Читать книгу: «Брусничное Солнце»

Name: Брусничное Солнце
Author: Лизавета Мягчило
ISBN: 978-5-04-231136-9

Шрифт:

* * *

Пролог. Мальчик с волчьим взглядом

Мир несправедлив. За добро не всегда отплатят тем же, а за зло не накажут, ежели у него сильнейшие покровители. С этой суровой правдой Варваре пришлось столкнуться в неполные восемь лет.

Низенькая лошадка, подаренная матушкой на именины, беспокойно гарцевала под искусно отделанным седлом. Звенела закушенная уздечка, из ноздрей в морозный воздух вылетали плотные клубы белого пара.

В сажени от нее на белом хрустящем снегу, широко раскинув руки, лежала молодая красивая женщина. На ее грубой шерстяной накидке иссиня-черного цвета так сразу и не приметить четырех дыр от вил. Пронзительно-голубые глаза были пусты и упирались в бескрайнее хмурое небо. А вокруг так красно, так красно… Алая лужа слишком велика, от нее еще шел слабый пар, в воздухе стоял ядреный запах железа. Рот мигом наполнился слюной. Варвара испуганно всхлипнула.

– Ох, что же это, Николай Митрофанович, творится-то такое? Убили девку, убили! – Подручный батюшки спешился, быстрым движением снял ее с лошадки и прижал лицом к плотному вороту тулупа. – Не глядите, Варвара Николаевна, не глядите туда…

– Сказано было тебе забирать ее в поместье, куда ребенка привез?! – В отцовском голосе звенела злая сталь, да только ее это не испугало больше нынешнего.

Перед широко распахнутыми глазами застыл образ мертвой женщины и широкоплечего мужчины с вилами. Стоял, скалился, а глаза злые и безумные, что у пса бешеного.

Вокруг охал и ахал народ, но говорить без разрешения посмурневшего барина никто не отваживался. Бледные молодые девки жались друг к другу, отступали ближе к избам. А мужики сочувствующе цокали и тихо сплевывали горькую слюну, отводя глаза от остывающего трупа.

Дикий крик встретил их на подъезде. Впервые за долгое время батюшка нашел время на прогулку с нею. Вот уж где радость была у Варвары – ни вдохнуть, ни выдохнуть. С отцом всегда было спокойно: неспешная уверенная речь и горячие обнимающие руки. Рядом с ним не сковывало смущение, как порою бывало с суровой и требовательной матушкой. Николай Митрофанович говорил не об уроках и ее заслугах, батюшка всегда интересовался ее душевным самочувствием, благодушно слушал о чаяниях, надеждах и наивных детских мечтах.

В эту прогулку Варвара с таким самозабвенным восторгом говорила о своем первом детском бале, что не заметила, как лошади их дошли до ближайшего села Калиты. Среди морозных, сверкающих под полуденным солнцем просторов уже вырисовывалась аккуратная неприметная церквушка. С последним колокольным звоном раздался душераздирающий женский крик. И отец послал галопом лошадь, велев ехавшему чуть одаль подручному отвезти дочь обратно в имение Глинки. Несколько мигов девочка наблюдала за тем, как искрящими брызгами разлетается снег под подковами гнедого скакуна Николая Митрофановича, а затем она отправила следом свою низенькую лошадку. Быстро. Так, что холодный воздух заперло в груди, а в ярко-красные щеки впился кусачий ледяной ветер. Сзади закричал подручный Агап, резво нагнал конским галопом, но перехватить поводья из ее рук не отважился. Сломай барская дочка шею, и его бы обезглавили.

Как же сильно она пожалела, что ослушалась отцовского наказа.

– Не гневайся, барин, одолжение народу сделал – ведьму я местную прибил. Жене моей отраву продала, чтоб та дите ни в чем не повинное сбросила. – Мужик низко склонился, выпуская древко вил из рук.

Из толпы послышался визгливый женский крик:

– А как же твоей жене к ней не идти, как не узнать, заделал ли ты, окаянный, двенадцатого? Впроголодь детишки живут, одну рубаху друг за другом донашивают, а ты все приростком думаешь!

Того переменило, резко разогнувшись, он было дернулся к толпе.

– Твое ли дело, Фекла?! Аль сама к ней на причащение чаще, чем в церковь, бегала?!

– А ты теперь ее ребятенка доглядывать станешь? Сделал он сиротой мальчишку, барин, взял грех душегуб на душу свою черную!

Зашумел, заволновался люд, а над этим ропотом ледяной злостью пронесся голос Николая Митрофановича:

– Кто право дал тебе ее судьбу решать?! Что с бабой своей совладать не смог, то не ее заслуга. – Мужик снова дернулся вниз в испуганном поклоне, а отец повернулся к подручному. – Коль уж тут, то скачи, Агап, за исправником. Варвара уже все разглядела, так пущай понимает, что за каждое деяние воздается при жизни или в посмертии. Пущай знает, что крепостные опасны и жестоки, коль распускаются. С ними строгостью надобно.

Подручный спустил ее с рук, нервно пригладил растрепанную бороду и резво вскочил в седло. Лошадь испуганно всхрапнула, дернулась от тела, но послушалась твердой руки и скоро набрала нужный темп. Варвару же батюшка примостил перед собой в седле, а после продолжил разговор:

– Где ныне ее сын?

Выкрикивающая из толпы женщина вышла вперед, склонилась. Из-под шерстяного платка выскользнула темно-русая коса и чирикнула кончиком по сугробу.

– Так заперли его, барин. Наши мужики его в конюшнях закрыли. Жалко хлопца, да только что ж уже поделать? Дело сделано, ежели он на вилы да топоры полезет, ничем хорошим не обойдется.

– Привести его, – коротко, властно, прижимая к себе дочь, сказал барин и снова повернулся к душегубцу. – Снимай тулуп да накрой тело. Рожу не криви, моли Господа, чтоб ты до святок дожил. Будь на то лишь моя воля – обезглавил бы, и дело с концом. Повезет тебе, дурень, ежели в ссылку отправить изволят.

Тот запыхтел, покраснели уши, а верхнюю одежду снял, швырнул не глядя в сторону мертвой женщины.

К коням уже волокли выдирающегося из мужицких рук тощего парнишку. То был худой волчонок в потрепанной разорванной одежде и с налитым синяком от виска до уха: видать, в перепалке с селянами ему здорово досталось. Но их больше, а у простого люда все решает сила. Черные колодца глаз, остроскулый, длинный, он был немногим старше ее самой. Скорее всего, сироте было лет двенадцать, не больше. Голос еще не надломился, не налился силой и грубостью. Но ноты… Пропитанные гневом и таким звериным отчаянием, они жгли, заставляли душу тревожно ворочаться.

– Будьте вы прокляты, ироды! Каждого загублю, никого не пощажу! Что ж вы за звери такие?! Нелюди!

Он давился собственными хрипами, задыхался. А затем взгляд мальчишки наткнулся на тонкую кисть, выглядывающую из-под выделанной овчины. Сирота запнулся и расплакался. Молча, просто потекли слезы по перемазанному кровью и грязью лицу, прочертили бурые дорожки, срываясь с по-девичьи острого подбородка. Сердце Варвары защемило, забило тупой ноющей болью.

Впервые она увидела смерть, все казалось неправильным, диким. Будто уличный кукольный театр в искусно вышитых тряпицах. Сейчас все захлопают в ладоши, и женщина обязательно поднимется. А она все не вставала. И не встанет уже никогда.

– Верно говорит мужик, ведьмой твоя мать была?

Он промолчал, глянул на барина исподлобья и упрямо сжал губы, вытирая покрасневший нос рукавом. Николай Митрофанович только нахмурил брови.

Из толпы услужливо понеслись непрошеные ответы:

– Дык все умела она, барин, грудничков лечила от лиходейки¹ да мужиков, хвативших после тяжкой работы, от вырождения пупа².

– А к вашей барыне? К вашей барыне она-то ходила, головницу зашептать, коль врач помочь не сумел.

– Все она умела, нужды не знали, хорошей знахаркой была.

– И Якова ж научила, он сегодня моей Каське сглаз поутру убрал, орала ж дурниной со вчерашнего полудня.

– Да, не забывала про хлопца своего, достойным преемником растила…

– Так что ж вы стояли, когда она бегством спасалась да помощи просила?! – С отчаянным хриплым криком к небу взлетело облако густого пара. Парнишка снова попытался выдраться из хватки мужиков. И они разжали руки. – Маменька, не успел. Как мне жить без тебя-то, моя маменька.

Он упал на снег, пополз к прикрытой матери, выскуливая проклятия через горькие слезы. Сбросил тулуп, положил ее голову на колени, нежно, трепетно проводя дрожащими пальцами по бледным бескровным щекам.

И его горе, такое густое, такое едкое, заставило Варвару ужом выскользнуть из отцовских рук, сделать несколько робких шагов в его сторону. Так жалко, так больно. От одной мысли, что у нее отнимут родную матушку, становилось худо. Страшно было, что не услышит она больше глубокого чарующего голоса, не уткнется носом в цвета каштана мягкие пряди волос.

В своей боли Яков был безутешен, Варвара замерла в паре шагов, в нерешительности протянула пальцы, обтянутые теплой перчаткой, да так и не отважилась. Что сейчас причинит покой его душе? Нет на свете такой вещи иль мысли.

– Вот что, Яков, мать твою отпоют и достойно похоронят, я распоряжусь. Тебя отправляю в Московскую академию, коль такой талантливый: грамоту и счет узнаешь, на врача учиться будешь. Приедешь, служить моему роду барскому станешь, тогда и дарую тебе вольную с землею. А ежели желаешь, оставайся здесь, изба материнская при тебе будет, но спуску здесь никто не даст, наравне с другими трудиться станешь и обиду свою на селян позабудешь, виновный один, и он будет наказан.

Яков замер. Приткнулся лбом к материнскому, прикрыл глаза. И слезы его крупными жемчужинами срывались с подбородка и длинного острого носа, падали на щеки женщины. Казалось, что она плакала вместе со своим сыном. Так же сильно и безутешно тосковала по отнятому у них времени.

Растянулось молчание, притихли ожидающие селяне. Мальчик мучительно принимал решение.

– Я поеду учиться. Но сначала проведу в последний путь свою матушку. Дозвольте мне, барин.

– Дозволяю. – Николай Митрофанович спокойно кивнул, обернувшись на звук колокольцев, прикрепленных к лошадям исправника, а затем коротко указал Варваре на ее лошадку и двинулся навстречу полицейскому служащему.

Вот-вот ее должен был забрать Агап.

Горюющему мальчишке не было никакого дела до нескладной низенькой барской дочки – тощая, будто нахохленный вороненок в кипе своих одежд и с туго подвязанным под подбородком платком. Но ее тихие слова заставили поднять голову, увидеть за пеленой слез не по возрасту взрослый пронзительный взгляд сиреневых глаз.

– Я бы тоже мстила, Яков. Каждому по заслугам, а ежели они взяли на свою душу такой грех, так гореть им при жизни и при смерти.

В тот день вернулся барин к поместью за полночь, поцеловал беспокойно мечущуюся по пуховой подушке дочь в черноволосую макушку и отправился в свои покои.

В тот день еще никто не мог помыслить, что через десять лет крепостной Яков исчезнет из Московской академии врачевателей, а следом перевернется вся их жизнь. Те слова, сказанные несчастному мальчишке у материнского тела, потянут в адскую пучину многих.

Глава 1. Ведьмины корни

В комнате Аксиньи Федоровны, несмотря на удушающее пекло жнивеня³ за окном, было до невозможного холодно. И слишком темно.

В последние дни бабушка Варвары совсем сдала: прекратила спускаться трапезничать, не выходила на аккуратную липовую аллею, не сидела в заботливо подкрашенной белой краской беседке. В третий день месяца она сослалась на летнюю духоту и головные боли, на четвертый – не сумела подняться с кровати.

Приехавший семейный доктор лишь сочувствующе развел руками. Была в его жесте беспомощность, кольнувшая Варвару тревогой. «Возраст, дорогие барыни, непоколебимая страшная вещь. Уважаемая Аксинья Федоровна разменяла девятый десяток, удивительная длина жизни. Богу угодно прибрать ее, но явных причин и болезней я не нахожу».

После его приезда матушку словно подменили. Заботливой дочерней рукой она отправляла все новых и новых служанок для облегчения последних материнских дней. Коротала долгие летние вечера, сидя в высоком кресле у кровати Аксиньи. Но вот Варваре она заходить в бабушкину комнату строго-настрого запретила. Позволила лишь одну встречу под своим пристальным надзором. Когда бабушка с улыбкой протянула внучке свои руки, мать неожиданно злобно выпроводила Варвару за двери:

– Попрощались – и полно, нечего тебе смотреть на увядание родного человека. Сбереги образ нежной и пышущей здоровьем женщины.

В голосе звенела та самая сталь, которую слышала Варвара в далеком детстве с уст обожаемого батюшки. На десятом году ее жизни отца сбросила лошадь, смерть его была быстрой и безболезненной. Только этой мыслью оставалось утешаться. И тогда матушка взяла на себя главенствующую роль. Неоднократно Варвара замечала за нею его замашки: то устало разотрет виски, с резким выдохом выравнивая натруженную долгим сидением за документами спину. То скажет холодно, так, что пререкаться становится боязно. Для крепостных не переменилось ничего, а пред Варварой схлопнулся знакомый устоявшийся мир, оставив с пустой тяжестью на сердце и убежденностью, что судьба ее бессовестно обокрала.

Не было больше душевных разговоров и отцовских объятий, не было желания делиться самым сокровенным, глубоким и затаенным. Матушка не принимала ее эмоций. Сухая, черствая, она, несомненно, желала для дочери всего лучшего, но к чувствам ее была глуха. Существовал лишь долг. Обязанности и укоры, если сил Варвары для достижения достойных результатов было недостаточно.

Все переменилось, когда к ним в поместье переехала бабушка. Варвара вновь научилась дышать. Рядом с Аксиньей Федоровной не нужно было маяться, обличая чувства в красивые обертки подобающих слов: мудрая женщина понимала ее как никто другой. Поддерживала, защищала от давящего материнского напора скрипучим низким голосом. И тогда матушка нехотя отступала. Кривила подведенные губы, приглаживала черные как смоль волосы, уложенные в тугой пучок, и поспешно удалялась прочь.

Совсем разные. Порою Варвара изумлялась, как у заботливой, открытой женщины могла появиться такая холодная и спокойная дочь. Будто бурный несокрушимый поток дал жизнь бездонному черному озеру, покрытому толщей непробиваемого льда.

Невероятно, но вместе с Аксиньей в поместье забрался страх. Служанки достали нательные крестики из-за шиворотов льняных рубах. Теперь они красовались гордо, отливая железными боками, притягивая взгляды бельмом на светлой ткани. Бабушка лишь тянула линию тонких губ в жесткой улыбке.

«Вида моего боятся, ведьмой считают. Варюшка, не бери до головы, пущай. Уж коли им так спокойнее, так пусть хоть на лбу защитные молитвы начертают и святой водой по вечерам отпаиваются».

Материнское начало не было знатным, бабушка, ее бабушка и прабабки, которых она помнила, – каждая женщина их рода была деревенской. Но особенной сталась одна Аксинья Федоровна. Родилась она лютой зимой, словно из этой ледяной пурги и сотканная: белоснежная кожа, легкий, едва приметный белый пух волос и алые глаза. Чудом было то, что прабабка не пожелала от нее избавиться, что ребенок выжил и вырос, не знаючи боли материнского отторжения и разочарования. Бедная крестьянская семья слишком долго ждала своего первенца и полюбила его таким, каким даровал Господь. Боящимся солнца, презираемым другими деревенскими. Они дали Аксинье все, на что были горазды: любовь, заботу и полное, безоговорочное принятие. Спина ее не знала розги, не слышали укора уши. Оттого, зная цену себе, никогда она не слушала языкастых деревенских, их проклятия отлетали, что мелкие камешки от ствола стройной березы. Именно так безбрачная, одинокая женщина потом воспитала и свою единственную дочь – ее матушку.

Гордячка, статная красавица, унаследовавшая от безымянного отца черную гриву гладких волос и глубину темных глаз. Настасью боялись не меньше, чем ее матушку. От красоты и грации мялись, терялись нахрапистые деревенские парни. А девки злобно нарекали ее очередной ведьмою, прикрытой хорошенькой человеческой личиной. Необычной матери и ее дочке приговаривали все дурные события: моровые поветрия и падеж скотины. На них наговаривали все привороты, когда очередной муж просыпался в любовной испарине, шепча чужое имя. Оттого брак между дочкой простой казенной крестьянки и приметившим ее молодым барским сыном не вызвал у народа удивления, только страх да возмущенный ропот.

Шептались и свободные, и крепостные: волос у ее бабки бел оттого, что каждую ночь под лунным светом пляшет она с чертями да сатаной. А глаза красны от крови, которую вдали от людского глаза льет она на матушку-землю. Не выдерживает Аксинья полуденного солнца, ибо сам Господь от нее отвернулся. Как пить дать, приворожила к своей Настасье барского сына. И родится в том союзе силы людской и ведьмовской не меньшее, чем настоящее чудовище.

И родилась Варвара. Отцовская копия: длинноногая, широкоскулая, все детство служанки посмеивались над неказистым тонкокостным вороненком. Где в таком тельце завестись пышному женскому здоровью? В каких чреслах погодя вынашивать барских дочерей и благородных наследников? Да только замолкали они, стоило Варе обернуться на нестройные смешки и шепот. Глаза. Унаследовала она от бабки своей ведьмовские глаза, так решили все сразу. Не алые, нет. Пронзительно-сиреневые, в яркой радужке которых глубоким пятном сиял черный зрачок. Погляди дольше – затянут в черный омут, закружится голова. Нечеловеческие, видно ж сразу. Колдовские.

Вспомнились крепостным бесовские силы их рода женского сразу, как только матушка выделила опочивальню для Аксиньи Федоровны. К Варваре намертво прикипело прозвище «ведьма-барыня», тайком произносимое во время тяжелой крестьянской работы.

Да только ей все едино было, пока никто в глаза подобное сказать не осмелился. Трусливо прятали взгляд, опускали головы, с замиранием слушали. С нее и этого достаточно.

Варя знала, что слово ее ненарушимо, что власть в поместье оспорить никто не сможет. Это вливалось в нее с молоком, об этом шептала мать вместо сказок на ночь: умей распоряжаться своею силой и умей склонить голову перед силой тех, кто добился большего. Подстраивайся, будь мудрее, хитрее, не забывай, что власть женщины в ее коварстве.

И она понимала, слушалась, не смела возразить. Кроме одного раза, когда материнское слово оказалось слабее душевных терзаний. Потому что иначе жить было страшно и тошно.

В холодной комнате Аксиньи Федоровны так едко пахло полынью, будто каждую ночь здесь жгли из нее кострища. В углах клубились дымные тени, трусливо отдергивали щупальца от маленького, распахнутого настежь окошка, словно жалкие крохи солнца из-за плотно задернутых штор смогли бы их разогнать.

Бабушка выглядела совсем худо. Алые глаза стали почти карими, потемнели, подернулись мутной пленкой. Ее не мучали ни лихорадка, ни кашель или бред, но Аксинья чахла. Запали морщинистые щеки, поблек белый густой волос, путаясь в колтуны да неровные космы. Вынужденная притаиться за раздевальной перегородкой, Варвара решила, что непременно велит раздать по три удара розгами каждой служанке, допустившей такой вид драгоценной бабушки. В полынную вонь вплетался другой аромат, приторно-сладкий, чем-то страшный, от него волоски приподнимались дыбом, хотелось забиться в угол и отчаянно разрыдаться. Но Варвара держалась. Плотный воздух с трудом протискивался в легкие, сердце испуганной птицей трепыхалось в груди, стучало так быстро, что темнело перед глазами.

В один миг она держала слабые руки бабушки в своих, трепетно сжимая прохладные пальцы. А в другой – мышью таилась в темноте, зажимаясь в прикрытый бордовой перегородкой угол. В полумраке различалось лишь изголовье кровати и кусок высокого резного кресла, в котором сейчас устроилась матушка. Пальцы нервно подрагивали, поглаживали отполированный резной подлокотник. В голосе – мрачная решимость.

