Читать книгу: «Беги, если вспомнишь»

Ты думала, потерять память – это страшно?

Страшно – это когда он начинает напоминать.

Пролог

Аврора

Действия происходят за три месяца до основных событий

Сердце бьётся так бешено, что, кажется, вот-вот разорвёт грудную клетку, вырвется наружу и упадёт к моим ногам – окровавленное, дрожащее, жалкое. Господи… Неужели это конец? Или только начало чего-то куда более ужасного? Темнота сжимает виски, в ушах – гул, как перед обмороком, но сознание, предательски ясное, не отпускает.

Как это случилось?

Вопрос вонзается в мозг, как лезвие. Я не виновата. Не виновата! Но разве это что-то изменит? Они уже всё решили. Уже составили своё мнение, уже вынесли приговор. Как доказать? Слова – просто звук, а факты – лишь тени, которые можно истолковать как угодно.

Что теперь будет?

Что будет с ним?

Мысли несутся вихрем, сплетаясь в паутину ужаса. Каждая – острая, как осколок стекла, вонзается в сознание, оставляя кровавые борозды. Слёзы —их слишком много. Они жгут, словно кислота, оставляя на щеках следы, которые уже не скрыть. Это ливень? Или это я тону в собственной беспомощности? Звуки мира растворились – остался только пульс. Глухой, тяжёлый, как удары молота по наковальне.

Я одна. Совсем одна. Набережная пустынна, ветер хлещет по лицу, а воздух, густой, как сироп, не попадает в лёгкие. Горло сжато невидимой петлёй. Ещё секунда – и колени подкосятся, тело рухнет на мокрый асфальт, а завтра…

«Молодая девушка, подававшая большие надежды… Тело обнаружено на берегу Невы… Предположительно, несчастный случай…»

Губы сами складываются в горькую усмешку. Случай? Нет. Здесь нет места случайностям – только холодный расчёт. Только ледяная, беспощадная логика. Может, просто шагнуть вперёд? Один шаг – и чёрная вода сомкнётся над головой, унесёт прочь от этого кошмара. Тишина, покой – конец.

Но тут – вибрация. Телефон в кармане бьётся, как пойманная птица. Мама. Нет, только не сейчас…

– Да? – голос кажется чужим, вырывается из горла разбитым шёпотом.

– Аврора, где ты?! – её слова, быстрые и острые, как шрапнель. – Ты уже на вокзале?

– Нет… – дыхание перехватывает. – Я не поеду, не могу. Мне нужно побыть одной.

Тишина. Короткая, звенящая. Потом – взрыв.

– Как это «не поедешь»?! – её крик режет слух. – Отец уже купил билеты! Всё приготовлено! Все приехали! Ты должна быть здесь!

Должна.

Это слово падает, как камень, прямо в грудь.

Я должна. Всегда. За всё.

Они подарили мне Петербург, квартиру, будущее – долг, который нельзя отдать. Но как я могу сейчас туда вернуться? Как смогу улыбаться, целовать родственников в щёки, слушать тосты о своих успехах, когда внутри – пустота и ледяной ужас?

– Мам, я не могу…

– Не хочу слышать! – её голос – непробиваемая сталь. – Поезд в 19:40. Ты обязана быть на нём.

Щелчок.

Тишина.

И я падаю в эту тишину. Сердце сорвалось в пропасть, разбилось вдребезги, и теперь его осколки режут изнутри, каждый вдох – боль.

Я одна.

Всё кончено.

Но… нет. Нельзя. Надо ехать. Надо улыбаться. Надо играть свою роль до конца.

Навигатор: Вокзал —17 минут.

Тело не слушается, мышцы одеревенели, но я заставляю себя сесть на велосипед и начать крутить чёртовы педали. Ветер бьёт в лицо, слёзы сливаются с дождём, город превращается в размытое пятно.

Боль.

Тошнота.

Темнота.

И вдруг – свет фар.

Ослепительный.

Последний.

Глава 1.

Аврора

Наше время

Ну вот и всё, черта подведена.

Я выхожу из университета, сжимая в руках документы, которые теперь – всего лишь бумажки, свидетельства моего прошлого. Небо хмурится, сгущаясь тяжёлыми, свинцовыми тучами, будто сама вселенная готова разрыдаться от принятого мною решения. Скоро хлынет дождь – холодный, беспощадный, словно слёзы небес по тому, что я натворила. Или, может, по тому, что я наконец осмелилась сделать. Пожалею ли я об этом? Возможно. Но сейчас мне плевать. Я не вернусь. Никогда.

Через пару дней начнётся новый учебный год, и он должен был стать для меня последним. Государственные экзамены, диплом с отличием, престижная профессия финансиста – вот что ждало меня впереди, если бы я продолжила идти по накатанной колее. Но я сошла с этой дороги. Добровольно. Осознанно. Ради чего? Ради призрачного счастья, которого, как мне казалось раньше, можно достичь только через послушание, через отказ от себя.

Как же я заблуждалась.

Прежде я свято верила, что счастье – это жить по правилам. Упорно трудиться, получать похвалы, строить карьеру, угождать родителям, которые видели во мне не личность, а продолжение своих несбывшихся амбиций. Тысячу раз вытереть ноги о собственные желания – не беда. Зато все довольны, зато общество одобряет, зато ты – «правильная». А потом? Потом выйти замуж за такого же «мамина радость, папина гордость», нарожать детишек, загрузить их кружками и репетиторами, гордиться их успехами как своими собственными и рыдать в подушку, если вдруг заметишь сигарету в их руках или, не дай бог, татуировку на запястье. А в конце – умереть в белой больничной палате, с трубочками во рту, в полном одиночестве, потому что дети давно сбежали от тебя, чтобы наконец-то вздохнуть свободно и посмотреть мир.

Нет. Не этого я хочу.

Та авария перевернула всё. Она заставила меня пересмотреть каждый шаг, каждую мысль, каждую иллюзию, в которую я так слепо верила. И, как ни странно, я благодарна ей. Благодарна за этот жёсткий, жестокий урок. Потому что только так я поняла, насколько хрупка жизнь. Насколько легко она может оборваться в один миг, оставив после тебя лишь пыльные грамоты, золотую медаль и пустые слова соболезнований.

Как же страшно умереть, так и не узнав, каково это – встречать рассвет в пьяной компании лучших друзей, смеясь над глупостями и чувствуя, что в этот момент ты по-настоящему жив. Как страшно уйти, ни разу не разбив сердце от неразделённой любви, не прорыдав ночь на кухне у случайной знакомой, не выболтав ей всё, что копилось годами. Как ужасно никогда не сорваться с места, не уехать в неизвестность с одной сумкой и жаждой приключений, не почувствовать ветер свободы на своём лице.

Я провела три месяца в больнице. Один – в коме, два – в мучительном восстановлении. И за это время я передумала всё.

Я не вернусь к прежней жизни.

Кома, ирония судьбы, оказалась символичной – учитывая моё имя, шутки про «Спящую красавицу» сыпались со всех сторон. Но я чувствую себя не принцессой, разбуженной поцелуем. Я – феникс. Я сгорела дотла и восстала из пепла, переродившись в того, кем должна была стать.

Четыре сломанных ребра, повреждённое лёгкое, трещина в бедренной кости, черепно-мозговая травма – всё это осталось в прошлом. Всё, кроме шрама. Длинного, грубого, рассекающего левую бровь и висок. Он – моя метка. Доказательство того, что я выжила. Что я сильнее, чем кажусь. Что никакие удары судьбы не сломят меня.

Но шрам – лишь физическое напоминание.

Ничто не вернёт тех слёз, что пролили мои родные, дрожа от страха потерять меня навсегда. Ничто не сотрёт седые волосы, появившиеся у моих родителей за эти три месяца. Их мировоззрение тоже изменилось – они больше не держат меня на цепи, не контролируют каждый шаг. Мама, хоть и сквозь зубы, поддержала моё решение уйти из университета. Наверное, потому что винит в произошедшем себя.

А я… я не могу её успокоить. Потому что следующая потеря – моя память. Я не помню день аварии. Не помню месяц до неё.

Со слов матери, в тот вечер я была в отчаянии. Но вместо того, чтобы выслушать, меня заставили мчаться на вокзал, прямо под колёса того автомобиля.

Водитель скрылся, его не нашли. Или, возможно, даже не стали искать. Он остался безнаказанным. А я осталась со шрамом, разрушенными планами и провалом в памяти, который мне ещё предстоит заполнить.

Но я не жалуюсь.

Потому что теперь я свободна.

***

Я торопливо шагаю к метро, кажется, скоро начнётся дождь. Господи, разреши солнцу озарять нас своим ликом чуть дольше, чем две недели в году, это уже ни в какие рамки. В кармане вибрирует мобильник – Инга, я с самого утра игнорирую её сообщения. Не хочу выслушивать нравоучения в стиле «Одумайся!!! Остался всего год учёбы!!!», не ей меня судить.

Когда-то мы с Ингой были лучшими подругами. Хотя, если честно, звание «лучшей» доставалось ей автоматически – других-то просто не было. Мы выросли бок о бок, в одном сером микрорайоне, где дружба измерялась не общими интересами, а банальным «кто живет ближе к твому подъезду». Соседство – вот что склеило нас воедино. Дворовая песочница, первая линейка в школе, совместные походы в жалкий парк с ржавыми качелями – всё это создавало иллюзию неразрывной связи. Потом был Петербург: одинаковые чемоданы, одна комната в общежитии, одинаковые мечты о свободе.

Но даже это «одинаково» для нас было разным.

Родители любили сравнивать: «Вот Инга снова получила пятерку, а ты?», «Инга уже капитан в волейбольной команде, а ты даже подать нормально не можешь». Я злилась, конечно. Но не на неё – на себя. Потому что Инга не просто преуспевала – она жила. Легко, без оглядки. Пропускала пары, списывала у меня домашку, смеялась над занудством преподавателей, а на следующий день снова была первой в списке на стипендию. Она умела всё: и учиться, и веселиться, и оставаться любимицей судьбы.

А я? Я была её тенью. Удобной, преданной, вечно следующей за ней.

Но я её любила.

Она была живой – по-настоящему. Рассказывала мне о своих похождениях так ярко, что казалось, будто я сама целовалась с тем красавчиком с физфака или убегала от охраны ночного клуба с бутылкой вина в сумке. Её истории пахли духами, сигаретным дымом и молодостью – той самой, которой у меня не было.

А потом случился он.

Сергей (или Денис? Чёрт, даже имя уже стёрлось из памяти) – высокий, с насмешливыми глазами и привычкой носить кожаную куртку, будто он не студент политологии, а герой дешёвого боевика. Мне он казался недосягаемым. Инге – нет.

«Ты же не против, да?» – спросила она уже после, с виноватой ухмылкой, будто речь шла не о предательстве, а о взятой без спроса жвачке.

Я не кричала. Не плакала. Просто перестала отвечать на её сообщения.

Глупо, конечно. Сергей (Денис? Артём?) даже не знал, как меня зовут. Но дело было не в нём. Дело в том, что Инга снова взяла то, что хотела, – просто потому что могла. А я снова осталась ни с чем.

Потом была авария. Провал в памяти. Больница.

Мама, конечно, позвонила Инге – «девочки, надо же мириться». И та пришла. С цветами. С улыбкой. С рассказами о том, как все скучали.

Я не помнила ни ссоры, ни того парня, ни своей злости. Только её лицо – знакомое, родное, как старое зеркало, в котором когда-то отражалась моя жизнь.

Мы снова стали друзьями. Но иногда, глядя на её смеющиеся глаза, я ловила себя на мысли: «Зачем ты здесь?»

Может, из жалости. Может, от скуки.

А может, просто потому что других-то у меня всё равно нет.

– Ты же не сделаешь этого? – голос Инги пробивается сквозь помехи, едва я успеваю нажать кнопку «ответить». Он звучит так, будто она уже знает правду, но отчаянно цепляется за последнюю соломинку. – Прошу, с кем мне теперь сидеть на лекциях?

Я прижимаю телефон к уху, чувствуя, как по спине пробегает холодок от собственной решимости.

– Уже сделала, – мой голос звучит твёрдо, почти вызывающе.

На другом конце провода – пауза. Короткая, но красноречивая.

– Ну зачем? – Инга снова включается, и теперь в её тоне слышны нотки паники. – Можно же было потерпеть, всего год остался!

Я прищуриваюсь, глядя на серые стены станции метро, на толпу, спешащую в никуда.

– Знаешь, вот сейчас я как раз и начала думать. Сама. О самой себе. Представляешь?

Мои слова повисают в воздухе, и я почти физически ощущаю, как подруга закатывает глаза.

– Мы же теперь совсем перестанем видеться! Не оставляй меня! – её голос дрожит с наигранной трагичностью, и я представляю, как она заламывает руки в лучших традициях мелодрамы.

– Ты живёшь в соседнем доме, не драматизируй, – фыркаю я, но уголки губ сами собой ползут вверх. – Всё, спускаюсь в подземку, с-в-язь п-ро-пад-а-ет, пока!

Нарочито растягиваю слова, изображая помехи, и бросаю трубку, не в силах сдержать ухмылку.

– Авви! – её возмущённый крик успевает донестись до меня в последний момент.

Я смеюсь про себя, пробираясь сквозь поток людей. Лестница в метро кажется сегодня уже, толпа – плотнее, но в груди странно легко.

