Читать книгу: «Трон Смуты»

Глава 1

«Ну вот и конец! Бесславный», – ни страха, ни паники, просто точка.

В голове набатом звучал приговор.

– По Божьему изволению и земскому приговору, безымянный пришлец, иноземец без роду и племени, – пристав цедил сквозь зубы с плохо скрываемым торжеством. – Повинен в смертном убийстве Боговенчанного государя царя и великого Князя всея Руси Ивана Грозного!

Театральная пауза и уничижительный взгляд. Куда ж без этого?

– За измену и смертную вину, по суду Боярской думы, по приговору Освященного собора и всех чинов Московского государства, – пристав демонстративно прочистил горло. – Казнить смертию – отсечь голову!

В изнеможении закрыл глаза. Больше всего меня рассмешила фраза «иноземец без роду и племени». Ха. По сути – правда.

Шесть лет, проведенные в чужом времени, не сделали меня своим. Чужим был, таковым и останусь. Правда и конца такого не ожидал.

Взяли меня месяц назад. Как самого опасного убийцу. Подплывали мы к Москве перед самым рассветом. Серый туман перерезали золотые лучи солнца, стелющиеся по реке. Деревянные башни кремля проступали сквозь предрассветную дымку. Москворецкий причал. У самого Кремля.

Ничего не предвещало беды. С радостью ожидал, когда увижу своих.

– Причаливаем, принимай! – раздался хриплый голос капитана судна.

– Вяжи! Поднимай на берег, – откликнулись портовые с причала.

Судно ткнулось в причал. Гребцы бросили концы, лодку привязали к деревянным сваям. Купцы засуетились, собирая тюки и стаскивая на берег.

– Кто такие? Что везете? – подошел таможенник к купцам.

Внимательно изучил грамоты, махнул рукой, чтобы пропустили.

Заметил же тогда, что рядом стоял пристав. Подумал, мало ли что. Времена непростые. Осень 1581 года. Идет Ливонская война. Проверяли всех. Я поправил лекарскую сумку на плече, с которой никогда не расставался.

– Документы, пришлый!

Протянул грамоту. Ту самую, что обнаружил в лекарской сумке, стоящей на грунтовой дороге. Когда впервые оказался в шестнадцатом веке.

– Лекарь? – поднял глаза таможенник.

– Да, – кивнул я. – Иоганн, из Голландии. Прислан на службу государеву.

Таможенник внимательно прочитал грамоту, нехотя вернул.

С пристани бежали десятки ратных. Вооруженных пищалями и саблями.

«Преступника опасного ищут», – пронеслось тогда в голове.

Как в воду глядел. Только преступником оказался я.

– Стоять! – я резко обернулся на крик десятского

Ратные мгновенно сомкнули вокруг меня кольцо. Побежать? Но куда?

Сзади Москва-река, вокруг отряд вооруженных ратников.

– Взять под стражу по делу о злодейском убийстве! – голос десятского до сих пор резал слух. – Посадить в каземат по стражу!

Какого убийства? Меня не было три года. Мешок-то на голову зачем?

До последнего думал, что ошибка быстро раскроется. Разберутся. Все-таки я лично знал и государя, и главу тайного сыска, и несколько воевод.

Веревка резко давила на шею. Дышать становилось все труднее.

«Живым хоть довезут?», – мелькнула мысль.

Ошибка так и не раскрылась. Почти месяц в ожидании смертного приговора измотали до предела. Дело рассматривала Боярская дума.

– Кто такой, откуда родом? – глухо звучал в голове голос стрельца, ведущего первый допрос.

«Профессор химии и специалист по медицинской биотехнологии, – чуть не сказал тогда вслух. – Прямо из двадцать первого века пожаловал».

– Я лекарь Иоганн, прибыл из Голландии, – повторил я устало.

Странно, но за все это время я никогда не задавал себе вопроса, как вообще оказался в шестнадцатом веке? Столичный университет. Москва.