– Мне сорока на хвосте принесла, маменька, что дочь моя в твою комнату зачастила без спросу. Моего наказа не слушается. Для чего она вам? Разве не с кем коротать свой досуг?

Аксинья хрипло засмеялась, по лодыжкам Варвары мазнуло невесть откуда взявшимся ледяным сквозняком.

– Губы да зубы – два забора. А удержу нету. Не врет твоя приставленная девка, заходила ко мне внучка, да давно это было, решилась снова проститься, исход моей жизни ей понятен. С кем мне досуг свой коротать здесь? Боятся меня твои служанки, за кресты хватаются да господним знамением крестят. Никто за руку не подержит, ежели не внучка. Красива наша Варвара, скажи? В самый цвет свой входит, в самую силу, как ты когда-то…

– Не смей, – через стиснутые зубы змеиным шипением выдохнула Настасья. А в голосе страх, чистый, как хрустальный ручей. Переливается, журчит. Варвара потянулась ближе к перегородке, бледные пальцы сжались на краю. Выглянула. Встретилась взглядом с насмешливо искрящимися алыми глазами. Бабушка тут же отвернулась, не желая ее выдавать. – Я тебе столько девок прислала, выбирай любую, коль желаешь. А хочешь, мужика пришлю? Кого угодно, только Варвару мою не тронь, для нее другая судьба уготована, слышишь? Не смей травить ее этой проклятой богомерзкой ересью! Не твори с ее судьбой то, что сотворила с нашими. Не сила это, слышишь? Проклятие. Не губи кровь от крови своей.

Руки на кресле напряглись, побелели вцепившиеся в подлокотники пальцы, и Настасья подалась вперед, почти нависла коршуном над беспомощно распластанной по подушкам уставшей женщиной. Варваре бы выйти из убежища, одернуть родную матушку, да только тело парализовало непонятным животным страхом. В глазах бабушки померк насмешливый огонь, улыбку стерло с узких губ. Там загорелось что-то другое, не рассмотреть из своего угла, но что-то темное вскинуло свою голову в глубине старушечьих зрачков, заворочалось. Мать отпрянула, с тихим шелестом платья впечатались лопатки в высокую спинку кресла. Когда переменился голос Аксиньи, тугой узел беспокойства заворочался внизу живота.

– Позабыла ты, Настасьюшка, как яд тот вывел тебя в люди. Запамятовала ты, какой ценой получила драгоценного мужа и пуховую перинку под спину, забывая о мозолях на ладонях? Так я напомню, чтоб благодарной до краев своих стала. Моя это заслуга, и краса твоя моими стараниями выделана. Я тебя создала такою. Твои высоты, твои радости, даже дочь твоя – богомерзких деяний итог. Не забывайся, Настасья.

– Как и вы, маменька. Ежели настоятельного совета моего не слушаете, я запру вас в комнате. И велю до смерти запороть каждую, впустившую мою дочь или на миг позабывшую в ином месте ключ.

Зашелестело мягкое платье поднимающейся женщины, Варвара отпрянула обратно за ширму. Семь быстрых ударов сердца, бьющих в голове колокольным набатом. И дверь прикрылась, в тяжелом замке щелкнул поворачиваемый ключ.

Они вместе молчали. Бабушка думала о своем, наблюдая за петляющим полетом соринки в солнечном луче. Варя пыталась отдышаться: она позволила себе упереться руками в коленки, сгибаясь под тяжестью неожиданного облегчения, и, шумно выдохнув, облизала пересохшие губы.

– Натерпелась, Варенька? Коротать тебе теперь часы со старухой взаперти, пока служанки ужин не поднесут. Недолго мне совсем осталось, до того часа уже и не дотяну. Страшно, что смерть мою увидеть придется, неприглядной она будет.

– Что же вы говорите такое, бабушка? – Варя резко выпрямилась, от перемены положения повело в сторону, заставляя опереться о стену прежде, чем направиться к креслу у кровати. – Расскажите мне, бабушка, о чем вы речь вели? Почему на самом деле мне сюда ходить не дозволено?

Аксинья поманила к себе пальцем, заставляя опуститься на колени перед кроватью. Руки уперлись в холодные, выбеленные долгими стирками простыни.

– Страшится она силы той, что нам по праву отдана. Боится, что не совладает, отреклась – и тебя в клетку золотую запереть надеется. Для нее это лучший исход, выше уже и не чаять. Так боится, что девок одну за другой шлет, то чернобровую, то светлоглазую, будто какая-то из них той силы достойна, того могущества и власти. Будто скину я с себя тот груз, как собака хвостом от подросшего щенка отмахивается. А ты достойна, Варвара, слышишь? Зря боится Настасья, дух твой крепок, не сломишься, не одичаешь. Сила та крылья дает, страшные, черные, да только расправишь их – и она тебя к небу поднимет, возвысит… В твоей крови она, давно тебе дарована. Боится мать твоя, что коснусь я тебя перед отходом, да только дело давно сделано, с рождением твоим это предписано, в крови звериной читается, в вое волчьем слышится. Слышишь? Она бурлит в тебе, зовет. – Голос Аксиньи стихал, замедлялся, последние слова бабушка едва выговорила в подставленное к самым губам ухо. Шепот не грел – жег железом. Уставшие глаза моргнули и прикрылись, дыхание Аксиньи Федоровны выровнялось.

Бедняжка, бред начался, не иначе. С разочарованным вздохом Варвара поднялась, подоткнула одеяло под хрупкие тонкие руки, погладила бабушку по спутанным волосам, поцеловала морщинистый лоб.

Убраться из комнаты было несложно. Не раз она выскальзывала в окна в далеком детстве. Однажды оступилась и упала с крыши конюшни, тогда матушка вызывала врача и долго не отходила от ее кровати. А когда Варя оправилась – еще две седмицы отпускала язвительные замечания в сторону ее рассудка.

Бесстыдно задирая длинные юбки подола, девушка перекинула ногу через узкий подоконник, склонилась, протискиваясь в небольшое окно, и уцепилась за резной отступ. Раньше она была меньше, а завитки аккуратного приметного козырька – больше. Один шаг до крепко спутанных лоз девичьего винограда, аккуратно, чтобы не соскользнули пальцы, а дальше спуститься на вытянутых руках, нашарить лозу постарше и покрепче…

Она сама не заметила, как оказалась на земле. Сердце стучало уже от радости, детское озорство вернуло покой тревожно ворочающейся душе. А сзади, как и когда-то в далеком прошлом, к себе притянули крепкие руки. Огладили живот, дразняще поднялись по выступающим ребрам.

Варя не любила корсеты, не любила ту боль, что неизменно следовала за нынешней модой. И, несмотря на осуждение матушки, надевала их лишь тогда, когда того требовал светский прием или визит гостей. Ей нравилась свобода, возможность дышать полной грудью и наедаться до треска кожи. Варвара любила тепло, что дарили пальцы Грия, любила больше всего на свете и не желала разменивать это чувство на холод сжимающей плотной ткани.

– Припомнили детство свое, Варвара Николаевна? А ежели кто увидит юную барыню за таким непотребным делом? – Мягкий, проникновенный голос послал мурашки по обнаженной шее, от мелодичного тихого смеха взлетела мягкая прядь черных волос, опустилась к ключицам. Она засмеялась в ответ, откинулась назад, позволяя прижать себя ближе к горячему юношескому телу.

Грий. Такой родной и до боли знакомый ей Грий. Он снова приехал в поместье.

Встречаться негаданно стало давней их традицией. С девяти лет, когда погодки остервенело зарывали друг друга в ледяной тяжелый снег. Тогда он кричал, что ненавидит ее и не будь она барской дочкой – непременно утопил бы в пруду. Тогда синеглазый русоволосый мальчишка обзывал ее упырихой и на иностранный манер вампирицей, брезгливо передергивался всем телом, когда Варвара презрительно щурила непривычные взгляду приезжих сиреневые глаза.

Каждую зиму матушка с отцом обновляли семейные портреты, их писал известный на всю империю Евсей Иванович Саломут. На столичный манер, с тонкими мазками и до нелепого смешными белоснежными париками на родительских головах. Умиляясь, матушка попыталась нацепить подобный на Варвару, сражение то длилось долгих двадцать минут, в пылу боя Варя пообещалась выпороть настаивающую нянюшку, служанок и смертельно обидеться на мать. Каждый год портреты в галерее добавлялись в стройный ряд их идеальной семейной жизни. Менялись наряды, разрастались морщинки у глаз, вытягивалась и хорошела неказистая Варвара. А вместе с тем крепла неожиданно возникшая нежная дружба меж барской дочкой и отпрыском художника.

Николай Митрофанович всегда благоволил творческим людям, некоторых из особенно одаренных собственных крепостных он разослал учиться ремеслу в академиях. Разве было что престижнее, чем иметь в своей коллекции прекрасного талантливые жемчужины, которые можно упоминать в широких кабинетах, прикрытых густым табачным дымом?

Вот и Саломуты у них прижились. Распрощавшись по лету, отец и сын отбывали к столичному дворцу и огром – ным роскошным домовладениям столбовых дворян. Работая не покладая рук до первых морозов, они непременно возвращались зимою в их тихое поместье на окраине Костромской губернии. Пока столицу охватывали скука и холод, они грелись у камина, смеялись и обсуждали новости. Грий неспешно перенимал искусство отца. А она стала его первой натурой.

Варваре принадлежала первая картина, вышедшая из-под его кисти. Ей принадлежал первый поцелуй и первая влюбленность юноши. Молодой барыне хотелось верить, что и его сердцем она завладела так же безраздельно. И он ни разу не позволил ей в этом усомниться.

Целовал руки, бросая искрящиеся озорные взгляды из-под густых пшеничных ресниц. Шептал горячие слова, от которых сладко крутило нутро и трепетно заходилось сердце, разливая по щекам румянец.

По достижении совершеннолетия и достойного мастерства в своей профессии Грий начал приезжать в поместье Глинки и летом. Основную клиентуру взял на себя отец, управлялись с заказами они ловчее, и теперь времени на встречи было больше. Матушка всегда радушно принимала младшего из рода Саломутов. Однако с каждым годом внимание ее к Грию становилось все пристальнее, и Варваре хотелось верить, что о взаимных чувствах она догадается не ранее, чем юноша решится к ней посвататься.

Может, сие событие обрадует ее этим летом? Варвара достигла совершеннолетия, мысли о их совместной жизни, пусть и не такой беспечной, заставляли сердце трепетать и волноваться.

Прохладные пальцы девушки опустились на загорелую кожу скулы, скользнули к губам ласкающим движением.

– Ежели кто-то увидит сейчас барыню, не о тех непотребностях языки понесут по округе. Грий, ты вернулся. – Она повернулась в объятиях, мягко коснулась кончиком носа гладко выбритой щеки, потерлась, прикрывая глаза. Гармония и покой. Варвара чувствовала себя так мирно, когда он был рядом.

– Настасья Ивановна всю усадьбу переполошила, впервые меня не встретила. Каждая служанка твое имя кличет, разве что только под кустами не выискивают. – В мягком голосе улавливалась лисья насмешка, пальцы Григория поймали подбородок, приподняли лицо, и она встретилась с теплым искрящимся взглядом. – Приворожила меня, не иначе. Ведьма моя, душа моя, ни на миг не забыл…

Опустил голову, и Варвара потянулась навстречу манящим приоткрытым губам. Сколько еще им так втихомолку видеться? Страх, что матушка отвергнет несостоявшегося жениха, был силен, он ворочался змеями в животе, давил, крутил в узлы и заставлял леденеть кончики пальцев. Разве многого Варваре хочется? Не выйдет получить материнское благословение – сбегут. Как пить дать сбегут. Будут вольными, свободными. Грий станет рисовать знатных господ, она приживется гувернанткой в чужом барском доме при озорном ребенке, которому положено знать азы счета и азбуки. Варвара поможет освоить этикет, танцы и иностранные языки. А затем будет гордиться поступившим в гимназию малышом, станет чаять о его продвижении вперед: университет, высокие должности, хорошая обеспеченная жизнь.

У них всегда будет выбор. Если человек не видит выхода из западни, значит, он недостаточно решителен или сломлен. Чудно, но уверенность в себе и боль распахивают двери, в которые раньше ты бы и не шагнул.

Украденный поцелуй был сладким, глушил, пускал шумную горячую кровь по ушам. Она прижималась к Грию сильнее, чтобы чувствовать каждый изгиб тела, впитывать запах, таять восковой свечой в подхвативших сильных руках. Когда его язык скользнул в рот – мягко, без напора, – она почти уверовала в существование рая. Рай здесь, рядом с ним.

Послышавшиеся громкие причитания за углом дома заставили их отскочить друг от друга. Оглушенная поцелуем, Варвара не сразу разобрала слова. Переводила ошалелый взгляд широко распахнутых глаз с лукаво улыбающегося Григория на выходящих к аккуратной дорожке служанок.

– Легко говорить тебе, Мавра, барыня-то наша совсем из ума выжила. За косу знаешь как оттаскала? Да кричит, ключом перед носом размахивает. Говорит, ежели, девка, не найдешь теперь Варвару Николаевну – продам и глазом не моргну. Да как же так, я ж в семье самая старшая, кто Мирошку моего досматривать будет? Ребенка горького? – Визгливые ноты опускались, грозясь перерасти в громогласный рев. Стоило служанке поднять голову и увидеть у разросшихся лип Варвару – причитания стихли. Девка взвизгнула, широко всплеснув руками, и бегом ринулась в ее сторону, падая в траву на колени. Взметнулась и опустилась рядом порядком потрепанная коса. Видно, матушка и правда оттаскала крепостную за волосы. К великой досаде Варвары, она заревела. Громко, во весь голос. Видно, напряжение и страх сделали свое дело.

– Не губите, юная барыня, не на кого оставить брата моего, матушка ваша зверствует, вас к кабинету кличет. Господа ради, Варвара Николаевна, пойдемте к кабинету, век вашей доброты не забуду! Только не губите, не хочу я из родной избы уезжать, продаст меня барыня, клялась, что продаст.

Скользнули в дразнящей ласке по спине тонкие пальцы художника, в глазах Грия – насмешка. Хитрый плут поклонился, мазнув покрасневшими зацелованными губами по костяшкам ее пальцев, и неспешным шагом отправился к конюшням проверять свой багаж. На Варином же подоле болталась голосящая крепостная, монотонно припечатывающая лоб в пышные травы. Жалость к себе больно куснула за подбородок. Надо же, как никчемно закончилась первая встреча после долгой разлуки.

– Полно тебе, не реви, иду я уже. – Ей пришлось потрудиться, чтобы выдернуть платье из цепких рук служанки. Вой мигом стих. Проворно вскочив на ноги, та громогласно хлюпнула красным носом и вытерла дорожки слез рукавом рубахи.

– Благодарствую, Варвара Николаевна.

Она так и тянулась всхлипывающим хвостом до самого кабинета. Шаркающие шаги вызывали раздражение, но как нельзя кстати отрезвляли. Коридор сменился узкой лестницей на второй этаж. А Варвара не видела ступенек. Перед глазами – солнечный силуэт горячо любимого, возмужавшего за полгода Грия.

Глава 2. Убийца мечты

Дверь кабинета оказалась неплотно прикрытой, через широкую, в два пальца, щель доносился знакомый басовитый голос. Варвара замедлила шаг.

Генерал-аншеф Российской империи Артемий Агафонович Брусилов. Сила, величие и гордость. О высоком положении и статусе в нем говорило все: идеальная военная выправка, ровная осанка, уверенность в четких резких движениях и умение говорить прямо, не прикрывая смысл тонким кружевом лести. Даже человеку, не знающему о его роли в военных полках Российской империи, Артемий не мог показаться добронравным или мягким мужчиной. Рядом с ним робели высшие чины, замолкали светские львицы, привыкшие снисходительно изгибать губы в улыбках и поддевать собеседников. Напряжение становилось почти осязаемым.

Первый раз Варвара и ее матушка встретились с благородным семейством Брусиловых на охоте у мелкого дворянина Грасова, распоряжающегося некоторыми селами на юге губернии. Сын генерала обратил на Варю внимание благодаря дозволению ее матушки участвовать в охоте. Еще бы, уму непостижимо: женщина не просто по-мужски уверенно держится в седле, она недурно справляется с ружьем. И все это с легкой подачи аристократичной матери. Езда подобным образом у высшего сословия считалась бесстыдным неблагопристойным кокетством. А ежели начать разговор про охоту… К безмерной радости Вари, выросшая в сельской местности Настасья Ивановна считала эту забаву невинной, а глядящие в рот стремительно богатеющей барыне подруги старательно закрывали на это глаза. Более того, разве не выглядит пышущая здоровьем женщина на лоснящемся жеребце невероятно? После озвучивания этих мыслей за чаепитием в высокой беседке поместья Настасья с интересом слушала, как все большее количество юных аристократок в соседних поместьях проявляют интерес к конным прогулкам. Теперь Варвару осудить никто бы и не взялся.

А Варя не спешила разочаровать мать правдой: забиралась в седло она не для жарких взглядов в ее сторону и коленопреклоненных женихов у порога. Свобода. Беспечный стремительный полет вперед, когда ветер выбивает из головы все мысли, оставляя ощущение безграничного счастья. Когда травы стремительно сменяют друг друга под мощными копытами послушного жеребца, когда в его прыжке она с заливистым хохотом жмется к лоснящейся, покрытой конским потом шее, щуря глаза.

В день охоты она так же наслаждалась свободой. И, глупо позабыв о роли женщины в высшем обществе, увела у младшего Брусилова добычу. Каков скандал, лучший охотник губернии не успел поднять ружье, когда девчонка сделала свой выстрел! И попала. Дикая коза была не первым ее трофеем, но неожиданно приятным. Самуил отвесил ей шутовской поклон и вернул ружье за плечо, его привычка щуриться проявилась и тогда – он почти насмешливо наблюдал за тем, как Варвара ловко спешивалась с лошади.

Вечером порядком подуставшие гости отужинали этой козой и десятком запеченных в меду кроликов. Из-за окна доносилась брань воюющих за потроха охотничьих борзых, за столом велась веселая перепалка молодых охотников. Юноши не упустили момент подшутить над Брусиловым: сегодня главное блюдо было не его заслугой. Он снисходительно слушал, откинувшись на спинку широкого стула, обитого затертым зеленым бархатом, и улыбался. Надеясь скрасить неловкий момент, Варя предложила забрать ему голову животного для настенного чучела. Всем давно было известно, что тот увлекается собиранием охотничьих трофеев в московском домовладении. «Пусть останется доброй памятью о вашей встрече с первым охотником женского пола». Тогда он не отказался.

Как следует распрощаться они не сумели, Артемия Агафоновича отозвали срочным письмом в Петербург, сын поехал вместе с ним.

После матушка долгие дни воспевала оды их семейству. Несказанная радость: сам Самуил Артемьевич показал свое расположение к Варваре, проявил интерес и уделил время, прогулявшись по саду. Долгие воодушевленные речи Настасьи не трогали Варвару, как и сам Самуил. Оно и к лучшему, что в Костромскую губернию Брусиловы не возвращались два года. Тяжелая служба и широкие владения занимали все время знаменитого рода, некогда было им видеться с провинциальной мелкой знатью. Особняк их порос ядовитыми вьюнками, отчаянно любящий пиво домовладелец работал спустя рукава. Вскоре Настасья Ивановна разочаровалась в своих ожиданиях и забыла о встрече, оказавшейся совершенно не судьбоносной.

И надо же, теперь Варвара снова слышала громогласный низкий бас. Служанка за спиной не заметила ее заминки, чувствительно наступила на ногу и рассыпалась бы в глупых громких извинениях, если бы Варя не взмахнула коротко рукой. Достаточно воплей, девушка не жаждала раскрывать свое присутствие раньше времени.

Дурное действие стало входить у нее в привычку, не иначе… Барыня аккуратно приблизилась к двери. Тонкая полоска света лизнула темное платье и кончики туфель.