Спускаюсь на перрон и замечаю подходящий поезд. К моему удивлению, внутри есть свободные места. Оказывается, можно насладиться поездкой сидя, если кататься здесь не только в часы спешки – ранним утром, когда глаза ещё слипаются, или вечером, когда все, как зомби, бредут домой после работы и учёбы.

Устраиваюсь у окна, пожиная первые плоды свободной жизни. Больше не надо тащиться на ненавистные пары, делать вид, что мне интересно, тратить время на бессмысленные задания.

Наушники плотнее вжимаются в уши, и я листаю плейлисты, выбирая что-то под настроение. В этот момент экран телефона загорается новым сообщением.

Ирга: «И чем теперь будешь заниматься, халтурщица?»

Я усмехаюсь.

Я: «Планировала ничем. Потом, может, останется время для ни-че-го».

Ответ приходит почти мгновенно.

Ирга: «Очень смешно. Вообще-то я хотела позвать тебя в ТЦ, закупить канцелярии к началу учебного года. Но, увы, для тебя это уже не актуально. Эх, пропал мой отголосок совести… Может, ещё по впискам и клубам начнёшь ходить?»

Я задумываюсь на секунду.

Я: «Вот и начну».

Ирга: «Хах, ни за что не поверю».

Я: «А почему нет? Надо когда-то начинать. Не умирать же девственницей».

Пауза.

Я: «Может, правда сходим сегодня куда-нибудь? Отметим моё отчисление и последние деньки лета».

Ответ приходит не сразу.

Ирга: «Нет, я таким больше не занимаюсь. Надо браться за ум. Теперь я буду подружкой-заучкой, раз уж ты от этой роли отказалась».

Я фыркаю. Конечно, она не бросит тусовки – просто родители урезали ей карманные деньги из-за хвостов. Но идея с вечеринкой засела в голове. Если уж я решила перевернуть свою жизнь, то почему бы не начать с чего-то нового?

Пора выбираться из скорлупы.

Глава 2.

Аврора

Наше время

Дверцы старого лифта с лёгким скрипом затворились за мной, поглотив шум улицы. Я привычным движением жму кнопку восьмого этажа, и в этот момент что-то цепляет мой взгляд.

Среди пестрой мозаики объявлений – «Суши за 30 минут», «Ремонт холодильников», «Массажистка Аня» – на стене притаился чёрный постер. Глубокий, как ночь перед грозой. На нём – лишь три слова, выведенные серебристым шрифтом, будто процарапанные чьим-то ногтем:

«ЗА ГРАНЬЮ ПРАВИЛ»

И чуть ниже – QR-код, тёмный квадрат, похожий на дверь в неизвестность.

Моя жизнь последние месяцы текла, как застоявшаяся лужа: белые стены больничной палаты, одни и те же лица в одинаковых халатах, таблетки, капельницы, синяки от уколов, которые до сих пор не зажили. Но это… это пахло тайной.

Я почти физически ощутила, как в груди вспыхивает давно забытое чувство – предвкушение. Рука сама потянулась к телефону. Камера навелась на код, и я на мгновение замерла, мысленно умоляя судьбу, чтобы ссылка не завела меня в какие-нибудь тёмные закоулки даркнета.

Щёлк.

Экран телефона вспыхнул, и передо мной развернулось…

ПРИГЛАШЕНИЕ

Туда, где кончаются правила

Когда последние лучи солнца окрасят небо в цвет расплавленного золота, а тени начнут шептать забытые секреты – мы откроем дверь.

Место: тщательно скрыто. Координаты будут высланы в последний день лета, когда солнце коснётся горизонта, а город начнёт медленно растворяться в сумерках.

Время: ровно в тот миг, когда последние солнечные лучи коснутся земли, превращая обычный вечер в нечто особенное.

Дресс-код: Тени и шёпот. Придите в том, что заставит вас почувствовать себя частью этого действа. В том, что скроет и одновременно раскроет вас.

Особые условия: Вас встретит тот, чьё лицо вы не запомните. Он попросит показать это приглашение. И если в ваших глазах он увидит огонь – вас пропустят.

Мест осталось мало. Их число равно количеству звёзд, которые осмелятся зажечься в эту ночь.

Ответьте до наступления темноты.

P.S. Возьмите с собой то, что нельзя купить: смелость, любопытство и готовность отпустить реальность.

P.P.S. Лето уходит. Возможно, это ваш последний шанс ухватиться за его исчезающий край.

Лето всегда было моим любимым временем. Временем, когда воздух густеет от жары, а город превращается в огромную теплицу – душную, липкую, но такую живую. Временем, когда можно до рассвета болтать ногами на набережной, пить тёплый лимонад из банки и смеяться над чем-то бессмысленным. Время, когда кажется, что всё возможно – стоит только протянуть руку и поймать этот миг.

А я провела его в больнице.

Бесконечные белые стены, капельницы, мерный писк аппаратов и тихий голос врача: «Вам пока нельзя…» Нельзя на солнце. Нельзя резких движений. Нельзя жить – только выживать.

Но завтра – последний день августа. Последний шанс.

Я обязана украсть у этого лета хоть что-то, наполнить этот сезон приятными воспоминаниями, пусть даже и в последний день. Я ведь хотела пойти на вечеринку, а тут она сама меня нашла, будто судьба, устав от моей покорности, наконец махнула рукой: «Ладно, бери своё». По пути в квартиру быстро отправляю адрес своей электронной почты для получения дальнейшей информации.

Квартира встретила меня пылью и тишиной. Я не была здесь вечность. После выписки родители забрали меня к себе – «отдохни, окрепни». Бабушкины пироги, дедовы рассказы про СССР, мамины вздохи: «Ты так похудела…»

А сегодня – наконец-то дом.

Дверь захлопнулась за спиной, сумка шлёпнулась на пол. Я обвела взглядом комнату – всё на месте, но какое-то чужое.

Беспорядок. Слой пыли на комоде. Засохшая чашка с чаем, оставленная до аварии.

И – мёртвые растения.

Хойя, которую я растила три года. Аглаонема, пережившая два переезда. Антуриум – подарок на день рождения. Даже кактус, чёртов кактус, не дождался. Я провела пальцем по сморщенным листьям – они рассыпались в труху. Грустно, но было ожидаемо, что ими никто заниматься не будет. Спасибо, что хоть меня выходили.

Что ж, остаток дня придётся провести за наведением порядка и расхламлением. Боюсь представить, сколько раз мне предстоит спуститься к мусорным бакам, учитывая разрешённую нагрузку. Зато потом награжу себя ночным киномарафоном и чипсами, о да, наконец-то, к чёрту больничную еду, вогнавшую мой желудок в депрессию.

Я сильно похудела, скулы и ключицы стали чётче и заметнее, рёбра торчат, а под тонкой бледной кожей просматривается чуть-ли не вся кровеносная система. Но когда я ловлю своё отражение в зеркале – мне не страшно – мне интересно.

Это новое тело. Новая я.

И, может быть, этим летом я что-то потеряла – но что-то и обрела.

***

Сознание продирается сквозь липкую паутину сна, как сквозь густой туман. Глаза слипаются, веки налиты свинцом, а в висках пульсирует ленивая, размягчённая сонным теплом боль. Рука судорожно шаркает по прикроватной тумбе, пальцы нащупывают холодный прямоугольник телефона. Экран вспыхивает, ослепляя, и цифры медленно складываются в осмысленную картину: 11:34.

– Прекрасно, – выдыхаю я, и голос звучит хрипло, будто проржавевшим механизмом.

По ощущениям, я проспала не просто утро – я проспала последний день лета. А может, и весь сентябрь. Мозг услужливо подкидывает картинку: календарь, листы, безжалостно отрываемые чьей-то невидимой рукой, время, утекающее сквозь пальцы.

– Ну конечно, – бормочу себе под нос, – стоило ограничиться парой серий, а не глотать целый сезон, как последний киноман перед концом света.

Но разум тут же включает защитный механизм самооправдания: «Не нагнетай. Тебе двадцать один, а в двадцать один положено засыпать под утро, просыпаться в обед и считать это абсолютной нормой.»

Реальность, однако, напоминает о себе немилосердно: сегодня 31 августа. День вечеринки. Той самой, на которую я должна попасть. Проблема в том, что мой опыт праздной жизни стремится к нулю, а гардероб – его верный союзник – состоит из поношенных футболок, растянутых шорт и одного-единственного платья, купленного мамой «на выход». Остальное больше не сидит. В прямом смысле.

С трудом отрываюсь от матраса, будто он намагничен, и первое, что делаю, – заправляю постель. Автоматизм, въевшийся в подкорку с детства. «Беспорядок в комнате – беспорядок в голове», – голос матери звучит у меня в ушах четче, чем собственные мысли.

Умываюсь ледяной водой – лицо в зеркале бледное, с синяками под глазами. Волосы, непокорные и путаные, после долгой борьбы наконец скручиваются в длинную косу. Одна прядь остаётся свободной – привычный жест, прикрывающий шрам у виска.

Голода нет. Вернее, он где-то там, на задворках сознания, но я не горю желанием его искать. Натягиваю первые попавшиеся шорты, футболку с потрёпанным принтом – и выхожу в день, который, кажется, уже давно начался без меня.

В лифте больше нет того объявления с QR-кодом. «Набрали достаточно заявок», – догадываюсь. Быстро работают.

Иду пешком. Раньше взяла бы велосипед – лёгкий, стремительный, с ветром в лицо и асфальтом, мелькающим под колёсами. Но теперь нельзя. Не после того случая. Не после того, как дала слово.

Торговый центр встречает меня стеклянными дверями, холодным воздухом и безликой музыкой из динамиков. Пора на охоту.

Первое, за что цепляется взгляд – витрина магазина нижнего белья. Я замираю на пороге, будто передо мной не просто бутик, а запретная территория, куда посторонним вход воспрещён. А я – посторонняя.

Стекло витрины, холодное и безразличное, отражает моё смущённое отражение, накладывая его поверх кружевных бюстгальтеров и стрингов, выложенных словно драгоценности. Они кажутся мне чем-то чужим, почти постыдным – как будто я подсматриваю за чужой, более раскрепощённой жизнью, к которой никогда не имела отношения.

Но сегодня что-то перещёлкнуло.

Может, это был тот самый «голос женской сексуальности», о котором так пафосно вещают на тренингах для «раскрытия внутренней богини». Или просто усталость – от серых хлопковых трусов, от взглядов, скользящих мимо, от мысли, что никто никогда не увидит, не оценит, не захочет.

«А почему, собственно, никто?» – вдруг спрашивает себя та часть меня, что обычно молчит. «Разве я не могу выбрать что-то… для себя?»

Дверь магазина с лёгким звоном поддаётся под моей ладонью. Внутри пахнет ванилью и дорогим парфюмом. Кондиционер выстудил воздух до мурашек, а бесконечные зеркала, множащие отражения, заставляют чувствовать себя как на подиуме. Я неуверенно скольжу пальцами по стойкам, касаясь шёлка, гипюра, тончайшей сетки.

– Что-нибудь помочь? – голос продавщицы звучит слишком громко в этой тишине.

– Нет, спасибо, просто посмотрю, – мой ответ вылетает автоматически, будто я поймана на чём-то неприличном.

В конце концов, я выбираю два комплекта: оба – полупрозрачная сетка с вышитыми розами, но один – белый с розовым, невинный, как первый поцелуй, а второй – чёрный с алым, словно намёк на то, о чём не говорят вслух.

Хватаю их и бегу в примерочную, сердце колотится так, будто я совершаю преступление, а зеркала здесь – безжалостные свидетели.

Я стою перед своим отражением, впервые за долгое время разглядывая себя без привычной доли критики. Бельё сидит идеально, подчёркивая изгибы, которые я годами прятала под бесформенными свитерами.

Но всё равно странно.

– Неужели это я? – шепчу себе, проводя ладонью по животу.

И тут штора резко дёргается.

Я инстинктивно хватаю футболку, прижимая её к груди, но уже поздно.

Передо мной – она.

Высокая, с волосами цвета спелой пшеницы и губами, будто созданными для того, чтобы оставлять следы на чьей-то коже. На ней – корсет, утягивающий и без того узкую талию, и стринги, которые больше показывают, чем скрывают.

– Подруга, как думаешь, корсет здесь лишний? – её голос звучит так, словно мы знакомы сто лет. – Будто перегружает образ.

Я застываю, не в силах выдавить ни звука. Кто вообще так делает? Врывается к незнакомым людям, когда те полуголые?

– Эм… Вы, кажется, ошиблись кабинкой? – наконец выдавливаю я, но в голосе нет и тени убедительности.

Незнакомка смеётся – звонко, беззаботно, как будто мы не в примерочной, а где-то на вечеринке с шампанским.

– Прости, просто мне нужен был совет, а ты выглядишь как человек со вкусом. – Её взгляд скользит по мне, но без оценивания, скорее… с одобрением. – Я Виолетта. Можно просто Ви.

Она протягивает руку, будто это самая обычная встреча.

Я медленно разжимаю пальцы на футболке.

– Аврора. Можно… Авви.

– О, красиво! – Её улыбка становится ещё шире. – Ну так что, Авви, покажешь, что там выбрала? Или будем стоять как две монашки на исповеди?

Что-то в её тоне заставляет меня расслабиться.

– Ты же понимаешь, что сзади зеркало, и я уже всё прекрасно разглядела? – добавляет она, подмигивая.

Я краснею, но… отпускаю футболку.

– Вау, – Ви закусывает губу, осматривая меня. – Думаю, этому белью не суждено долго оставаться целым, когда твой принц его увидит.

