Читать книгу: «Трон Смуты»

Глава 1

«Ну вот и конец! Бесславный», – ни страха, ни паники, просто точка.

В голове набатом звучал приговор.

– По Божьему изволению и земскому приговору, безымянный пришлец, иноземец без роду и племени, – пристав цедил сквозь зубы с плохо скрываемым торжеством. – Повинен в смертном убийстве Боговенчанного государя царя и великого Князя всея Руси Ивана Грозного!

Театральная пауза и уничижительный взгляд. Куда ж без этого?

– За измену и смертную вину, по суду Боярской думы, по приговору Освященного собора и всех чинов Московского государства, – пристав демонстративно прочистил горло. – Казнить смертию – отсечь голову!

Я в изнеможении закрыл глаза. Больше всего рассмешила фраза «иноземец без роду и племени». Ха. По сути – правда.

Сил думать больше не было. Почти месяц в ожидании смертного приговора измотали до предела. Бесконечные допросы и попытки выяснить, кто я и откуда. Потрескавшиеся губы скривились в горькой усмешке. Дело даже завели. Рассматривала Боярская дума. Лучше бы сразу казнили.

Сырость пробирала до костей. Попытка встать была неудачной. Ноги затекли так, что я перестал чувствовать. Пошевелил пальцами, не слушаются.

«Зато перед смертью удостоился чести, – невольно усмехнулся. – Поместили не в общую тюрьму, а в каземат Благовещенской башни. Всего-то в двухстах шагах от царских опочивален. Словно боятся выпустить из виду».

Я перестал различать дни и тем более ночи. Все слилось в единое поле смутных образов. Я облизнул пересохшие губы. Страшно хотелось пить.

– Готовься пришлец, – о скорой смерти пристав пришел сообщить мне лично, вложив в сказанное тонну презрения. – Утром на плаху пойдешь!

Странно. К чему такая спешка? Боятся, что сбегу? Куда интересно?

Месяц изнурительных допросов. Ходили каждый день, выспрашивали. Перебрали все известные яды. Как по зелейнику. Зачем? Свалили вину за убийство государя Руси на пришлого иноземца, так казните.

Темнота и холод вытягивали все тепло, оставляя бездонную пустоту. Тело охватывало вялое спокойствие. Последнее. Отказываясь жить.

Боль клещами сжала сердце. Смертный приговор за то, что я не делал и сделать не мог? Пальцы с болью впились в ладони, но я не почувствовал боли.

«Отрубят голову, – пронеслось в угасающем сознании. – Хорошо, что не сожгут, как колдуна и не посадят на кол, как предателя. Надеюсь, хоть мечом. Топором хуже, особенно если промахнутся с первого раза. Или если топор тупой, те еще пытки. Главное не дергаться, замереть и втянуть шею».

Сил не осталось ни физических, ни моральных. Может быть все к лучшему. Один удар и все наконец закончится. Раз и навсегда.

«Отсечь голову!» – слова пристава болью отдавались в висках.

«Казнь выбрали как для знати и дворян, – невольно усмехнулся. – Гореть заживо, так себе удовольствие. Про кол лучше вообще не думать. Странно, конечно, почему «иноземца», обвиненного в смерти государя Руси, приговорили к привилегированной казни? Почему бы не привязать к позорному столбу и не использовать ситуацию для устрашения остальных?»

«Потому что те, кто зачитал приговор, прекрасно знают, кто убил, – разум подсказал правильный ответ. – Я чужестранец. Без роду и племени. Вовремя подвернулся. Быстро казнят и скажут, что дело раскрыто».

Замерзшими руками растер пульсирующие виски. Голова страшно болела. Тело затекло от неподвижного сидения. Комфортных условий для смертников в каземате Благовещенской башни не предусматривалось.

Зачем? Днем в камеру хотя бы проникал дневной свет из небольшой бойницы, щели в толстой каменной стене. Сейчас вокруг сжималось кольцо непроглядной тьмы. Как в общем-то и внутри. Густая давящая пелена.

Мыслей почти не осталось, мозг обволакивало черным туманом.