– К двадцати годам получить такое выдающееся звание. Право, Артемий Агафонович, ваш сын достойный преемник вашего дела. Подумать только, майор конного полка! – В голосе матери угадывались искренние нотки благоговения. Руки были невинно сложены перед собой, в глазах – знакомый Варе расчетливый огонь, никак не подходящий к нежной улыбке, растягивающей губы. Седеющая голова генерала коротко кивнула, соглашаясь принять неприкрытую лесть.

– Вы сделали хороший выбор, ровно как и я. Что им томиться друг по другу, верно говорю? Вы только представьте: почти вся Костромская губерния под одним началом, сколько средств и возможностей? Домовладение в Москве, вскоре я намерен обзавестись еще одним в Царском городе, не каждый похвалится подобным, а?

– Верно-верно, моя благодарность вашему выбору не знает границ! – Обходя широкий стол, Настасья часто кивала, губы были приоткрыты, в волнении быстрее ходила грудная клетка. Наблюдая за этой женской несдержанностью, генерал добродушно рассмеялся. Похоже, матушка урвала хороший кусок.

Задумавшись, Варя припомнила, что матушка планировала реформу лесного хозяйства. Для увеличения собственного благосостояния семейству Глинка нужна была поддержка. Как же в те годы она рассчитывала на Брусиловых. Должно быть, ее предложение запоздало, но заинтересовало военного.

Только что-то здесь не вязалось, шевельнулась в груди тревога. У Варвары не было времени поразмышлять об этом. Мужчина уже сделал несколько широких шагов к двери.

– Прошу простить мне мою поспешность и несоблюдение всех манер. Совсем скоро мне надобно отбыть ко двору, прежде я хотел исполнить свой отцовский долг.

– Ох, бросьте, вам простить можно и куда большее, Артемий Агафонович, не смущайте меня своими извинениями. В конце концов, все решилось как нельзя более благополучно, а уж где и как – не столь важно.

Старший Брусилов начал оборачиваться, и Варвара резко шагнула назад, опустила вниз голову. Пальцы придерживали платье, нога неспешно потянулась вперед за мгновение до того, как дверь распахнулась. Укорить девушку в подслушивании было сложно: вот она, только шагнула в назначенное матушкой место, изумленно распахивая глаза при виде незваного гостя.

– Варвара Николаевна, вы неизменно прекрасны. – Коротко кивнув, Артемий не остановился, чтобы соблюсти правила этикета. Быстрый шаг уже нес его вниз по ступеням. – До встречи на балу, для меня и моего сына будет честью принять таких долгожданных гостей.

Она не успела поблагодарить за приглашение. Когда Варвара нашлась с ответом, дверь в поместье уже захлопнулась. Стало тихо.

Сзади на плечи опустились руки Настасьи, неожиданно ласково погладили предплечья, опускаясь к горячим пальцам.

Вот бы она забыла о дурном разговоре с бабушкой, вот бы приезд Артемия Агафоновича переменил ее настроение и Варваре не пришлось выслушивать укоры и горькие речи о материнском разочаровании…

Так и вышло. Неожиданно воодушевленная матушка ободряюще поправила тонкие рукава ее платья и повернула Варвару к себе лицом. Радостно улыбающаяся, с искрящимся взглядом. Отчего же внутри так неприятно похолодело? Будто предчувствие надвигающейся беды лениво мазнуло по позвоночнику и, цепляясь за подол, потянулось кривыми когтями вверх, готовое сжать в жадных тисках горло.

– Мы сегодня едем на бал к Брусиловым, к шести часам будь готова. – Бровь Варвары иронично приподнялась, но девушка смолчала. Дурным тоном было предупреждать о светском событии пред самым его началом, если Артемий Агафонович был так занят подготовкой, он всегда мог отправить письмо с подручным за несколько дней до банкета. Вечно осаждающая дочь и указывающая на малейшее нарушение этикета Настасья словно не видела в этом ничего неправильного. – Совсем мало времени, надо же. Пока девки натаскают в бадью воды, пока прическа. А платье. Варвара, оденься посвободнее, твой гардероб напоминает одеяния вдовы. Наверняка будет душно, выбери что-то не столь строгое. И не черное.

Воодушевленная предстоящими сборами женщина небрежно провела ладонью по щеке дочери и метнулась вниз к ступеням. Будь ее воля слабее – Настасья Ивановна сама понеслась бы к кадкам с подогретою водою уже в этот миг. На первой ступеньке матушка неожиданно запнулась, пальцы вцепились в узкое перило, и она обернулась через плечо, энергично взмахнув свободной рукой, чтобы не свалиться вниз.

– Совсем позабыла. Запиши в карне⁴ сразу: твои вальс и котильон уже заняты Самуилом Артемьевичем. Было бы невежливо отказать хозяевам торжества, верно же?

Два танца сразу. Губы сжались в суровую линию, Варвара сделала шаг вперед.

Если матушка желает втянуть ее в скандал – нужно поступать именно так, иного исхода у подобного деяния не будет. Варвара помнила, чем такая вольность обернулась для бедной Степаниды – дочери небогатого помещика. На языках ее легкий нрав носила не только Костромская губерния, но и соседствующие с нею Вятская и Ярославская. Скучающая без развлечений провинциальная знать своими языками выполоскала ее кости до дивной безупречной белизны. Бедная девушка, поддавшаяся обаянию приезжего офицера, еще три года содрогалась от любого приглашения на танец. Неизменно оставляла чернильные кляксы в карне и путалась в ногах во время мазурки. Это совсем не помогало очистить ее репутацию. Шептались, что по приезде домой ее отходила розгой родная матушка, упустившая вольность дочери на танцевальном вечере.

– Никак вы за него на танцы зовете, матушка? Я полагала, что кавалер должен сам пригласить даму. Благопристойность обязывает.

– А ты и дальше полагай, Варя. Только в карне запиши, не забудь. Не волнуйся, все обустроится как нельзя лучше. Местным кумушкам полезно понервничать, о своей судьбе тебе волноваться не придется, слово даю.

Темнота нижних ступеней скрыла ее силуэт. Варя так и осталась наверху, глубокая линия неровных морщинок на нахмуренном лбу не разгладилась – весь вид ее выражал осуждение.

Не свойственна матери импульсивность и необдуманность, а значит, одна Варвара пребывает в неведении относительно ее планов. Эта удручающая очевидность испортила юной барыне всю подготовку к вечеру. Словно назло куда-то запропастился Грий.

Осталась холодная вода в высокой бадье да умелые руки личной служанки, затягивающие корсет так туго, что едва хватало воздуха на мелкий вдох. Тому выдумщику, который придумал истязать несчастных женщин узкими платьями, из которых норовит выскочить пышный бюст, и мудреными прическами, Варвара с удовольствием бы отсекла голову.

К поместью именитых соседей они прибыли вовремя. Во дворе уже стояли несколько экипажей, из распахнутых дверей усадьбы доносилась музыка.

Костромская губерния не отличалась пышным дворянским сословием, но в каждой из семей воспитывалось по несколько детей, оттого их количество в бальных залах казалось внушительным. Год ее рождения был богатым на барских наследников – никогда Варино карне не пустовало, порою она позволяла выбирать себе спутника на танец под одобрительным материнским взглядом.

По словам столичных господ, провинциальные балы отличались очаровательной легкостью и простотой. Степенный полонез не длился тридцать минут, а количество столпившегося народу не мешало ходу танца. Если здесь веселилась и цвела молодежь, то на императорских приемах преобладала знать далекого от хлопотной молодости возраста. Балы превращались в нудные завуалированные оды престолу, принижение заслуг и богатств друг друга. Едино весело и там, и здесь было пожилым мужчинам, раскидывающим карты в плотных клубах табачного дыма.

Поместье Брусиловых было вдвое больше их собственного: высокие внушительные люстры с тысячами свечей, вычищенные до блеска канделябры на стенах и легкая музыка, плывущая над головами приглашенных. Мать заметно нервничала – одетая по последнему писку моды, она предпочла выгодно оттеняющий ее черный волос бордовый цвет и легкую волну кудрей вместо высокой замысловатой прически. Варвара же нарядилась в платье глубокого синего цвета. Тонкие оборки скромно прикрывали квадратный вырез, делая его не таким приметным, открытые руки и плечи вечером неизменно станут местом пира для комаров и мошек. Всяко лучше, чем нежно-лиловое, которое так настоятельно и долго советовала ей матушка и почти натянула силой поверх исподнего. Тот маленький клочок ткани, которому полагалось находиться на груди, явно не соответствовал ни единому правилу приличия, о чем Варя и заявила, категорически отвергнув ее выбор.

Как и полагается, отец и сын встречали гостей у дверей. О, об их родстве можно было и не говорить, это понял бы каждый. Оба высокие, широкоплечие, они возвышались на две головы над толпою и казались воистину огромными. Но не было в них неповоротливости и неловкости, свойственной высоким крупным людям, – что старший, что младший казались затесавшимися в толпу бедных овец хищниками.

Солдатские парадные мундиры подчеркивали мускулистость рук, стройность торса, широкие плечи и сильную спину. Идущие перед Варей и Настасьей к выходу девушки нестройно хихикали в белоснежные перчатки, стреляли взглядом в Самуила.

«До чего же хорош собой», «А какая выгодная партия», «Проникновенный взгляд, подайте нюхательные соли, я сейчас потеряю сознание или самообладание. Еще не решилась…»

А Варвара смотрела вперед и ничего из того не видела. Сравнивала. Светлый волос почти как у Грия, но если у художника он переливался теплыми оттенками жидкого золота, у Брусилова он был сероват, неприметен, казался тусклым. Аккуратная линия носа, такие же широкие, как и у нее, четко выделяющиеся скулы, грубая, небрежная линия узкого рта. Не было в нем чувственности, он походил на статую из мрамора. Холодная красота. Неживая.

Она не сразу поняла, что вот уже несколько мгновений Самуил молча пропускает новоприбывших в дом, не рассыпаясь в благодарственном приветствии, как отец. Взгляд ее фиолетовых глаз упирался в его темно-серые, холодные и глубокие, словно грозовые тучи. И эти глаза насмешливо прищурились. Варя не увела взгляд, как полагалось поступать. Внутри поднималась волна невесть откуда взявшегося протеста, барыня выше вздернула подбородок.

Самуилу стоило бы отвернуться, разочароваться в вызывающем поведении. Его же, напротив, это позабавило. Уголок губы дернулся, неровно приподнимаясь, словно мужчина сдерживал улыбку, а затем он совершенно бесчеловечно и нахально ей подмигнул. Вызывая бурный всплеск негодования у оборачивающихся девиц.

Бесстыдство какое!

Варвара недовольно цокнула языком и, отвернувшись первой, с нажимом растерла переносицу. Так поддевает друг друга босоногая крепостная ребятня, никак не высшее сословие.

Совсем скоро они поравнялись с широкими дверьми, на пороге Артемий Агафонович склонился в приветственном полупоклоне, едва касаясь губами костяшек материнской руки, закрытых легкой бордовой перчаткой.

– Рад видеть вас и нашу превосходную Варвару Николаевну. Проходите же, совсем скоро мы присоединимся к вам.

«Нашу». Губы Вари изогнулись в вежливой холодной улыбке, приветствуя хозяев, она присела в поклоне.

– Для нас большая честь быть здесь, ваше высоко – превосходительство. – В голосе матери тягучей нежностью переливались лесть и раболепие. Ее поклон оказался глубже положенного. Чем заслужил генерал-аншеф такую изумительную покорность матушки? Всегда холодная, расчетливая и черствая, с высшими по чину она держалась уважительно, но гордо. Не позволяла заискивающим ноткам скользнуть в голос, ни единого разу не унизилась, принижая свой род и возвышая иных. О холодном, почти мужском расчете ее матери было известно каждому. А сейчас Варвара глядела и не узнавала. Это настораживало куда больше, чем отеческое «наша» из уст постороннего их роду мужчины. – Пойдем же, Варвара, судари еще порадуют нас своим вниманием.

Они шагнули внутрь, в просторный коридор и великолепную бальную залу с распахнутой дверью в сад. Свежий воздух врывался в поместье, от легкого сквозняка подрагивал огонь свечей, взлетали и опускались легкие оборки на пышных платьях. Привычный уклад.

Всюду сновали ухажеры, с поклоном интересующиеся, занят ли определенный танец, и томно улыбающиеся девицы, стреляющие хитрым взглядом из-под полуопущенных ресниц. Коварные волчицы в овечьих шкурах, стремящиеся затянуть в свои хитро сплетенные сети жениха побогаче, с сословием повыше.

В танцах было свое очарование, возможность унестись вслед за музыкой, наслаждаясь шумно трепыхающимся в груди сердцем. Здесь, как и на охоте, Варвара могла быть несдержанной, необузданной. Степенные медленные танцы сменялись резкими, наполненными страстью и жизнью. Быстро заполнилось карне, к вальсу стремительно разбились на четверки пары.

Запыхавшаяся, ожившая, она не пропустила ни единого танца. Раскраснелись щеки, загорелись глаза, от сдерживаемого смеха ужасно разболелись поясница и живот. Сегодняшний вечер запомнится ей надолго: словно соревнуясь в забавности, кавалеры припоминали неловкие случаи и рассуждали на легкие темы, искрометно блистая отменным чувством юмора. Было бы сложно иначе: фривольные, чувственные разговоры она категорически отвергала.

В промежутках между танцами младшая Глинка скользнула к столам – мать уже была там в окружении мужчин. Обсуждать дела на приемах было делом обыденным. Но редко когда дела эти так цепко и серьезно вела женщина – за долгие годы жизни без отца общество научилось видеть в ней не хрупкую сударыню, а равного партнера. Стекольная мануфактура Глинки расширялась, приносила стабильно высокий доход. Теперь матушка задумалась о возможности увеличить свои владения и приобрести в кредит несколько лесопилен. На вопросительно приподнятые брови Настасьи Ивановны Варвара расслабленно кивнула, широко улыбнулась. До танца еще есть немного времени, в горле першило и давно пересохло, хотелось пить. Прохладное вино расслабило, остудило пылающие руки и щеки. Захотелось снять перчатки и помахать горячими пальцами в воздухе, остужая бушующую в венах кровь. Может быть, перед банкетом ей удастся улизнуть в сад? Через открытые двери дурманил запах кустовых роз и гортензий, узкие дорожки вели вглубь, к мерно журчащему широкому фонтану.

От размышлений ее отвлек появившийся рядом Самуил. Воистину удивительно: как такой огромный человек может подобраться совсем незаметно? Его тихий голос прозвучал у самого уха, всколыхнулись подкрученные черные пряди волос, задетые его дыханием:

– Позволите пригласить вас на вальс?

– Как я могу отказать вам, ваше высокоблагородие? – Голос вздрогнул, в него тайком пробрались ехидные ноты. – Он вам отдан задолго до начала бала.

Не бывало в жизни Варвары такого, чтоб о танцах за кавалера просила собственная мать.

Чужая широкая рука в замшевой перчатке уверенно сжала протянутые пальцы. Зазвучал вальс. Романтический и безумный, дозволяющий куда больше, нежели иные танцы. Здесь было все: и плывущие повороты, и руки Самуила на талии, и ощущение короткого взлета, и падение сердца с очередным разворотом. Мужчина вел уверенно и легко, не тушуясь и не спеша. Разве можно было ожидать иного от их знаменитого рода?

Кружил ее, а затем притягивал непозволительно близко. Так, что трепещущее за ребрами сердце слышало гулкий стук чужого. Варвара подняла голову и снова встретилась с хищным прищуром темно-серых глаз. Уголок губ мужчины потянулся вверх в кривой усмешке.

– Вы прекрасно вальсируете, Варя. – Он намеренно переходил границу, понижая голос до бархатного шепота. Пальцы на талии дразняще сжались, большой очертил виток золотой вышивки. Варвара не растерялась.

– Варвара Николаевна, – поправила барская дочь с учтивой улыбкой ледяным голосом. Ей не хотелось флиртовать и слышать обольстительные речи. Она обещала танец, не большее, так отчего он чувствовал себя столь самоуверенно? – Мне лестно ваше внимание, но прошу вас: не переступайте границы дозволенного. Я не из тех, кто любит подобные игры.

Поворот, накал музыки, взлетели к потолку высокие ноты, ускорились танцоры. Теперь пары не просто кружились – летели над полом, переливались всеми оттенками платьев, мелькали темными фраками и белоснежными перчатками мужчин. Совсем скоро музыка оборвется, оставляя последние ноты сладким послевкусием.

Ответ не сбил дыхания, шумно выдохнув с последним словом, она послушно последовала за партнером, уводя взгляд в сторону. Самуил продолжал наблюдать за ней. Господи, Варя предпочла бы, чтобы он запнулся, отдавил ей ногу и у нее появилась причина улизнуть. Мерзавец танцевал слишком хорошо, но расстояния между ними бессовестно не оставлял.

– Разве? Я полагал, что вы подарили мне два танца с пылкой надеждой на нечто большее. – Самодовольно. Низкий голос завибрировал, запылал от самовлюбленной подначки. Варя резким движением вскинула голову, едва не запнулась, почти сбилась с быстрого шага.

– Мне не дали выбора. Не заставляйте разочаровываться в вас, ваше высокоблагородие. Я могу начать горько жалеть о том, что меня вынудили уделить вам мое внимание.

Он рассмеялся. Склонил голову, касаясь губами ее виска, и Варвара забыла о танце. Попыталась отпрянуть, выдернуть пальцы из уверенной грубой хватки, впервые она почувствовала, как ускользает уверенность в собственной силе. Так чувствует себя цыпленок, когда лис пробирается в курятник для жестокой кровожадной поживы?

– О, поверьте, вы успеете привыкнуть к моему вниманию, я научу вас щедро одаривать меня своим. Где ваша пылкость, которую прежде я встречал на охоте? Где тот огонь, который я вспоминал ночами? – Последний поворот – и танец оборвался. Мужчины разжимали руки и отходили для поклона, а они так и продолжали стоять в центре зала, Самуил провокационно прижимал ее к себе, касаясь дыханием волос. – Нет нужды сдерживать себя, Варя. С женихами дозволено куда большее, чем просто два танца.

С женихами? Воздух выбило из легких, перед глазами пошатнулся мир. Проклятое вино и жмущий корсет! Не было нужды волноваться, самоуверенный наглец хотел сбить ее с толку, не иначе. Стопа Варвары скользящим движением двинулась вперед, платье коснулось горячего бедра Самуила, а затем каблук чувствительно, с изрядным нажимом опустился на его ногу. Внутри бурлило негодование, щеки пылали. Пара начала привлекать лишнее внимание.

– Скорее черти полезут из ада, чем я выйду за вас замуж. Со всем моим уважением.

Не поверил. Снисходительно улыбнулся, выпуская ее из своей хватки. Медведь, не иначе. Лишенный манер, обходящийся грубой силой.

– Твоя мать дала свое благословение. До венчания осталось не больше месяца. А затем ты, вместе с необузданным нравом и ядовитым языком, станешь моей. – Короткий поклон в конце танца, но расчетливый взгляд до последнего цеплялся за ее побледневшее от сдерживаемой ярости лицо. – Каждый танец, каждый вдох и выдох. Скоро все это станет моим, я с нетерпением буду ждать того мига, когда сумею приструнить тебя.

Не дослушав, девушка развернулась резким рывком, почти бегом направилась к столам. Не могло быть это правдой, ее мать не могла оказаться настолько черствой и бессердечной, чтобы заключить союз против ее воли! Репутация неприступной, холодной девицы сыграла с Варей дурную шутку. Он всерьез возомнил, что ее поведение – брошенный вызов.

Настасьи Ивановны там не оказалось, она исчезла из бальной залы вместе с отцом Самуила. Злость разрасталась, поднималась к горлу обжигающей жаркой волной.

Гостиная, вестибюль, бильярдная и библиотека. Варвара распахивала каждую дверь парадной части дома. И нигде не находила мать. Когда взгляд поднялся к широкой лестнице, ступени которой были обиты темно-красным бархатом, цепкая узкая ладонь сжала предплечье так сильно, что ногти-полумесяцы чувствительно впились в кожу.

– Варвара, разве полагается гостям игнорировать обещанные танцы? С минуты на минуту музыканты начнут играть котильон. Тебе подобает быть рядом с гостеприимным хозяином усадьбы.

