. Я подбирался все ближе к секретам, о которых говорил Нейманов. Секретам, которые не стоит знать.

В тот вечер, все как обычно ушли, а я сидел над документами. За окном бушевала гроза, но мне не было до неё никакого дела. Я только что нашел подтверждение связям Нейманова с Министерством обороны СССР.

Раскат грома отдернул меня от ступора и осознав, что кто-то стоит за моей спиной, я резко обернулся и увидел за собой недовольное лицо Нейманова.

Он так и думал, что я намного способнее чем показываю. Затем он приказал следовать за ним. Здесь я употребляю именно это слово “приказал”, потому, что я был готов бежать из его особняка и никогда не возвращаться, но почему-то послушно пошел за ним.

Он вел меня по коридорам своего поместья все глубже, а я, как невинный агнец, следовал за ним. Вскоре мы оказались в небольшом кабинете. Он уселся в одно из кресел и попросил налить ему выпить. Я подчинился. Он приказал налить и себе. Я хотел ответить, что вовсе не пью, но вместо этого налил себе дурно пахнущей жидкости, похожей на яблочный сок и с его позволения присел. Мы сделали по глотку, и он спросил, что мне уже известно.

Я сказал, что не понимаю, о чем он говорит, но он попросил не делать из него дурака. Мы оба понимали, что я намеренно нарушил правила. Он уверил, что уже давно не является тем человеком, о котором я мог составить представления, по его прошлым делам и поступкам. То ли алкоголь так на меня сработал, то ли это действительно была какая-то магия, то ли просто цыганские фокусы с психологией, но я выложил ему все, что узнал к тому моменту: заводы по добыче гелия в Боливии, фосфорные карьеры в Сирии, научный центр в Гренландии, медицинские фабрики в Европе, металлургия в КНР и… сиротские приюты по всему миру, в том числе в СССР.

Нейманов похвалил меня и спросил зачем я все это делаю. Я рассказал, что эта информация сама собой всплывает, когда я работаю с документами, но он прервал меня и снова задал свой вопрос делая акцент на слове “зачем”.

Тогда я крепко задумался и рассказал ему о себе то, чего он не знал, но догадывался с нашей первой встречи. Я рассказал ему все. О ритуале, об Артеме, о том, как мы столкнулись с необъяснимым и об этом самом здании, в котором мы сейчас с вами находимся.

Нейманов внимательно выслушал меня иногда кивая, а затем спросил не ему ли случайно принадлежит это никому не нужное заброшенное здание, которое не было ни школой, ни больницей, ни каким-нибудь предприятием. Я ответил, что владельцем числится Алексей Нейманов. Затем он предположил, что мне известно о здании намного больше, чем я рассказал, но я действительно ничего не знал о нем, кроме того, что туда стекалось множество невидимых обычным глазом нитей.

Тогда старик встал и подойдя к картине на стене, толкнул её в сторону. Та плавно отъехала, обнажив сейф. Набрав комбинацию Нейманов, открыл его и достал оттуда военную фуражку с орлом и черепом.

Внутри у меня все замерло. Я не сильно разбирался в истории, но не узнать символы третьего рейха было невозможно. Затем старик достал плотный картонный конверт, убрал фуражку в сейф, и вернулся на место.

Я как следует пригубил горькой жидкости. Затем Алексей Нейманов рассказал, что раньше его звали Алоис Нейман. Этот Алоис был офицером СС в подразделении Аненербе. Ему сто пятнадцать лет, из которых события до окончания холодной войны, кажутся ему жизнью, которую прожил совершенно другой человек. Понимая неизбежность краха третьего рейха, он вовремя выбрал нужную сторону, захватив с собой приличный архив материалов. Тем не менее сила, истинная сила, как и знание, не имеет принадлежности к тем или иным идеям, ведь жажда власти заложена внутри любого человека. Так, опыты возобновились.

Несмотря на большие успехи в фармакологии, Алексея всегда интересовало, что будет после смерти. Он жаждал заглянуть за грань.

В обмен на свой архив, он получил возможность вести собственные изыскания, связанные с потусторонним миром.