– Ну что, пришлый, есть что сказать? – в голове звучал хриплый голос пристава, который неприятно резал слух. – Последнее слово на оправдание.

Я промолчал. Прижался затылком к сырому камню, пытаясь унять дрожь. Сказать было что, только некому. То, что произошло на самом деле, да и секретный пароль, знали только семь человек, стоявшие однажды в круге.

«Хорошо, что сына удалось спасти, – я должен был опереться на что-то светлое, чтобы спокойно закрыть глаза перед смертью. – Целью ордена было убить и сына, и отца, чтобы прекратить царский род. Младшего сына в силу слабого здоровья быстро прибрали к рукам, захватив власть в стране».

Злило не то, что утром мне отрубят голову. Хотя и это тоже. Я так и не смог предотвратить дьявольские планы могущественного ордена.

«Как будто специально дату подобрали, – мозг анализировал факты независимо от эмоций. – Девятнадцатого ноября 1581 года. Символично. Историческая дата смерти сына стала днем смерти Ивана Грозного».

«Нельзя сказать, что я сдался без боя, – промелькнуло в голове. – Я много лет вел двойную игру и принес своей стране несколько побед. Что же, я сделал все, что мог. И боролся до последнего вздоха, как и обещал. Жаль только, что перед смертью не увижу своих. Не успею все рассказать».

Обостренный полной темнотой слух усиливал обычные звуки. Скрежет лап крыс по земляному полу отдавался гулким тяжелым стуком. Казалось, я слышал собственное сердцебиение, растекающееся ударами по всей спине.

Попытка вдохнуть полной грудью не удалась, в легкие ворвался спертый воздух, смешавшийся с кислым запахом сырого камня и старой соломы.

«Скоро рассвет, – просто факт, никаких эмоций. – Солнце взойдет последний раз. Вдохнуть напоследок морозный утренний воздух. Расправить гордо плечи. И на плаху. Я честно сделал все, что мог».

Разум пытался смириться с неотвратимым концом. Душила горечь.

Я чудом выжил после трех лет блуждания по сибирским пещерам. Чтобы умереть на плахе в Москве. Иронично.

Гулкий звук за дверью. Показалось. Мозг в полной изоляции легко изобретает то, чего нет. Еще один стук. Несколько. Шаги за дверью.

Разум до последнего будет выдавать желаемое за действительное.

Я вздохнул и попытался успокоиться. Звуки становились все громче.

Не галлюцинация. И правда шаги. Твердые и быстрые, не похожие на тяжелую поступь ночной стражи. Кого еще я должен увидеть перед смертью?

Звякнула цепь и заскрежетал ключ. Дверь распахнулась.

От неожиданности заслезились глаза, когда в кромешную тьму каземата ворвался колкий свет факела. Воображение способно на создание реальных картин? Вряд ли. Я стиснул зубы и заставил себя посмотреть на вошедшего.

Не пристав. Высокая фигура в темном балахоне с капюшоном, накинутым поверх шапки. За спиной сгущались тени еще трех человек.

«Если это видение смерти, то где коса? – проскользнула мысль. – Да и госпожа «добро пожаловать в последний путь» не приходит в компании».

– Встань, пришлый, – молодой голос, решительный и спокойный.

В голосе вошедшего не слышалось той злобы и ненависти, которые волнами исходили от пристава, зачитывающего смертный приговор.

– По делу государеву изменника, – продолжал ровным голосом вошедший, обращаясь, однако не ко мне. – Прислан подьячий Лыков.

В свете факела рассмотрел чисто выбритого подьячего с холодным расчетливым взглядом. Вот и пристав. Стоит сзади в нерешительности. За ним два крепких стрельца в одинаковых тулупах, с каменными лицами.

«Уже рассвет? – невольно пронеслось в голове. – Да нет, слишком темно. Решили казнить ночью? Сильно враги спешат, как я посмотрю».

– Печать и грамота от Тайного приказа, – также ровно проговорил Лыков, протягивая бумагу застывшему от изумления приставу. – Велено безымянного иноземца изъять немедленно. Для окончательного негласного дознания. Скрепа – рукой главы тайного сыска. Рассуждения будут?