– Просто хозяином усадьбы? Или женихом? – Это прозвучало так любезно и натянуто, что стало очевидно: Варя раздосадована. Учтивая улыбка, сцепленные у живота руки, костяшки побледнели от силы, с которой переплелись пальцы. Стоящий подле Артемий Агафонович и не подозревал, что через пару мгновений кажущаяся спокойной, почти умиротворенной девушка может перемениться, показать настоящие клыки.

Настасья Ивановна знала о характере своей дочери куда больше, пальцы на руке сжались с такой силой, что Варвара рвано выдохнула, переступила с ноги на ногу. В нежном, казалось бы, легком голосе она услышала угрожающее змеиное шипение.

– Жених хотел донести добрую весть сам, я не могла отказать в столь романтичной просьбе. Ну же, не разочаровывай его долгим отсутствием, порадуемся позже.

«Порадуемся». Удрученно опустились уголки губ, Варвара отпрянула, стоило материнской руке разжаться. Продала. И радовалась она не сделке, о которой грезила долгие годы, нет, мать пировала на останках ее несбыточных надежд и чаяний. Она предпочла отдать свою дочь, не спросив у нее мнения, не дав выбора. Стало горько и обидно, а хуже делалось оттого, что пришлось послушно развернуться и направиться к бальной зале.

Что еще ей оставалось, когда десяток ушей ловил каждое слово, а любопытные взгляды цеплялись за напряженных барынь семейства Глинка? Совсем скоро услужливые языкастые тетушки разнесут по всему залу весть: Варвара Николаевна Глинка удачно влюбила в себя самого Самуила Артемьевича.

А какие надежды были на молодого майора у нежной половины дворянства, какие чаяния! И достаться холодной ведьме-барыне… Невосполнимая утрата.

Самуил был на виду и на слуху, пред ним робела большая часть, а меньшая бесстыдно заводила откровенные призывные разговоры. Его имя гремело на всю столицу: выдающийся молодой военный, первый дуэлянт. Он всегда стрелял в цель, бил без промаха и словом, и делом. Совсем скоро с майором конного полка научились считаться, его не просто уважали, нет – его боялись. Только отчаянный глупец посмел бы бросить в лицо младшего Брусилова оскорбление или насмешку. Потому что это были бы последние слова пред кровавой расправой.

Когда Варвара подошла к бальной зале, заканчивалась кадриль. Этот обещанный танец она сорвала. Неудавшийся юный ухажер вымученно улыбнулся с края зала и вновь уткнулся в карты, прикладываясь к стакану с коньяком. Видно, занял нежданно освободившееся время со стариками, предпочитая карты новым поискам дамы.

Взгляд зацепился за шагающего по комнате Самуила. Неспешного, расслабленного и вальяжного. Его поступь еще не напоминала железную выправку военного. Но стоило ему почуять на себе взгляд и повернуть голову – шаг переменился. Стал резче, стремительнее. Сердце трусливо екнуло, захотелось спастись постыдным бегством. Да разве ж она позволила бы себе так глупо лишиться остатков гордости? Зазвучали первые аккорды, Варя достойно шагнула навстречу.

Котильон всегда был танцем-игрой, танцем-флиртом. Для Варвары же он обратился в отчаянное сражение. Вот он, главный противник. В холодной улыбке изгибал суровую линию тонких губ. В темных грозовых глазах клубилось веселье. Наслаждался ее безысходностью, впитывал. Ждал смирения или горьких слез и мольбы? Тонкие пальцы сжались светлой замшевой перчаткой. Они сделали первый шаг, стали в круг пар.

Легкие семенящие шажки навстречу стоящей напротив девушке, едва касающиеся друг друга изящные руки в разноцветных перчатках, улыбки. Наигранное бегство от собственных партнеров, заинтересованные взгляды, брошенные из-под полуопущенных ресниц.

А Варвара чувствовала себя жертвой по-настоящему. Свободно выдыхала, стоило увеличиться расстоянию меж ними, и сгорала от беспомощной злобы, когда в танце партнеры нагоняли партнерш. Его широкие руки на собственной талии жгли сильнее каленого железа. Барыня их возненавидела.

Возненавидела наклон светловолосой головы к ее виску, едва различимые вдохи, когда тело его напрягалось от дразнящей близости. Последний отзвук мелодии стал для нее благословением. Дамы присели в ответных поклонах перед кавалерами.

– Я провожу на ужин. – Самуил уверенно протянул ей руку, Варвара сделала поспешный шаг назад, едва не сбивая шагающую мимо увлеченно болтающую пару.

– Благодарю, но я вынуждена отказаться. От жары и танцев у меня разболелась голова, я предпочту забрать экипаж и вернуться домой. Буду благодарна, если вы передадите эту весть моей матушке и гостеприимно одолжите ей свой. Вас не затруднит найти с ней общий язык, в этом нет сомнений. – Молниеносный словесный выпад, последние слова перешли в разочарованный шепот-выдох. Едва слышно. Он слышал.

Сделал шаг вперед в опустевшей зале. Музыканты отошли от инструментов, гости отправились за широкие столы на веранду. Эхо их голосов улетало к высокому потолку, разбивалось о десятки зеркал на стенах.

Вот они, замершие друг напротив друга. Демонстративно стягивающая с рук перчатки Варвара, дающая понять, что светский прием для нее окончен вместе с этой беседой. И азартно подающийся вперед Самуил.

Она не отступила, не позволила загнать себя в угол. Он давил пространство вокруг нее, сжимал, перетягивал на себя все внимание. Так близко, что, склони она голову, щека легла бы на парадный мундир. Откровенно издеваясь, Самуил прихватил ее подбородок указательным и большим пальцами, заставил поднять лицо.

– Разве это не посчитается дурным тоном?

– Моя головная боль? Увольте, что может быть естественнее подобного явления? Душная погода, вино и танцы, а затем столь неожиданная новость… Любой бы подурнело.

Мужчина наклонился ближе, еще немного – и губами заденет ее губы. Резкий рывок головы. Ничего не вышло. Пальцы, словно стальные, не позволяли увернуться, отступить. И тогда она поступила единственным верным способом. Варвара сказала правду:

– Я не выйду за вас, Самуил. Дело не в вас, клянусь Богом. Мое сердце давно занято. Я не сумею стать вам примерной женой.

Он будто не услышал. Проклятый мужчина смеялся у самого рта Варвары, щекотал дыханием губы. В легкие ворвался тяжелый древесный запах, перемешанный с сигарным дымом.

– Станешь. – Так легко и просто, словно это единственное верное мнение. Не задумываясь ни на миг, не вслушиваясь в смысл искренних фраз. Ему просто хотелось так. А на Варины чувства было глубоко плевать. – Я научу тебя быть примерной, Варя. Ты забудешь обо всех, кто был до. Перебью их, отправлю на тот свет каждого, кого заподозрю в чувствах к тебе. Потому что ты моя. С того самого момента на охоте, когда попыталась задеть мое самолюбие. С тех балов, во времена которых не замечала меня в толпе, не жаждала моего общества. Ты полюбишь меня, можешь быть уверена. Проникнешься чувствами так сильно, что едва сможешь дышать. Не ко мне, значит, к нашим детям и всему, что я положу к твоим ногам. Чем скорее ты примешь это как данность, тем проще станет. Тебе непременно следует поступить именно так: свыкнуться и научиться наслаждаться.

Свободная рука заботливо заправила выбившийся из прически локон за ухо, и Самуил неспешно отстранился.

Сделал шаг назад, с наслаждением глядя на то, что сумел с нею сотворить. Ее глаза были распахнуты в ужасе, а руки прижаты к сердцу.

Убить ее любовь, чтобы занять место в сердце?

– Вы безумец. – Глинка потрясенно качнула головой и с омерзением растерла щеку, по которой на прощание мазнули горячие губы. – Вы решились жениться на мне только из-за того, что я подстрелила облюбованного вами зверя, а затем не пала к вашим ногам во время танцев? Одумайтесь, Самуил Артемьевич, вы влюблены не в меня и мою неприступность, вы отчаянно нежите собственное тщеславие!

Самуил не слышал ее. Равнодушный к увещеваниям, он спокойно смотрел на то, как она теряла самообладание. Убийца ее мечты надменно улыбался.

Глава 3. Подвенечное платье и похоронное

Поместье встретило Варвару глухой тишиной. Лишь где-то в далеких коридорах нижних комнат можно было услышать запоздалый отзвук спешащих прочь шагов. Должно быть, одна из служанок приметила подъезжающий экипаж и теперь торопилась предупредить отлынивающих от работы подруг. Барыне было все едино. Сердце ныло, обдирало алые пульсирующие бока в кровавое месиво из обиды, отчаяния и злобы. Ей хотелось сжечь несправедливый мир, хотелось исчезнуть, стереть все случившееся на балу из памяти. Словно издеваясь, перед глазами возникал образ провожающего до кареты Самуила. Набежавшие тучи, порывы злого, еще горячего ветра, бросающие светлые пряди волос в серые глаза. И его улыбка. Холодная, бессердечно-широкая. Он был уверен в своих силах, в скорой победе. Варя так и смотрела на него в окно до последнего, пока кучер не подогнал двойку лошадей, выезжающих на главную дорогу.

Пока молодой мужчина не стал невыразительной мошкой пред махиной-усадьбой, она до последнего надеялась, что небо над их головами разломится надвое, покарает мужчину молнией. Несчастье, настигшее Варвару так внезапно, так же внезапно само собою разрешится.

Не бывает такого, глупая.

Не поразило, он не пал. Дышать с каждым мигом становилось тяжелее. Ровно как и держать себя в руках. Разум больше не был холодным, в нем испуганными птахами бились страшные дурные мысли, сбивающие с толку.

– Авдотья! – Звонкий крик разнесся по всему дому, Варвара, не сбавляя шаг, взлетела по ступеням к жилым комнатам. То, что личная служанка может проводить свободное время во флигеле, Варе не думалось. – Авдотья! Ко мне, живо!

Она мчалась к собственной комнате, выдирая на ходу из прически тонкие жемчужные нити и бездумно швыряя их на вычищенный полированный пол. Избавиться, забыться. Оставляя дверь распахнутой, барыня метнулась к туалетному столику, зеркало показывало удручающе печальную картину: горящие безумием выпученные глаза, дрожащие губы и отливающая болезненной синевой бескровная кожа. От нежной величественной прически не осталось и следа, Варя с остервенением вцепилась в локоны гребнем. С нажимом, до резкой боли и искр из глаз. Нужно успокоиться, выдохнуть. Чувства прожигали нутро, клокотали в глотке.

На первом этаже суматошно зазвучали шаги, громкие перешептывания и голоса. Крепостные боялись ее безумного, невиданного раньше гнева.

Варвара почти разделась, выдираясь из узкого корсета с раздраженным шипением, когда в дверном проеме появилась ее служанка. Запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками и широко распахнутыми глазами. Видно, как и все, была напугана. Даже так, растрепанная, со сбитым на затылок платком, она была красива. Ясноликая, с медными густыми волосами и пронзительными зелеными глазами. Вот уж кого в пору в ведьмы записывать. Рядом с вечно мрачной и холодной хозяйкой она смотрелась что солнце среди грозовых туч.

– Обождите, барыня, что ж вы, платье-то такое красивое порвете! – С протестующим воплем она ринулась вперед, сжала Варварины руки. – Что ж случилось-то такое? Весь дом переполошили, эти дурные молиться поголовно ринулись, гнева вашего что ада преисподней страшатся…

– А ты не страшишься? Хозяйка твоя все горло содрала, а ты как ни в чем не бывало щебечешь. – Варвара заставила себя разжать пальцы на легкой ткани, уперлась в туалетный стол, прикрыла сухие болящие глаза. Устала, до смерти устала от этого проклятого бала. Ругаться сил уже не было.

– Так а чего мне бояться? Как бешеная неслась, чуть шею у ступеней не свернула. Ежели вы бы предупредили, что раньше положенного явитесь, я б вам и воду велела в бадью налить, и окошко проветрить распахнула бы. Обычно за полночь экипаж к дому воротится, а тут едва сумерки наступили, да еще и без Настасьи Ивановны. Приключилось что?

Платье с тихим шелестом упало к ногам, но Варвара не разогнулась: коль отпустит сейчас отполированную столешницу – свалится без сил на пол.

Авдотья была ее служанкой с десяти лет. Такая же тощая, неразумная девчонка. Отчего взгляд матери пал именно на нее? Может, даже кичась нынешним возвышенным положением, Настасья понимала, что Варе под боком нужен кто-то такой же маленький и открытый к миру, чтобы скрасить одиночество? Мать Авдотьи работала на кухне и считалась лучшей поварихой из ныне живущих в губернии. И радости ее не было предела, когда женщина поняла: дочь не будет гнуть спину за тяжелой работой. В свои тринадцать ей нежданно повезло служить младшей барыне за достойную награду.

Девочки сдружились. Ежели это можно было назвать дружбой. Старшая Авдотья никогда не забывалась: прекрасно понимая, где ее место, она не пыталась главенствовать, ее простая бесхитростная речь была пропитана преклонением, каждый поступок – покорностью. А Варвара, как положено барыне по праву рождения, принимала ее помощь и тепло благодарила. На личную служанку можно было положиться в самом неловком и деликатном вопросе. Крепостная оказалась хитрой, одаренной умом и абсолютно неболтливой, ни единый секрет не вышел за пределы комнаты барской дочери.

– Грия мне найди. – Надтреснутый голос звучал страшно, Авдотья замерла, наклонившись за платьем. Пальцы так и не дотянулись до синей ткани, она не разогнулась, только медленно приподняла голову со сбитым платком. Словно не услышав ответов на вопросы, крепостная попыталась их разглядеть в сгорбленной фигуре хозяйки. – Да поживее. Всякая свободная пусть ищет, каждый угол проглядите, каждый аршин, каждую сажень. Не найдете – высеку, до мяса кожу спущу.

И впервые услышав про розги, Авдотья не засмеялась, зрачки изумленно расширились, девка попятилась к двери спиной. Варвара продолжала дышать. Ровно, натужно. Вдох через трепещущие тонкие ноздри, сиплый выдох ртом. Голова шла кругом, страх взобрался на хребет, сочно впился в мясо, жируя на ее душе, пресыщаясь.

Бежать. Им надобно бежать. Матушка не переменит своего решения, слишком крупный куш сам пришел к ней в руки.

– Как велите, Варвара Николаевна, мы его мигом к вам позовем. – С тихим скрипом прикрылась дверь. В этом звуке послышалось ей тоскливое отчаяние. Давно надобно смазать поржавевшие за сырую весну петли.

Барыня сделала шаг к узкому окну, распахнула настежь. Вечерний ветер ударил в лицо, скользнул по щекам. Расплакаться бы, выплеснуть все, да только она не сумеет остановиться, зайдется в горьком припадке. Оставалось молчать и дышать. За окном разбушевалась стихия: ветер гнул тонкие осинки к земле, возмущенно рокотали и скрипели столетние дубы на окраине сада, дождь стоял такой непроглядной стеной, что стоит шагнуть наружу – через миг станешь насквозь мокрым.

За глухим шумом и разрывающими небо вспышками белоснежных молний Варя не сразу заметила выезжающий из аллеи чужой экипаж. До ушей донеслось испуганное ржание лошадей, кучер прикрикнул на животных, взмахнул кнутом.

Вернулась, не дожидаясь окончания приема и не отужинав? По ступеням взлетел быстрый звонкий топот вечерних туфель. Верно. Матушка.

Распахнулась, ударяясь о стену, дверь, разъяренная Настасья, тяжело дыша, замерла на пороге.

– Ежели ты моей смерти желаешь, ты все для этого делаешь, Варвара Глинка. Что за скверный тон, что за жажда привлечь чужое внимание недостойным поведением? Дурноту почуяла? Хоть полумертвая, хоть в бреду и с горячкой, тебе положено было отужинать, за трапезой должна была объявиться ваша помолвка. Такая удача, а ты так недостойно поступаешь? – С каждым оброненным словом лицо ее наливалось неестественной краснотой, покрылись алыми пятнами лоб, щеки и шея. В гневе. В бессильной злобе разжимались и сжимались кулаки.

– Не пойду за него, моего мнения вы не спрашивали. Не хочу видеть этого человека в своей судьбе, не по нраву мне такая жизнь. – Удивительно, как складно и спокойно зазвучали слова из уст той, которая пару мгновений назад хотела разрыдаться, падая на пол.

– О, пойдешь! – Резвый бросок вперед, Варвара не отшатнулась. Материнские пальцы до рези впились в волосы на затылке, сжали. Рука хладнокровно опустилась ниже, заставляя Варю вскинуть голову, чтобы встретиться с черными, безумными глазами. Живая всепоглощающая злость и неуемная жажда наживы. Ни любви, ни понимания. – Будь он хоть одноногим слепым калекой, ты бы пошла. Покорнейше и с радостью. Потому что под его началом вскоре будут без малого вся Костромская и Владимирская губернии. Ныне ты человека сильнее и богаче не сыщешь. Он даст власть твоим детям, богатую жизнь, понимаешь, растопча?⁵ Думаешь, будешь вечно молодой и красивой, полагаешь, женихи выстроятся в ряд и будут ждать, пока тобой изволит наиграться нищий Саломут?

Вспышка. В глотке разорвался обжигающий ком, слезы сами хлынули из широко распахнутых глаз, не мигая впивающихся в материнское лицо. Не от боли физической, нет, разве дикую боль причиняли руки? То были ее слова.

Знала. Знала о их любви и просто отворачивалась, ни разу не поговорила, не поддержала. Предпочла уделить внимание чему-то более значимому. Не Варваре. И зная о нежных чувствах собственной дочери, Настасья устроила помолвку с другим.

– Я люблю его, а он меня. – Просто, на выдохе. Потому что очевиднее этого не сыскать.

Настасья Ивановна презрительно скривила губы, отшвырнула ее от себя. Варвара упала, ноги отказались держать. Упираясь тонкими руками в пол, приподняла тело, вскинула голову. Ночное платье задралось, спутанные волосы прилипли к мокрым щекам.

Молодая барыня знатного рода Глинка. Статная красавица, яркая ера⁶.

Жалкое зрелище.

Мать медленно присела рядом, сверля Варю немигающим взглядом.

– Теперь настоятельно рекомендую меня услышать, Варвара. И принять близко к сердцу. Любовь – удел глупцов и бедняков. Это то самое чувство, которое отберет у тебя все: статус, богатство, власть и собственный разум. Оно сожрет тебя, перемелет и остатки вышвырнет в канаву. Ежели хочешь быть счастливой – люби только себя. А не хочешь выходить замуж за Самуила – решение есть. Ты всегда можешь утопиться в пруду.

Мать поднялась. В пять неспешных шагов дошла до двери, даже голову в сторону тихо плачущей дочери не повернула. Лишь у самого входа она замерла, с нажимом растирая виски, и картинно тяжело вздохнула.

Вот каково бывает с недальновидной глупой дочкой.

– Я велела подготовить экипаж для Григория Евсеевича. Полагаю, больше в его компании ты не нуждаешься, ближайшие дни тебе надобно думать о венчании. И что-то подсказывает, что общество Григория к этому совершенно не располагает.

Дверь закрылась, Варвара не сумела вернуть самообладание. Свернулась на полу, плотно зажимая ладонями рот.

Рыдания душили, рвались наружу обреченным воем, из-за слез комната превратилась в темное смазанное пятно.

Отослала, теперь никак не объясниться, не помыслить о побеге. Не попрощаться…

От слез промокла сорочка, воздух больше не желал на рваных хрипах врываться в легкие. Варя разжала пальцы, обхватила колени, прижалась к ним носом. Косой дождь продолжал лупить в распахнутое окно, обжигающе холодными каплями касался заплаканного лица и прикрытых глаз.

Пока створку не закрыли заботливые руки. Сзади к выпирающим из-под тонкой ткани сорочки позвонкам прижалась Авдотья, обхватила руками озябшее тело, положила на острое плечо подбородок.

– Полно вам, барыня, не убивайтесь так. Конюх про подготовку экипажа еще в полдень заговорил, как гость Настасьи Ивановны уехал, да только не успел отбыть Григорий Евсеевич. Он картину в соседнем поместье господам писал. Я его у дороги и встретила, ваш наказ передавать уже боязно было: видала, как ваша гневная матушка к дому из кареты бросилась. Предложила ему у родни моей ночь скоротать, с вами перед отъездом дела на старой мельнице обговорить. Деревушка Сосновец рядышком-то, минут десять бодрым шагом, ночью вашу пропажу не приметят. Оно так-то лучше будет, верно?