Белый свет. Помню, как ночью вылетел на федеральную трассу прямо под колеса огромной фуры. И темнота. Никаких фонарей. Поле травы. Я стоял в нелепом кафтане и берете посреди грунтовой дороги, ведущей в Старицу.

Октябрь 1575 года. Чужое время. На удивление я прижился. Нашел преданных друзей, и нажил врагов. Опасных и могущественных.

– Ну и где врачеванием своим занимался? – грубо спросил второй.

– В Старице, я уже говорил, – вздохнул я. – Как только прибыл, открыл лекарскую горницу, лечил людей, зелья и растворы готовил.

Бесконечные допросы и попытки выяснить, кто такой и откуда, раздражали. Прекрасно же знали, что меня не было в Москве.

Сырость пробирала до костей. Попытка встать была неудачной. Ноги затекли так, что я перестал чувствовать. Пошевелил пальцами, не слушаются.

– Признайся, пришлый, что зельями своими отравил государя! – удар стрельца по деревянной лавке прозвучал, словно удар молота по наковальне.

– Иван Грозный мертв? – вскрикнул я от неожиданности.

Новость просто убила. Может шок приняли за признание вины?

– Сознайся, сам же и убил! – прошипел стрелец с угрозой в голосе.

Было бы смешно, если бы не было так грустно. Столько лет я не жалел ни жизни, ни здоровья, отдавая всего себя на благо страны. Мы месяцами разрабатывали новое оружие. Русская армия одерживала победы. Вместо позорных поражений. Боль клещами сжала сердце. Что я получил взамен?

Смертный приговор за то, что я не делал и сделать не мог?

– Вы взяли меня на пристани, – проговорил я со злостью. – Когда я приплыл в Москву, государь уже неделю, как был мертв. Как я мог его убить?

Улики и логика годуновских прихвостней не волновала. Что произошло, я понял очень быстро. Великого государя всея Руси убили не внешние враги. И уж точно не я. Убили свои. Подло заняв освободившийся трон.

Пальцы впились в ладони, но я не чувствовал даже боли.

– Чего не сидел в Старице, в горнице своей, как сказываешь? – бросил стрелец. – Приплыл откуда? Откель мы знаем, где ты пропадал?

Промолчал. Зима 1578 года. Почему я ушел? Не знаю. Никому не сказал. Тогда я хотел найти ответы, которые казались важными. Изнурительный поход в поисках призрачной мечты. Годы в ледяных пустынях Сибири.

Чудом выжил, обманув саму смерть. Чтобы вернувшись получить обвинение в убийстве, которое старался предотвратить. Повезло, так повезло.

«Как будто специально дату подобрали, – мозг анализировал факты независимо от эмоций. – Девятнадцатого ноября 1581 года. Символично. Историческая дата смерти сына стала днем смерти Ивана Грозного».

– Коли признаешься, что убил государя, послабление будет, – сменил тон один из годуновских. – Дума казнь каторгой заменит.

Криво усмехнулся. Уж не настолько я тупой. Отравить государя я физически не мог. Причем и я, и допрашивающие прекрасно это знали.

Казнил я себя только за то, что не все предусмотрел. И не успел вовремя вернуться. Наверное поэтому и смирился. Ощущая холодный камень стены, ждал казни. Самый сильный обвинитель всегда внутри. Он и вынес приговор.

«Отрубят голову, – пронеслось в угасающем сознании. – Хорошо, что не сожгут, как колдуна и не посадят на кол, как предателя. Надеюсь, хоть мечом. Топором хуже, особенно если промахнутся с первого раза. Или если топор тупой, те еще пытки. Главное не дергаться, замереть и втянуть шею».

Сил не осталось ни физических, ни моральных. Может быть все к лучшему. Один удар и все наконец закончится. Раз и навсегда.

«Отсечь голову!» – слова пристава болью отдавались в висках.

«Казнь выбрали как для знати и дворян, – невольно усмехнулся. –Странно, конечно, почему приговорили к привилегированной казни? Почему бы не привязать к позорному столбу для устрашения остальных?»