– Ох, нет, это… только для меня, – торопливо говорю я, но тут же смущаюсь ещё сильнее. – Просто… не могу определиться. Чёрный или белый?

– Бери оба, – Ви делает шаг ближе, её пальцы скользят по кружеву на моём плече. – Сегодня – нежная кошечка, завтра – грешница. Всё зависит от настроения.

– Боюсь, это всё не про меня, – я нервно провожу ладонью по бёдрам. – Стринги жутко неудобные. Не понимаю, как в них вообще ходят.

– Ах, милая, – она смеётся, и звук этот нежный, как шёлк. – Ты забываешь о неудобствах, когда понимаешь, как круто в них выглядит твоя задница.

Я фыркаю, и вдруг осознаю, что смеюсь вместе с Ви.

– Ладно, это аргумент. Беру.

– Отлично! – Ви хлопает в ладоши. – Тогда переодевайся и бегом на кассу! А потом… – она задерживает взгляд на мне, – может, пройдёмся по магазинам вместе? Если, конечно, я не слишком навязчива.

Я колеблюсь. Всего пять минут назад эта девушка была чужой. А теперь…

– Да. Я буду рада, – отвечаю я, и в голосе звучит неожиданная для меня самой уверенность.

Ви улыбается, и в её глазах – что-то, что заставляет меня думать…

Что сегодня всё только начинается.

***

Мы обошли с Ви добрый десяток магазинов, если не больше. Она, конечно, скромничала, упоминая «пару бутиков» – на деле же мы прочесали весь торговый центр, от брендовых лавок до крошечных нишевых магазинчиков, где пахло кожей и дорогим парфюмом. Пакеты в моих руках оттягивали пальцы, а где-то среди них терялась главная цель моего сегодняшнего выхода – вечеринка, ради которой всё и затевалось.

Уведомление пришло неожиданно: координаты, время, дресс-код. Я уже собиралась показать его Ви, как она сама протянула мне телефон с идентичным сообщением.

– Ты тоже? – удивилась я, ощущая лёгкий холодок под кожей.

– Похоже, судьба решила подкинуть нам совместное приключение, – усмехнулась Ви, но в её глазах мелькнуло что-то настороженное.

Я предпочла не копать глубже. Совпадение? Возможно. Но куда приятнее было просто радоваться тому, что мы очутились в одной лодке.

Ви, как оказалось, разбиралась в моде куда лучше меня. Она критически осмотрела мои первые неуверенные выборы, заставила примерить десяток платьев и в итоге настояла на облегающем чёрном, которое подчеркивало каждую линию тела, не скатываясь в пошлость.

– Ты должна убивать наповал, – заявила она, поправляя складки ткани на мне. – Иначе зачем вообще стараться?

Косметика, аксессуары, туфли на каблуке, от которых ноги онемели уже через пять минут носки – всё это вылилось в сумму, от которой дрогнули бы даже более толстые кошельки. Благо, семья выделила мне приличный стартовый капитал. Но мысль о том, что пора искать работу и перестать зависеть от их денег, сверлила мозг всё настойчивее.

Шопинг вымотал меня дотла, особенно на пустой желудок. Когда мы наконец выползли из последнего магазина, я почувствовала, что готова съесть даже подошву своих новых туфель.

– На фуд-корт? – предложила я, но Ви скривилась, окинув взглядом заполненную до отказа зону с едой.

– О нет, сегодня же последний день каникул, – она закатила глаза. – Кажется, каждый подросток в радиусе двадцати километров решил отметить это здесь. Мы не найдём даже места, чтобы присесть.

Она задумалась на секунду, а затем её губы растянулись в хитрой улыбке.

– Как насчёт альтернативы? – Ви игриво приподняла бровь. – Можем завалиться ко мне или к тебе, заказать роллы, прихватить бутылочку чего-нибудь игристого… – она сделала паузу, ловя мою реакцию, – и заодно подготовиться к вечеру вместе. Две девушки справятся быстрее, да и веселее.

Я заколебалась.

– А ты далеко живёшь?

– Другой район, – вздохнула Ви. – Минут сорок на автобусе, если повезёт с пробками.

– И что тебя вообще занесло сюда? – удивилась я.

Она пожала плечами, но в её движении была лёгкая неестественность.

– Пустяки. Была у клиента неподалёку.

– У клиента? – я невольно оглядела её с ног до головы, но никаких намёков на профессию не обнаружила. Ни маникюрного набора, ни сумки с массажным маслом.

– А чем ты вообще занимаешься? – спросила я напрямик, внезапно осознав, что ничего не знаю о своей спутнице.

Ви замерла на секунду, затем медленно выдохнула, будто принимая решение.

– Сопровождаю мужчин на мероприятия. Иногда – с продолжением, если клиент симпатичный и мне самой этого хочется. – Она бросила на меня оценивающий взгляд, заметила моё замешательство и резко добавила: – И не смей меня судить, ханжа.

Эскорт. Вот оно что.

Мозг тут же начал лихорадочно перебирать стереотипы, но Ви стояла передо мной – уверенная, стильная, с холодноватым блеском в глазах. Не жертва, не «падшая женщина», а человек, который знает, чего хочет.

– Клянусь, всё в порядке, – поспешно сказала я. – Просто… неожиданно. Завидую твоей смелости, честно.

Ви расслабилась, уголки её губ дрогнули.

– Тогда ко мне? Моя квартира в десяти минутах ходьбы, – предложила я.

– Давай, – Ви кивнула, и мы направились к выходу, оставляя за спиной шум торгового центра.

Глава 3.

Аврора

Наше время

Мы с Виолеттой утопаем в этом вечере, как в тёплом бархатном сумраке перед рассветом. Она заказала роллы из той самой доставки, куда я всегда стеснялась звонить – слишком уж пафосное меню, слишком дерзкие названия. Но они оказались идеальными: нежные ломтики лосося таяли на языке, а острый соус щекотал нёбо, оставляя послевкусие чего-то запретного. Шампанское – лёгкое, игривое – разлилось по венам золотистыми пузырьками, растворяя последние остатки скованности.

И вот я, полулежа на диване, слушаю её истории. Ви рассказывает о работе с циничной нежностью, будто перебирает бусы из грязных бриллиантов. Вот банкир, плативший ей за то, чтобы она молча сидела напротив и ела устрицы – ему нравилось смотреть, как она глотает. Вот наследник нефтяного магната, требовавший, чтобы она притворялась его покойной матерью. А вот её любимый клиент – пожилой профессор, который нанимал девушку исключительно для того, чтобы она читала ему вслух Платона в нижнем белье… Я смеюсь до слёз, до спазмов в диафрагме. Господи, как же мне этого не хватало.

Виолетта не продаёт себя – она сдаёт в аренду иллюзии, а клиенты платят за то, чтобы на пару часов забыть, кто они. Она не лжёт, не притворяется, не надевает фальшивых улыбок. Рядом с ней я впервые за долгие годы чувствую, что моя «приличная» жизнь – всего лишь ещё один вид клетки. Ви – это глоток свежего воздуха после лета в душной комнате. Она не боится быть неудобной, не играет в социальные игры, не извиняется за то, что живёт на своих условиях. Рядом с ней я чувствую себя… живой. Жаль только, что мне нечего рассказать в ответ. Моя жизнь – как старый чёрно-белый фильм: однотонный, предсказуемый, лишённый ярких сцен.

Но сегодня всё иначе.

Виолетта раскидывает по столу тюбики, палетки, кисти – косметичка похожа на волшебный сундук алхимика.

– Доверься мне, – говорит она, и в её голосе столько уверенности, что я просто закрываю глаза.

Холодное прикосновение аппликатора скользит по веку – чёрная стрелка, резкая, как лезвие. Потом ещё одна. Они будто прорезают моё отражение, делая его чужим, но невероятно соблазнительным. Шиммер рассыпается по коже, превращая веки в тёмное мерцающее небо.

– Карие глаза нужно подчёркивать зелёным, – шепчет Ви, выводя по внутреннему контуру глаза изумрудный кайал. – Смотри, какой контраст.

Я смотрю. И правда – взгляд стал ярче, опаснее. Губы тронуты лишь лёгким блеском, чтобы не перегрузить образ. Виолетта укладывает мои волосы – тёмные, с бардовым отливом – то собирая их в свободные волны, то отпуская вниз, чтобы они скользили по обнажённым плечам.

Когда я надеваю платье, мир будто переворачивается.

Чёрное. Бархатное. Без бретелек.

Оно облегает каждый изгиб, каждую линию моего тела, как вторая кожа. Серебристая кайма из стразов переливается при каждом движении, словно оплетая меня светящимися нитями. Но главное – разрез. Глубокий, дерзкий, открывающий стройное бедро, по которому струятся тонкие цепочки с кристаллами. Они звенят при каждом шаге, напоминая, что под тканью – ничего.

– Бельё только испортит силуэт, – настаивала Виолетта, и теперь я понимаю почему. Платье лежит безупречно.

Я поворачиваюсь к зеркалу – и не узнаю себя.

– Кажется, это слишком… – вырывается шёпот.

Виолетта, уже готовая, стоит позади. Её серебристое платье – вызов. Глубокий вырез едва прикрывает пышную грудь, а высокий хвост из светлых волос делает её похожей на героиню какого-то футуристичного блокбастера.

– Ты потрясающе выглядишь, – поправляет она прядь на моём плече. – На примерке тебя ничего не смущало.

Но тогда это было просто «платье». А сейчас – в этом платье я.

Сначала мы просто фотографируемся в зеркале – две красотки в шикарных нарядах, улыбающиеся, чуть наигранные. Потом Виолетта прикусывает губу и притягивает меня ближе.

– Расслабься, – шепчет она, и её пальцы скользят по моей талии.

Следующий кадр – я откинула голову, волосы падают на спину, открывая голую кожу. Ещё один – губы почти касаются её шеи. Ещё – её рука на моём бедре, цепочки блестят в свете люстры. С каждым кадром я чувствую себя свободнее. С Виолеттой моё стеснение растворяется, как сахар в кипятке.

– Закат сегодня в 20:07, нужно выходить, – голос Ви звучит как приговор, но в её глазах мерцает азарт. Она проверяет часы на запястье, и я замечаю, как последние лучи солнца скользят по её ногтям, окрашенным в глубокий чернильный оттенок.

Я беру сумку – небольшую, но достаточно вместительную, чтобы поместить всё необходимое для ночи, которая, кажется, уже дышит мне в спину холодком предвкушения. И тут же ловлю себя на мысли: почти забыла.

Браслет Pandora.

Он лежит на туалетном столике, будто ожидая, пока я о нём вспомню. Металл прохладен под пальцами, бусины-шармы тихо позванивают, сталкиваясь друг с другом. Мы с Ингой купили их в выпускном классе – два одинаковых браслета, два оберега, две ниточки, связывающие нас даже тогда, когда наша дружба дала трещину. Каждый праздник – новый шарм. Сердечко на восемнадцатилетие, крошечная подкова «на удачу» перед отъездом, череп в прошлом году – уже после того, как мы перестали быть теми самыми подругами. Глупо? Возможно. Но когда я застёгиваю его на запястье, что-то внутри сжимается – не больно, а скорее… надёжно.

– Поехали? – Виолетта уже в дверях, её пальцы нетерпеливо барабанят по косяку.

Мы заказываем такси. Точка, которую она скинула, выглядит подозрительно – промзона на окраине, место, куда не сунешься без причины. Но Ви смеётся, её голос звенит, как разбитое стекло под каблуком, и я позволяю себе расслабиться.

Дорога кажется бесконечной. Город за окном постепенно теряет очертания, уступая место тёмным складам и заброшенным цехам. В животе ворочается что-то горячее – не страх, нет. Скорее, предвкушение, острое, как бритва.

– Может, мы что-то напутали? – я всматриваюсь в темноту. Вокруг ни души. Только ветер гуляет меж ржавых конструкций, напевая что-то неслышное.

И тут – он. Будто возник из воздуха, будто тень, принявшая форму. Высокий, в безупречном смокинге, лицо скрыто полумраком.

– Дамы, – его голос низкий, словно доносится из-под земли, – разрешите взглянуть на ваши приглашения?

Мы молча протягиваем телефоны. Экран освещает его пальцы – длинные, бледные, с безупречным маникюром. Мужчина кивает, и его улыбка на миг ловит свет: слишком белые зубы, слишком острые клыки.

– Добро пожаловать.

Мы идём за ним, и с каждым шагом тревога нарастает. Заброшенный завод, когда-то кипевший жизнью, теперь лишь пустая оболочка. Но когда охранники у входа раздвигаются, пропуская нас внутрь, мир взрывается.

Звук.

Он бьёт по нервам, заставляет сердце колотиться в такт тяжёлым басам. Воздух густой от дыма, подсвеченного неоном. Люди – нет, существа – в карнавальных масках, в коже, в латексе, с обнажёнными торсами, украшенными узорами из бисера и металла. Кто-то смеётся, кто-то целуется, кто-то пьёт прямо из горлышка, не обращая внимания на струйку жидкости, стекающую по подбородку.

Я замираю. Всё, во что я верила до этой секунды, кажется детской сказкой.

– Ты в порядке? – Виолетта сжимает мою руку. Её пальцы обжигают.

– Я…

– Алкоголь поможет, – перебивает она и тянет меня к бару.

Текила. Соль. Лайм.

Я повторяю за подругой, как в трансе. Огонь растекается по горлу, и мир на секунду становится мягче, податливее.