– Верно. – Рыдание сменилось хриплым сухим кашлем, в грудине ныло и тянуло. Варвара замерла в объятиях служанки, одеревенела.

Она бы и пролежала так оставшееся время до полуночи, только причитания и оханья Авдотьи так набили оскомину, что пришлось перебраться на кровать и до подбородка укутать в одеяло продрогшее тело. Непогода продолжала бушевать, молнии выдирали из тьмы неровные силуэты высокого кресла и флакончиков с маслами на комоде. Мать не присылала служанок с предложением совместно отужинать: видимо, сочла неблагодарную дочь недостойной собственного внимания.

Оно и к лучшему. Когда среди сгустившихся плотных туч острым серпом промелькнула луна, Варвара поднялась к шкафу. Не было нужды подбирать неприметное платье: почти весь ее гардероб был черным, легкого покроя, прикрывающим шею воротниками, а руки – рукавами. Ей не нравилась столичная мода с зазывно широкими вырезами и безумным количеством пышных оборок на юбке. Подобные платья к бальным вечерам шились по указу Настасьи на заказ, а затем, единожды одетые, сиротливо ютились в углу широкого шкафа.

Идти по узкой тропе за Авдотьей было тяжело: злой ветер нырял в глубокий капюшон плаща, норовил вытянуть волосы из плотного узла на затылке. Бросал ледяные капли вместе с липкой паутиной и одиноко пролетающими сорванными листьями. Совсем скоро она насквозь промокла.

На окраине деревушки стояла высокая мельница. Крылья лениво шевелились под нападками бури, натужно и возмущенно скрипели. В дверных расщелинах виднелся горящий свет.

– Я вас обожду у дверей! – Служанка почти кричала, оборачиваясь к молодой барыне. Прикрыла глаза рукой, пытаясь разглядеть Варвару за пеленой, сотканной из ветра и дождя.

– Не говори ерунды, возвращайся в поместье или переночуй у дядьки. Не желаю, чтобы тебя сбило с ног простудой. – Авдотья замялась, нерешительно закусила губу, и Варе пришлось быть суровой. В голосе больше не осталось мягких нот – жесткий приказ. Как положено обходиться с крепостными. Властно и понятно. – Кому я говорю? Не забывайся, Авдотья, ежели распоряжение слышишь, его исполнять надо!

В неохотном согласии опустилась голова служанки, но, когда барыня потянула на себя дверь, девушка неожиданно цепко схватила ее за широкий рукав плаща и по-детски потянула на себя, привлекая внимание.

– Не уходите не попрощавшись, Варвара Николаевна. Ежели решитесь, оставьте хоть письмо… Дядька мой в восьмой избе от дороги живет.

– Иди в усадьбу.

Рукав выскользнул из разжимающихся пальцев, дверь отсекла ее от бури и оставшейся в грозной стихии служанки. Варя скинула капюшон с головы, осмотрелась.

Грий сидел на мешках муки: плечи расслаблены, потерянный взгляд равнодушно скользил по стенам, на которых плясали тени. Она шагнула вперед, юноша обернулся.

И было все в его взгляде: радость, что она пришла, нежность, страсть и тоска. Непонимание, что произошло, отчего он попал в немилость в доме, в котором раньше всегда ждали его приезда. Варвара не сдержалась, метнулась навстречу распахнутым рукам, вбиваясь в поднявшегося художника так, что едва снова не опрокинула его на пыльные мешки, покрытые тонким слоем белой муки. Горькие слезы сами собою полились из глаз. Дыхание от обиды сбивалось, во время рассказа то и дело слышались всхлипы. Так маленькие дети жалятся разумному и всесильному взрослому, искренне веря, что он отгонит любую печаль.

Грий молчаливо слушал. Тонкие изящные пальцы скользили по выступающим позвонкам, гладили голову, дарили утешение и покой. От его тепла хотелось плакать громче, жалеть их нелегкую судьбу сильнее. Когда Варвара выдохлась, вылила из себя всю боль со словами, он приподнял ее заплаканное лицо ладонями, мягко коснулся губ.

Поцелуй был соленым, трепетным, едва уловимым. Вот его губы скользнули выше, к мокрым ресницам, целуя, убрали готовую сорваться слезу.

– Не плачь, любовь моя, ведьма моя, все разрешится. Веришь?

Ей хотелось. Пальцы цеплялись за его мокрую легкую рубашку с такой силой, что их сводило болезненной судорогой. Будто прямо сейчас сюда ворвутся и навсегда их разлучат. Словно он может растаять, как предрассветный сон, оставив взамен пустоту.

– Давай сбежим, Грий? Умоляю, давай отсюда уедем. – В широко распахнутых сиреневых глазах волнами плескался испуг, он сожрал всю ее, поглотил до конца. Так отчего Григорий казался таким спокойным? Гладил большими пальцами ее щеки, вытирая соленые дорожки, прижимался лбом ко лбу и смотрел. Смотрел так, что все внутри заходилось. – Я сумею быстро собрать украшения, у меня их много, на первое время хватит. Уедем жить в другую далекую губернию, я стану учить господских детей, ты продолжишь рисовать. Мы уже говорили об этом, пусть и ради забавы, помнишь?

– И жить беглецами? Кто возьмет под свой кров сбежавшую невесту угодных двору Брусиловых? А кто решится заказать картину у подлеца, укравшего чужую женщину? – В его голосе слышались мягкие ноты, но вместо покоя они сбили ее лавиной холода, заставляя губы дрожать. – Мы обязательно будем вместе, даю слово. Но сделаем все иначе. Я постараюсь обговорить все с твоей матушкой, не выйдет – отправлюсь к Самуилу.

Он увидел в ее глазах протест. Несогласная, Варя мелко замотала головой, снова всхлипнула. Грий не дал вновь разразиться слезам, успокаивающе сжал предплечья и положил подбородок на влажную макушку, прижимая барыню к себе. Так плотно, что его запах укутал, отбросил куда-то в счастливое прошлое.

– Ежели не выйдет, сделаем по-твоему. Месяц до обручения. У нас найдутся лишние пару дней, согласна? Завтра же я обговорю все с Настасьей Ивановной, а затем наведаюсь к Брусиловым. Как мужчина мужчину, он должен понять. Слухи о нем ходят разные, но никогда Самуила не называли мерзавцем. Ежели в твоих словах он слышал вызов, мои речи не покажутся угрозою, с которой придется браво сражаться. – Фыркнул в волосы. Варя не сдержала горького смешка.

В детстве мелкий и худой Грий дракам предпочитал словесные баталии, прячась от деревенской босоногой ребятни на самых высоких ветвях. Будто в противовес ей, на любое дурное слово кровожадно обещающей собственноручно высечь каждого из противников. Единожды она даже ринулась в бой с деревенской девчонкой. Тогда еще был жив отец. И их, визжащих в дорожной пыли и рвущих друг на друге волосы, окатили ледяной колодезной водой. Как сцепившихся глупых щенков. Боясь барского гнева, мать той девки, как полагается, оттаскала ее за косу и вслед отходила дубцом, а злую и насупленную Варю посмеивающийся отец вез закутанной в дорожный плащ еще три версты до поместья. Тогда-то он и объяснил ей ее важность и особенность, научил относиться к другим строго, но по справедливости.

Слыша ее смешок, парень мягко засмеялся, прижимаясь так, что вот-вот захрустят кости, перемкнет дыхание.

– Это еще что, сударыня? Сомневаетесь в моих умениях?

– Нисколько. – На мгновение страх соскользнул, прекратил давить на плечи, и Варвара засмеялась, ужом выворачиваясь из крепкой хватки ухажера. – Языком вы молоть, сударь, горазды. Правда, возраст уже не тот, чтобы прятаться от обидчиков по деревьям и крышам.

– Верно, прятаться теперь сложнее, оскорбленным положено отстаивать поруганную честь на дуэлях. – Она оцепенела, словно в землю вросла, и Грий в поспешной попытке утешить провел пальцами по скуле, дразняще нажал на кончик носа. – Не тревожься. О подобном исходе и думать не стоит, я буду аккуратен. Хорошо?

Варя заставила себя кивнуть, тревога неохотно разжимала тиски на сердце, становилось легче. Да, судьба была жестока, ударила по самому сокровенному, по тому, что хранили они так трепетно и бережно. Но все разрешится, иначе и быть не может. Теперь она видела в своем пути просвет, будущее не было затянуто черной пеленой отчаяния.

Пара пробыла на мельнице еще несколько долгих часов. Обнимаясь, целуясь, впитывая каждый миг. Они разговаривали тихим доверительным шепотом, переплетая пальцы рук. Когда она захотела испытать большее, Грий мягко отстранился.

– Первый раз должен быть особенным, сударыня. Не на грязной мельнице в отсыревшей муке. Это будет волшебно и правильно, когда настанет наше время. А до тех пор настоятельно вас прошу на честь мою не посягать. Каков скандал и провокация! Я буду плакать и отбиваться портками.

Хитрый плут. Умело перевел ее притязания в шутку. А затем, с широкой улыбкой наблюдая за вспышкой ее смущенного веселья, Грий проводил Варвару до сада у поместья, целуя каждую костяшку пальцев на прощание.

– Не тревожься, Варенька, я останусь пока в поместье Грасовых, давно обещался написать их маленькую дочь. Все образуется, доверься мне.

И она доверилась.

С улыбкой зажимая холодными пальцами зацелован – ные губы, Варя прокралась в спальню, где, сбросив одежду у самой кровати, нырнула под одеяло, пред тем распахнув настежь окно. Теперь раскаты грома не пророчили тяжелых испытаний, они укачивали, уносили в крепкий сон. Ежели она могла бы знать, чем встретит ее ночь, не сомкнула бы глаз ни на мгновение.

И мир вокруг накрыла тишина, глубокая вязкая темнота, в которой ни вдохнуть, ни выдохнуть. А затем она обрела плоть, расползлась грязными щупальцами, рисуя перед ней комнату бабушки.

Из углов на нее смотрели. Глинка видела десятки горящих голодных глаз, скрюченные тощие лапы с длинными когтями, ободранные шипастые шкуры. Монстры из самых страшных снов тянулись к ней, выли на разные голоса, склоняли косматые рогатые головы. С раболепием, обожанием ползли на лысых брюхах, вылизывали босые ноги. А она раскрывала рот в беззвучном крике, заходилась от страха и отвращения. Двери нигде не было, Варвара не могла пошевелиться.

И среди всех переплетений уродливых тел, среди раздвоенных языков со стекающей вязкой слюной стояла Аксинья. Такая же неправильная и развороченная. Теперь ее глаза не светились мягким теплым огнем, в них горел вековой голод, всепоглощающая жажда. Сморщенные дряблые руки мелко тряслись, на кончиках пальцев – волдыри, черные лопающиеся язвы. Но ее не было жалко, хотелось бежать, скрыться от увиденного.

Аксинья скалилась, тянула к ней скрюченные изуродованные пальцы и кричала. Громко, оглушающе громко и больно, ее слова сливались в грозно рокочущий рев рек и стоны земли, двоились, отлетали от стен тяжелыми булыжниками, жали юную барыню к земле.

– Кровь от проданной крови, плоть от проклятой плоти. Не ведающая силы своей ведьма. – Удар дряблой руки, влажный хруст и дикая боль в грудине. В пальцах старухи осталось сердце – черное, последними толчками качаю – щее дегтярную ядовитую кровь. Варя рухнула на колени, задохнулась в пожирающей боли. – Душегубица, разрушительница. Пожинающая чужие жизни.

Рывок за волосы, собственная голова запрокинулась, Аксинья обожгла взглядом. Не родная бабушка, нет. Не та, кого она знала и помнила всю свою жизнь. Иное существо: опасное, бессердечное. Не было у него ни сожалений, ни жалости, лишь отчаянная дикая жажда. Старуха вцепилась в нее двумя руками, упала на колени рядом, с размаху вбивая голову внучки в пол. Варвара обреченно зажмурилась, но удара так и не почувствовала.

Лишь ледяная вода вокруг заливалась в нос, шумела в ушах, щипала глаза, выедая гнилой тиной. И она рвалась вверх, к воздуху, к заветному свету и свободе. Вынырнула. Здесь оказалось неглубоко – до колен добирались рваные клочья белесого тумана. Вокруг – топи. Грязная вода обожгла холодом, девушка брезгливо поджала пальцы босых ног, стараясь отдышаться.

Голос Аксиньи гремел, шелестел и шептал вокруг, словно та – душа топи. Ее слова слышались в воплях выпи, она кричала из широко раззявленных клювов цапель, урчала в животах вздутых жирных жаб.

– Шаг за шагом к чужой гибели, разрушая жизни, покрывая свою тропу кровью невинных. Не его ведьма. Не его солнце. Проклятие. Отданная зверю, его отвергающая. Протяни руку, возьми силу, окрепни, вырасти…

Варя выбралась на островок суши и захлебнулась в ужасе. Впереди – тело Грия. Широко раскинутые руки, мирная улыбка, которую она так нежно любила. Пустые глаза смотрели в затянутое тучами небо, в них больше не было света.

И она утонула в этой бездонной боли, побежала вперед, царапая и пробивая ступни мелкими ветками. Все вокруг в крови, в брусничных ягодах. Пальцы Грия холодные, окоченевшие, их больше не согнуть, не переплести привычно руки. И Варвара завыла раненым зверем, сворачиваясь у ледяного бока. Больше не слышно его дыхания.

Мгновение. Он растворился. Мираж. Дымное облако. Вот Грий был, а теперь она чувствовала рядом лишь пустоту, озадаченно распахнув глаза.

Все вокруг переменилось, теперь Варя стояла на коленях. Будто кукла в вертепе⁷, умело переставленная в другие декорации. Впереди – неказистая узкая землянка, поросшая густым слоем мха, кругом – широкий болотный остров. Рядом мирно паслась косуля. Какие боги занесли ее на скудную бесплодную землю? Она вскинула безрогую голову, и во влажно блестящих глазах возникло Варино отражение: перекошенное страхом лицо и глаза. Не фиалковые, нет, в них горел огонь преисподней – плескался в яркокрасном, мешался с золотом. Испуганное животное ринулось прочь, высоко вскидывая изящные ноги, и, соскальзывая с узкой кочки, рухнуло в топь. Почти с головой. Раздался жалобный вопль.

– Нет спасения их душам, обреченные. Каждый шаг – кровь, каждый вздох – смерть.

Варя побежала вперед, стремясь помочь, но животное слишком быстро исчезало под водой. Последнее, что она увидела, растягиваясь на безопасной почве и протягивая к морде пальцы, – влажный грустный глаз, а в нем страх перед неминуемой гибелью. Вскоре скрылся и он.

Барыня с трудом выкарабкалась, устало растянулась на влажной сырой земле. И тут же, вздрогнув, резко села. Рядом стоял мужчина – неясный, теряющийся в тумане незнакомый силуэт. Еще немного пройдет, и она его рассмотрит. Но глаза, она так четко увидела его глаза… Глубокие, не карие, по-настоящему черные. Он улыбался, медленно опускаясь перед ней на колени. Варвара не сразу заметила страшную рану на животе. Под ногами снова возникла спелая, налитая красными боками брусника, настоящие горы, в которых не сделать и шага.

– Уходи, я прошу, не гляди.

Дрожащая рука потянулась навстречу ему, а незнакомец разочарованно отвернулся.

И ее выдернуло из сна громким воплем.

Не понимая, где находится, Варя с надсадным криком села. В сжатой от ужаса глотке першило. Смятые простыни пропитались холодным липким потом. Сердце колотилось где-то в глотке.

Барыня упала ничком, перекатилась на живот, и ее вырвало на пол. Расширенными от ужаса глазами она глядела на темное пятно у кровати: из желудка Варвара исторгла крупные ягоды брусники.

А за дверьми поднималась, разрасталась суматоха. Оживал переполошенный дом.

Время близилось к рассвету, давно утихла гроза. Вот-вот снова наступит душное, удручающе вязкое утро. В висках пульсировала, свистела, как опускающаяся на спину розга, муторная тяжелая боль. Варя сплюнула вязкую слюну и вытерла рот тыльной стороной кисти.

Дверь приоткрылась, в узкую щель просунулась голова Авдотьи. Весь ее заспанный вид выражал сопереживание и жалость. Брови Варвары непонимающе сдвинулись к переносице. Она заставила ослабшее тело сесть ровно, подальше от зловонной лужи.

– Гляжу, поднялись вы, барыня? Горе-то какое, скончалась ваша бабушка. Служанка, подошедшая распахнуть окно, только поутру приметила…

Глава 4. Обещания на кладбище

Аксинью Федоровну хоронить решили на главном Костромском некрополе близ Ипатьевского монастыря. Среди богатых родовых могил с величественными белыми плитами, защищающими тела от осквернений и весенних паводков куда лучше, нежели слой земли. На могилах – громкие эпитафии скорбящих, вокруг величественно возвышаются скульптуры нежно-печальных серафимов.

Варвара не видела дороги, мир вокруг затянуло белым туманом, она чувствовала дурноту и пустоту в груди, там, где полагалось биться сердцу.

Помнила лишь то, как вскочила с кровати и ринулась в бабушкину комнату с настежь распахнутой дверью. Мать уже стояла у кровати почившей, прижимая бледные руки к животу. Какие бы ни были их отношения – они любили друг друга. Извращенной, порою неправильной, лишенной нежности любовью. Но приключись беда – мать всегда стояла за дочь, а дочь за мать. И вместе они казались страшной, несокрушимой силой.

Было ли больно Настасье так же, как Варваре? Или горе матушки несоизмеримо огромно, несмотря на черствое загрубевшее сердце? Старшая Глинка не плакала. Сухие глаза раскраснелись, она часто промаргивала их, наклоняясь к сморщенным материнским рукам. Трепетно, как и подобает дочери, она сложила их на груди, пригладила скрюченные агонией пальцы, аккуратным касанием прикрыла выпученные от боли пустые запавшие глаза.

Мигом стерся увиденный во сне кошмар, забылись кровь и ягоды на полу собственной комнаты. Варя сделала несмелый шаг вперед, а затем, смаргивая злые слезы, коснулась холодной дряблой щеки и наклонилась, чтобы поцеловать лоб.

Теперь Аксинья Федоровна принадлежала Богу и больше не мучилась. Им полагалось быть благодарными.

Сколько себя в этом ни убеждай, а едино пусто внутри, надсадно. Настасья продолжала игнорировать дочь, отправляла поручных с письмами в церковь и к знакомым семьям, подбирала последнюю одежду для собственной матери.

Варя задерживала дыхание, пока служанка до треска ребер затягивала корсет, принимала неловкое сочувствие крепостных, скиталась без цели по дому. Напряжение ощущалось почти физически, сводило скулы и тянуло жилы из тела. Вот мимо пробегают служанки с тазами для омовения, прячут глаза. В пристройке так надрывно зло голосит матушка, что ее голос слышен во всех гостевых комнатах.

– Что за дурная манера молоко под печь пихать? Все ваши привычки, кому велено прекратить? Нет здесь домовых, вы меня ублажать должны, хозяйку вашу! Евсей! Отсыпь кухарке три удара розгами, мочи моей нет с этой королобой⁸ бабой!

Сегодняшнему дню полагалось стать одним из самых тяжелых. В поисках утешения ноги сами понесли ее в комнату бабушки.

Варя помнила, как обнимали ее теплые сухие руки, лениво раскачивая на кровати, когда очередной сон обращался кошмаром и она, задыхаясь, распахивала двери покоев Аксиньи. Помнила колыханки у самого уха, распутывающие волосы пальцы и запах дикой ежевики: терпкий, сладкий. Помнила, как в ветвях у окна заводила свою песню голосистая малиновка, а бабушка беззлобно ругалась на нее. Не так давно осина у окна иссохла, ее пришлось срубить. Прекратила петь обиженная, потерявшая родной дом пташка…

Здесь стало смертельно тихо.