«Потому что те, кто зачитал приговор, прекрасно знают, что я не убивал, – разум быстро подсказал правильный ответ. – Чужеземец. Без роду и племени. Вовремя подвернулся. Быстро казнят и скажут, что дело раскрыто».

Замерзшими руками растер пульсирующие виски. Голова страшно болела. Тело затекло от неподвижного сидения. Комфортных условий для смертников в каземате Благовещенской башни не предусматривалось.

Зачем? Днем в камеру хотя бы проникал дневной свет из небольшой бойницы, щели в толстой каменной стене. Сейчас вокруг сжималось кольцо непроглядной тьмы. Как в общем-то и внутри. Густая давящая пелена.

Мыслей почти не осталось, мозг обволакивало черным туманом.

– Ну что, пришлый, есть что сказать? – в голове звучал хриплый голос пристава, который неприятно резал слух. – Последнее слово на оправдание.

Я промолчал. Прижался затылком к сырому камню, пытаясь унять дрожь. Сказать было что. Только некому. Своих рядом не было. Только чужие.

«Хорошо, что сына удалось спасти, – я должен был опереться на что-то светлое, чтобы спокойно закрыть глаза перед смертью. – Целью ордена было убить и сына, и отца, чтобы прекратить царский род. Не получилось».

Злило не то, что утром мне отрубят голову. Хотя и это тоже. Я так и не смог предотвратить дьявольские планы могущественного ордена.

«Нельзя сказать, что я сдался без боя, – промелькнуло в голове. – Жаль только, что перед смертью не увижу своих. Не успею все рассказать».

Обостренный полной темнотой слух усиливал обычные звуки. Скрежет лап крыс по земляному полу отдавался гулким тяжелым стуком. Казалось, я слышал собственное сердцебиение, растекающееся ударами по всей спине.

Попытка вдохнуть полной грудью не удалась, в легкие ворвался спертый воздух, смешавшийся с кислым запахом сырого камня и старой соломы.

«Скоро рассвет, – просто факт, никаких эмоций. – Солнце взойдет последний раз. Вдохнуть напоследок морозный утренний воздух. Расправить гордо плечи. И на плаху. Я честно сделал все, что мог».

Разум пытался смириться с неотвратимым концом. Душила горечь.

Я чудом выжил, чтобы умереть на плахе в Москве. Иронично.

Гулкий звук за дверью. Показалось. Мозг в полной изоляции легко изобретает то, чего нет. Еще один стук. Несколько. Шаги за дверью.

Разум до последнего будет выдавать желаемое за действительное.

Я вздохнул и попытался успокоиться. Звуки становились все громче.

Не галлюцинация. И правда шаги. Твердые и быстрые, не похожие на тяжелую поступь ночной стражи. Кого еще я должен увидеть перед смертью?

Звякнула цепь и заскрежетал ключ. Дверь распахнулась.

От неожиданности заслезились глаза, когда в кромешную тьму каземата ворвался колкий свет факела. Воображение способно на создание реальных картин? Вряд ли. Я стиснул зубы и заставил себя посмотреть на вошедшего.

Не пристав. Высокая фигура в темном балахоне с капюшоном, накинутым поверх шапки. За спиной сгущались тени еще трех человек.

«Если это видение смерти, то где коса? – проскользнула мысль. – Да и госпожа «добро пожаловать в последний путь» не приходит в компании».

– Встань, пришлый, – молодой голос, решительный и спокойный.

В голосе вошедшего не слышалось той злобы и ненависти, которые волнами исходили от пристава, зачитывающего смертный приговор.

– По делу государевой кончины, – продолжал ровным голосом вошедший, обращаясь, однако не ко мне. – Прислан подьячий Лыков.

В свете факела рассмотрел чисто выбритого подьячего с холодным расчетливым взглядом. Вот и пристав. Стоит сзади в нерешительности. За ним два крепких стрельца в одинаковых тулупах, с каменными лицами.