Далее произошло три вещи, убедившие меня в том, что мы еще можем спасти Артема.

Во-первых, Алексей Нейманов подтвердил, что ритуал, описанный мной схож с теми обрядами, которыми они подкрепляли свои экспедиции на ту сторону.

Во-вторых, здание в котором мы “случайно” оказались было возведено на месте святилища древних язычников.

В-третьих, вскоре я встретился с Артемом.

После очередного раската грома, Алексей сказал, что слишком устал и попросил меня уйти. В его проекте он попросил меня больше не участвовать, но обещал дать хорошие рекомендации. Далее он выразил надежду, что информация в конверте поможет мне спасти моего друга.

Когда я был в дверях, он окликнул меня уточнив сколько стоит здание, в котором пропал мой друг. Я ответил. Он прикинул что-то в уме и попросил меня забрать документы на здание и делать с ним все, что мне вздумается. Я чуть было не сказал, что сейчас все не так работает, но вовремя остановился.

Я покинул его поместье на своем автомобиле. На пассажирском сидении, прямо на документах на это здание, лежали несколько дискет из конверта, что отдал мне Алексей. Как можно скорее я отправился домой, в надежде, что в чулане моего отца найдется какой-нибудь старый компьютер способный прочесть эти древние дискеты. И только выехав на трассу я понял, что алкоголь сильно ударил по моему состоянию, но непреодолимая жажда звала меня. Что я найду на этих дискетах? Как это связано с ритуалом? Можно ли спасти Артема?

Проснись!

Вздрагивая, я открыл глаза. Передо мной свет. В ушах сигнал. Педаль в пол. Руль в сторону. Резкий толчок и снова свет. Голос. Такой же, что приказал мне проснуться. Такой же, что снился мне в кошмарах. Такой же какой был у Артема.

Все правильно. Жду…

Я пытаюсь ответить ему, но мой рот открывается и закрывается как у рыбы, не издавая никаких звуков.

Снова свет. Открываю глаза. Все болит. Мать очень быстро оказывается рядом со мной. Бормочет: “Сынок, сынок, мой сынок”. Не сразу, позади нее, появляется отец. Не столько сколько проверить мое состояние, а ради того, чтобы убедиться, что матери не показалось.

Едва шевеля губами, я спрашиваю, где дискеты. Мать, пытаясь сдержать слезы закрывает глаза, а отец никак не меняется в лице. Снова проваливаюсь в свет.

На этот раз ни намека на Артема, только пустота. Предполагая, что частично нахожусь на той стороне, я звал его, но ответом было мое повторяющееся в пустоте эхо.

Теперь, я знаю, что, когда меня доставили в больницу, я пережил небольшую клиническую смерть. И именно тогда я слышал и чувствовал Артема. Все, что было после, под контролем врачей, уже не угрожало моей жизни, а значит я находился в промежуточном состоянии. Вне досягаемости Артема.

Когда я пришел в себя, а точнее встал на ноги, то узнал, что Алексей Нейманов умер. Немного пробежав по новостям, я узнал, что он совершил свою мечту. Он распродал абсолютно все. Ну почти все. Позже, я проверил, это здание осталось нетронутым. Теперь в отсутствии прошлого хозяина, мог ли я считать его своим?

Распродав все кроме этого здания Нейманов получил немногим меньше трех миллиардов. Все деньги он направил сиротам. По всему миру. Всем, кто только мог получить эти деньги. Это была капля в море и ничего он своим поступком не изменил. Позже кто-то в интернете писал, что на каждого сироту получилось, немногим меньше семнадцати долларов. Как можно изменить жизнь на эту сумму? А разве можно это сделать за три миллиарда? Теперь, я думаю, что нет. Алексей… Алоис… понимал это. Поэтому и подарил детям по всему миру по семнадцать несчастных долларов. Кто-то купит себе еду, кто-то одежду, а кто-то, как и он, попытается вложить их в нечто недостижимое ради веры в светлое будущее. Но разве деньги способны что-то исправить?