Все совсем неправильно, по-иному, через дверной проем были видны серые платки на склоненных головах. Крепостные девки омывали тело. Прозрачные ручейки стекали по бокам, с промокшего матраса капли поразительно гулко падали на пол. Бледные служанки крупно дрожали и нервно дергались от любого скрипа. Отдергивали руки с хлопковыми тряпицами так быстро, с таким облегчением, словно не омывали покойницу, а гладили вдоль гладкой чешуи смертельно опасную жирную гадюку.

Надели белоснежный саван, заметанный серебряной широкой нитью, расчесали седые, целованные луной волосы. И казалось, что Аксинья спит: мирная, расслабленная, стерлась ужасная гримаса агонии. Снова хотелось почувствовать ее объятия и хриплый снисходительный смех. Ту неведомую силу, которая защищала Варвару от любых напастей, стоило очутиться в мирке, созданном этой маленькой комнатой и родной душой.

Забудется. Тело опустили в гроб, снесли по ступеням. Сиротливо опустела кровать, не пахло больше солнечной ежевикой. Выветрился и запах полыни, проводивший Аксинью в последний путь.

Вместо этого в комнате поселилось что-то иное, пожирающее радость, темное. Варвара пыталась отбросить эту мысль, сослаться на душевное потрясение и избыток тревоги в последние дни. Да только она это «иное» видела. Весь мир нежданно переменился: цвета стали глубже, ярче, тени в углах обрели жизнь. И силуэт этого существа, враждебного и холодного, отчаянно скреб высокий комод, подвывал, скользил ледяным сквозняком по щиколоткам.

Верхняя полка оказалась запертой на ключ, как ни дергала Варвара бронзовую ручку, та не отворилась. Тень скользила у ног, ластилась, исступленно выла, словно оголодавшая без любви и внимания кошка. Скреблась, протискивая черные лапы к замочной скважине под ее пальцами.

Что-то важное, непременно. Несмотря на помутнение рассудка, там наверняка спрятано что-то милое сердцу бабушки.

Что ею двигало, когда взгляд заметался по распахнутым шкатулкам с украшениями, другим полкам и шкафам? Для чего ей это все, почему так нежданно важным стало отыскать ключ? Будто это позволит отмотать время назад, поднять Аксинью из гроба. И Варвара искала, дрожащие от нетерпения пальцы скользили от одной поверхности к другой, переворачивали отсыревшие после омовения подушки. Ключ оказался спрятан в мягких складках тяжелого пыльного балдахина.

Замок поддался. А внутри оказались три выцветшие, потрепанные широкие книги. Аксинья научилась письму, еще будучи деревенской девкой. Мать ее была прачкой в барском доме, а барин в то время грезил ученой степенью и открытием собственной академии. Его любимой забавой было обучение суетящихся у порога босоногих детей. Эдакие послушные кролики, не обремененные знаниями умы. Барыня иронично нарекала его безумцем, но против воли не шла. Немудрено, что меньшая часть близлежащего Сосновца была обучена алфавиту и зачаткам чтения.

Целеустремленная необычная крестьянка пошла куда дальше: она научилась писать. Дневники? Первый выглядел жалким, с обветшалым сырым корешком и рыжими, почти прозрачными дешевыми страницами. Сколько дней она жила впроголодь, чтобы позволить себе подобное? На страницах были корявые, едва различимые косые буквы. Личные записи.

Совесть не позволила юной барыне начать чтение, но руки бережно прижали добычу к груди. Боясь быть увиденной, Варвара бегом метнулась к собственной комнате. Поднять матрас и разложить тетради ровным рядом у изголовья было нетрудно, девушка управилась как раз к тому времени, когда гроб снесли к телеге. Конюх и возничий подготовили для них экипаж.

Словно скорбя вместе с ними, солнце не показывалось из-за туч, легкая летняя прохлада касалась бледных щек, ветер поднимал оборки черных закрытых платьев, цеплялся рой оживившейся мошкары.

Проводить в последний путь барскую мать решились немногие: кто-то сослался на ломоту в теле из-за коварства переменчивой погоды, кто-то дал уклончивый ответ, обещаясь посетить скорбное мероприятие позже.

В церкви отчаянно плотно пахло ладаном и свечным воском, голоса отпевающих сливались в монолит громового хора, отлетали от стен, пробирали до костей своим величием. А Варвара отстраненно следила за бездвижными росписями на стенах: умиротворенные лица, протянутые к грешникам руки. Есть ли Господь наверху, видит ли он мучения своих созданий? Или, давно разочарованный, он закрыл глаза, равнодушный к ходу их жизней?

Достойна ли будет она прощения, когда придет время ступить на загробные тропы?

Пресвященный говорил, что, сознавшись в грехах, станут достойны все. Она никогда в это не верила.

Темнота вокруг клубилась, жила. Теперь она чуяла. Должно быть, горе лишило ее рассудка: когда они шли мимо могил, Варвара слышала голоса. Смеющиеся детские и глубокие, покрытые коркой времени старческие. Она замечала слабое марево у давно забытых, поросших сорной травой захоронений, она видела дорожки алых слез на щеках неподвижных серафимов.

И страх уверенно карабкался по ткани платья вверх, зажимал в ледяных объятиях грудь, готовый вгрызться в глотку. Больна, верно, ее поглотило безумие.

Не с кем было поделиться волнениями, она старательно запирала их в клети собственного сознания, повторяла шепотом молитвы, когда нужно – осеняла себя крестом.

В подготовленной разрытой могиле стояла вода: напитавшаяся за ночь земля не желала впускать в свои объятия очередного человека. Сколько ни пытались вычерпать ее одолженными в монастыре гнутыми кособокими ведрами, она заполняла яму раньше, чем мужики разгибали спины. Пришлось опускать саркофаг прямо в воду. На дне каменного ящика всегда полагалось иметься отверстиям, через них бурая вода с выползающими дождевыми червями снова ринулась на свободу. Варваре стало тошно.

Не сдержалась, трусливо отвела взгляд, когда послышался тихий всплеск и белоснежная плита с громким скрежетом встала на место. Удручающая картина: разве может там, в кромешной темноте и толще вод, находиться ее бабушка? Хотелось кричать, отодвинуть плиту, умолять ее вернуться. Варвара не была согласна с таким раскладом, не желала верить. Но вот она, суровая реальность. Люди медленно опускали цветы на белоснежное надгробие. Совсем скоро каменщики вырежут очередную громкую надпись, встанет у изголовья вычурная скульптура. А толку что? Аксинья уже не сумеет сказать, что ей по нраву новое пристанище, ей будет все едино.

Варвара не сразу поняла, что плачет. Позволяет соленым каплям скатываться с ресниц на бледные щеки, срываться с острого подбородка. Мать стояла в трех шагах от нее, принимала поддержку от подъехавших Брусиловых. Будущее родство обязывало их выразить свое соболезнование. Брови девушки двинулись к переносице, она резко отвернулась.

Не сегодня, в день, когда полагается оплакивать свою потерю. Ни единого мига своего внимания не уделит. Пусть и отец, и сын знают: брак ей навязан и она к нему совершенно не расположена.

Блуждающий по надгробиям потухший взгляд неожиданно зацепился за стоящего вдалеке Грия. В руках белоснежные хрупкие розы, темный костюм очерчивал узкие плечи, изящные длинные руки. Заметив ее внимание, юноша сочувственно вздохнул, едва заметно приподнимая брови.

«Ты как?»

Варвара не нашла в себе сил улыбнуться, растерла перчаткой влажные дорожки по щекам, отрицательно мотнула головой.

«Не спрашивай».

И, словно мотылек, стремящийся на пламя спасающего тепла свечи, аккуратно двинулась вдоль могил неспешным шагом, стремясь оставаться незамеченной.

– Я думал, следующий раз уже после счастливых вестей свидимся. – Пальцы утешающе сжали ее руку, провели по тонкому участку обнаженной кожи над запястьем, где отчаянно пульсировала голубоватая венка. – Мне так жаль, прими мои соболезнования.

– Я догадывалась, что все подобным обернется. Доктор давно сказал, я понимала. Но где-то в глубине души отчаянно надеялась, что она сможет окрепнуть, снова встать. – Голос надломился, задрожали губы, сколько слез она пролила за эти дни? Сколько камней в нее бросит судьба до того мига, как Варвара сломится? – Теперь ей не больно, а мне положено тосковать.

На людях Грий не смог бы ее утешить, скользнув последний раз по запястью, пальцы исчезли, остался лишь холод. В теплых глазах волны сочувствия и переживаний. Таких искренних, что на мгновение дышать становится легче. Аксинья не оставила ее одинокой, Варе все еще есть с кем разделить свои переживания.

– Помни ее живой, сохраняй тот образ, который будет греть. – Мимолетно улыбнувшись, Грий сложил руки за спину и медленным шагом направился к стене высокого склепа. Туда, где чужой слух не смог бы уловить их слов. – До окончания траура твоя матушка вряд ли согласится обручать тебя, но ты знай: я медлить не стану. Сегодня же отправлюсь к Брусиловым, ежели разговор не выйдет – по окончании сорока дней вернусь в ваше поместье для разговора с Настасьей Ивановной.

Стоило каменной стене, покрытой мхом, скрыть их фигуры, как Григорий развернулся, мягким движением прижимая ее к себе. И Варвара вцепилась в него, словно утопающий котенок – в протянутую добрым человеком руку. До дрожи в пальцах вжимаясь шумно поднимающейся грудью в ту, в которой уверенно и размеренно билось сердце. Утыкаясь носом в плечо, прикрывая на миг глаза, чтобы спрятаться от всех горестей. Ей просто хотелось чувствовать, как его горячие подушечки обжигают позвоночник, скрытый плотной тканью. Ощущать, как легкое дыхание щекочет макушку, на которую Грий положил подбородок, неспешно баюкая ее в своих объятиях.

– Обещаю тебе, Варенька: ты будешь самой счастливой на свете, я все для этого сделаю.

Она уже почти согласилась, возомнила себя достойной светлого будущего, в котором горю не будет места. Только чужой голос неожиданно выбил почву из-под ног, поднялись в ужасе волоски на загривке, Варя дернулась в сторону, прочь от рук возлюбленного.

– Что обещание, что зарок – не надежны. – Самуил стоял с другой стороны склепа, лениво опираясь плечом о стену. На дорогом камзоле наверняка останутся безобразные следы от мха и сырости, но его это нисколько не волновало. Впервые при встрече с Варварой он не улыбался, в холодном прищуре глаз читалась студеная злоба. Повинуясь порыву, Грий закрыл Варю собой. – Тем более обещание, данное человеком творчества, моя Doudou⁹. Сегодня он есть, а завтра его завлечет новая муза, новые порывы. Куда приятнее верить надежным клятвам военного. Это ведь та самая пылкая любовь? Помнишь, что я тебе посулил?

Внутри все похолодело, оборвалось. Спина Григория напряглась, Варвара чувствовала это собственными пальцами. Он не поддался на провокацию, спокойно заговорил, расслабленно растягивая ноты:

– Я огорчен, что приходится представляться в такой неловкий момент. Григорий Евсеевич Саломут. – Шаг вперед, рука потянулась для рукопожатия, но Самуил равнодушно ее проигнорировал. Издевательски приподнялась широкая светлая бровь. – Полагаю, нам нужно обговорить. Не при сударыне.

– Разве вы что-то скрываете от драгоценной Вареньки? – Насмешка сочилась змеиным ядом, барыня с ужасом наблюдала за тем, как майор оттолкнулся от стены и сделал шаг вперед. Не для того чтобы принять руку Грия, нет – он лениво, почти играючи, стянул с руки перчатку. – Разговор у нас будет один, Григорий. И его окончание по душе вам не придется.

Замша соскользнула с пальцев, он едва уловимо завел руку для броска. Молниеносный рывок вперед – Варя так и не поняла, кто из них шелохнулся первый. Быстро. Ее тело среагировало куда быстрее разума, в разы стремительнее уверенного в своем превосходстве Брусилова. Варвара приподнялась на цыпочки и вскинула руку над плечом Григория. Мгновение Грий не понимал произошедшего, скашивая изумленный взгляд на бледные пальцы, сжатые едва ли не у самого носа. Поймала. В руке Варвары перчатка, она с облегчением вздохнула.

Считается ли оскорбление брошенным, ежели оно не коснулось кожи, не запятнало честь? Одна мысль о том, что Брусилов желал убить Грия, вызвала волну обжигающей ярости. Она вернула руку к собственной груди, выходя из-за спины возлюбленного. Не нужна ей такая защита, которая калечит, забирает жизни.

Никакой дуэли не состоится.

Самуил не удивлен – в грубом оскале читалось обещание расправы. Над ним, над ней, над всяким дерзнувшим. Сколько же сил понадобилось Варваре, чтобы растянуть губы в торжествующей улыбке, которая не дрогнет? Сердце трепетало на кончике языка, заходилось в испуге.

– Полагаю, вы не хотели поступать так с едва знакомым человеком без весомой причины. – Варвара шагнула вперед, протягивая перчатку обратно. Не принял. Вместо того чтобы взять замшевый кусок черной отделанной ткани, Брусилов схватил ее запястье и дернул на себя. С такой силой, что она почти побежала, ударяясь о грудь названого жениха, быстро притягивающего ее к себе за талию.

– Я научу вас правилам. Ежели вы ведете себя как дикарка – уроки будут соответствующими.

– Только троньте! – В голосе Грия появились никогда не слыханные ею вибрирующие, опасные ноты. Как раньше она не приметила в нем этого? Он не был изнеженным тепличным цветком, как ей представлялось. Почему ей думалось, что он совершенно мягок и неконфликтен? Предупреждение выглядело как угроза, неприкрытая, разъяренная.

Два диких кота, готовых к смертельной схватке. Она не находила слов.

Кто придумал, что драки мужчин за внимание – вещь романтичная? От их злобы накаляется воздух, искрится напряжением. И мысль, что всему виною ее существование, бьет в живот, сводит нервы в рваные гниющие комья. Хоть под землю провались, заберись в пустующий саркофаг.

– Достаточно! – Глинка не пыталась вырваться из железной хватки, не желала провоцировать и без того разъяренного Грия. Ловить очередную перчатку у чужого носа было бы выше ее сил. В голосе Варвары звучала неприкрытая отчаянная тоска. – Обговорим все позже, Григорий Евсеевич.

Он полыхал, горел яростью так ярко… Но при взгляде на ее дрожащие губы огонь в глазах выцвел, оставил скорбное пепелище. Саломут заставил себя кивнуть.

Где-то из-за соседних могил приближались голоса. Похороны завершились, собравшиеся люди возвращались к своим экипажам. Она же едва успела одними губами взмолиться:

– Пожалуйста.

Душегубица, заставляющая закрыть глаза на чувства, повернуться спиной к своей любви. Варвара до последнего следила за его отдаляющимся силуэтом: напряженная спина, пружинистый резкий шаг. Пока чужая рука не прихватила подбородок, заставляя перевести взгляд на Самуила. В глазах мужчины плясали сбежавшие из преисподней черти, голодные, охочие до чужой крови. Вот-вот они сожрут положенную на их алтарь жертву. И жестокие губы впечатались в ее рот поцелуем, кусая, сминая сопротивление.

Варвара так отчаянно, так сильно его ненавидела. Ненавидела за каждый вздох, каждое движение.

– Я непременно убью его. И ты будешь видеть, что делает с людьми твоя непокорность. Так будет с каждым.

– Если сердце Грия остановится, я клянусь: твое замрет следом!

Глава 5. Под кедром

Черный стежок с мягким шелестом черной нити лег поверх первого на канву. Деревянное пяльце в руках дрогнуло. Варвара небрежно откинула за спину прядь волос, скользнувшую на ткань, и, снова склонившись за рукоделием, принялась внимательно устраивать на положенное место каждый аккуратный крестик. У двери послышался очередной тяжелый вздох.

Авдотья боялась этой картины; каждый раз, заглядывая из-за плеча барыни, она неловко переминалась с ноги на ногу, но молчала. Достаточно было единого грубого окрика.

Варвара вышивала уже седмицу после смерти Аксиньи. Натруженные пальцы ныли, спину сводило, хрустели шейные позвонки и темнело в глазах. Но ежели барыня не занимала руки работой – появлялись они. Тени и силуэты в углах, чужой горячий шепот и плачущие мольбы. Она слышала топоток мелких ног по усадьбе, пение девичьих голосов у пруда и мягкий шепот нежных трав. Она видела яркие сны и лила их на картину. Бабушка стала одним из кошмаров, в котором вновь появлялись мертвые топи, размазанный брусничный сок на коже босых ног, предупреждения Аксиньи о рыщущей рядом смерти и Оно. Существо, пронзающее глазами-колодцами. Тонкое, в обветшалой мужской рубахе, доходящей до пояса, и широких штанах. Спутанные длинные черные волосы не позволяли разглядеть силуэт как следует. Но зубы… Десятки острых белоснежных игл, обнажающихся в широкой нечеловеческой улыбке. Оно смеялось над ней, по-птичьи склонив голову, с интересом шагало вперед. И в том сне она не пыталась сбежать, собственные руки были по локоть в крови, они тянулись навстречу длинным когтям. Варвара нежно улыбалась.

– Увидит кто, так дар речи утратит, Варвара Николаевна. – В голосе Авдотьи тихий укор. Задумавшаяся Глинка крупно вздрогнула. Игла соскочила с плотного ряда крестиков и хищно вонзилась в подушечку пальца. Она резво отдернула руку.

– Что пристала ко мне? Каждый по-своему горюет, тебе больше приглянулся бы крик мой да розги на собственной спине? – Голос казался чужим, хриплым и тяжелым. Набухшая алая капля упала на белоснежную канву, разукрасила ярким пятном место у плеча чудовища. Чудно. Словно маленький болотный огонек. Ей захотелось изобразить и его. Посасывая пораненный палец, барыня отстраненно отложила картину и полезла в сундук за нитями.

Авдотья несмело посеменила к креслу. Вытянув, как гусыня, шею, она замерла в пяти шагах и заглянула на канву, приподнимаясь на носки. Тут же отпрянула, передергиваясь от омерзения. Суетливо перекрестилась, вытаскивая из-под рубахи для короткого поцелуя нательный крестик.

Среди туманов болота и чахлых, неказистых деревьев гордо возвышалась кровожадная тварь. Как живая, видит Господь Бог, барыня закончит работу, и она выберется, оросит землю вокруг кровью, проклянет людей. Крепостной казалось, что оно уже жило, гнилое сердце пульсировало за драной рубашкой и торчащими узкими ребрами, вышитыми мягкой зеленоватой нитью. Почти сливающееся с природными просторами, беспощадное и жестокое. Сместившись на шаг вбок, она с ужасом отметила: взор следит за нею. Коротко пискнув, девка ринулась обратно к двери. Варвара у сундука рассеянно подняла голову.

– Что верещишь как дурная? Картина это, картина. Нет у нее души, и обидеть никого она не сумеет.

– До чего же жутко, барыня! Отчего ж не взяться за ручейки, что вы всю зиму вышивали? Или закончить изображение васильковых полей? Так ловко у вас получалось, так светло – душа радовалась. Все лучше, чем это чудище, хотите, на колени упаду? Только уберите.

Зло хлопнула крышка сундука, девушка разогнулась. Губы сжались в суровую линию, и Авдотье показалось, что сейчас хозяйка выглядит точь-в-точь как ее холодная и жестокая мать. Крепостной захотелось выдрать собственный болтливый язык. Короткое движение тонких пальцев у губ, словно та запирает их на замок, и Варвара перевела свой тяжелый темный взгляд обратно на вышивку, направляясь к креслу. В руках – светло-голубые нити, до того прекрасные, что ими бы небеса вышивать с пестрыми птицами. А она их тратила на страшную нечисть среди камышей и осоки.

Что-то терзало ее, помимо навязанного супружества: с одного взгляда было видно, как переменилась хозяйка. И без того резкие черты заострились, запали щеки и пропал румянец. Она почти не ела – вышивала, спала или бродила из угла в угол по замершему дому, затравленно прислушиваясь к полной тишине. Во время скорби гостей у Глинки не бывало, а прислуга боялась лишний раз поднять глаза: Настасья Ивановна научила их чтить чужую скорбь. Миловавшейся в кладовой паре отсыпали по пять ударов плетью, сразу после наказания полуживую девушку сослали на реку к прачкам. Поговаривали, что та едва не утопла, выполаскивая простыни в окровавленной драной рубахе.