«Уже рассвет? – невольно пронеслось в голове. – Да нет, слишком темно. Решили казнить ночью? Сильно враги спешат, как я посмотрю».

– Печать и грамота от Тайного приказа, – также ровно проговорил Лыков, протягивая бумагу застывшему от изумления приставу. – Велено безымянного иноземца изъять немедленно. Для окончательного негласного дознания. Скрепа – рукой главы тайного сыска. Рассуждения будут?

«Неужели грамота подписана Колычевым? – пронеслось в голове. – С чего бы это тайному сыску вызволять неизвестного смертника?».

Пристав дрожащими руками придержал грамоту, быстро пробежал глазами и в конце вздрогнул. Значит узнал подпись главы. Что происходит-то?

– Никак нет, все ясно, – голос пристава слегка подрагивал, и близко не было гневного напора, с которым он зачитывал мне смертный приговор. – Как изволите Расписку только надобно Для отчетности

Понятно. Прошел всего месяц после смерти государя, понять кто и чем управляет, сложно. Никто не знал, кто и за что несет ответственность.

Подьячий, несмотря на молодой возраст, вел себя достаточно профессионально. Молча кивнул стоящим позади стрельцам.

– Получай, – протянул Лыков расписку приставу. – Отойди, дай дорогу.

Пристав, все еще качая головой от недоумения, отступил за дверь. Лыков сделал быстрый шаг. Ошарашен был не только пристав. Я так и сидел, прислонившись к стене, от удивления не попытавшись даже встать. Сил на рассуждения не было. Да даже если бы и были, я не понимал, что происходит.

– Вставай, пришлый, на расспрос тебя требуют, – проговорил подьячий.

Конечно, встал. Что мне еще интересно оставалось делать?

Утром должны отрубить голову, чего не встать? Небольшое развлечение перед рассветом. Допрос всяко получше плахи будет. Хотя не факт.

Откуда мне знать, что на уме у пришедших? По хорошему делу ночью в каземат не ходят. Сильно сомневаюсь, что затеяли что-то доброе. Поведут пытать и изменят вид казни на более суровый? Или просто сожгут без суда и следствия? Убийца государя, как никак. Заслужил адскую смерть.

Единственным лучом надежды было упоминание главы тайного сыска. До похода я хорошо знал Колычева, вряд ли сейчас это как-то поможет.

Я не стал сопротивляться. Да и, честно говоря, сил не было.

– Пошевеливайся, пришлый, двигай ногами! – грубо прикрикнул Лыков, толкая меня к двери. – У тайного сыска вопросы к тебе имеются.

Он резко подтолкнул меня к дверному проему. Стрельцы крепко связали впереди руки толстой веревкой. Снова накинули на голову колючий мешок из грубой рогожи. Свет факела погас, мир снова сузился до кромешной темноты, запаха пыли и сырого холщового полотна. И ноющей боли в связанных руках.

Несмотря на показную грубость, стрельцы поддерживали под руки достаточно аккуратно, помогая идти. Ну и не из таких передряг выбирался.

Я решил не терзать себя сомнениями или надеждами понапрасну. Дополнительный допрос главой тайного сыска мог быть частью хорошо продуманной игры. Перед более страшным наказанием убийцы государя Руси.

Может послали верховники ордена, от которого я и бежал? Вряд ли. Узнать меня не могли ни свои, ни чужие. После адского похода моя внешность изменилась до неузнаваемости. На это, честно говоря, и был расчет.

Я молча шел. Выбора особого не было. Рано или поздно скажут же, зачем меня выхватили из рук самой смерти и куда тащат глубокой ночью.

Хм. Вот это странно. Насколько можно было понять с мешком на голове, шли мы не по основным коридорам. Через внутренние переходы и подворотни Кремля, известные только тайному сыску. Значит Лыков не соврал.

Причем часть тайных ходов мог знать только Колычев. Через плотную ткань я наконец почувствовал морозный воздух. Значит вышли на улицу. Лыков сдернул холщовый мешок с головы, я быстро осмотрелся.