– Кажется, сегодня я выпила больше, чем за всю свою жизнь, – говорю я, и голос звучит чужим. – Раньше мне разрешался только один бокал шампанского на Новый год.

Виолетта смеётся.

– Дорогая, – она наклоняется так близко, что её губы почти касаются моего уха, – это только начало.

Ви тянет меня за руку в самую гущу – туда, где свет проваливается в ритм, где тела сливаются в единый пульсирующий организм. Я никогда не была такой. Не чувствовала кожей музыку, не ловила взгляды, не позволяла себе раствориться. Но сейчас в висках стучит сладкий, тёплый угар, а в животе – бас, низкий и властный.

Ви смеётся, запрокидывает голову, и её волосы пахнут дымом и чем-то сладким – может, коктейлями, может, её помадой. Она двигается так, будто её кости – жидкость, а я… я пытаюсь повторять, но мои жесты пока ещё угловатые, робкие.

– Расслабься! – кричит она мне в ухо, и её голос тонет в музыке.

Тонкие пальцы скользят по моей талии, направляют, и я вдруг понимаю: на нас смотрят. Не просто так, мельком – всматриваются. Мужчины, женщины, кто угодно. Ви знает это, играет с этим – подмигивает незнакомцу через моё плечо, выгибает спину, заставляет меня кружиться. А я…я больше не та, что пряталась у стенки. Я часть этого безумия.

Кто-то подносит мне стакан, я пью, не глядя. Вкус горький, но мне уже всё равно. Ви прижимается ко мне спиной, шепчет что-то, от чего по коже бежит жар, и мы двигаемся уже в унисон – две тени в мерцающем свете, две чужие, но такие близкие фигуры. Я не помню, когда в последний раз дышала так глубоко.

Через пару треков чувствую лёгкую усталость. Голова кружится, ноги ватные, а от яркого света танцпола в глазах остались цветные пятна.

– Пойду поищу уборную, – предупреждаю подругу.

– Окей, буду ждать тебя у бара, не теряйся.

Помещение клуба дышит густым полумраком, пропитанным запахом спиртного, пота и чего-то ещё – чего-то острого, металлического, будто в воздухе витает предчувствие. Я медленно провожу взглядом по стенам, затянутым бархатным мраком, и замечаю узкий проход, теряющийся в глубине. Коридор – узкий, как нож, тёмный, как сама безысходность.

Не ходи туда.

Но ноги уже движутся сами, будто кто-то невидимый тянет за нити. Стены смыкаются вокруг, холодные, влажные, будто выточенные из подземного камня. Даже сквозь тонкую ткань платья ледяная сырость пробирается под кожу, заставляя содрогнуться. Я останавливаюсь, прикрываю глаза – может, так проще собраться? Где-то здесь должен быть персонал. Кто-то, у кого можно спросить…

– Заплутала, маленькая пташка?

Голос. Грубый, низкий, будто просочившийся сквозь саму тьму. Мурашки бегут по спине, сжимая лёгкие.

Соберись. Он может помочь.

Но когда я открываю рот, слова застревают в горле.

– Я… эм…

Тень передвигается, и внезапно он здесь – слишком близко, слишком реально. Моя спина вжимается в стену, а его ладонь упирается в кирпич рядом с моей головой, отрезая путь. Вторая рука скользит по цепочкам платья, тяжёлые пальцы намеренно медленно перебирают звенья, пока не касаются оголённого бедра.

Горячо.

От прикосновения кожа вспыхивает, будто обожжённая. Я чувствую себя мышью в когтях хищника – крошечной, дрожащей, обречённой. Сердце бьётся так громко, что, кажется, эхо разносится по всему коридору. Но я не кричу. Не дёргаюсь. Просто смотрю в темноту, что пульсирует вокруг мужчины, как живая.

Чёрная рубашка облегает мощные плечи, на шее – татуировка, чьи очертания теряются в полумраке. Поднимаю взгляд выше и вижу…

Глаза.

Угольные, бездонные, в них нет отражения – только тьма. Ужас сковывает тело, сжимаясь комом где-то внизу живота. Он наклоняется ближе, и тёплое дыхание обжигает ухо, когда он шепчет:

– Раньше ты хотя бы пыталась убежать… А теперь стоишь, как агнец перед закланием.

Тьма сгущается, воздух становится густым, тяжёлым. Я судорожно вдыхаю, но лёгкие наполняются с огромным трудом.

Знакомый запах.

Пряный, с оттенком кожи и металла – как сталь после выстрела. В глазах темнеет.

Я знаю его?

Но когда я моргаю, передо мной – пустота.

Он исчез.

Что это было?

Дрожащими пальцами я поправляю платье. Нужно найти Ви. Нужно уйти, сбежать отсюда как можно дальше.

Толпа в баре бурлит, как море перед штормом. Я пробираюсь сквозь неё, нервно озираясь, пока не замечаю Виолетту. Она полулежит на барной стойке, а рядом – парень, чья татуированная рука лежит на её плече. На каждом пальце – карточные масти.

– Вот и Авви! – Ви расплывается в улыбке, её голос звенит, искрится. – Знакомься, это Макс.

Я принудительно растягиваю губы.

– Надеюсь, это не один из твоих клиентов? – шиплю ей на ухо.

Она громко смеётся, будто я сказала что-то невероятно забавное.

– Нет, дорогая, он бы в жизни не накопил даже на час моего времени.

Парень – Макс – усмехается, поднимая бровь.

– Ха-ха-ха, в любом случае, блондинки не в моём вкусе.

Значит, он в курсе её работы.

– Он мой брат, – поясняет Ви, будто это что-то объясняет.

Я моргаю.

– Никогда бы не подумала. Вы совсем не похожи.

Макс пожимает плечами, его рыжие кудри падают на острые скулы.

– У нас одна мать, но разные отцы, – отвечает парень, – и не один из них в семье не прижился.

Ви толкает его локтем, но в её глазах мелькает что-то тёмное.

Я хватаю подругу за руку.

– Ви, мне нужно домой.

Но прежде чем она успевает ответить, вмешивается Макс.

– Малышка, веселье только начинается. Его пальцы сжимают мой локоть – не больно, но достаточно, чтобы почувствовать силу. – Я никуда вас не отпущу, пока вы не выпьете со мной. Кто уходит с тусовки на прямых ногах?

Он улыбается, и в этом есть что-то заразное. Может, и правда… не стоит сбегать? Тот жуткий тип в коридоре уже кажется плодом воображения. Сколько ещё таких будет за пределами моей скучной жизни?

– Ладно, – сдаюсь я. – Но только один коктейль.

Макс уже машет бармену, а Ви шепчет мне на ухо:

– Расслабься. Сегодня ночь, когда всё можно.

Но когда я оглядываюсь через плечо, мне кажется, что в дальнем углу кто-то стоит.

И смотрит.

Братец Ви разошёлся не на шутку, уже не знаю, что одурманивает меня сильнее – три «маргариты» или его азарт провести эту ночь как последнюю, будто завтра упадёт метеорит и уничтожит всё живое. Толпа стекается ближе к стойке, мне так жаль бармена, еле поспевающего отдавать заказы. Почему он только один? Ещё и Макс терроризирует беднягу просьбами самому приготовить три убийственных коктейля для нашей компании.

– К чёрту, валяйте, делайте что хотите, пошло оно всё! – бармен не выдерживает, снимает форму и удаляется прочь. Разъярённая толпа негодует.

– Смена власти! – кричит Макс и ловко перепрыгивает стойку.

– Господи, может ли он хотя бы раз не быть в центре внимания? – причитает Ви и перелезает за ним.

– Эй, красотки! – парень хлопает ладонью по стойке и окидывает взглядом растерянных гостей. – Кто тут хочет выпить по-настоящему?

Ви уже роется в бутылках, наливает что-то в бокалы, смешивает, не глядя. Макс ловко жонглирует стопками, подбрасывает лайм в воздух – и режет его ножом на лету. Люди вокруг ликуют, а я стою как вкопанная, не понимая, что только что произошло. Откуда у этой парочки нужные навыки?

– Залезай! – Ви тянет меня за руку, её пальцы липкие от сиропа, а глаза горят азартом.

Я колеблюсь всего секунду – но алкоголь уже ударил в голову, а смех Ви и одобряющий взгляд Макса сметают последние сомнения. Цепляюсь за край стойки, чувствую, как кто-то подталкивает меня снизу, и вот – я уже наверху.

Гул толпы, вспышки света, десятки глаз, устремлённых на меня. И среди них – его взгляд. Тот самый, из темноты. Он стоит чуть в стороне, прислонившись к колонне, и курит. Дым стелется вокруг него, а глаза – тёмные, неотрывные – будто прожигают меня насквозь.

– Не пялься на него, работай! – Ви хлопает меня по бедру, сует в руки бутылку шампанского. – Держи!

Она взбирается рядом, её босые ноги уверенно стоят на глянцевой поверхности. Макс снизу подаёт бокалы, а она ловит их на лету, расставляя передо мной.

– Раз! – она встряхивает бутылку, и я повторяю за ней.

– Два! – пробки вылетают с громким хлопком, пена бьёт в потолок, а толпа взрывается восторгом.

И тогда Ви начинает танцевать. Стройное тело изгибается под ритм, будто у неё нет костей, только плавные, змеиные движения. Я пытаюсь повторять, чувствуя, как юбка задирается выше, как волосы прилипают к влажной шее.

– Давай же! – Ви кричит, и её голос тонет в музыке.

Я закрываю глаза – и отпускаю себя.

Руки вверх. Бёдра в такт. Шампанское льётся по запястьям, капает на стойку, на тех, кто тянется к нам снизу. Я смеюсь, и это уже не мой смех – это что-то дикое, освобождённое.

А когда открываю глаза – он всё ещё смотрит. Но теперь в его взгляде не только холод, там – интерес. И это опаснее, чем всё остальное.

Вечеринка длилась до самого рассвета, пока первые лучи солнца не просочились сквозь разбитые окна заброшенного завода, окрашивая бетонные стены в кроваво-алые тона. Мы выбрались наружу, едва держась на ногах от усталости и шампанского, но с каким-то странным, липким ощущением счастья под кожей.

– Поедем ко мне, – Ви лениво тянет слова, закуривая сигарету. Дым клубится в холодном утреннем воздухе, смешиваясь с паром от дыхания. – Займём кровать, а Макса выбросим на диван. Или в ванну. Или под кровать – зависит от степени его раздражительности.

Губы её растягиваются в хищной ухмылке, и я понимаю, что она не шутит. Макс, стоящий чуть поодаль, лишь фыркает, но не спорит – видимо, уже привык к её юмору.

– Нет, спасибо, – моя голова гудит, будто в неё встроили старый заводской мотор. – Я хочу свою кровать. Свои подушки. Своё одеяло. И тишину. Ооочень много тишины.

– Ну, как знаешь, – Ви пожимает плечами, но в глазах читается лёгкая тревога. – Напиши, когда доедешь.

– Обязательно, – обнимаю подругу, чувствуя под пальцами холодную кожу и запах дыма, духов и чего-то электрического – будто сама ночь впиталась в неё. – Всё будет в порядке.

Сажусь в такси, и мир за стеклом плывёт, как в тумане. Город просыпается медленно, нехотя, и я прилипаю лбом к холодному стеклу, борясь с тяжестью век. Закатное небо уже сменилось рассветным – густо-розовым, с фиолетовыми прожилками, будто кто-то размазал акварель по мокрому холсту.

Неужели уже осень?

Скоро листья пожелтеют, как страницы старого романа, и воздух пропитается запахом корицы, будто кто-то поджёг пачку пряных сигарет. Скоро я буду пить тыквенный латте, закутавшись в плед, и снова пересматривать «Сумерки» – потому что осень без Беллы и Эдварда это не осень, а просто унылое умирание природы.

Первый день сентября.

И я проведу его как богиня лени – в постели до самого вечера, пока солнце не скроется за горизонтом, и комната не наполнится синим мраком.

Добравшись до дома, я едва доползаю до порога, и если бы не необходимость смыть с себя следы вчерашнего безумия, уснула бы прямо здесь, свернувшись калачиком на коврике с надписью «Welcome». Но кожа уже шепчет мне проклятия, а тушь превратилась в чёрные реки под глазами. Печатаю сообщение Ви.

Я: «Я дома. Бегу в душ смывать шампанское, помаду и грехи. Пальцы слипаются, будто у лягушки – может, я и правда превращаюсь в животное после такой ночи?»

Ответ приходит мгновенно – значит, она ждала, может, и в правду волнуется.

Ви: «Хах, отлично. Мы тоже дома. Макс всю дорогу трещал о тебе, как сумасшедший. Если бы я не знала его всю жизнь, подумала бы, что он влюблён.»

Я смеюсь. И вдруг вспоминаю всё:

Громкую музыку, от которой дрожал пол.

Танцы в полумраке, где тела сливались с тенями.

Её руку на моей талии.

Его взгляд, когда он подал мне стакан, и наши пальцы ненароком соприкоснулись.

Как я могла так долго прятаться от всего этого?

Я: «Спасибо за самую яркую ночь в моей жизни. Обними Макса от меня. Спокойной ночи. Или утра. Или чего-то среднего.»

Ви: «Сладких снов. Целую.»

Глава 4.

Аврора

Наше время

Сознание продирается сквозь свинцовую пелену похмелья. Голова – тяжёлая, словно отлитая из чугуна, каждый вздох отдаётся в висках глухим, неровным стуком. Мир за окном кажется нарочито ярким, злым, солнечные лучи бьют в незащищённые зрачки, как осколки битого стекла.