«Неужели грамота подписана Колычевым? – пронеслось в голове. – С чего бы это тайному сыску вызволять неизвестного смертника?».

Пристав дрожащими руками придержал грамоту, быстро пробежал глазами и в конце вздрогнул. Значит узнал подпись главы. Что происходит-то?

– Никак нет, все ясно, – голос пристава слегка подрагивал, и близко не было гневного напора, с которым он зачитывал мне смертный приговор. – Как изволите… Расписку только надобно… Для отчетности…

Понятно. Прошел всего месяц после смерти государя, понять кто и чем управляет, сложно. Никто не знал, кто и за что несет ответственность.

Подьячий, несмотря на молодой возраст, вел себя достаточно профессионально. Молча кивнул стоящим позади стрельцам.

– Получай, – протянул Лыков расписку приставу. – Отойди, дай дорогу.

Пристав, все еще качая головой от недоумения, отступил за дверь. Лыков сделал быстрый шаг. Ошарашен был не только пристав. Я так и сидел, прислонившись к стене, от удивления не попытавшись даже встать. Сил на рассуждения не было. Да даже если бы и были, я не понимал, что происходит.

– Вставай, пришлый, на расспрос тебя требуют, – проговорил подьячий.

Конечно, встал. Что мне еще интересно оставалось делать?

Утром должны отрубить голову, чего не встать? Небольшое развлечение перед рассветом. Допрос всяко получше плахи будет. Хотя не факт.

Откуда мне знать, что на уме у пришедших? По хорошему делу ночью в каземат не ходят. Сильно сомневаюсь, что затеяли что-то доброе. Поведут пытать и изменят вид казни на более суровый? Или просто сожгут без суда и следствия? Убийца государя, как никак. Заслужил адскую смерть.

Единственным лучом надежды было упоминание главы тайного сыска. До похода я хорошо знал Колычева, вряд ли сейчас это как-то поможет.

Я не стал сопротивляться. Да и, честно говоря, сил не было.

– Пошевеливайся, пришлый, двигай ногами! – грубо прикрикнул Лыков, толкая меня к двери. – У тайного сыска вопросы к тебе имеются.

Он резко подтолкнул меня к дверному проему. Стрельцы крепко связали впереди руки толстой веревкой. Накинули на голову колючий мешок из грубой рогожи. Свет факела погас, мир снова сузился до кромешной темноты, запаха пыли и сырого холщового полотна. И ноющей боли в связанных руках.

Несмотря на показную грубость, стрельцы поддерживали под руки достаточно аккуратно, помогая идти. Ну и не из таких передряг выбирался.

Я решил не терзать себя сомнениями или надеждами понапрасну. Дополнительный допрос главой тайного сыска мог быть частью хорошо продуманной игры. Перед более страшным наказанием убийцы государя Руси.

Может послали верховники ордена, от которого я и бежал? Хотя чего выкрадывать, если утром – казнь? Узнать меня не могли ни свои, ни чужие. Мне удалось раскрыть кое-какие секреты ледяных пещер Сибири и внешность изменилась до неузнаваемости. На это, честно говоря, и был расчет.

Я молча шел. Выбора особого не было. Рано или поздно скажут же, зачем меня выхватили из рук самой смерти и куда тащат глубокой ночью.

Хм. Вот это странно. Насколько можно было понять с мешком на голове, шли мы не по основным коридорам. Через внутренние переходы и подворотни Кремля, известные только тайному сыску. Значит Лыков не соврал.

Причем часть тайных ходов мог знать только Колычев. Через плотную ткань я наконец почувствовал морозный воздух. Значит вышли на улицу. Лыков сдернул холщовый мешок с головы, я быстро осмотрелся.

Тайный выход из каземата к Москве-реке. Слегка припорошенная снегом река, свинцовое предрассветное небо. Отпустило немного. После трех недель заточения, я жадно глотал свежий воздух. Провожатые подтолкнули к закрытой повозке, возле которой стояло несколько конных стрельцов. На облучке, как и положено, сидел кучер, который даже не повернулся.

Вот уж не ожидал, что чужестранца-смертника будет сопровождать военный разъезд. Глупо было дергаться и пытаться бежать. Куда интересно? С учетом, что конные стрельцы были вооружены пищалями и саблями.