Тайный выход из каземата к Москве-реке. Слегка припорошенная снегом река, свинцовое предрассветное небо. Отпустило немного. После месяца заточения, я жадно глотал свежий воздух. Провожатые подтолкнули к закрытой повозке, возле которой стояло несколько конных стрельцов. На облучке, как и положено, сидел кучер, который даже не повернулся.

Вот уж не ожидал, что чужестранца-смертника будет сопровождать военный разъезд. Глупо было дергаться и пытаться бежать. Куда интересно?

Мы подошли к повозке, рядом с которой стоял конвойный. Судя по всему пристав от Тайного приказа, отвечал за передачу «груза», то есть меня.

Конвойный взял меня под локоть сразу же, как только отпустил Лыков. Смертника, повинного в убийстве государя, передавали словно вещь.

Я уже смирился. Хуже отрубленной головы еще что-то бывает? Сцепил покрепче зубы. Меня подтолкнули к кибитке. Я задержался. Сложно залезть внутрь с туго связанными впереди руками. И случайно услышал.

– Не все испили живой воды, но чаша не опустела! – еле слышно прошептал молодой подьячий, наклонившись к конвойному.

– Да пребудет с нами сила Креста! – тихо ответил конвойный.

Меня словно ударило молнией. Тело пронзило мелкими острыми иголками и окатило волной узнавания. В висках застучали тысячи молотков.

Кто бы мог подумать, что одна-единственная фраза, сказанная полушепотом, превратит поездку в благословенное путешествие?

Всю дорогу я не мог успокоить бьющееся от радости сердце.

Господи, да я же сам придумал этот пароль! В тот самый момент, когда однажды отчаяние почти победило надежду. Когда мы чуть не проиграли.

Не может быть! Значит пока меня не было, верный круг, состоявший всего из семи человек разрастался. Вот это потрясающие новости!

Когда пристав в каземате грубо спросил, есть ли мне что сказать, я промолчал. Потому что с учетом казни на рассвете, шансы сказать тайные слова тем, кто меня знал, равнялись нулю. Почти нулю.

«Грамота подписана Колычевым, – заметались мысли на дикой скорости. – Не могут они знать, что это я! Просто спасают невиновного?».

Ладно на месте разберемся. Те, кого я считал своими, точно не будут убивать неповинного. Сначала попытаются разобраться. Я улыбнулся и закрыл глаза. Я знал, куда на дикой скорости темноте неслись лошади.

Я возвращался в Старицу, где провел три года. Дикое желание увидеть тех, кого я считал своими, перекрывал всепоглощающий страх. Что я скажу?

Ничего. И не из таких ситуаций выпутывался. Я устало закрыл глаза, вдыхая морозный воздух. Пусть даже и в последний раз.

Глава 2

Сердце рванулось к горлу бешеным стуком. Знакомые до боли башни Старицкого Успенского монастыря. Сколько важных встреч здесь прошло. С теми, кого я искренне считал дорогими и близкими людьми!

Монастырь изменился до неузнаваемости. Укрепленный город-лагерь.

«Конечно, – пронеслась мысль. – После попытки отравления царевича, опасность возникла серьезная. Теперь еще и убийство Ивана Грозного».

Взгляд скользнул по двойному кольцу стен вокруг монастыря. Когда только успели выстроить-то? Прошло всего три года. Внутри земляного вала выросла вторая, деревоземляная стена с частоколом и башнями. Укрепленный плацдарм. Монастырь теперь выглядел, как цитадель внутри крепости.

«Да, технологии на лицо», – улыбнулся я сам себе.

Порадовал отблеск длинных стальных стволов орудий, стоящих на земляных бастионах и надвратных башнях крепости. Сколько же месяцев мы с литейщиком тогда бились над составом стали! Радовались, как дети, когда стволы выдержали испытания взрыва мощного бездымного пороха.