Я лежу, придавленная невидимым грузом, и лишь через несколько мучительных секунд понимаю: под боком что-то твёрдое и холодное. Мобильный телефон. Видимо, всю ночь он служил мне подушкой – на экране засохший след от помады, а в углу трещина, которой вчера ещё не было.

Пытаюсь приподняться – и тут же падаю обратно, потому что комната внезапно наклоняется, пол уходит из-под ног, а потолок медленно вращается, как карусель в парке аттракционов. В висках пульсирует боль, во рту – привкус пепла и прокисшего коктейля, от которого сводит челюсти.

Что, чёрт возьми, было вчера?

Память выдаёт обрывки, как кадры из испорченной киноплёнки: Ви, её смех, разливающийся по барной стойке, словно шампанское из опрокинутого бокала; искрящиеся брызги, взлетающие к потолку; и его глаза – тёмные, неотрывные, следящие за мной из глубины зала, будто два уголька в пепле ночи.

Я накрываю лицо руками и стону.

Господи, я танцевала на баре. Я…

Тело ломит, будто его переехал грузовик, а потом ещё и пнули на прощание. Голова раскалывается на части, словно кто-то методично вбивает в неё клинья. Видимо, так вселенная решила напомнить: за каждое безумное решение рано или поздно приходится платить. И платить дорого.

С трудом сползаю с кровати, и ноги подкашиваются, будто сделаны из ваты. Начинаю поиски аптечки, роясь в ящиках с той же осторожностью, с какой сапёры обезвреживают бомбу. «О, великий аспирин, избавь меня от мучений» – эта молитва крутится в голове навязчивой мантрой.

Пока таблетка медленно растворяется в желудке, я проверяю телефон. Сообщение от Инги:

Ирга: «Как ты?»

Следом – второе, уже с характерной для неё лёгкостью:

«Заскочу к тебе после пар, очень соскучилась! С меня – кола и кислые мармеладки, с тебя – хорошее настроение 😊».

Отвечаю что-то невнятное и валюсь обратно в постель, благодарная хотя бы за то, что подруга не пытается вытащить меня на улицу. Видимо, на каком-то подсознательном уровне она чувствует: сегодня я не способна на такие подвиги.

Проходит ещё час. Час апатии, тупой боли и попыток собрать себя по кусочкам. Но постепенно таблетка делает своё дело, и я наконец нахожу в себе силы подняться.

На кухне – последствия вчерашнего урагана: пустые бутылки, смятые салфетки, следы помады на бокале. Я методично заметаю следы наших с Ви безумств, будто стираю улики преступления. Даже пожарить омлет с беконом получается – руки дрожат, но не настолько, чтобы уронить сковороду.

Ем медленно, почти механически, уставившись в телевизор. На экране – очередное шоу о беременных подростках, их наигранные драмы и слезы. Впервые за долгое время я ловлю себя на мысли: «Спасибо, одиночество, что уберегло меня от этого цирка».

Раздаётся стук в дверь.

Инга.

Она врывается в квартиру, как торнадо, и прежде чем я успеваю что-то сказать, её руки уже обвивают меня в тугом объятии. Подруга одета в свободный укороченный топ, обнажающий загорелые плечи, и рваные джинсы. Её тёмные короткие волосы взъерошены, будто она только что выбежала из ветра, а ярко-розовые пряди у висков бросаются в глаза, как вспышки неонового света. На ногах – потрёпанные кеды, будто она и правда мчалась сюда, не разбирая дороги.

Мы не виделись больше недели – с тех самых пор, как я выписалась из больницы. От её напора голова снова начинает пульсировать, но я стискиваю зубы и не подаю виду.

– Я обязала тебя лишь одним условием, – говорит она, отстраняясь и изучая меня взглядом, – и ты его провалила. Ну и в каком ты состоянии?

В её голосе – знакомая нота. Лёгкое, почти привычное осуждение, приправленное заботой.

– В состоянии «никогда больше», – бормочу я, закутываясь в плед, как в кокон.

Она кивает, будто это единственно возможный ответ, разливает колу по стаканам и устраивается напротив.

– Рассказывай.

И я рассказываю. Медленно, с паузами, иногда спотыкаясь о собственные мысли. Про заброшенный завод, про тот проклятый бар. Про смех Ви, звонкий и заразный. Про шампанское, бьющее в потолок.

И про него – тёмного незнакомца, чей взгляд будто прожигал меня насквозь. Эту часть слегка приукрашиваю – Инга не любит «жуткие истории».

– Ты серьёзно? – она ставит стакан с таким звоном, что я вздрагиваю. – Ты, которая даже на собственном дне рождения отсиживалась в углу, вдруг полезла танцевать на бар? С какой-то… Викторией?

– Виолеттой, – поправляю я.

– Неважно! – Инга вздыхает, проводя рукой по волосам. – Ладно, ты выпила, окей, бывает. Но кто эти люди? Ты же даже не знаешь, чем это могло закончиться!

Я молчу. Потому что знаю: она права. Потому что где-то в глубине сознания шевелится что-то холодное и липкое – страх. Не только от похмелья, а от осознания: вчерашняя я была… другой.

– Просто будь осторожнее, – смягчается она, протягивая мне мармеладку. – Ты же не хочешь превратиться в одну из этих…

– В одну из каких? – поднимаю на неё взгляд.

Она пожимает плечами, но ответ я читаю в её глазах.

В одну из тех, кто теряет себя.

Кислый червяк размазывается на языке, резиновый и безвкусный, будто я жую кусок старой плёнки. За окном серое небо давит на город, тучи сбиваются в беспокойные стаи, словно предчувствуя чью-то чужую беду. Или, может, мою.

Что-то окончательно закончилось. Или только начинается.

В тишине комнаты резко взрывается звонок – незнакомый номер, цифры горят на экране, будто шипят. Беру трубку.

– Да? – голос звучит глухо, будто не мой.

– Добрый день, Аврора? – из динамика льётся женский голос, сладкий и слишком отточенный.

– Всё верно. Кто это?

– Меня зовут София, я представляю клуб «Stardust», – пауза, будто даёт мне время вспомнить то, чего я не знаю. – Вы были на нашем закрытом мероприятии «За гранью правил» прошлой ночью. И, скажем так… спасли ситуацию, когда наш бар столкнулся с некоторыми… техническими сложностями.

Я молчу. В памяти – обрывки: тёмные коридоры, чужой смех, Виолетта, тянущая меня за руку куда-то в дым.

– Ваши друзья проявили невероятную находчивость, а вы… – голос слегка меняет тембр, – произвели впечатление. Наши VIP-клиенты остались под большим впечатлением.

– К чему вы ведёте? – пальцы сжимают телефон чуть крепче.

– Мы расширяем команду. Наши прежние сотрудники… не справились с ожиданиями, – в её интонации что-то скользит, холодное и недоговорённое. – Вы сейчас в поиске работы?

– Возможно.

– Отлично! – она перебивает, будто боится, что я передумаю. – Мы вышлем вам все детали. Ждём завтра. Без опозданий.

Щелчок.

Тишина.

Телефон тяжёлый, будто наполненный свинцом. Ладони влажные, дыхание чуть сбилось.

– Я даже не сказала «да»… – бормочу себе под нос.

– Что предлагают? – Инга поднимает голову с дивана, её взгляд прищурен, будто она уже знает ответ.

– Работу. В «Stardust».

– О-о, – она медленно возвращается в прежнее положение, и в её глазах вспыхивает что-то – то ли интерес, то ли тревога. – Это же часть «Дредторна». Ты понимаешь, что за дверь перед тобой открывается?

– «Дредторн»? – повторяю, и где-то в глубине памяти шевелится что-то тёмное.

– Они контролируют половину ночной жизни города, ты по-любому о них слышала. Кто-то даже говорил мне, что ты хотела устроиться к ним в центральный офис на время практики. Но, полагаю, ты не настолько наивна. Попасть к ним невозможно. Если не по блату. Или… – она замолкает.

– Или что?

– Или если они сами тебя не нашли.

В голове пустота. Провал.

Звонок снова режет тишину. Виолетта.

– Ты сегодня прямо нарасхват, – Инга качает головой, но в её голосе нет насмешки.

– Привет, Ви.

– ТЫ СОГЛАСИЛАСЬ?! – её визг рвёт барабанные перепонки.

– Мне не дали выбора.

– Слушай сюда! – её голос резко падает в шёпот, но от этого становится только страшнее. – Завтра в десять. Мы все трое идём. Никаких «но», никаких «я подумаю». Ты поняла?

– Ви…

– Нет. Ты не понимаешь, что это за шанс, – пауза. – Или… может, и правда не понимаешь?

Она бросает трубку.

Я смотрю на погасший экран.

– Ну что, героиня? – Инга встаёт, собирая свои вещи. – Ты же хотела всё изменить?

– Я хотела контролировать свою жизнь.

– А теперь её контролируют за тебя, – она улыбается, но в её глазах что-то чужое. – Добро пожаловать в игру.

За окном сгущается тьма.

Где-то там, в неоновых ловушках города, уже зажигаются огни.

Телефон в руке горит.

Я знаю, что соглашусь.

И от этого страшнее всего.

Глава 5.

Аврора

Наше время

Стоя на тротуаре, я замечаю приближающийся Hyundai Solaris – серый, с потёртыми колёсными дисками и слегка заляпанной грязью дверью со стороны водителя. Машина притормаживает передо мной, и сквозь слегка запотевшее стекло я различаю знакомые силуэты. Макс за рулём, с привычной небрежной ухмылкой, а Виолетта – на пассажирском сиденье, уже машет мне, пальцами делая нетерпеливый жест: «Садись, не тяни».

Открываю заднюю дверь – и сразу же морщусь. Салон пахнет дешёвым кофе, пережаренным маслом и чем-то затхлым, будто здесь неделю проветривали носки. Сиденье завалено мусором: скомканные салфетки, пластиковые стаканы с остатками сладкого напитка, пустые коробки из «Бургер Хауса» с застывшими пятнами кетчупа. Один недоеденный чизбургер, завёрнутый в промасленную бумагу, лежит прямо на подлокотнике, и мне становится дурно от мысли, что он мог здесь пролежать не один день.

Брезгливо отодвигаю весь этот хлам и аккуратно сажусь, надеясь ничего не подцепить в результате поездки. Заметив недовольство на моём лице, Макс пытается сгладить ситуацию, сгребая мусор с сидений на пол, будто это чем-то поможет.

– Извини, ваше высочество, – его голос звучит насмешливо, но без злобы. – Покорный слуга не успел прибрать карету к вашему визиту. Но если хочешь, могу постелить тебе красную дорожку из салфеток.

Я фыркаю, но сажусь, стараясь не касаться ничего лишнего. Виолетта, тем временем, поправляет макияж в зеркальце солнцезащитного козырька. Она выглядит безупречно – тёмные стрелки, идеально растушёванные тени, губы цвета спелой вишни. Контраст между её безукоризненным образом и этим замусоренным салоном настолько резкий, что кажется почти сюрреалистичным.

– Ну что, готова? – её холодные глаза встречаются с моими в отражении.

Я прикусываю губу, ощущая, как тревога сжимает горло.

– А у меня есть право отказаться? – спрашиваю, приподнимая бровь.

Виолетта ухмыляется, и в её улыбке – что-то хищное.

– Конечно… нет, – она поворачивается ко мне, слегка наклонив голову. – Я спросила просто из вежливости.

Макс включает музыку – громко, агрессивно, как будто намеренно заглушая наш разговор. Бас дрожит в дверцах, и я понимаю, что это его способ не участвовать в «девчачьей болтовне».

Может, и к лучшему.

Я откидываюсь на сиденье, глядя в окно. Город проплывает мимо – огни, тени, размытые силуэты прохожих. Сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди.

– Ты слишком напряжена, – вдруг говорит Ви, не глядя на меня. – Расслабься. Это просто работа.

– Работа? – я усмехаюсь. – Барменом? В заведении, о котором никто толком ничего не знает?

– Тебе сказали – престижное место.

– Ага, настолько престижное, что набирают сотрудников через анонимные звонки.

Макс бросает взгляд в зеркало заднего вида.

– Ну, ты же не думаешь, что тебя позвали подавать коктейли, да?

Виолетта медленно поворачивается, и её глаза сверкают в полумраке.

– Ты хочешь сбежать?

Я закрываю глаза.

– Нет.

– Ну вот и решили.

Машина ускоряется, и я чувствую, как асфальт уходит из-под колёс.

Я соврала об отсутствии желания убежать. У меня нет никакого опыта работы, да и специальность, изучаемая мной в университете уж никак не сопоставляется с должностью бармена, или что там от меня потребуют? Может, мне удастся подняться по карьерной лестнице и заняться тем, чему меня учили в вузе. Но кому я буду нужна без диплома?

Добравшись до клуба, Макс по-джентельменски открыл мне дверцу автомобиля и подал руку.

– Принцесса на бал прибыла, – его голос, густой, с ленивой хрипотцой, растворился в воздухе.

Я приняла помощь, чувствуя, как его пальцы – тёплые, с грубоватыми подушечками – на мгновение сжимают мои чуть сильнее, чем нужно.

– Ого, какие манеры, – рассмеялась я, поправляя сбившуюся юбку. – А я и не догадывалась, что ты так умеешь.

Тень улыбки скользнула по его лицу. Он приложил ладонь к груди, изображая раненое достоинство.