Мы подошли к повозке, рядом с которой стоял конвойный. Судя по всему пристав от Тайного приказа, подручный главы тайного сыска. Пока все логично, стоящий у кибитки отвечал за передачу «груза», то есть меня.

Конвойный взял меня под локоть сразу же, как только отпустил Лыков. Смертника, повинного в убийстве государя, передавали словно вещь.

Я уже смирился. Хуже отрубленной головы еще что-то бывает? Сцепил покрепче зубы. Быстрее бы уже все закончилось. Куда снова везут-то?

Меня подтолкнули к кибитке. Я задержался, потому что сложно залезть внутрь с туго связанными впереди руками. И услышал, что Лыков тихо сказал конвойному. Или усталый мозг выдает желаемое за действительное?

– Не все испили живой воды, но чаша не опустела! – еле слышно прошептал молодой подьячий, наклонившись к конвойному.

– Да пребудет с нами сила Креста! – тихо ответил конвойный.

Меня словно ударило молнией. Тело пронзило мелкими острыми иголками и окатило волной узнавания. В висках застучали тысячи молотков.

Кто бы мог подумать, что одна-единственная фраза, сказанная полушепотом, превратит поездку в благословенное путешествие?

Всю дорогу я не мог успокоить бьющееся от радости сердце.

Господи, да я же сам придумал этот пароль! В тот самый момент, когда однажды отчаяние почти победило надежду. Когда мы чуть не проиграли.

Не может быть! Значит пока меня не было, верный круг, состоявший всего из семи человек разрастался. Вот это потрясающие новости!

Я несколько лет только и делал, что выяснял, кто из руководителей русской армии и бояр знал пароль ордена «черного солнца». Организации, которая мечтала разрушить не только Русь, но и весь мир заодно. Безумцы.

Перед глазами стоял тот самый вечер, после которого я и ушел в Сибирь.

Красный ковер, тусклые свечи и лежащий на лавке бледный молодой царевич. Выбор тогда был только один. И я сделал то, что должен был.

Мы стояли ошеломленные тем, что враги попытались отравить наследника престола, и в отчаянии создали собственный круг, дав клятву защищать страну до последней капли крови. Тогда-то я и придумал пароль, который знали только семь человек. Когда пристав в каземате грубо спросил, есть ли мне что сказать, я промолчал. Потому что с учетом казни на рассвете, шансы сказать тайные слова тем, кто меня знал, равнялись нулю. Почти нулю.

«Грамота подписана Колычевым, – заметались мысли на дикой скорости. – Не может он знать, что это я! Просто спасают невиновного?».

Ладно на месте разберемся. Те, кого я считал своими, точно не будут убивать неповинного. Сначала попытаются разобраться. Я улыбнулся и закрыл глаза. Я знал, куда на дикой скорости темноте неслись лошади.

Картины прошлого замелькали на дикой скорости.

Старица. Чуть больше двухсот верст от Москвы. Именно здесь я оказался шесть лет назад. Стоял в нелепом кафтане и берете посреди грунтовой дороги. В чужом времени. Один среди незнакомых людей. Звенящая тишина вместо адского гула столицы. Запах травы и чистое небо.

«Я так много времени посвятил тому, чтобы разгадать чужие тайны, – подумал я устало. – Странно, но почему-то никогда не задавал себе самого главного вопроса – как я вообще оказался в шестнадцатом веке?»

Столица. Университет. Эксперт в химии и медицинской биотехнологии. Мечта. Помню, как ночью вылетел на федеральную трассу прямо под колеса огромной фуры. Темнота. Никаких фонарей. Поле травы. Октябрь 1575 года.

На удивление я прижился. Нашел преданных друзей, и нажил врагов. Опасных и могущественных. Но мне было чем гордиться.

Я не жалел ни жизни, ни здоровья, отдавая всего себя на благо своей страны. Мы месяцами разрабатывали новое оружие. Русская армия одерживала победы. Вместо позорных поражений. За шесть лет здесь я пережил в сто раз больше, чем за сорок лет серой жизни «до».