Простите. Я отвлекся. Мое выздоровление длилось несколько месяцев. Несколько месяцев я не видел цифр. Несколько месяцев, я не думал ни о чем серьезном. Читал фэнтези и играл в три в ряд в телефоне.

Но стоило мне встать на ноги я почувствовал тяжелый взгляд на своих плечах. Двигаться дальше было просто необходимо. Вероятнее всего, я именно поэтому и восстановился так быстро, несмотря на все заверения врачей.

Тогда я сразу наведался к отцу. Когда я спросил о документах на здание, я увидел, что он действительно ничего о них не знает. Возможно ли что они пропали в автокатастрофе? Просто сгорели или ветер понес их по миру? Не важно. Меня волновали только дискеты. Когда я спросил о них, я сразу увидел, что он что-то скрывает. Про себя, я молил лишь, чтобы он не сделал что-нибудь с ними. Не отдал ФСБ, не продал ФБР, не выкинул в интернет, чтобы убить наследие Алоиса Наймана, бесчеловечного офицера СС. Тогда, я вспомнил холодный, но уверенный взгляд Алексея и потребовал, чтобы он немедленно отдал мне те дискеты. Я говорю именно потребовал, потому что отец никак не планировал, что разговор пойдет в этом русле и что он отдаст их мне хоть когда-нибудь.

Отец открыл первый ящик своего стола и небрежно бросил папку на стол. Он ответил, что все оригиналы уничтожены, чтобы нельзя было доказать их подлинность и пусть и косвенно, но связать меня и мою фамилию с офицером СС. Но вся информация, хранимая на дискетах, была передо мной в этом конверте. Я молча забрал конверты и в скором времени отправился сюда.

Тише, тише-тише. Сядь на место. Я ничего не сделал. Я не перебивал тебя, хоть ты и просил этого. Теперь и ты имей чести сидеть и молча слушать мою историю! А если кому-то из духов не нравиться куда движется моя история, то пусть проваливают отсюда!

Я изучил материалы, которые отец предоставил мне. К моему удивлению, там было намного больше, чем я ожидал. Там было все. Но к тому времени, меня уже не интересовало чем занимался Алексей Неманов или Алоин Нейман. Меня интересовал ритуале. Что это было? Зачем он был нужен? Кто использовал его раньше и чем это обернулось?

Изучив все, я вернулся сюда январским утром… Я не знаю, что сказать… Это было совершенно иное место. Ничего загадочного, ничего необычного, ничего потустороннего. Следуя записям из архива, я осмотрел интересующие меня места. Места, где граница между мирами должна была быть истончена. Места, где Алоис Нейман проводил свои эксперименты, пытаясь понять, что же находится там. За гранью.

Судя по имеющимся записям в подвале данного здания, находился подземный этаж, на котором добровольцы, искусственно погружающиеся в состояние близкое к смерти, пытались исследовать потусторонний мир.

Испытуемый погружался в специальную капсулу, в которой в его тело сначала вводили специальный раствор, а после замораживали. Этот процесс сопровождался определенным ритуалом: круг – символ совершенства, огонь освещает и очищает процесс, череп животного привлекает необходимых духов для защиты, кровь – это сила. За весь период на тот свет было отправлено сто двенадцать испытуемых из которых вернулось лишь трое. Все вернувшиеся с трудом описывали свой трансцендентный опыт сходившись в том, что душа покидала их тело и находилась вне времени и пространства пребывая сразу везде и нигде.

К моему удивлению, я ничего не нашел. Там, где должен был находиться подъемник была глухая стена. Возможно ли что ход на чертежах был обманом? Может этаж перестраивали позже? Может я неправильно прочитал план? А может ошибся в цифрах? Может я ошибся и выдал желаемое за действительное? Может я все это время изучал совершенно другое здание, просто крайне похожее на это?

Когда я уже отчаялся. Я получил белый конверт. В письме было приглашение на ритуал. Такое, как нам раньше отправлял Артем. Билеты и документы на это здание. Это не были копии. Это были те же самые документы, что я забрал в вечер аварии у Нейманова.