– Как, по мне разве не видно? Я оскорблён, – но в его глазах, светлых и насмешливых, читалось явное удовольствие от игры.

– Поверь, я тоже не знала, – Ви, подошедшая к нам, бросила реплику с убийственной невозмутимостью. Она поправила прядь светлых волос, её каблуки чётко отстукивали ритм по плитке.

Я перевела взгляд на неё.

– Ви, а тебе разве нужна работа? Думала, у тебя и так всё в порядке с финансами.

Она усмехнулась, доставая сигарету. Пламя зажигалки осветило острые скулы на мгновение, прежде чем она затянулась, выпуская дым колечком.

– Это прикрытие для успокоения мамы. Она до сих пор свято верит, что я живу у какого-то парня и вишу у него на шее. Беспокоится о пенсионных отчислениях, социальном статусе… мило, не правда ли? – Ви бросила взгляд на клуб, где за матовыми стёклами уже мелькали силуэты. – А здесь… неплохое место для нетворкинга. Серьёзные дяди будут выстраиваться в очередь за нашими номерками.

Её слова повисли в воздухе, обволакивая меня чем-то липким и тревожным. «Нетворкинг». Звучало так невинно. Но в её интонации это слово обрело острые грани. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Макс, а что насчёт тебя? – спросила я, стараясь отвлечься. – Зачем тебе это? Чем ты занимался раньше?

Он наклонился чуть ближе, окутывая меня запахом табака и бензина.

– Малышка, тебе лучше не знать, – он подмигнул, и я почувствовала, как предательский румянец заливает щёки. – Ты и так, судя по всему, не лучшего мнения обо мне. Зачем портить его ещё больше?

– Ох, простите, я, кажется, пропустила момент, когда мы перешли на откровения, – Ви закатила глаза, но в уголках её губ дрогнула усмешка.

– Ну а если говорить о мотиве… – Макс откинулся назад, закинув руки в карманы. – Он, в принципе, совпадает с причиной сестры. Если, конечно, отбросить её креативные методы поиска членов при бабле.

– Боже, – Ви закатила глаза от дерзости брата.

Я наблюдала за ними, за их лёгкостью, с которой они переступали границы условностей. Они были как шторм – неудержимые, хаотичные, и я уже чувствовала, как меня затягивает в этот водоворот.

«Ну что, Авви? Вот они – твои новые друзья. Развязные, беспринципные, плюющие на все нормы. И, судя по всему, на законы тоже. Ты точно этого хотела?»

У входа в клуб нас встречает девушка в тёмно-бардовом костюме, сшитом так безупречно, что кажется – он вылит из жидкого рубина. Её светлые волосы стянуты в тугой пучок, настолько идеальный, что от одного взгляда на него сжимаются виски – будто невидимые нити, стягивающие кожу, напоминают о дисциплине, которой здесь дышит каждый сантиметр. И всё же её лицо безмятежно, словно она давно переступила грань, где обычные люди испытывают дискомфорт. Лаковые стилеты в тон костюма впиваются в пол с тихим, но угрожающим стуком, будто отмеряя секунды до чего-то неизбежного. На переносице – стильные очки с затемнёнными стёклами, за которыми не разглядеть взгляд, а в руках – планшет с мерцающим экраном, холодный и безликий, как она сама. Офисная сирена, заманивающая не песнями, а тихим скрипом кожаных перчаток по сенсорному стеклу. Девушка представилась – Злата – имя, которое звучит как намёк на роскошь, но пахнет металлом.

Зеркальный коридор затягивает нас внутрь, удваивая, утраивая отражения, пока не становится непонятно – сколько нас на самом деле. Стены поглощают шёпот, оставляя лишь приглушённый гул шагов, и вот мы перед ресепшеном – чёрным, полированным, как гробовая плита.

– Это место администратора, – голос Златы скользит по ушам, не оставляя следов. – Он встречает гостей и проверяет, являются ли они членами клуба «Дредторн».

– То есть гости здесь – не просто случайные проходимцы с улицы? – Макс приподнимает бровь, его пальцы беспокойно теребят манжет рубашки.

– Конечно, наши клиенты – особенные, – в её улыбке что-то хищное. – Мы обслуживаем «сливки» этого общества. Членство в «Дредторн» открывает доступ не только к «Stardust», но и в другие заведения холдинга.

– Какая прелесть… – Ви шепчет мне на ухо, её губы едва касаются кожи, но от этого мурашки пробегают по спине.

– А много ли заведений входит в ваш холдинг? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Много, – Злата проводит пальцем по экрану планшета, и на секунду я замечаю отражение какого-то списка – длинного, как исповедь грешника. – Клубы, бары и рестораны нашей компании находятся во всех крупных городах страны.

Главный зал встречает нас роскошью. Я и подумать не могла, что эпицентр людских пороков может быть настолько… изысканным. Стены цвета индиго переливаются, словно глубоководный океан, поглощающий свет. В них тонут блики золотых панелей, вкрапления натурального дерева и шёпот теней, скользящих по поверхности.

В центре – зеркальная сцена. Она пуста, но отражения в ней искажены, будто кто-то уже танцует там – невидимый, но ощутимый. Над ней парит хрустальная люстра – массивная, но невесомая, словно паутина, сплетённая из осколков звёзд.

Диваны обиты кожей, которая холодит кожу при касании. Столики – чёрный мрамор, в котором тонут отражения неоновых огней, превращаясь в размытые пятна, как воспоминания пьяного утра.

Подходим к отполированной барной стойке из чёрного камня. За ней – стеклянные стеллажи с рядами безымянного спиртного, цену которого я не знаю, но инстинктивно прикрываю рёбра рукой. Интересно, сколько органов придётся продать, чтобы покрыть штраф за случайно разбитую бутыль?

– Итак, вот ваше рабочее место, – Злата прерывает мои мысли, её голос разрезает воздух. – Конечно, дамы не ограничены зоной бара. Вы можете подходить к столикам гостей. Ваша задача – сделать так, чтобы посетители тратили как можно больше, – пауза. – Заигрывайте с ними. Танцуйте для них. Раздевайтесь. Делайте всё, что позволяет ваша совесть, – её глаза скользят по моей шее, останавливаясь на пульсе. – И даже больше.

– Насколько далеко мы можем заходить? Есть ли какие-то ограничения? – голос Ви звучит слишком спокойно для такого вопроса.

– Абсолютная свобода действий, – Злата поправляет очки, и в этот момент я замечаю шрам у неё на запястье – тонкий, как нить. – Единственное правило – вы должны оставаться в трезвом уме. Гости будут предлагать вам выпить, но для вас на баре приготовят специальные безалкогольные коктейли, – она усмехается. – Конечно же, цена на них не изменяется и заносится в чек клиента в полном объёме.

– А если… – мой голос предательски дрожит. – Насколько свободны в своих действиях гости?

– Клуб оснащён системой охраны, – ответ быстр, как удар. – Наши ребята защитят вас от того, к чему вы не будете готовы.

Но в её глазах что-то ещё – намёк на то, что «готовы» здесь – понятие растяжимое.

– А когда мы познакомимся с остальным персоналом? – Макс нервно постукивает пальцем по барной стойке.

– Сегодня клуб закрыт, – Злата проводит рукой по экрану, и где-то в глубине зала вспыхивает синий свет. – Ближайшее мероприятие в пятницу. Мы ждём вас в 14.00 для знакомства с сотрудниками и совместной подготовкой.

Она останавливает взгляд на каждом из нас, будто вбивая расписание прямо в мозг.

– У вас будет два дня для изучения меню и карты бара. Прошу подойти к этому с предельной ответственностью, – её последние слова висят в воздухе, как приговор. – А сейчас отправляйтесь в центральный офис. Там вы оставите копии документов и согласуете зарплату.

***

Вот так просто – без вопросов об опыте, без проверки дипломов, даже без формального «А вы действительно хотите у нас работать?» – мы получили работу. Будто наше место здесь было предопределено, будто кто-то заранее вписал наши имена в штатное расписание. И хотя обычно подобная беспечность со стороны работодателя вызвала бы у меня подозрения, горящие глаза Ви и Макса словно растворяли все сомнения. Они сияли, как сигнальные огни в тумане, – и я, вопреки логике, шла за ними.

Центральный офис компании возвышался над улицей, как стеклянный колосс, слепящий отражением облаков. Я запрокинула голову, пытаясь разглядеть верхние этажи, но они терялись где-то в вышине. «Сколько же денег нужно, чтобы построить такое?» – пронеслось у меня в голове. «И как их можно заработать на ночных клубах и ресторанах?» Ветер гулял между небоскрёбами, и мне вдруг стало казаться, что это не просто здание, а живое существо, наблюдающее за нами снизу-вверх.

– Ну что, идём? – Макс тронул меня за локоть, и я вздрогнула, словно пойманная на крамольной мысли.

Мы вошли внутрь. Холл встретил нас прохладой кондиционированного воздуха и мягким светом, льющимся откуда-то сверху. Под ногами – идеально отполированный мрамор, в котором отражались наши силуэты, будто мы уже стали частью этого места.

– Добрый день, мисс, – Макс с лёгким поклоном протянул администратору пропуск, который нам вручила Злата. Его голос звучал так, словно он произносил не формальность, а тайный пароль. – Мы новые сотрудники клуба «Stardust». Нам бы найти секретаря.

Женщина за стойкой подняла на нас взгляд. Её глаза скользнули по пропуску, затем по нам – быстрая, но придирчивая оценка.

– Ах, да, здравствуйте, – её голос был ровным, без эмоций. – Меня предупредили о вашем прибытии. Вам нужно подняться на третий этаж, в зону ожидания. Кабинет 311. Вас пригласят.

– Премного благодарны, – Макс одарил её ослепительной улыбкой, но девушка уже отвернулась, поднося к уху телефонную трубку.

Едва мы отошли, Ви схватила его за рукав.

– Идиот, – прошипела она, сверкнув глазами. – Нужно было хотя бы дорогу спросить, а не строить глазки каждой обладательнице сисек. Где тут лифт, или ты уже забыл, зачем мы здесь?

– Направо и до конца, – неожиданно для себя ответила я.

Ви резко обернулась, её брови поползли вверх.

– Ты уже была тут? – в её голосе прозвучало не только удивление, но и что-то ещё… настороженность?

Я замерла. Откуда я знала? Я точно никогда здесь не была. Но мои ноги словно помнили путь, а язык выдал слова прежде, чем мозг успел их обдумать.

– Не знаю, – наконец пробормотала я. – Наверное, догадалась.

Но в глубине души понимала: это была не догадка. Это было воспоминание.

Глава 6.

Аврора

Четыре месяца назад

Я стою на парковке, затерянная среди холодного блеска машин, под тяжелым свинцовым небом, которое словно придавливает город к земле. Передо мной вздымается стеклянный колосс – одна из тех современных высоток, что, как ледяные кристаллы, пронзают небосклон. Архитекторы, должно быть, гордятся этим творением: острые грани, зеркальные фасады, бездушная красота, отражающая суету улиц и спешащие силуэты. Красиво? Да. Но не так, как старые здания – те, что помнят шепот истории, чьи стены пропитаны дымом эпох, чьи карнизы украшены каменными ликами забытых богов.

Я исходила эту территорию вдоль и поперек, вышагивая нервными кругами, как зверь в клетке. Каждый раз, поднимая глаза на массивные двери главного входа, я чувствовала, как что-то сжимается внутри. Страх? Нет, не совсем. Скорее – предчувствие. Будто за этим порогом меня ждет не просто офис, а целый мир, который либо примет меня, либо выплюнет, даже не разжевав.

«Давай, соберись. Ты не для того пробивалась сквозь горы конспектов, бессонные ночи и презрительные взгляды сокурсников, чтобы теперь струсить.»

Я лучшая на факультете. Лучшая не потому, что гений, а потому, что пахала как проклятая, пока другие разбрасывались талантом на ветер. «Дредторн» – это не просто солидная компания. Это билет в другой мир, где решения творят судьбы рынков, где каждая цифра – это чья-то победа или крах. Практика здесь – не строчка в резюме. Это шанс доказать, что я не просто очередная выпускница с дипломом, а тот самый острый клинок, который они ищут.

Десять шагов. Всего десять шагов.

Но ноги будто вросли в асфальт. Я пытаюсь унять дрожь в коленях, делаю глубокий вдох – воздух обжигающе холодный, с привкусом бензина и городской пыли. Выдох. Еще вдох. Но дыхательные упражнения не помогают. Сердце колотится так, будто рвется наружу, а в голове – каша из мыслей, каждая из которых шипит, как змея: «А вдруг не возьмут? А вдруг поймут, что ты не настолько хороша? А вдруг…»

«И как ты собралась идти по головам, если ноги у тебя – ватные, а руки дрожат, как у пьяницы?» – язвит внутренний голос.

В зеркальном фасаде высотки мое отражение кажется чужим. Серая юбка-карандаш, строгая, почти монашеская, черная блуза, слегка мешковатая – будто я пыталась спрятаться в ней. Волосы собраны в тугой хвост, но пара непокорных прядей вырвались на свободу, обрамляя лицо. Макияж минимальный – только чтобы не выглядеть мертвецом.

Но больше всего меня выдает папка в руках. Я прижимаю ее к груди так крепко, что пальцы побелели. Внутри – весь мой арсенал: рекомендации, справки, сертификаты. Бумаги, которые должны доказать, что я чего-то стою.