Зима 1578 года. Почему я ушел? Не знаю. Никому не сказал, даже близким. Я хотел найти ответы, которые казались важными. Изнурительный поход в поисках призрачной мечты. Годы в ледяных пустынях Сибири.

Чудом выжил, обманув саму смерть. Чтобы вернувшись получить обвинение в убийстве, которое старался предотвратить. Повезло, так повезло.

Я возвращался в Старицу, где провел шесть лет. Дикое желание увидеть тех, кого я считал своими, перекрывал всепоглощающий страх. Что я скажу?

Радовало, что теперь меня не могли опознать враги. Только и свои тоже. Везут иноземца, приговоренного к смертной казни за убийство государя Руси.

Ничего. И не из таких ситуаций выпутывался. Я устало закрыл глаза, вдыхая морозный воздух. Пусть даже и в последний раз.

Глава 2

Сердце рванулось к горлу бешеным стуком. Знакомые до боли башни Старицкого Успенского монастыря. Сколько важных встреч здесь прошло. С теми, кого я искренне считал дорогими и близкими людьми!

Монастырь изменился до неузнаваемости. Укрепленный город-лагерь.

«Конечно, – пронеслась мысль. – После попытки отравления царевича, опасность возникла серьезная. Теперь еще и убийство Ивана Грозного».

Монастырь был окружен двойным кольцом стен. Когда только успели выстроить-то? Прошло всего три года. Внутри земляного вала выросла вторая, деревоземляная стена с частоколом и башнями. Укрепленный плацдарм. Монастырь теперь выглядел, как цитадель внутри крепости.

«Да, технологии на лицо», – улыбнулся я сам себе.

Порадовал отблеск длинных стальных стволов орудий, стоящих на земляных бастионах и надвратных башнях крепости. Сколько же месяцев мы с литейщиком тогда бились над составом стали! Радовались, как дети, когда стволы выдержали испытания взрыва мощного бездымного пороха.

«Бездымный порох есть только у наших, – промелькнуло в голове. – В Москве такого быть не может, как и в любой другой стране».

Свои. Были. Теперь же я для них обычный чужестранец. И как мне теперь вернуться в круг, который сам создал три года назад?

– По государеву делу иноземца ведем к голове государевых тайных дел, – четко сказал один из стрельцов перед входом в крепость.

«Охрана на входе, усиленная причем», – окинул взглядом ратников.

На входе стояло двое вооруженных стрельцов. Наверху с обеих сторон ворот стояли стрельцы у настенных пищалей. Огневое прикрытие на высшем уровне. Через захаб, узкий изогнутый коридор, не прорваться.

Стрельцы внимательно осмотрели меня и спутников, затем расступились. Показалось, что один из моих провожатых сделал знак рукой.

Боковым зрением не рассмотрел какой, может и ничего важного.

– Ведите в Приказную избу, голова тайных дел дожидается, – сказал один из охранников, слегка кивнув головой моим провожатым.

Несмотря на адскую усталость, я оглядывался по сторонам. Столько времени убил, чтобы рассказать про опасность взрыва бездымного пороха. Все в точности выполнено. Ядра и порох были сложены штабелями под навесами.

В крепости явно поработали лучшие инженеры. Мельком отметил систему запруд, которых раньше не было. Теперь в случае штурма можно легко затопить низины перед крепостью. Сработает, как ловушка.

Важные встречи перед военными походами всегда проходили в палатах монастыря, сейчас же все было по-другому. Новое отдельное здание с высоким крыльцом. Судя по всему, расширили одну из монастырских построек. Значит молодой государь обосновал себе здесь резиденцию.

«Надо же начальники и себе выстроили помещение», – удивился я.

Меня подвели к Приказной избе. Я окинул взглядом добротную избу.

«Совсем новая, – мелькнула мысль. – Царевич смог создать малое правление внутри страны. Собрал все службы и документы в одном месте.

Над зданием развивалось большое царское знамя с образом Спаса. У входа в избу стояли приставы, вооруженные топорами. Внутри ничего лишнего, по стенам были развешаны знамена воевод, хоругви полков.