Конечно же, я первым делом подумал на отца. Но сделав несколько выпадов понял, что он непричастен. Когда я пришел сюда сегодня я думал на каждого из вас, но теперь… теперь я не знаю, что думать, ведь я нашел подъемник ведущий в лабораторию.

🖹 🖫 ⛧

После повисшего молчания Анатолий первым подал признаки жизни разведя руки в стороны и недоумевающе посмотрел на Романа. Роман пожал плечами, поэтому Леонид кивком подтвердил: “Я закончил”.

Двое слушателей переглянулись, но тем не менее не решились что-то предпринять.

Заерзав на месте Роман начал нервно крутить кисти рук, подгоняя Леонида, который выдавил из себя грустную ухмылку.

– Нет. Правда. История окончена. Я открыл конверт. Сел на самолет и вернулся в это здание. Вы удачно рассказали свои истории первыми, чем подписались остаться внутри круга. За время, которое было у меня до начала моей истории я планировал найти вход… или выход. Чтобы помочь Артему, но, когда я нашел подъёмник, кажется, вместе с ним я нашел нечто еще.

– Но твоя история не закончена! – вспылил Роман и тут же испуганно перешел на шепот. – Ты не окончил историю. Тебе нельзя выходить из круга. Нужно рассказать историю и дождаться рассвета.

Леонид долго молчал, а когда ответил, что собирается закончить свою историю прямо сейчас, его голос почти не дрожал. Когда он встал, товарищи встали вместе с ним.

– Нет. Я прошу вас остаться. Не стоит подвергать себя опасности.

– Он уже нарушил правила. Истории – это ключи. – Разнервничавшийся Роман начал нести околесицу. – Не хватает одного ключа. Духи будут недовольны.

Нервно почесав нос Анатолий, резко выскочил из круга. Роман зажмурился, закрывая лицо руками, как от неожиданного столкновения, а Леонид расстроенно покачал головой.

– Если за нами и вправду наблюдают, то я думаю, они хотели бы увидеть, как мы сделаем это вместе. – озвучил свою мысль Анатолий, доставая пистолет.

Несколько секунд все размышляли над сказанным, пока Роман тоже не покинул пределы круга.

– Все верно. Он нашел подъемник в одиночку и разозлил духов. Сейчас же они хранят молчание, а значит ритуал завладел их вниманием, и они ждут продолжения.

Тяжело выдохнув, Леонид сдался. Вытянув перед собой руку с портфелем, он огляделся и, громким голосом произнес: “Здесь документы на это здание. Они очень старые. Никто не в силах подтвердить их подлинность. В нашем мире их сочли бы недействительными. Но тем не менее в них стоит имя Алексея Нейманова, который перед тем, как покинуть этот мир, своим волеизъявлением, передал мне право распоряжаться этим зданием, как своей собственностью. Если вы, духи, против, то заберите наши души и остановите ритуал сейчас же.”

Как и следовало ожидать, ничего не произошло и Леонид, уверенный в том, что духи, наблюдающие за этим ритуалом, поддерживают его, покинул круг. Желая как можно скорее покончить со всем, Леонид направился туда, где его прервали. Школьные приятели: нервно оглядывающийся Роман без устали бубнящий, что-то под нос, и суровый Анатолий, держащий на изготовке черный пистолет – верно следовали за ним.

Темный коридор сужался, заставляя товарищей держаться все ближе друг к другу. В какой-то момент Анатолий сообщил, что узнает этот путь. Именно в этом направлении они в прошлый раз бежали с Артемом. В прошлый раз, тут ничего не было и дойдя до конца коридора они повернули направо и очутились на улице. Точнее, там очутился один Анатолий.

Пытаясь подтвердить собственные воспоминания Анатолий сделал несколько больших шагов вперед, завернул за угол и радостно заключил: “Я же говорил!”. Но Леонид с каменным лицом указал за спину Анатолия, который обернувшись увидел ржавый механический подъемник.

Продолжая тарабанить молитву, Роман шагнул в сторону подъемника, но Анатолий остановил его.

– Откуда нам знать, что он еще работает?