И вдруг осознаю: это не просто документы. Это мой щит. Последняя защита от мира, который смотрит на меня свысока, от тех, кто уже заранее решил, что я – никто. От собственного страха, что, может быть, они правы. Но если я сейчас развернусь и уйду – они победят. А я не могу позволить им победить.

Резкое движение позади – и я, не успев осознать угрозу, уже разворачиваюсь, инстинкты срабатывают быстрее мысли. Но мир взрывается оглушительным визгом шин, и внезапно, будто из самой преисподней, передо мной материализуется чёрный Aston Martin, его глянцевый корпус бросает в лицо ослепительные блики выглянувшего и такого редкого в этих местах солнца.

Я вздрагиваю, пальцы рефлекторно разжимаются – и бумаги, только что сжатые в моих ладонях, теперь кружатся в воздухе, как опавшие листья, прежде чем бесшумно опуститься на асфальт. Колени, и без того дрожащие от усталости, предательски подкашиваются, и я падаю – резко, нелепо, с глухим стуком, отдающимся в костях. «Как же жалко я должна выглядеть», мелькает в голове, но мысли путаются, захлёбываясь в адреналине.

А машина… Она стоит теперь неподвижно, будто всегда была здесь, будто она не возникла из ниоткуда, а просто ждала момента, чтобы я её заметила. Чёрная, как сама ночь, отполированная до зеркального блеска, она переливается в свете, словно живое существо, только что вырвавшееся из другого измерения.

И тут дверь открывается. Медленно, с непозволительной для этого мира театральностью.

Из неё выходит он.

Мгновенно я понимаю – это не человек. Нет, это что-то другое. Существо, для которого человеческая форма – лишь маска, временная оболочка. Он движется с такой ленивой, хищной грацией, что воздух вокруг него словно густеет, сопротивляясь. Его чёрная рубашка, расстёгнутая настолько, чтобы обнажить кожу, испещрённую татуировками, облегает тело так плотно, будто это не ткань, а вторая кожа. Брюки, безупречно сидящие на мощных бёдрах, подчёркивают каждое движение его длинных ног – ног, которые могли бы раздавить меня за секунду, если бы он того захотел.

Но самое страшное – его лицо.

Резкое, словно высеченное из мрамора рукой безумного скульптора. Скулы, будто готовые прорезать кожу. Губы, изогнутые в полуулыбке, которая не обещает ничего хорошего. А глаза… Боже, эти глаза. Глубокие, тёмные, как бездонные колодцы, в которых тонут души. В них – ни капли тепла, лишь холодное любопытство хищника, нашедшего новую игрушку.

Он приближается, и с каждым шагом земля подо мной кажется всё менее устойчивой. Его парфюм – смесь дыма, кожи и чего-то пряного, – окутывает меня, проникает в лёгкие, в кровь. Голова кружится.

И вот он уже здесь. Нависает надо мной, как тень, как приговор. Я всё ещё сижу на асфальте, чувствуя его холод сквозь тонкую ткань юбки. Мои пальцы судорожно сжимаются в кулаки, но подняться нет сил – будто он пригвоздил меня одним лишь взглядом.

– Заплутала, маленькая пташка?

Его голос, густой и тёплый, как дым сигары, обволакивает меня, проникая под кожу, заставляя сердце биться чаще. Он протягивает руку – широкую, сильную ладонь, испещрённую тенями прошлого: чернильными узорами, что навсегда впитались в кожу, будто тайные послания, которые мне никогда не прочесть.

Мои пальцы дрожат. Нерешительность сковала тело, будто ледяные оковы, но что-то внутри – то ли инстинкт, то ли безумие – заставляет меня ухватиться за его руку. Кожа шершавая, обожжённая жизнью, но прикосновение обжигает куда сильнее, чем я ожидала. Мужчина поднимает меня легко, будто я невесома, и на миг я чувствую, как его дыхание смешивается с моим, как его тень накрывает меня целиком.

– Спасибо… – мой голос звучит слишком тихо, почти стыдливо.

Я готова простить ему всё – лишь бы он не отпускал. Лишь бы этот миг, этот сладкий, дурманящий миг, длился вечно.

– Прости, что напугал, малышка.

Его слова падают мне в душу, как капли дождя на раскалённый асфальт. Я чувствую, как по спине пробегает дрожь, но делаю вид, что всё под контролем.

– Ничего страшного… – мои пальцы нервно поправляют растрёпанные волосы. – Мне стоило быть повнимательнее.

Он не уходит. Не отворачивается. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, скользит по мне, будто изучая каждый изгиб, каждую дрожь.

– Помочь собрать бумаги?

Я слишком резко отказываюсь, почти перебивая его.

– Нет, не нужно… – и тут же жалею о своих словах, потому что он, должно быть, сейчас уйдёт. – Вы и так, наверное, торопились…

Но мужчина не отвечает. Вместо этого его губы слегка приподнимаются в полуулыбке. Его глаза задерживаются на мне, когда я опускаюсь на колени, подбирая разлетевшиеся листы. Я чувствую его взгляд на своей спине, на сгибе шеи, на дрожащих пальцах…

Потом – шаги. Он уходит.

Тяжёлый вздох, шорох ткани, и вот я уже одна.

Я жду несколько секунд, будто давая себе шанс одуматься, но ноги сами несут меня вслед за ним – туда, в здание, где царит полумрак и шепот чужих голосов.

Надеюсь, что мы больше не пересечёмся, а то вдруг он решит, что глупая девчонка влюбилась и теперь преследует его? Но где-то в глубине, в самой тёмной части души, я уже знаю – я хочу этого. Хочу снова услышать его голос. Хочу, чтобы его пальцы снова обхватили мои.

Хочу, чтобы он заметил меня.

И от этого страха – страха перед самой собой – становится только слаще.

– Здравствуйте, – мой голос звучит чуть громче, чем я планировала, но дрожь в нём выдаёт мою неуверенность. – Я студентка Института экономики и управления. Хотела бы пройти практику в вашей организации. Скажите, пожалуйста, с кем я могу обсудить этот вопрос?

Я обращаюсь к женщине за стойкой администрации, её маникюр с идеальным гель-лаком стучит по клавиатуре, будто отбивает такт моему надвигающемуся провалу. Она даже не поднимает глаз.

– Милочка, – её голос холодный, как сталь, – даже слушать не буду. Мы не берём студентов. Могли бы заранее осведомиться и не тратить ни моё, ни своё время.

Её пальцы продолжают бегать по клавишам, словно моё присутствие – не более чем назойливый шум, который скоро исчезнет. Я сжимаю папку с документами так, что костяшки пальцев белеют. Ожидала трудностей, но не такого откровенного пренебрежения. Неужели всё закончится, не успев начаться?

– Но… прошу вас, – голос предательски дрожит, и я чувствую, как под веками нарастает жар. – Взгляните хотя бы на мои рекомендации…

Я протягиваю папку, но её рука даже не шевелится, чтобы принять её.

– Какие-то проблемы?

Его голос.

Тело пронзает электрическим разрядом, каждый нерв натягивается, как струна. Я чувствую его тепло ещё до того, как он подходит ближе. Его запах окутывает меня, словно невидимый щит.

Я замираю, не решаясь обернуться, но вижу мужские руки – широкие ладони, выступающие вены, пальцы, впивающиеся в стойку по обе стороны от меня. Он окружает, даже не касаясь.

– Ксандер, вы уже вернулись? – голос администраторши мгновенно меняется, в нём появляется нотка почтительной тревоги. – Никаких проблем, просто… эта девица хочет стать у нас практиканткой, а я объясняю ей правила компании.

– Практиканткой, значит… – он произносит это медленно, словно пробуя слово на вкус.

Наконец Ксандер обходит меня, и я вижу его лицо, так близко…

Боже.

Тёмные волосы, слегка растрёпанные, будто он только что провёл рукой сквозь них. Губы, сжатые в усмешке. И глаза – глубокие, пронзительные, цвета ночного океана, в которых тонут все мои мысли.

– Кажется, за мной должок, – говорит он, и его взгляд скользит по моему лицу, будто читая каждую эмоцию.

Я прикусываю губу, чтобы сдержать дрожь.

– Пойдём в мой кабинет.

– Но… Правила! – администраторша почти вскидывается с места.

Ксандер лишь отмахивается от неё, не сводя с меня глаз. Его рука касается моего плеча – лёгкое, но властное прикосновение.

– Идём.

Мои ноги не слушаются, но мужчина ведёт меня так уверенно, что я будто парю над полом. В голове – каша из мыслей: победа над противной администраторшей, страх, любопытство, и это… необъяснимое тяготение к нему.

Заходим в лифт, он нажимает кнопку последнего этажа. Дверь закрывается, и мы остаёмся наедине в тесном пространстве. Тишина. Только шорох моих бумаг, которые Ксандер перелистывает с убийственной внимательностью.

Я стою, обхватив себя руками, боясь пошевелиться. А вдруг это сон? Вдруг я проснусь в своей крошечной комнатке, и всё это окажется лишь плодом моих отчаянных фантазий?

Но его тепло, его взгляд, его присутствие – всё слишком реально. И когда лифт останавливается, я понимаю – обратного пути нет.

Металлические створки раздвигаются беззвучно, словно растворяясь в воздухе, и передо мной раскрывается пространство, больше похожее на чертог из какого-то готического романа, чем на обычный пентхаус.

Высокие потолки, теряющиеся в полумраке, уходят ввысь, создавая иллюзию бесконечности – будто над головой не бетонные перекрытия, а само ночное небо, затянутое дымкой. Панорамные окна, охватывающие три стороны света, превращают город в живой организм: огни небоскребов мерцают, как звёзды, а далёкие фары машин струятся по улицам.

Главный зал дышит мрачной роскошью. Чёрный мраморный пол, отполированный до зеркального блеска, отражает приглушённый свет скрытых светильников, создавая иллюзию хождения по воде. Стены облицованы тёмным деревом с серебряными прожилками – инкрустация переливается при движении, будто под кожей интерьера пульсируют вены.

В центре – массивный камин, пламя в котором не столько греет, сколько гипнотизирует: языки огня лижут чугунную решётку, отбрасывая на пол танцующие тени. Вокруг – зона отдыха, выдержанная в холодных тонах: диван цвета графита, будто высеченный из камня, журнальный столик из дымчатого стекла, в котором отражается потолок, и два кресла из чёрной кожи – настолько безупречные, что кажется, на них никто никогда не садился.

Я замираю на пороге, сжимая пальцами ремешок сумки. Мы должны были отправиться в его кабинет – так зачем он привёл меня сюда? Вопрос вертится на языке, но я не решаюсь его задать. Вместо этого просто наблюдаю, как мужчина движется по залу – плавно, без лишних звуков, будто и сам часть этого места.

Его рука ложится мне на талию – лёгкое, почти невесомое касание, но от него по телу разливается волна тепла. Ксандер не толкает, не направляет – просто ведёт, и я покорно следую за ним к кухонному острову, где массив дуба сочетается с мраморной столешницей, холодной и гладкой, как лёд.

– Садись.

Он отодвигает высокий барный стул – жестом, в котором нет приказа, но есть уверенность. Я подчиняюсь, ощущая, как кожа на запястьях слегка холодеет от напряжения.

– Хочешь кофе? Или, может, чего-то покрепче? – его голос звучит низко, с лёгкой хрипотцой. – Ты как-то слишком напряжена.

От этих слов лицо мгновенно вспыхивает. Неужели это так заметно? Я чувствую, как кровь приливает к щекам, и спешу опустить взгляд, будто внезапно заинтересовавшись рисунком мрамора перед собой.

– Спасибо, я не пью. Можно просто воды.

Голос звучит ровно, но в горле – сухо, будто после долгого молчания.

– Ну, как знаешь, милая Аврора.

Он произносит моё имя так, будто пробует – медленно, растягивая гласные. От этого по спине пробегают мурашки, и я невольно сжимаю бокал, когда он ставит его передо мной. Вода внутри кажется кристально чистой, почти нереальной. Себе же он наливает золотистую жидкость – виски или коньяк – и бросает в бокал пару кубиков льда. Они с тихим звоном касаются стекла.

– Вы живёте здесь? – спрашиваю я, чтобы заполнить тишину.

Ксандер делает глоток, не спеша, будто давая мне время рассмотреть движение его горла, игру света на коже.

– Мой дом за городом. Но иногда приходится задерживаться на работе допоздна.

– Вы здесь главный? – вопрос вылетает прежде, чем я успеваю его обдумать, и звучит как-то глупо.

Уголок его губ приподнимается – не улыбка, а скорее тень усмешки.

– Да, верно. Компания принадлежит мне.

Я чувствую, как мои пальцы слегка дрожат, и спешу обхватить бокал крепче.

– А почему мы здесь, а не в вашем кабинете? – наконец решаюсь спросить.

Ксандер задумчиво проводит пальцем по краю бокала, оставляя след на запотевшем стекле.

– Можем пройти туда, если тебе приятнее формальная обстановка.

Его взгляд скользит к массивным дверям рядом с лифтом – тёмным, почти сливающимся со стеной.

«Он беспокоился о моём комфорте.» Мысль обжигает. Он не хотел давить официозом, а я, как всегда, всё испортила. Разве это должно его волновать?

Конечно, мне приятно такое отношение. Но я не хочу, чтобы он видел во мне слабую, дрожащую от каждого его взгляда девочку. Я пришла сюда не за снисхождением. Я должна доказать, что достойна этого места. Что я – не просто ещё одна напуганная студентка, а человек, который может принести реальную пользу его компании.