«Все выполняют свои обязанности, даже и не собираются прятаться от годуновских прихвостней, – удивленно подумал я. – Защита на высшем уровне. Напасть на крепость надо совсем ума лишиться».

Все же я ошибся. Насчет «окончательного негласного дознания» подьячий не наврал. Чужестранца спасли из каземата не как невиновного. Тайный сыск был настроен решительно, чтобы узнать все о смерти государя.

«Пытать, надеюсь, все же не будут?» – промелькнуло в голове, когда меня привели в палату, где уже стояло несколько людей.

Сдержался я с огромным трудом, сжав до боли ладони. Страшно хотелось кинуться всем присутствующим на шею. Да только напугаю всех.

– Заходи иноземец, присядь, – знакомый голос прозвучал холодно.

Присутствующие понятия не имели, кто я такой. Зато я хорошо знал всех, стоящих в палате, отведенной для тайного сыска.

«Воевода Михаил Хворостинин, – бросил я быстрый взгляд на высокого стройного мужчину, стоявшего в углу комнаты».

Я волею случая оказался в ратных походах под началом Хворостинина. Более сильного полководца я не видел. Сильный аналитический ум. Всегда выверенная военная стратегия. При взятии Вендена меня не было, но слышал о блестящей победе. Сложенные руки на груди, спокойный взгляд.

Рядом стоял местный воевода, князь Андрей Палецкий, который и превратил Старицкий монастырь в неприступную крепость.

В другом углу, прислонившись к стене, стоял командир отборного отряда конных стрельцов, Иван Крапивин. В усталом сознании поднимались картины прошлых сражений. Всегда впереди отряда. С усмешкой в лицо смерти и саблей наперевес. Даже не знаю, как мы стали лучшими друзьями.

Сердце невольно сжалось. Таким я его никогда не видело. Лицо осунулось, под глазами темные круги. Крапивин словно неделю не спал.

«Измотан до предела, осунувшееся лицо, круги под глазами», – сердце невольно сжалось, потому что боярина я считал самым близким другом.

У двери стоял дьяк Посольского приказа, Василий Шевригин, как всегда с каменным лицом. Никогда не поймешь, о чем он думает на самом деле.

Пригласил меня зайти человек, которого я тоже считал близким. Глава тайного сыска, Василий Колычев. На него всегда можно было положиться.

Пальцы с силой вжались в ладони. Ох не думал, что будет так тяжело. Когда-то каждый из стоящих в комнате мог с легкостью пожать мне руку и даже обнять. Мы столько всего вместе пережили! Побед больше, чем поражений. Всегда стояли плечом к плечу, друг за друга горой. Теперь никто не знал, что перед ними тот самый лекарь. Я же не знал, как рассказать.

Слегка склонил голову вместо приветствия, подошел и сел на лавку. На лавке напротив сидел Колычев, не сводя с меня пристальных серых глаз.

– Допрашиваешься ты, иноземец, об измене великой, – ровным голосом проговорил Колычев. – Ведаешь ли что о скорбном и небывалом убиении благочестивого великого государя Ивана Васильевича? Слышал ли что о крамоле, дабы землю Русскую в конечное разорение ввергнуть?

Про крамолу, которая хотела уничтожить Русь, я и слышал, и ведал. Невольно царапнуло мозг о «скорбном и небывалом убиении».

– Как убили-то государя? – не заметил, как вырвалось.

Удивил даже главу тайного сыска. Колычев внимательно посмотрел прямо в глаза, невольно повернулся в сторону Хворостинина и Палецкого. Едва заметно те кивнули, глава сыскных дел снова повернулся ко мне.

– Отравою тайной уморили, – медленно промолвил Колычев. – Зельем неведомым извели, о котором лекаря искусные в сомнении пребывают.

Да что ж такое? Мало было чувства вины, что я не успел вовремя, так еще и отравление неизвестным зельем. Пощечина химику, честное слово.

Всю дорогу, пока я трясся в закрытой кибитке на пути из Москвы в Старицу, было время подумать. Попытаться выстроить линию поведения.

Я уходил, потому что так было нужно. Про сибирский поход я рассказать не мог, даже близким. Да это и не имело отношения к делу. Имелись правда важные последствия, которые и переворачивали все с ног на голову.