Будто в подтверждение его слов, из-под земли, после громкого ржавого хлопка, начал доносится звук работающего мотора и над подъемником загорелась желтая лампочка.

Леонид протиснулся между приятелями.

– Пойдемте. Духи ждут.

Едва начав спуск, участники ритуала обнаружили, что находятся посреди непроглядной пустоты. Луч от фонарика Анатолия, который он держал рядом с пистолетом, таял во тьме подвала здания, которое не было ни школой, ни больницей, ни каким-нибудь предприятием. Вдруг, глядя на то, как Анатолий держит пистолет и фонарик, Леонида осенило.

– Так ты работаешь в каких-то спецслужбах?

– По-моему сейчас не время.

Все это время Роман, продолжая испуганно озираться по сторонам, закончил с молитвой и теперь, словно общался с кем-то невидимым: “Они идут. Ты слышишь. Мы идем. Мы уже здесь.”

– Нет-нет, подожди. – запротестовал Леонид. – Мне все же интересно кто разослал конверты. Я пытался отследить покупателя билетов. Не бывает, чтобы деньги брались из воздуха, только если это не связанно с правительством. Как и в случае с Неймановым я не нашел ни единой ниточки, чтобы хоть как-то отследить плательщика.

– Что ты несешь? Зачем мне кому-то?

– Может ты хотел найти этот подвал? Может хочешь заработать звездочку?

Оторвавшись от всепоглощающей тьмы Анатолий обернулся и сквозь зубы собрался ответить, что работает не ради звания, а на ритуал явился исключительно ради того, чтобы разобраться в том, что случилось с их товарищем, но ничего из этого он конечно же не успел сказать.

Подъемник неожиданно тряхнуло. Все схватились за поручни. В следующий миг опоры подъемника, словно исчезли и трое школьных приятелей, так и держась за поручни, отправились в свободное падение. Потоки затхлого воздуха трепали их волосы. Скорость падения возрастала, вот только было ощущение, что это вовсе не свободное падение, а наоборот. Казалось, что нечто с силой тащит этот подъемник вниз, в бездну, к себе.

Резко остановившийся подъемник потерял все признаки жизни. Быстро спрыгнув с него, участники ритуала увидели перед собой большие двери, пройдя в которые обнаружили огромные капсулы, выстроенные полукругом.

Леонид бросил портфель и начал развязывать галстук.

– Это те устройства. Они для того, чтобы вернуться с того света.

– Откуда нам знать, что они еще… – начал Анатолий, но Леонид, подойдя к ближайшей нажал кнопку на корпусе капсулы и та, с шипящим звуком, послушно отворилась.

– Ты слышишь меня? Мы здесь. Здесь начинается финал. – не прекращал свою тарабарщину Роман, на которого уже никто не обращал внимания.

Леонид занес ногу для погружения в вязкую жидкость, но его остановил Анатолий.

– Я пойду!

– Ты?

– Я. Я не сберег его. К тому же из всех нас я лучше подготовлен.

Сказав это Анатолий запрыгнул в капсулу. Леонид попытался ему помешать, но не успел. Роман неожиданно вцепился в руку Леонида и заглядывая в глаза начал выдергивать портфель с документами: “Твоя история не закончена! Что ты наделал?”.

Полностью поглощенный порталом в иной мир Леонид отпустил ручку портфеля и обернувшись увидел до смерти перепуганные глаза. Прижимая ладони к стеклу, быстро покрывающемуся инеем Анатолий перестал моргать и замер навечно.

Активно нажимая все кнопки подряд, Леонид так и не смог добиться хоть какого-то результата. Он бросился за капсулу и схватился за провода намереваясь вырвать их, но вдруг земля ушла из-под ног. Едва он поднялся как толчки продолжились. Леонид понял, что скоро весь научный комплекс развалится на части, а возможно перейдет в состояния при котором он никогда не существовал.

– Еще можно переписать! – вопил Роман бросившись наутек. – Нужно уничтожить ключ!