– Ну хоть отужинайте, мать моя куропатку в клюкве приготовила, Настасья Ивановна от тарелки оторваться не могла. А мяса не хотите, так пирог черничный еще горячий, давайте принесу кусочек, Варвара Николаевна? Не дело это – голодом себя морить, красоту прежде времени губить.

– Сдалась мне та красота… – С усталым выдохом Варя опустилась обратно в кресло, нежно, почти полюбовно провела дрожащим пальцем по капле крови и вдела в иглу голубую нить. Чудовище все так же широко улыбалось, в хитрых глазах – обещание. Отчего оно снилось так часто? Почему вместо положенного страха она испытывала волнительный трепет? Ощущение, словно она вернулась в давно позабытый дом. Ежели бабушка пыталась рассказать ей что-то с того света – выходило у нее крайне дурно. Варя путалась, тонула в тревожащей неизвестности. Надвигалось что-то большое. Темное. Почему она искала спасения в широкой улыбке нечисти? – А принеси.

Беглый взгляд скользнул по взметнувшейся косе резво разворачивающейся Авдотьи. Радостно охнув, она стремительно скрылась за дверью, послышался мелкий дробный топот ног по ступеням, Варя невольно улыбнулась.

За окном занимался закат, пели птицы, жужжал у девичьего винограда крупный ленивый шмель. Вдали, на выжеребке у конюшен, вяло переругивались конюхи, подсобляя несчастному животному. Приближающиеся истошные крики заставили замереть, голубая нить так и не начала свой путь по канве, Варвара настороженно подняла голову.

– Барыня! Барыня, помогите! Мрет честный люд, скоро на селе ни одного мужика не останется… – Голос надорвался, перешел на хрип, перемежающийся громогласным судорожным воем. Варя подошла к окну.

По широкой дороге липовой аллеи бежала пышногрудая крепостная баба. Юбка давно покрылась пылью и зелеными пятнами травы – она не раз падала. Вот и сейчас грузное тело свалилось наземь, взметнулась короткая коричневая коса, плетью стегнув хозяйку по лопаткам напоследок. Она так и не оторвала лба от земли, царапала ее, выдирая пучки подстриженных трав, и голосила, причитала бессвязное. Громко, так истошно, словно скотина, понимающая, что тянут ее на убой. Совсем скоро она тяжело поднялась на колени, проползла несколько шагов, прежде чем снова подняться на ноги и метнуться к крыльцу. Под своими окнами Варя уже увидела вышедшую навстречу мать: ей успели доложить о крестьянке. Из окна не было видно ее лица, лишь уцепившиеся за перило бледные пальцы да коса, заплетенная тугим узлом на затылке. Настасья молчала.

Увидев барыню, баба словно набралась сил, воспряла духом. В вое снова различались слова:

– Забили моего Никулу, душегуб забил! Пятым он на селе мертвецом уже будет, двух седмиц с гибели Тимофея не прошло. Защитите, барыня, не у кого нам просить защиты, акромя вас, уберегите! – Добравшись до крыльца, она рухнула под ноги женщине. Покрытые толстым слоем дорожной грязи мозолистые пальцы вцепились в край подола, Настасья не шелохнулась. – С болот он пришел, своими глазами я видела, как утопленницы за ним шеренгой шли. Разодрали, заживо мужика моего сожрали, он еще кричал, когда те кишки его потрошили.

Крупно затряслись в рыданиях широкие плечи, опустилась с глухим стуком на крыльцо голова.

– Стоял, чудовище, улыбался широко, пировал чужим страхом. А когда Никула доходил, он его когтями да по горлу…

Пальцы Варвары до боли вцепились в подоконник, она подалась вперед, едва не вываливаясь из окна.

Вслушивалась, ощущая, что эти знания чем-то да важны, они еще непременно пригодятся. Стоящие подле Настасьи дворовые мужики оттянули голосящую безумицу подальше, та вскинула вверх зареванное распухшее лицо, с мольбой в глазах заломила руки да притихла, внимая каждому вдумчивому слову барыни.

– А ты где была, почему народ не подняла, ежели такое видела? Где задрали мужа твоего?

Крепостная озадаченно всхлипнула, утерла красный нос рукавом.

– Дык в сарае заперлась. Как мне кричать-то, барыня, когда они совсем рядом, да успел бы мне кто помочь? Он затемно с пашни возвращался: к лесу захаживал, земляники деткам набрать. Я и уложить их уже успела, когда все случилось.

– И что, не проснулся никто от воплей его? – Сомневаясь, барыня скрестила руки на груди, сделала неспешный шаг вперед, к скрюченной на коленях женщине. Та мелко замотала головой, снова полились крупные, с резную бусину размером слезы.

– Колдовство, морок, его и в избе дети не услыхали. Соседи поутру, когда я выбраться отважилась, говорили, что ночь тихая да безветренная была. А куда ж она тихая, когда он столько кричал? Так кричал.

Она снова зашлась, а мать устало растерла виски, неспешно отворачиваясь от воющей бабы.

– Полно тебе, запрошу у исправника выслать людей. Свихнулась ты от увиденного, баба, должно быть, медведь то был. Не путай меня сказками, откуда чудовищам появиться? Какое, говоришь, село животное в страхе держит? Лютует где и мне отчего сразу не доложили?

Дверь за спиной Варвары с шумом отворилась, на пороге, упираясь в колени, замерла Авдотья, запыхавшаяся и бледная. О подносе с едой и речи быть не могло. Во взгляде – волны испуга и жалость. Такая чистая, что у Варвары невольно защемило сердце, похолодели пальцы.

– Там Афимьица от родных воротилась, матушка ваша пускала ее на два дня повидать помирающего деда. Из Костромы самой воротилась, да сразу на кухню, чтоб наказания не получить, запоздала.

Брови непонимающе поднялись, Варвара сцепила пальцы в замок перед животом, пытаясь унять оглушающий грохот беспокойного сердца.

– К делу сразу. Мне-то что с того?

Служанка запнулась, облизала пересохшие губы, выпрямляясь. Видно было, что говорить она не решается, не знает, как поступить. Варя сделала шаг вперед, желваки заиграли на скулах. Выпорет. Видит Бог: промедлит еще хоть на миг – и она сдерет с нее шкуру живьем за подобные игры. Ежели сказать нечего – стоит смолчать. Второй резкий шаг – и Авдотью прорвало:

– Самуил Артемьевич Брусилов с Григорием нашим стреляться изволил. Дуэль у них сегодня на закате состояться должна. Уже и секундантов в поместье Брусиловых разместили, и семейный доктор их прибыл. Весь двор на ушах стоит: нанес Саломут оскорбление майору, обесчестил, на глазах у простого люда оплеуху отвесил.

Перед глазами потемнело, она пошатнулась. Пол, окно – поплыло все, в сознании раздался тонкий писк, дыхание сперло. Пальцы нашарили подоконник, и Варвара оперлась на него, пытаясь сморгнуть молочную пелену с глаз.

– Где должна пройти дуэль?

– У поместья Брусиловых, на речке Шуя, что течет по холму недалеко от дома.

На закате. Повернуть голову к распахнутому окну оказалось так сложно, так тяжко. Солнце клонилось к горизонту. И она сорвалась с места черной стрелой. В легком домашнем платье, лишенном корсета и пышных юбок, в мягких стерлядках¹⁰, с растрепанной черной копной.

Сердце летело впереди хозяйки, с громким хрустом ломая ребра, пока та бежала до конюшни, вскакивала на взмыленного после долгой прогонки жеребца, хватаясь за мягкий недоуздок. Не чуялось, что без седла чрезмерно напрягается тело, а она норовит соскользнуть, не слышались громкие окрики мужиков, бросившихся наперерез взвив – шейся свечой лошади.

Все едино. Весь мир померкнет, выцветет и осыпется к ногам, если в нем больше не будет ее Грия.

И Варвара понеслась вперед.

Шумно и мощно ходили под ней взмыленные бока скакуна, свистел в ушах ветер, пока Варвара неслась по бескрайнему полю вперед.

Она не сумеет успеть до начала дуэли, если отправится по широкой дуге дороги – Глинка свернула к ряду полей и цепи редких пролесков. Нужно ехать напрямик. Быстрее, быстрее, стремясь обогнать уходящее солнце, пока пульс тонкой нитью бился в ушах, отдавал горьким привкусом крови на языке. С губ жеребца срывалась пена, а с ее глаз – злые слезы.

Где была голова Саломута, когда тот направился в поместье Брусиловых? Чем застлало разум, разве не видел он, каков Самуил, еще на кладбище? О чем еще с ним речи вести, как он допустил подобное?

Мимо, смазываясь в сплошное блеклое пятно, пролетели земли барского рода Глинка, начался лес. Оставалось совсем немного: миновать тонкий пролесок и взобраться на холм, с которого петля реки опускалась дальше по землям. Именно там возвышался особняк военных, особняк жестоких, непримиримых убийц. Пятки все сильнее били по бокам замедляющегося коня, ветви склонившихся деревьев рвали волосы, царапали щеки. Пальцы скользили по влажной от пота гриве, когда мир пошатнулся. Секунда, в которую она не успела уследить за происходящим.

Один короткий удар сердца, пока мир вертелся, переворачивался с ног на голову под оглушительно громкое ржание. И ее наотмашь ударило о землю, послышался неприятный хруст, боль обожгла плечо и ключицу, почти ослепила.

Жеребец лежал на боку, шумно дыша, а ее отбросило в сторону. Тяжело поднимаясь, девушка прижала горячую ладонь к ноющему месту и с сожалением посмотрела на лошадь: нога той неестественно вывернулась в скакательном суставе, пена у рта покрылась розовым, закатились глаза. Не поднимется, она не сможет скакать.

Рваный вдох ртом, выдох через трепещущие ноздри. Впереди уже виднелся холм и крона скрывающегося на нем дерева. Совсем близко. Она успеет. Снимая неудобные тонкие туфли, Варя побежала.

Побежала так, как никогда раньше не бегала в жизни. Сосновые иглы, царапающие ступни, сменились мягкими полевыми травами и беспощадно жгучей дикой крапивой. Ветер трепал влажные волосы, к телу прилипло пропитавшееся потом платье. Она не останавливалась, не передохнула даже тогда, когда в легких разгорелся алым цветом пожар, пожирая воздух вокруг, сужая мир до тонкой полосы перед собой. До кроны старого кедра. Она задыхалась, хватая ртом жалкие остатки кислорода, сбивалась с бега, до хруста впиваясь пальцами в ноющую ключицу. Добежать, найти силы, понять, что боль от потери во сто крат хуже нынешней.

Ей оставался десяток шагов, может, чуть больше. Она почти добралась, внутри робко замерцала надежда. И тут же оборвалась. Звук выстрела пронесся над головой. Варвара замерла. Ледяной, почти животный страх сожрал ее, лишил остатков сил. За спиной с кромки леса с громким карканьем сорвалась стая ширококрылых воронов, под заунывное похоронное пение принялась кружить по красному закатному небу.

Не успела.

Как же страшно было снова заставить ноги двигаться, как давило отчаяние, когда она вновь ринулась вперед, цепляясь за растущие на склоне травы, чтобы подтянуть дрожащее девичье тело. Слабое, предательски изнеженное. Она его возненавидела.

А когда младшей Глинке удалось преодолеть холм и увидеть ствол широкого раскидистого кедра – все мысли вынесло из головы. Она закричала. В отчаянии выкрикнула его имя и, путаясь в платье, ринулась вперед.

Грий медленно повернул голову. В широко распахнутых глазах читалось чистое, почти по-детски наивное удивление. Пистолет лежал на земле у его ног, а пальцы зажимали живот у солнечного сплетения. По неестественно белой коже рук заскользила тонкими ручейками кровь.

– Варенька…

Он упал на колени, опустилась пшеничного цвета макушка, а затем Грий с уставшим вздохом завалился на бок. Барыня успела упасть ничком рядом, подставить крупно дрожащие руки, чтобы примостить его голову на свои ноги. И заплакала, захлебнулась отчаянным рыданием, зажимая его руки собственными пальцами. Один из секундантов уже развернулся и бегом направился в сторону дома – позвать врача. Брусилов еще не успел опустить руки с пистолетом.

Ужасная картина, а она вспоминала другую.

Россыпь золотых волос на собственных коленях, васильковые глаза, глядящие вниз с безумным восторгом. Запыхавшиеся дети сидят на ветви исполинского дерева и испуганно хохочут. Под дубом – разозленные, раззадоренные прошедшей охотой и детскими воплями борзые. Кидаются вверх, щелкая зубами в прыжке. Ветка кажется ненадежно-низкой, маленькая барыня сипло визжит, поджимая пятки во время каждого их прыжка. Удержала. Зазнавшийся мальчишка едва не упал с ветви и теперь шумно дышал, прижимая щеку к ее коленям. Сесть у него уже не хватило духу: пальцы цеплялись за ткань ее платья, а ноги обхватывали широкую ветвь, он шумно дышал.

«Держи, Варенька, только удержи, ни слова худого больше не скажу! Не бросай, барыня, ой как страшно-то!»

Крупные слезы срывались с ресниц, под ладонями все давно стало мокро от крови, а Грий, этот проклятый мужчина, разбивающий ей сердце, неловко улыбался.

– До чего ж паскудно вышло, прости меня…

Она помнила его извинения. Сухие поцелуи в костяшки пальцев и собственные мелко дрожащие губы. На Купалье он целовался с другой. Лучший друг, при взгляде на которого так щемило сердце, плясал в хороводах простолюдинов, ощущая недоступную ей свободу. Собирал вольные поцелуи, пока она рассыпалась на мелкие кусочки, глядя на него издалека. А когда его взгляд наткнулся на нее среди толпы, раскрасневшуюся от злости и обиды, Варя просто сбежала. Пришпорила лошадь, уносясь обратно к поместью. От одуряюще пахнущей медовухи, ритмичной музыки гуслей и бубнов. От предателя, находящего в объятиях других покой. Он нагнал ее у самого поместья, дернул на себя и прижал к разгоряченному телу, пока из Варвары лилась обида вместе с желчными словами. Болезненно меткими – она чувствовала, как ниже опускалась его голова с каждым из них, пока не легла на ее макушку. Вместо того чтобы разочароваться в ней, оттолкнуть, Грий переливчато и мягко рассмеялся.

«Значит, чувства мои отклик и в твоем сердце нашли, барыня. А я почти отчаялся. Прости, молю, прости меня. Впредь никогда тебя не обижу, моя милая гневная Варенька».

– Молю, держись, скоро подоспеет врач, все непременно будет хорошо. Ты обещал не бросать меня, помнишь? – Голос дрожал, она едва проталкивала слова через стиснутое спазмом горло. Из-за слез почти не видно его лица. И Варвара так отчаянно боялась, что больше не сумеет увидеть света его глаз. Пыталась напиться, налюбоваться. А он холодный, Господи, совсем ледяные пальцы, их даже пролитая кровь не грела. Она по-детски шмыгнула носом, яростно смаргивая соленую пелену. Улыбка Грия медленно стиралась.

– Так страшно тебя одну оставлять, так обидно… – Последнее слово он вытолкнул с натугой, закашлялся. Варвара с ужасом проследила взглядом за тонкой струйкой крови, скользнувшей с губ, и отрицательно замотала головой.

Нет. Нет!

«Ни дня без тебя не могу. Мне кажется, то не любовь – проклятие. Закрываю глаза и твой образ вижу, ведьма моя, нежная моя. Я сделаю все, чтобы мы были счастливыми. Отец на именины имение мне подарил. Хлипкое, до того безобразное… Я ради тебя его краше дворца сотворю. Каждый уголок уютом наполню, чтобы дети наши цвели в нем, словно прекрасные цветы в императорских оранжереях. Еще три зимы, не больше. Я закончу его и с богатствами свататься приеду. Подаришь мне сына, а за ним еще пару красавиц-дочерей. Подаришь ведь, Варенька?»

– Пожалуйста, ты обещал мне… – уже не говорила, отчаянно выскуливала. Ужас плотным кольцом сжал грудину, мешал дышать. И ей казалось, что не Грий истекает кровью, лежа у нее на коленях. Кровоточит сама душа.

– Прости меня, не держи зла на дурака. Не цепляйся за прошлое, ты у меня такая упря… – Он замер на полуслове. Вот он был, мягкий журчащий голос, а вот тишина. Отблеск виноватой улыбки все еще оставался на губах, а взгляд опустел. Мгновение, в которое он потерял четкую осознанность, опустился Варваре за плечо. И его тело на ее руках расслабилось. Упала набок голова.

– Грий… Грий! – Она неуверенно разжала пальцы на его руках, и бледная кисть тут же безвольно упала с живота.

Не верила, отрицательно мотала головой, обхватывая широкие плечи, встряхивая. – Грий, очнись! Давай же, ну!

До разума не доходило, она не понимала, что творит. Дрожащие пальцы скользили по застывшим губам, касались лба, убирая влажную светлую прядь. Сжимали щеки. Ужас трусливо сбежал, на его место пришло что-то большее, такое огромное и пожирающее, что собственное сердце наверняка не выдержит, куском упадет к ногам, коснется его окровавленной неподвижной груди.

«Расскажу по секрету, только не смейся надо мною, Варенька. С первого мига тобой очаровался. Такой серьезной, хмурой и заносчивой. Каким же вредным ребенком ты была, все внимание мое на себя тянула. Мне до зубовного скрежета это не по нраву было. Казалось, все краски вокруг поблекли, осталась ты – осклабленный злой зверек. Сколько же я противился. А сердце уже тогда знало: тебе оно отдано. До последнего удара, до последнего вздоха моего. Как отчаянно я надеюсь, что сумею встретить с тобой свою дряхлую ничтожную старость».

Она не кричала. Стоило понять, что Грий мертв – весь воздух вокруг сгорел, нечем было наполнить легкие. Боль. Такая ослепительно белая, пожирающая… Цепляясь судорожно скрюченными пальцами за пропитанные кровью одежды, Варвара принялась выкарабкиваться из-под мертвого возлюбленного, пока наконец осиротевшим волчонком не прижалась к его боку и не прикрыла глаза. Умереть, больше ничего ей не надобно. Сквозь хриплые беззвучные рыдания она шептала о своей всеобъемлющей, невероятно трепетной к нему любви. Молила Господа Бога вернуть его и тут же теряла во Всевышнего веру. А вокруг их тел сворачивалась, темнела трава, разрастался выжженный круг земли, будто горе ее травило.

Тяжелый армейский сапог уверенно перешагнул эту границу. Ее подхватили чужие руки. Откуда-то, словно издалека, раздались голоса сочувствующих мужчин, подоспел и бросился к Грию врач. Поздно только… У нее не было сил на сопротивление, весь мир сузился до выцветающих васильковых глаз. Грий с виноватой улыбкой смотрел ей вслед. И больше не видел.

Глава 6. Глупое дитя

Широкие ступени крыльца, удар ноги в дверь, Самуил покачнулся с нею на руках, но Варвара не отреагировала. Взгляд стал пустым, бессмысленным – она еще была там, на поляне. Прижималась к единственному человеку, рядом с которым чувствовала себя живой. Для чего ей нынче влачить свое существование?

Дверь с гулким звуком ударилась о стену, мужчина не шел – почти бежал. Вверх, по ступеням, марая бархат ковров грязными сапогами. До очередного узкого коридорчика, за которым начинались жилые комнаты второго этажа.

Пока служанки боязливо жались в углы, пропуская злого господина вперед. Их руки тряслись, сжимая края потрепанных юбок. Наверняка они слышали звук выстрела: всему поместью было известно, что сын хозяина – жестокий убийца, не знавший проигрыша или пощады. Когда дуэли других господ проводились до первой крови – Самуил непременно заканчивал свои чужой смертью. Креститься ныне никто не отважился. Пальцы молоденькой служанки было потянулись ко лбу, но тут же опала рука. Некому будет спасти ее от гнева чудовища, ежели он увидит взгляд, преисполненный страха и отвращения.

– Подготовьте бадью в моем покое, поживее!