«С одной стороны, повезло стать невидимым для верховников ордена, того лекаря уже не найти, – быстро промелькнула мысль. – С другой стороны, теперь те, кому я мог легко доверить жизнь, меня не узнают».

Кровь ускоряла свой бег, сердце продолжало наращивать удары. Нечестно. Если бы я выглядел, как раньше, все кинулись бы меня с радостью обнимать и справляться о здоровье после долгого отсутствия. И Колычев не вел бы допрос ледяным голосом, но рассказал бы подробно все детали.

– Почто, чужестранец, ведать о том желаешь? – спросил Колычев, буквально вцепившись в меня пронзительным взглядом.

Злости в голосе я не почувствовал, но глава тайного сыска явно напрягся.

– Потому что я лекарь из Голландии, присланный на службу государеву, – на автомате повторил я сказанное почти шесть лет назад.

– Был у нас один лекарь, искусный особо, – раздался хриплый голос Крапивина. – Токмо он пропал, как сквозь землю провалился.

Виски пронзило насквозь пульсирующей болью, я с трудом сдержался, чтобы не посмотреть в сторону Крапивина. Зачем я вообще сказал про лекаря?

Я опустил глаза, пытаясь привести в порядок сумбур в голове.

Побочным эффектом пребывания в ледяных пещерах Сибири, стало полное изменение внешности. Никакой мистики. И я мог объяснить перемены. Толку-то? Находившиеся в комнате видели абсолютно незнакомого человека.

Когда шесть лет назад я оказался здесь с грамотой лекаря Иоганна из Голландии, внешность и возраст почти совпали с моими. Сорок лет. Темно-русые волосы до плеч, серые глаза. Высокий рост, два аршина и десять вершков или метр восемьдесят пять. Выбивался из среднего формата. К счастью, все, с кем дружил и работал, оказались довольно высокими.

Теперь я гораздо больше походил на голландца. Хотя не совсем. Почти белые с жемчужным блеском волосы до плеч. Кристально-прозрачные глаза. Белая кожа. Да, я получил способности, о которых и не мечтал, заплатив дорогую цену. И рассказать об этом никому не мог. Даже бывшим друзьям.

Боль сдавила левую сторону груди. Что же мне теперь делать?

– Не больно-то молодой для лекаря? – процедил из угла Палецкий.

Ну вот приехали. Наблюдательные все, как я посмотрю. Возраст был второй проблемой. После возвращения из Сибири, в поместье братьев промышленников Строгановых на Урале я впервые увидел собственное отражение. В большом венецианском зеркале, что висело в большой горнице.

Изменились не только глаза и волосы. Разгладились морщины, я выглядел лет на тридцать, даже чуть моложе. Лицо стало совершенно другим.

Вначале я просто радовался, что могу вернуться и больше не прятаться. Выписавшие смертный приговор адепты темного ордена не смогут меня опознать. Вот только своим я как теперь докажу, что я – тот самый лекарь, который подарил передовые технологии и организовал круг Креста?

– За какой надобностью ты под стенами Кремля-града Московского блуждал? – Колычев хорошо держал допрос, не срываясь на эмоции.

Ох, как сложно-то говорить со своими, как с чужими. Я так привык, что мы были по одну сторону. Всегда говорил свободно, не контролируя каждое слово. Откуда же я мог знать, когда уходил, что все закончится вот так?

Прошел почти месяц после моего возвращения в Москву. Тяжелые картины стояли перед глазами. В путешествии было легче. Внешность никого не удивляла, необычную речь всегда списывали на иностранную. Подумаешь, белые волосы и кристальные глаза. Чужестранец, кто тех немцев разберет?

– Я приплыл в Москву с архангельскими купцами, – начал я рассказ, строго следя за собственными эмоциями. – Первый раз Москву увидел с реки.

Промолчал, что по прибытии в столицу поразила необычная тишина. К моему прибытию в Москву прошла всего неделя со смерти государя, Ивана Грозного. Потом три недели я провел в каземате, ожидая смерти.