«Кордитный порох есть только у наших, – промелькнуло в голове. – В Москве такого быть не может, как и в любой другой стране».

Свои. Вернее были. Теперь же я для всех обычный чужестранец.

– По государеву делу иноземца ведем к голове государевых тайных дел, – четко сказал один из стрельцов перед входом в крепость.

«Охрана на входе, усиленная причем», – окинул взглядом стоявших на входе вооруженных стрельцов.

Наверху с обеих сторон ворот стояли стрельцы у настенных пищалей. Огневое прикрытие. Через захаб, узкий изогнутый коридор от ворот, не прорваться. Стрельцы внимательно осмотрели меня и спутников, затем расступились. Показалось, что один из моих провожатых сделал знак рукой.

Боковым зрением не рассмотрел какой, может и ничего важного.

– Ведите в Приказную избу, голова тайных дел дожидается, – сказал один из охранников, слегка кивнув головой моим провожатым.

Несмотря на адскую усталость, я оглядывался по сторонам. Ядра и бездымный порох были сложены штабелями под навесами. Мельком отметил систему запруд, которых раньше не было. Теперь в случае штурма можно легко затопить низины перед крепостью. Сработает, как ловушка.

Важные встречи перед военными походами всегда проходили в палатах монастыря, сейчас же меня подвели к Приказной избе с высоким крыльцом.

«Совсем новая, – мелькнула мысль. – Царевич смог создать малое правление внутри страны. Собрал все службы и документы в одном месте».

Над зданием развивалось большое царское знамя с образом Спаса. У входа в избу стояли приставы, вооруженные топорами. Внутри ничего лишнего, по стенам были развешаны знамена воевод, хоругви полков.

«Все выполняют свои обязанности, даже и не собираются прятаться от годуновских прихвостней, – удивленно подумал я. – Защита на высшем уровне. Напасть на крепость надо совсем ума лишиться».

Все же я ошибся. Насчет «окончательного негласного дознания» подьячий не наврал. Чужестранца спасли из каземата не как невиновного. Тайный сыск и правда собирался все разузнать о смерти государя.

«Пытать, надеюсь, все же не будут?» – промелькнуло в голове, когда меня привели в палату, где уже стояло несколько людей.

Сдержался я с огромным трудом, сжав до боли ладони. Страшно хотелось кинуться всем присутствующим на шею. Да только напугаю всех.

– Заходи иноземец, присядь, – знакомый голос прозвучал холодно.

Стоящие внутри понятия не имели, кто я такой. Зато я хорошо всех знал.

«Воевода Михаил Хворостинин», – бросил я быстрый взгляд на высокого стройного мужчину, стоявшего в углу комнаты.

Я волею случая оказался в ратных походах под началом Хворостинина. Более сильного полководца я не видел. Сильный аналитический ум. Выверенная военная стратегия. Только благодаря ему и доблести молодого царевича удалось взять Ревель и Гапсаль. При взятии Вендена меня не было, но слышал о блестящей победе. Сложенные руки на груди, спокойный взгляд.

Рядом стоял воевода, князь Андрей Палецкий, который и превратил Старицкий монастырь в неприступную крепость. Когда-то близкий друг.

В другом углу, прислонившись к стене, стоял командир отборного отряда конных стрельцов, Иван Крапивин. В усталом сознании поднимались картины прошлых сражений. Всегда впереди отряда. С усмешкой в лицо смерти и саблей наперевес. Даже не знаю, как мы стали лучшими друзьями.

Сердце невольно сжалось. Таким я его никогда не видел. Лицо осунулось, под глазами темные круги. Крапивин словно неделями не спал.

«Измотан до предела», – сердце невольно сжалось.

У двери стоял дьяк Посольского приказа, дипломат Василий Шевригин, как всегда с каменным лицом. Никогда не поймешь, о чем он думает.

Пригласил меня зайти человек, которого я тоже считал близким. Глава тайного сыска, Василий Колычев. На него всегда можно было положиться.