Очередной толчок выбил землю из-под ног и Роман распластался по полу выронив портфель с документами. Леонид, считающий эти документы, как и это здание, своей собственностью, чувствуя приближающийся финал, позабыл о товарищах и схватив портфель бросился к подъемнику.

Он судорожно нажимал кнопки, но духи не давали своего согласия: подъемник был мертв. Несколько последующих толчков сопровождались громкими хлопками и вскоре Леонид почувствовал запах гари. Моля духов о помощи он ощутил, как спину обдало жаром и обернувшись увидел проходящего через двери Романа. Его кожа обгорела, а из расплавленного рта донеслось: “Я завершу ритуал!”

Подъемник ожил и Леонид, запрыгнув в кабину ударил по кнопке. Роман, кожа которого начала слазить продолжал приближаться. Подъемник пришел в движение. Толчки не прекращались и запах гари вместе с дымом сопровождали Леонида, уверенно приближающегося к спасению. Когда Леонид облегченно выдохнул его ногу в месте давнего перелома, неожиданно сковала боль. Такая, словно он опять попал в аварию. Опустив глаза, он увидел Романа.

– Отдай!

Начав отбиваться ногами, Леонид ни на секунду не задумывался, что перед ним точно такой же человек. Человек, с которым он учился в одной школе. Человек, с которым он провел не одну ночь у костра, рассказывая страшные истории. Человек, с которым он был связан ритуалом.

В момент, когда Роман разжал ослабленные пальцы и с криком растворился в бездне, Леонид четко понял, что это существо было не его товарищем, а лишь личиной, сотканной духами ради ритуала.

Леонид успешно поднялся наружу и спрыгнул с подъемника. Никаких следов пожара, как и самого подъемника не наблюдалось. Он двинулся длинным коридором на третий этаж здания, которое не было ни школой, ни больницей, ни каким-нибудь предприятием. Он не знал, что здесь происходит, не понимал почему все переменилось, но в одном он был уверен на сто процентов: стоит опустить документы на здание в огонь и этот кошмар закончится.

Когда Леонид достиг металлической бочки с полыхающим над ним козлиным черепом, то остановился как вкопанный. Внутри круга находилось трое.

Мужчину, стоящего к нему спиной, он узнал моментально. В его руке белый конверт с буквой “Л”. Он вытягивает его перед собой и сухим старческим голосом произносит: “Сим. Призываю неупокоенную душу и приказываю ей упокоиться”. В другой руке Алексея Нейманова были документы. Не нужно было заглядывать в них чтобы понять, что это документы на здание, в котором они сейчас находятся.

Дальше, незнакомка во всем черном вытянула перед собой конверт с буквой “Р”. На её руке блеснула тонкая цепочка, несколько раз обвивавшая её предплечье. Несколько часов назад Леонид видел, как Роман отправил точно такую же в огонь. Дрожащим голосом она произнесла: “Сим. Призываю неупокоенную душу и приказываю ей упокоиться”. По щеке Уны пробежала слеза, а за её спиной, снаружи круга, появился целый и невредимый Роман. Он что-то нашептывал девушке на ухо и, кажется, она даже слышала его.

Дальше незнакомка с рыжими волосами и большим животом вытянула перед собой конверт с буквой “Т”. На её пальце блеснуло тонкое колечко с небольшим, но ярким камнем. Незнакомка произнесла: “Сим. Призываю неупокоенную душу и приказываю ей упокоиться”. За Ирой появился Анатолий, который тут же попытался обнять её, но был остановлен начерченным на полу кругом, словно невидимым стеклом.

Затем Нейманов бросив в огонь конверт и документы, поторопил девушек.

– Скорее! Не теряйте времени!

Конверты вместе с блестящей цепочкой и тонким кольцом отправились в огонь.

Почти сразу Леонид ощутил легкость и теплоту. Взглянув на мир сквозь пальцы, он увидел, как становится прозрачным. Когда теплота заполнила его изнутри, то он почувствовал, как ноги отрываются от земли.

– Не плачьте девушки, – прохрипел огорченный Нейманов. – Мы поступили правильно. Теперь наши мальчики свободны, ведь они верили в этот ритуал.