– На стенах Кремля было много ратников, вооруженных пищалями, – проговорил медленно. – Целый отряд, полностью готовый к обороне.

Я прекрасно знал, что говорить. Боковым зрением заметил, как Хворостинин, Палецкий и Крапивин сделали непроизвольно шаг вперед.

Усмехнулся про себя. Любые разведывательные данные на вес золота.

– На пристани у Всехсвятского моста была застава, – продолжал я спокойно. – Проверяли всех, купцов, товар, грамоты. Допрос был очень тщательным. Спросили кто я, откуда и куда еду? Я показал лекарскую грамоту. Все проверили. Пропускали дальше только тех, кто был в списках.

Разговаривать на языке этого времени я не научился, хотя старался. Окружающие понимали, что я говорю, переводя незнакомые обороты на свой манер. Сейчас иноземная речь, правда, была наименьшей моей проблемой.

Глубоко выдохнул. Как же тяжело сортировать информацию.

– Москва сильно изменилась, по сравнению с тем, как я запомнил в пять лет назад, – сказал в общем-то правду, постаравшись скрыть основное.

– Что сейчас диковинное увидел, лекарь? – Колычев умело вел допрос.

– В этот раз на улицах практически не было людей, – сказал я совершенно искренне. – Столица напоминала кладбище. Редкие прохожие смотрели строго в землю, никто не останавливался, не разговаривал.

Когда я сошел с пристани, шок и правда был сильнейший. В какой-то момент показалось, что Москва на строгом режиме. Хотя и на траур было не особо похоже. В воздухе буквально витал леденящий страх и тревога.

На похоронах государя Руси я не присутствовал в силу того, что находился в палате, приговоренный к смертной казни. Как-то не пришло никому в голову пригласить убийцу на траурную церемонию.

– Кремль напоминал гробницу, – сказал я медленно. – Когда подошел к Спасским воротам, увидел множество охраны, не только на стенах. Два ряда пеших стрельцов стояли с зажженными фитилями у пищалей, почти столько же стояло у Архангельского собора. Ворота в кремль никому не открывали, пройти можно было только через узкую цель под прицелом десятков пищалей.

Заметил злорадную ухмылку на лицах Хворостинина и Палецкого.

Под смертным приговором не сильно думалось. Осознание приходило только сейчас. Я понимал, что нахожусь в зоне «малого правления» страны, которое теперь было в оппозиции «большому» во главе с Годуновым.

«Темный орден торжествует, – со злостью подумал я. – Сына удалось спасти, но отца все же убили. Что за неведомое адское зелье-то применили?».

Тот факт, что Борис Годунов пытался всеми силами угодить ордену, я знал наверняка. Зря что ли три года играл в опасную двойную игру, выдавая себя за члена ордена? Зато мог спокойно доносить сведения своим.

«Иван Иванович, по сути, законный наследник, – пронеслось в голове. – Хвала вселенной, жив, но вынужден скрываться от Годунова и прихвостней».

Рассуждения прервали. Неожиданным совершенно заявлением.

– Грамота лекарская, тобою явленная, подложная, – сказал вкрадчиво Колычев, наклонившись ко мне. – Скажи, откуда бумага сия у тебя?

Меня словно током ударило. Я уставился на Колычева, не в состоянии отвести взгляд. Святые угодники! Так вот в чем дело! Идиот, что тут сказать.

Как можно было попасться на собственной грамоте! Знал же, что выгляжу по-другому! Столько грамот подделывал, мог же и себе выписать любую бумагу. Зачем в Москве старую-то показал? Ученый называется.

С одной стороны, было приятно. Я понял почему меня выдернули с каземата. Находящиеся в комнате знали, что чужеземец невиновен в убийстве государя. И догадывались, кто убил. Однако дело было не только в этом.

Судя по паролю, люди верные «малому правлению», были везде. Тайному сыску быстро донесли, что какой-то молодой иностранец разгуливает с грамотой лекаря Иоганна, которого Колычев прекрасно знал. Лично. Глава сыскных дел и грамоту мою видел неоднократно. Быстро выявили подлог и привезли ложного лекаря, то есть меня. Неплохо тайный сыск наладили.