Пальцы с силой вжались в ладони. Ох не думал, что будет так тяжело. Когда-то каждый из стоящих в комнате мог с легкостью пожать мне руку и даже обнять. Мы столько всего вместе пережили! Побед больше, чем поражений. Всегда стояли плечом к плечу, друг за друга горой. Теперь никто не знал, что перед ними тот самый лекарь. Я же не знал, как рассказать.

Слегка склонил голову вместо приветствия, подошел и сел на лавку. На лавке напротив сидел Колычев, не сводя с меня пристальных серых глаз.

– Допрашиваешься ты, иноземец, об измене великой, – ровным голосом проговорил Колычев. – Ведаешь ли что о скорбном и небывалом убиении благочестивого великого государя Ивана Васильевича? Слышал ли что о крамоле, дабы землю русскую в конечное разорение ввергнуть?

Про крамолу, которая хотела уничтожить Русь, я и слышал, и ведал. Невольно царапнуло мозг о «скорбном и небывалом убиении».

– Как убили-то государя? – не заметил, как вырвалось.

Удивил даже главу тайного сыска. Колычев внимательно посмотрел прямо в глаза, невольно повернулся в сторону Хворостинина и Палецкого. Едва заметно те кивнули, глава сыскных дел снова повернулся ко мне.

– Отравою тайной уморили, – медленно промолвил Колычев. – Зельем неведомым извели, о котором лекаря искусные в сомнении пребывают.

Да что ж такое? Мало было чувства вины, что не успел вовремя, так еще и отравление неизвестным зельем. Пощечина химику, честное слово.

Всю дорогу, пока я трясся в закрытой кибитке на пути из Москвы в Старицу, было время подумать. Попытаться выстроить линию поведения.

Про сибирский поход я рассказать не мог, даже близким. Имелись правда важные последствия, которые и переворачивали все с ног на голову.

С одной стороны, повезло стать невидимым для верховников ордена. С другой стороны, теперь те, кому я мог легко доверить жизнь, меня не узнают.

Кровь ускоряла свой бег, сердце продолжало наращивать удары. Нечестно. Если бы я выглядел, как раньше, все кинулись бы меня с радостью обнимать и справляться о здоровье после долгого отсутствия. И Колычев не вел бы допрос ледяным голосом, но рассказал бы подробно все детали.

– Почто, чужестранец, ведать о том желаешь? – спросил Колычев, буквально вцепившись в меня пронзительным взглядом.

Злости в голосе я не почувствовал, но глава тайного сыска явно напрягся.

– Потому что я лекарь из Голландии, присланный на службу государеву, – на автомате повторил я сказанное почти шесть лет назад.

– Был у нас один лекарь, искусный особо, – раздался хриплый голос Крапивина. – Токмо он пропал, как сквозь землю провалился.

Виски пронзило насквозь пульсирующей болью, я с трудом сдержался, чтобы не посмотреть в сторону Крапивина. Зачем я вообще сказал про лекаря?

Я опустил глаза, пытаясь привести в порядок сумбур в голове.

Побочным эффектом пребывания в ледяных пещерах, стало полное изменение внешности. Никакой мистики. И я мог объяснить перемены. Толку-то? Находившиеся в комнате видели абсолютно незнакомого человека.

Когда шесть лет назад я оказался здесь с грамотой лекаря Иоганна из Голландии, внешность и возраст почти совпали с моими. Сорок лет. Темно-русые волосы до плеч, серые глаза. Высокий рост, два аршина и десять вершков или метр восемьдесят пять. Выбивался из среднего формата. К счастью, все, с кем дружил и работал, оказались довольно высокими.

Теперь я гораздо больше походил на голландца. Хотя не совсем. Почти белые с жемчужным блеском волосы до плеч. Кристально-прозрачные глаза. Белая кожа. Да, я получил способности, о которых и не мечтал, заплатив дорогую цену. И рассказать об этом никому не мог. Даже бывшим друзьям.

Боль сдавила левую сторону груди. Что же мне теперь делать?