Его голос – живая пылающая злоба и ненависть, громкие раскаты уносились к высоким потолкам. Варвара тут же услышала торопливо семенящие по ступеням шаги. Вторую дверь он вновь открыл ударом грязного армейского сапога. Грубо стряхнул ее с рук, заставляя пошатнуться, падая перед ненавистным убийцей на колени. Голова безвольно поникла, с длинных ресниц одна за другой падали крупные слезы – мир перед глазами смазался соленой едкой пеленой, она дышать забывала. Не рыдала, заламывая руки и причитая. Варя молча давилась своей болью, втягивая горячий горький воздух через приоткрытый рот.

Не может быть такого, до разума просто не доходило, никак не могло улечься, что нет больше Грия. Как может исчезнуть человек в одно мгновение? Как это – забыть его касания и мягкий шепот, пропитанный нежностью? Как увериться в том, что больше его рука не заведет прядь волос за ухо, не скользнет по щеке в мимолетной ласке?

– Взгляни на меня. – В проникновенном голосе Самуила она слышала дрожащие от сдерживаемого гнева ноты, мужчина медленно опустился рядом с ней на корточки. – Подними свои глаза, Варвара.

Пусть катится в пекло. В саму преисподнюю, в которой его освежуют заживо, выпотрошат и вывесят на адские ворота встречать других грешников… Вдох. Выдох. Она едва не теряла сознание. Сломленная, с душой искореженной. Казалось, это ее поразил выстрел, а предательски глупое тело никак не желало доходить, не давало ей положенного покоя.

Рывок. Грубые пальцы вбились в предплечья, и он поднял ее силой. Встряхнул так, что невольно клацнули друг о друга зубы, натужное дыхание сбилось, чтобы через мгновение стать тяжелее, надрывнее. Она вытерла тыльной стороной ладони глаза и подняла голову.

Не раскаивался. Проклятый Брусилов дышал словно загнанный вусмерть жеребец: гневно трепетали ноздри, резко поднималась и опускалась широкая грудная клетка. В серых глазах – ледяная стужа, парализующий, разрывающий на куски, добирающийся до костей холод. И ни мига сожаления, ни зачатка вины. Пред собою Варвара видела уверенного в своей правоте и безнаказанности негодяя. Его губы изогнулись, приподнялись в угрожающей усмешке, обнажая ровные белоснежные зубы. Хватка на руках ослабла, она сделала шаг назад.

– Я предупреждал тебя: так будет с каждым из них. Кто угодно, где угодно, стоит лишь бросить на тебя взгляд, Варвара. Потому что отныне ты принадлежишь мне, иначе быть не может.

Он медленно протянул к ее лицу руку, смазал со щеки кровавый след большим пальцем и улыбнулся. Безумно. Это оскал бешеного зверя, обещание вечных мук. Барыня сбросила его руку. Брезгливо растерла то место, где только что ее касались чужие пальцы. Отчаяние грызло, глодало, и среди этой невероятной боли алым цветом расцвело иное чувство. Гнев. Такая чистая, такая рубиново-алая ярость, она разгоняла кровь, плавила вены, бурлила в глотке.

Миг, в который она почти поверила, что Брусилов умрет по единому ее желанию. Стоит только захотеть по-настоящему, сильнее, еще немного.

Этот гнев съедал все, менял, преображал искаженное мукой лицо. Она сделала шаг вперед, брови Самуила удивленно приподнялись.

И тогда яд начал литься с губ, журчать медленным потоком слов. С каждым – глубже, больнее, попадая по самолюбию проклятого убийцы. Будь у нее чуть больше сил, возможностей – она убила бы его не думая. Сомкнула бы пальцы на горле с пульсирующей проступающей голубоватой артерией. Она бы вгрызлась в него зубами, рвала кусок за куском, пока он не перестанет трепыхаться, дышать. До последнего толчка сердца.

– Ты не проживешь долго, слово тебе даю. Днем или ночью, ты станешь бояться каждого шороха, каждой тени, я разрушу тебя. Стану вольной. Не бывать между нами брака, Самуил, я скорее утоплюсь в твоем пруду за домом, чем ступлю в этот поганый род ногой, – выплюнула Варвара прямо в лицо, неосознанно приподнимаясь на носочки.

Миг. На его лице ни единой эмоции, даже злость стерло. Миг. А затем белоснежная ярость ослепила – он резким рывком выбросил руки вперед и схватил ее за плечи так, что ноги подогнулись от вспышки острой боли. Пихнул назад, к окну, она врезалась поясницей в подоконник и схватилась за него руками, чтобы не осесть на пол. Взлетела в воздух растрепанная коса с присохшей на кончике кровью. Кровью, пролитой его рукой. Он дернулся за ней следом, на лбу вздулись крупные вены, на скулах заиграли желваки.

Не человек. Отродье, ниспосланное самим дьяволом в их мир.

Варвара попыталась оттолкнуть, но тщетно: слишком сильный, крупный, Самуил едва пошатнулся от ее наполненного злостью рывка. Схватил за косу, марая пальцы в алый, накрутил на кулак, заставляя карабкаться на подоконник, искать опору, пока он тянул вниз, заставлял запрокинуть голову, нажимом жестких пальцев раздвигал ноги, становясь меж бедер.

Серые глаза так близко, Брусилов придвинулся. Опустился к ней, давя, втягивая вокруг пространство, оставляя лишь крепкий древесный запах, перемешанный с запахом мужского пота. Его дыхание обожгло щеку, вызвало жаркую волну отвращения. Варвара зашипела разъяренной кошкой, вцепилась в его руку. До крови вбивая ногти-полумесяцы в загоревшую грубую кожу. Он не почувствовал – не увел взгляда, не вздрогнул даже.

– Тебе не уйти. Ни в этой жизни, ни в следующей, слышишь? Что мне твои ведьмины уловки? – Глаза ее испуганно расширились, Самуил будто духом от этого воспрял. Засмеялся хрипло, судорожно. – Только что на поляне вокруг мертвого твоего друга круг разгорался, думала, ослеп я? Не найти тебе на меня управы, Варвара, а коль вздумаешь – поплатишься. Я научу тебя быть прилежной. Или жить в одной комнатушке на хлебе с водой станешь, человеческий язык забудешь. Супруге покорной быть полагается. Запоминай, коль вместе с материнским молоком не впитала – сейчас учись.

В смежной комнате с широкой кадкой зашуршали, зашептались перепуганные напряженные голоса. Шум переливаемой из ведер воды давно стих, служанки жались к соседствующей со спальней двери, тени их ног суетливо скользили у порога.

А Варвара и Самуил не видели никого и ничего. Испепеляли друг друга взглядами, шумно дышали, сбивая, смешивая воедино хриплое дыхание.

– Ты болен. – Вышло тихо, натужно. Что есть мочи дернула его руку от своих волос. Не разжал, лишь сбежала по коже крупная алая капля, замарала рукав рубашки, оставила алый узор, набухающий на мягкой ткани. После этого разговора Самуил еще долго будет носить на кисти ее отметины. – Никак понять не можешь, на что себя и меня обрекаешь. То не любовь, Брусилов, то проклятие. Опомнись, отрекись.

Он злился. Глухой глупец встряхнул ее как щенка, а затем потянул за собой за волосы так, что она упала с подоконника, подвернув лодыжку. Варвара едва поспевала бежать за широким шагом, цепляясь руками за собственные волосы чуть выше того места, где он сжал косу. Боль заставляла переставлять ноги, не упираться. Они почти влетели в узкую комнату с кадкою воды. И тогда он разжал руку, швырнул ее в сторону наполненной, исходящей паром бадьи.

– Приведи себя в надлежащий вид, смой… это… – Его взгляд скользнул по алому пятну, расползшемуся на платье у коленей, по заляпанным кровью тонким пальцам и следам на лице. Уголки губ опустились в брезгливой гримасе. А ей до невозможного хотелось плакать. От толчка Варвара едва не перекинулась через короткий бортик, сморгнула злую слезу, вбиваясь ногтями в собственные ладони.

Утопить бы его здесь. И больше не мучиться.

– Чтоб ты сдох! – Низкий голос на грани шепота насквозь пропитался ненавистью и отвращением.

Он медленно подался вперед, Варвара стремительно отшатнулась. Верхняя губа Брусилова едва заметно приподнялась, обнажились крупные клыки в предупреждающем оскале. Не сдержавшись, барыня нервно перекинула волосы за спину. Готова сорваться в любой миг, броситься вон из проклятого места.

Его кулаки сжались так сильно, что кожа на костяшках побледнела. Из груди вырывалось глухое низкое рычание. Еще миг – и метнется, разорвет на куски, свалит на пол тяжелой пощечиной. Варвара отступила за кадку, прижалась лопатками к стене, мимолетным взглядом скользнув по двери – единственному пути к отступлению. Проследив за ее взглядом, Брусилов мрачно усмехнулся. Заставил себя выдохнуть натужно, тяжело, а затем отступил.

– Ныне здесь твой дом, Варвара Николаевна. Сейчас же отправлю гонца с письмом к твоей матушке, венчаться со дня на день будем. – Издеваясь, он согнул спину в глубоком уважительном поклоне. А искрящиеся злой насмешкой глаза не опустились, он продолжал пронзать ее взглядом. – Не пожелаешь принять ванну сама, я приду и сдеру с тебя платье силой. Слово даю.

Разогнулся, уверенно распрямились широкие плечи, и Брусилов стремительно направился к двери. Умей человеческое сердце гореть от злобы, от его собственного что-нибудь осталось бы?

Стоило двери прикрыться, Варвара ринулась к окну. Из этой части поместья одинокого дерева у реки совершенно не было видно. Метнулась вперед, распахивая двери в комнату, быстрее, к южным узким окнам. Сердце замерло, застыло в лавине тугой текучей боли, а затем сделало разрывающий на части толчок.

Забилось предательски громко, она слышала его удары в ушах, ощущала сильные толчки в подушечках собственных пальцев, до синевы зажимающих подоконник. Забилось тогда, когда сердце Грия уже умолкло. Разве не желали они «долго и счастливо», чтобы с жизнью в один день проститься?

Отсюда виднелся лишь край раскидистой кроны, часть ствола, скрывающая распластанную едва ли не у самых корней фигуру. Она отчаянно всхлипнула. А вокруг тела возлюбленного – черная земля. Нет ни единого зеленого клочка, цветка или ветки – края ровного круга подкоптились, свернулись тонкие травинки на границе с цветущим лугом. Он ширился на двадцать шагов от Саломута в разные стороны. Пятнал своим существованием землю, казался инородным, неправильным. На границе замерли секунданты, присаживаясь на корточки; они несмело касались пальцами черной грани, их рты раскрывались и закрывались, но она не могла услышать голосов.

Усталость сбивала с ног.

Сколько времени она простояла вот так, цепляясь за подоконник, как за последнюю опору?

А ведь Брусилов вернется, он свои обещания держит. Одна мысль о том, что он вновь коснется ее, вызывала горячее липкое отвращение. Варвара заставила себя переставлять ноги. Добрести до кадки, на ходу сбрасывая платье, а за ним нижнюю рубашку. Забраться в успевшую остыть воду, прикрывая глаза. На дно бадьи, пока водная гладь не сомкнется над головой, а уши не зальет плотным слоем мягкого шума. Пока легкие не разгорятся, а судорожно сжимающие голову пальцы не занемеют, сведенные напряжением. Она кричала. Так отчаянно и громко, но вода пожирала все звуки, пуская их вверх невесомыми пузырями. Плакала. Заходилась, плотнее жмуря глаза и разрываясь на части. Может, ей стоит утопиться? Прекратить это все?

Последние капли воздуха давно выскользнули с приоткрытых губ, порозовевшая вода хлынула в рот, коснулась глаз, когда она решилась их распахнуть. Хватит ли ей храбрости? Один маленький вдох… Говорят, смерть утопленниц одна из самых страшных. До конца ты борешься, стараешься продержаться, не вдыхать. Головою понимаешь, что тогда придет конец. Но когда желание выжить пересилит, когда легкие расправятся, вынуждая сделать вдох – тебя поглотит боль и темнота.

Из мягкого бесшумного кокона ее выдернули чужие руки. Обхватили за плечи, вбиваясь ногтями в нежную кожу. И дернули вверх, к воздуху. К жизни.

Письмо в руках дрогнуло, дорогая белоснежная бумага с тихим шелестом смялась под пальцами, Настасья откинулась на спинку кресла, утомленно прикрывая глаза.

Сколько еще ударов преподнесет ей судьба?

Домовладелец у стола нетерпеливо переминался с ноги на ногу, она и позабыть успела, что до визита запыхавшегося бледного гонца решала проблемы родной усадьбы.

Ведьма, значит… Родная мать предала ее, перешагнула через отчаянные просьбы и мольбы. Передала. Сколько опасности таит в себе дар в умелых руках ведьмы? Он губит жизни, выворачивает и коверкает любовь, перекраивает мысли. Что, ежели Варвара доберется до записей бабки?

Киприан неловко прочистил горло, удобнее перехватил прижатую к себе тяжелую крепостную книгу.

– Так что ж делать с беглым мужиком, барыня? Третьим за пять годков уже будет, не к добру это. Может, провести среди калитовских беседу? Напомнить, что жизнь беглеца короткая и голодная.

Ведьма. Мысли Настасьи были далеко от калитовских бед, в груди тревожно сжималось сердце. Ежели не укротить Варварин норов, если полюбится ей колдовство – не удержится дочь, все планы глупым поступком разрушит. Надобно не подпустить ее к дневникам Аксиньи, не проглядеть.

– Сначала юнец тот, Яков, с академии врачевательной сбежал, затем баба Агафья, которую у Сибирских земель мертвой нашли, а теперь вот те на, Алеша. Неспокойно на селе, по рассвету наши прачки к реке ходить отказываются, запужали их родные и знакомые калитовские. Сбрендили, видать, браги кислой перепили, как умом все тронулись. Хорошее было село, земля у болот плодовитая, а сколько клюквы и брусники собираем? Доход какой.

Она нехотя вынырнула из пучины мрачных рассуждений, повернула голову, во взгляд возвращалась осознанность. Еще пару мгновений Глинка молчала, касаясь сцепленными в замок пальцами пухлых губ. А затем поднялась и повернулась к прикрытой двери, огибая вмиг умолкшего домоправителя вместе с широким дубовым столом.

– Полно, Киприан, поняла я тебя, разберемся. Отложи эти дела до вечера, а пока отправь девку на рынок, пусть заберет у купца Ерошина мой заказ. Можешь сам прогуляться, растрясти древние кости. Не до того мне сейчас, поважнее дела есть.

Мужчина суетливо поклонился, пробормотал: «Конечно-конечно, как прикажете…» – и проворно для своих седых лет дернулся вперед, придержать перед ней дверь. Настасья только скривила выразительные губы. Не до внимания прислуги сейчас.

В комнате матери пахло полынным дымом, сколько пучков выжгли сенные девки¹¹, прежде чем она прекратила чувствовать невидимый, прожигающий укором взгляд собственной матери? До сих пор по ночам Настасье чудились тяжелые вздохи, радостный шепот и царапанье когтей по стенам.

«Ликуешь, старуха? Теперь понимаю отчего. Ну ликуй, уничтожая жизнь родной внучки, с тебя станется».

Вдох. Тихий выдох. И она понеслась по комнате вихрем. Задыхаясь, выворачивая на пол содержимое широких ящиков, стягивая плотный матрас с постели, срывая балдахин. Зазвенели по полу украшения из золота, разбился флакон с одуряюще пахнущим маслом, кособоко сдвинулся столик с круглым зеркальцем в деревянной оправе.

Где же они? Своими глазами видела, как после колдовства опустошенная, но довольная собою мать заплетала длинные волосы в тугую косу и садилась писать. Она обучала Настасью чтению на своих заговорах, показывала, как притянуть к себе взгляд мужчины, удержать до конца веков. Только дар ее обошел стороною, что вода сквозь пальцы скользили пустые, лишенные силы заклятия.

Три книжицы. Потрепанные желтые страницы, старательно выводящиеся, но корявые буквы. Она помнила их так четко, словно еще вчера держала в руках.

Нет. Нигде нет. Заламывая руки в бессильной ярости, Настасья заметалась по комнате зажатой в угол дикой волчицей.

Ежели Варвара уже добралась до них? Ежели нашла?

Метнулась к дверям, налетела в коридоре на подглядывающую тайком Авдотью, личную прислужку Варвары. Злость лизнула глотку, дрожащая от страха и ярости рука вцепилась в рыжую косу.

– Брала твоя хозяйка с комнаты бабки книги? Говори, брала?!

Девка тихо пискнула, но тронуть ее руки не посмела, зажала кожу у ушей двумя ладонями, силясь ослабить боль и напряжение.

– Не брала, барыня, Господом Богом клянусь, не брала она… Я бы знала, Варвара Николаевна всем со мной делится, вот вам крест, не брала!

Настасья отшвырнула ее от себя, поправила сбитую набок высокую прическу, поникли плечи. Дыхание не желало успокаиваться, сердце частило где-то в глотке, раздражение зудело под ногтями.

– Немедля собери все ее вещи и отправь в поместье Брусиловых, а затем передай нашему возничему поручение: пусть к отцу Михаилу на поклон явится, скажет, чтоб на следующей седмице венчать рабу божью Варвару с Самуилом Артемьевичем Брусиловым готовился.

Она ненавидела промедление. Желает Самуил взять в жены Варю даже после такого оскорбления? Так она затянет дочь на алтарь супружества за волосы. Не медлить, не ждать, пока одурманенный чувствами глупец разорвет помолвку, остынет, одумается. Ни единой заминки, удача сама приплыла к ним в руки, будет глупо терять ее из-за смерти безымянного бедного художника.

Служанка испуганно заправила косу за воротник рубахи, тихо всхлипнула. В глазах ужас, непонимание. Вот-вот сунет нос туда, куда ей не положено… Повезло, не глупа. Смолчала.

– Позволите рядом с Варварой Николаевной остаться прислуживать?

– Ни в коем разе. В доме мужа ей свои девки по закону будут положены, тебе и здесь работа сыщется.

Она глубоко поклонилась, юркнула за двери, пока барыня выглянула в окно, подзывая конюха:

– Экипаж вели подать, да живо!

Дорога до поместья Брусиловых пролетела незаметно. Когда экипаж въезжал на длинную широкую аллею перед домом, на порог неспешно вышел Самуил. Развязная расслабленная походка, руки, спрятанные в узкие карманы кюлотов¹². Ни единого намека на почтение. И он был вправе выражать свою раздраженность небрежностью, ведь Варвара нанесла ему удар. А сглаживать произошедшее приходилось ей.

Из экипажа Настасья выскользнула, не дожидаясь помощи извозчика. Быстро проскочила ступени, оказываясь около младшего Брусилова.

Высокий, статный, богатый, от природы одаренный выразительной мужской красотой. Чего еще Варваре надобно? Дура. Глупая слепая ослица, влюбленная в жалкого юнца, не способного защитить даже себя.

– Вы заставили обмануться меня, Настасья Ивановна. Не думал, что к Варваре Николаевне прилагался воздыхатель, а сердце ее занято. Когда рука уже принадлежит мне. – В его голосе сквозило холодное раздражение, Настасья замерла на ступенях. Натянутая блеклая улыбка соскользнула с лица.

– Я и сама обманулась, Самуил Артемьевич… Приношу глубокие извинения за свою дочь. Полагаю, мы сможем быстро разрешить сие недоразумение.

Он так и не достал рук из карманов, коротко дернул головой в сторону двери и развернулся, заставляя ее стремительно шагать следом.

1.Народное старославянское название лихорадки.

2.Название пупочной грыжи в XVIII веке.

3.Старославянское название августа.

4.Дамский бальный аксессуар, миниатюрная книжечка, в которую дама записывала номера танцев и имена кавалеров.

5.Разиня, дура.

6.Бойкая на язык девушка.

7.Старинный кукольный театр.

8.Тупой (старославянское ругательство).

9.«Моя любимая вещица» (фр.). Не имеет конкретного перевода. Doudou – любимая игрушка ребенка, без которой он не может есть или спать.

10.Бескаблучные, цвета слоновой кости, остроносые атласные туфли на узкой подошве.