– Не больно-то молодой для лекаря? – процедил из угла Палецкий.

Ну вот приехали. Наблюдательные все, как я посмотрю. Возраст был второй проблемой. После возвращения, в поместье братьев промышленников Строгановых на Урале я впервые увидел собственное отражение.

В большом венецианском зеркале, что висело в большой горнице.

Изменились не только глаза и волосы. Разгладились морщины, я выглядел лет на тридцать, даже чуть моложе. Лицо стало совершенно другим.

Вначале я просто радовался, что могу вернуться и больше не прятаться. Выписавшие смертный приговор адепты темного ордена не смогут меня опознать. Вот только своим я как теперь докажу, что я – тот самый лекарь, который подарил передовые технологии и организовал круг Креста?

– За какой надобностью ты под стенами Кремля-града Московского блуждал? – Колычев хорошо держал допрос, не срываясь на эмоции.

Ох, как сложно-то говорить со своими, как с чужими. Я так привык, что мы были по одну сторону. Всегда говорил свободно, не контролируя каждое слово. Откуда же я мог знать, когда уходил, что все закончится вот так?

– Я приплыл вместе с астраханскими купцами, – начал я рассказ, строго следя за собственными эмоциями. – Первый раз Москву увидел с реки.

Промолчал, что по прибытии в столицу поразила необычная тишина. К моему прибытию в Москву прошла всего неделя со смерти Ивана Грозного. Потом почти месяц провел в каземате, ожидая смерти.

– На стенах Кремля было много ратников, вооруженных пищалями, – проговорил медленно. – Целый отряд, полностью готовый к обороне.

Я прекрасно знал, что говорить. Боковым зрением заметил, как Хворостинин, Палецкий и Крапивин сделали непроизвольно шаг вперед.

Усмехнулся про себя. Любые разведывательные данные на вес золота.

– На пристани у Московского причала стоял таможенник, – продолжал я спокойно. – Проверяли купцов, товар, грамоты. Спросили кто я, откуда и куда еду? Я ответил, показал лекарскую грамоту. Все проверили.

Глубоко выдохнул. Как же тяжело сортировать информацию.

– Москва сильно изменилась, по сравнению с тем, как я запомнил шесть лет назад, – сказал в общем-то правду, постаравшись скрыть основное.

– Что сейчас диковинное увидел, лекарь? – Колычев умело вел допрос.

– В этот раз на улицах практически не было людей, – сказал я совершенно искренне. – Столица напоминала кладбище. Редкие прохожие смотрели строго в землю, никто не останавливался, не разговаривал.

Когда я сошел с пристани, шок и правда был сильнейший. В какой-то момент показалось, что Москва на строгом режиме. Хотя и на траур было не особо похоже. В воздухе буквально витал леденящий страх и тревога.

На похоронах государя Руси я не присутствовал в силу того, что находился в палате, приговоренный к смертной казни. Как-то не пришло никому в голову пригласить убийцу на траурную церемонию.

– Кремль напоминал гробницу, – сказал я медленно. – Когда подошел к Спасским воротам, увидел множество охраны, не только на стенах. Два ряда пеших стрельцов стояли с зажженными фитилями у пищалей, почти столько же стояло у Архангельского собора. Ворота в кремль никому не открывали, пройти можно было только через узкую цель под прицелом десятков пищалей.

Заметил злорадную ухмылку на лицах Хворостинина и Палецкого.

Под смертным приговором не сильно думалось. Осознание приходило только сейчас. Я понимал, что нахожусь в зоне «малого правления» страны, которое теперь было в оппозиции «большому» во главе с Годуновым.

«Темный орден торжествует, – со злостью подумал я. – Сына удалось спасти, но отца все же убили. Что за неведомое адское зелье-то применили?».

Тот факт, что Борис Годунов пытался всеми силами угодить ордену, я знал наверняка. Зря что ли три года играл в опасную двойную игру, выдавая себя за члена ордена? Зато мог спокойно доносить сведения своим.