Но когда он смотрит на меня так – оценивающе, почти пристально – я чувствую себя голой. И от этого становится ещё страшнее.

Двери кабинета Ксандера распахнулись передо мной, будто сами подчинялись незримому приказу. Он пропустил меня вперёд, и я шагнула внутрь, ощущая, как воздух здесь густеет от аромата старинной бумаги, воска и чего-то неуловимо-горького.

Стены, возвышающиеся до самого потолка, сплошь заставлены книжными шкафами из эбенового дерева, их полированные поверхности отражали тусклый свет, словно чёрные зеркала, хранящие чужие тайны. Между ними, в тяжёлых золочёных рамах, замерли старинные картины – тёмные пейзажи, портреты с пронзительными взглядами, будто следящими за каждым моим движением.

В центре комнаты стоит массивный стол из чёрного дерева, инкрустированный вставками из слоновой кости – узоры на нём напоминают древние символы, а сама форма кажется созданной для неких таинственных ритуалов. Но всю эту мистическую атмосферу безжалостно нарушает холодный блеск iMac, стоящящего на столе, – дерзкое напоминание о том, что здесь всё ещё правит современный мир.

Ксандер обошёл этот алтарь власти и опустился в своё кожаное кресло, глубокое, как трон, с высокими спинками, будто призванными подчеркнуть его превосходство. Лёгким жестом он указал мне на стул напротив – на этот раз без галантного движения, без намёка на рыцарственность. Я больше не гостья. Я – подчинённая.

– Так, значит, институт экономики и управления, – его голос разрезал тишину, пока он раскладывал мои документы перед собой, будто игральные карты перед решающей партией. – А ты у нас будущий финансист.

– Финансовый аналитик, – поправила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Могу заниматься анализом финансового состояния компании и рынка, оценкой инвестиционных возможностей и рисков, финансовым планированием, составлением отчётов.

– Да-да, я в курсе подноготной финансовой аналитики, – он отрезал мои слова резким движением руки, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего по спине пробежал разряд тока. – Но у меня для тебя предложение немного иного характера.

– И в чём оно заключается? – спросила я, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимают край стула.

Ксандер откинулся в кресле, скрестив руки на груди, и его взгляд, тёмный, как бездонный колодец, удерживал меня на месте сильнее любых оков.

– Аврора, я вижу, что ты умная девушка, – его губы тронула лёгкая ухмылка, словно он уже знал все мои мысли. – Наши правила действительно содержат запрет подпускать посторонних к делам организации. Все сотрудники преданы мне, и при устройстве заключают контракт о неразглашении корпоративных тайн. Эти люди со мной до конца. А требовать этого от тебя я не могу.

– Но, тем не менее, сейчас я здесь.

– Ты совершенно права, – он наклонился вперёд, и свет от настольной лампы отбросил резкие тени на его лицо, подчеркнув острые скулы. – Я хочу предложить тебе должность моего личного ассистента.

– Что-то вроде секретарши? – я не смогла скрыть удивления. – Чай, кофе и юбка покороче? Это не тот опыт, который я ищу.

Его смех прозвучал мягко, но в нём была опасная нотка, словно он лишь терпел мою дерзость.

– Пташка, я не посмею требовать от тебя ничего лишнего, – его голос стал ещё тише, почти ласковым. – Прошу, не бойся. Ты будешь получать небольшие задания, составлять отчёты по информации, которую я тебе предоставлю. Я обеспечу тебя всем необходимым для выполнения задач твоей практики, а по её окончании ты получишь все нужные подписи и печати для оформления отчётности перед вузом. Что скажешь?

Я почувствовала недоумение. Почему он предлагает мне это? Почему вообще обратил на меня внимание? Был ли он тем самым рыцарем в сияющих доспехах, протягивающим руку помощи? Или же дьяволом, предлагающим сделку, цена которой – моя душа?

– Я благодарна вам за предоставленную возможность, но хотелось бы узнать мотивы такой щедрости, – прозвучало осторожно, и я заметила, как его губы вновь искривились в ухмылке.

– Милая Аврора, во всём видит подвох. Это похвально, – Ксандер произнёс это так, будто разговаривал сам с собой. – Не буду скрывать, ты мне нравишься. И я думаю, что мы можем помочь друг другу. Ты хороший человек, и таких, как ты, в моей сфере деятельности встретишь нечасто. Кто знает, может, однажды ты присоединишься к нам на полных правах.

Он поднялся с кресла, и его фигура, высокая и доминирующая, заставила меня инстинктивно откинуться назад. Но мужчина не остановился, приближаясь с гибкостью хищника, пока не оказался прямо передо мной.

– Можешь не давать ответа прямо сейчас, – его пальцы легли на подлокотники кресла, запирая меня в ловушке из собственного тела. – Хорошо обдумай моё предложение. И если будешь готова – я жду тебя завтра на этом же месте.

Он наклонился.

Слишком близко.

Настолько, что я почувствовала его дыхание – тёплое, с лёгким оттенком дорогого виски и чего-то ещё, тёмного, манящего. Оно обжигало кожу, вызывая щекотку где-то глубоко в животе, а между бёдер вспыхнул предательский жар. Мои губы приоткрылись сами, будто в немом ожидании.

Он поцелует меня?

Неужели я хочу этого?

Время потеряло смысл. Были ли это секунды? Или часы? Я не знала. Знало только моё тело, дрожащее от его близости, от этого немого поединка, в котором я уже проиграла, даже не начав сопротивляться.

Он мог сломать меня, даже не прикоснувшись.

И, кажется, я была не против.

Но Ксандер первым разорвал этот гипнотический момент, слегка отстранившись и протянув руку, чтобы помочь мне подняться. Я почувствовала лёгкую обиду.

«На что ты надеялась?» – пронеслось в голове.

– Тебя проводить или помнишь дорогу? – спросил он, когда мы покидали кабинет.

– Я… я справлюсь, – мой голос дрожал, но я сделала шаг в сторону лифта, отчаянно желая сбежать.

Ксандер нажал кнопку, и когда двери начали закрываться, внезапно склонился ко мне, аккуратно заправив выбившуюся прядь волос за ухо.

– Я жду тебя завтра, Аврора, – его шёпот рассыпался по коже миллионом иголок, а потом он добавил то, что разбило меня на тысячи осколков. – Я не в силах выбросить из головы образ тебя, стоящей передо мной на коленях.

Двери закрылись. Я осталась одна – с дрожью в ногах, тревогой в груди.

И с предательской влагой между бёдер, которая кричала о том, что я уже проиграла.

Что этот мужчина делает со мной? Мне нужно бежать, пока ещё есть возможность. Но оставил ли он мне выбор?

Глава 7.

Аврора

Наше время

Я стою на краю тротуара, нервно постукивая ногтями по корпусу смартфона, и наблюдаю, как крошечная иконка такси ползёт по карте, будто застряв в паутине городских дорог. Водитель, кажется, пойман в ловушку каждого красного света, каждого перекрёстка, словно сама судьба решила проверить моё терпение. «Неужели он везёт с собой шлейф неудач?» – мелькает тревожная мысль. Сегодня мой первый день, и я не могу позволить себе даже тени провала. Не сейчас.

Я вышла из дома заранее – на целый час раньше, чем требовалось. «Лучше я буду ждать у закрытых дверей, чем опоздаю на секунду», – твердила себе, наспех собирая вещи. Старая привычка, въевшаяся в подкорку: сверхпунктуальность, граничащая с паранойей. В памяти всплывают ледяные ступени университета, на которых я тряслась от холода, ожидая, пока охранник соизволит открыть ворота. Тогда это казалось разумным – «а вдруг пробки?» – но сейчас, под тёплыми лучами ранней осени, я чувствую лишь лёгкое смущение от собственной мнительности.

Погода сегодня благоволит мне. Солнце золотит асфальт, воздух прозрачен и свеж, будто северная столица на миг забыла о своём норове и подарила жителям редкий, почти южный день. Я даже надела шорты и просторную футболку – зачем утруждать себя выбором наряда, если моё платье уже ждёт в клубе? Сшитое на заказ, идеально подогнанное по меркам, оно должно сидеть безупречно. «Всё должно быть идеально», – повторяю я про себя, как мантру.

Макияж я тоже оставила на потом – в «Stardust» нас встретит целая команда визажистов. Хотя… зачем? По словам Ви, это будет бал-маскарад. Наши лица скроют маски, превратив в таинственные силуэты, лишённые индивидуальности. И всё же я бросила в сумку свои кисти и косметику – старые привычки умирают тяжело. Даже теперь, когда моя жизнь кардинально изменилась, я не могу избавиться от этой брезгливой дрожи при мысли о чужих руках на своём лице.

Такси наконец подъезжает, и через двадцать минут я уже стою перед зданием клуба, но не решаюсь зайти. Новые люди, новые правила, новый мир – мне нужно время, чтобы собраться. И главное – мне нужна Ви. Без её заразительной уверенности я рискую превратиться в ту самую застенчивую девочку, которой была когда-то. Первое впечатление – это всё. И я не могу позволить себе его испортить. В кармане вибрирует телефон. Ви и Макс уже близко. «Слава богу», – выдыхаю я, готовясь к тому, что ждёт меня за этими дверьми.

Тёплые объятия друзей растворяют в себе всю усталость последних дней. Мы не виделись всего пару суток, но, кажется, успели соскучиться друг по другу – так, будто прошли недели. Их присутствие успокаивает, но ненадолго: уже через секунду я замечает несостыковку.

– Почему вы не на своей машине? – поднимаю бровь, оглядывая чужой, слегка потрёпанный седан.

Макс лишь усмехается, поправляя серебряную цепочку на шее.

– Малышка, ну кто приезжает на тусовку на своём авто? – его голос звучит так, будто он только что выдал неопровержимую истину.

Я скрещиваю руки на груди, чувствуя, как в голосе проскальзывает сталь.

– Мы должны работать, а не веселиться. Ты такими темпами и дня тут не продержишься, а вслед за тобой и нас погонят.

Макс откидывает голову назад, смеётся, но в его глазах мелькает что-то раздражённое.

– Слушай, для меня это не первый опыт работы в баре. Можно позволить себе немного расслабиться – никто не будет подбегать ко мне каждые пять минут с алкотестером. А профессионализм, между прочим, не пропьёшь, – он делает паузу, гордо подчёркивая последнюю фразу. – Тем более, я ни разу не палился.

– Зато палился с кое-чем другим, – Ви бросает это вполголоса, отводя взгляд, будто рассматривая что-то вдалеке.

Макс резко толкает её плечом, но сестра лишь ухмыляется. Я решаю не лезть с расспросами – и так всё ясно. Ханжества мне сегодня хватило.

Внутри клуба нас встречает Злата. Её присутствие – как глоток воздуха: по крайней мере, она не оставит нас на растерзание незнакомому коллективу. За ресепшеном – первое новое лицо: девушка с холодным, отстранённым взглядом – Анастасия.

Она одета в шёлковую блузу с глубоким декольте, обнажающим хрупкие ключицы. Её светлые волосы, пышные и слегка завитые, падают каскадом до плеч, будто тщательно уложенные волны. Но её лицо не выражает ни капли радушия. Возможно, она бережёт улыбки для гостей. Или мы ей просто не понравились?

Обмениваемся парой формальных фраз, и Злата, уловив напряжение, мягко уводит нас дальше.

– С Настей вы пересекаться не будете, у вас разные зоны ответственности, – её голос звучит обнадёживающе. – Так что не переживайте.

Перемещаемся в главный зал, здесь нас уже ждут двое. Первая – Кристина. Чёрное каре, чёлка, резкие черты лица. Она смотрит на нас с лёгким вызовом, и мне сразу вспоминается Ума Турман в «Криминальном чтиве» – та же опасная грация. Вторая – Диана. Огненно-рыжие кудри, рассыпанные по плечам, милое лицо, усыпанное веснушками. Она улыбается открыто, почти по-детски, и в её взгляде читается искренний интерес.

Диана выглядит гораздо больше похожей на сестру Макса, чем сама Ви. Но, судя по его растерянному взгляду парня, он видит эту рыжую бестию впервые. Обе девушки одеты просто: шорты, майки, никакого намёка на будущие «рабочие» наряды. Видимо, их тоже ждёт перевоплощение.

За барной стойкой – мужчина лет тридцати пяти. Тёмная борода, длинные волосы, собранные в небрежный пучок. В его позе – спокойная уверенность.

– Это Илья, старший бармен, – представляет его Злата. – Работает здесь с самого открытия, – она делает паузу, бросая многозначительный взгляд на Макса. – И да, он будет за тобой следить.

Макс тяжело вздыхает, но прежде чем он успевает что-то ответить, Диана мило улыбается:

– Да не волнуйтесь, он лапочка! Просто любит делать серьёзное лицо.

Злата хлопает в ладоши, возвращая всех к реальности.

– Так, девочки, принимайтесь за работу! Кристина, покажи новеньким подсобку, – её голос звучит как команда к бою. – К вечеру клуб должен сиять. И вы – тоже. До меня дошли слухи, что сегодня нас посетит высшее руководство. Так что… не подведите.

Последние слова звучат как предупреждение.

Распределив обязанности, Злата исчезла так же стремительно, как и появилась – её каблуки лишь коротко отстучали по мраморному полу, прежде чем раствориться за тяжёлой дверью. Мы остались одни – новая команда, чужие друг другу люди, брошенные в водоворот подготовки к чему-то, о чём знали лишь обрывками.

Макс, не теряя времени, направился к бару, где уже маячила угрюмая фигура Ильи. Их диалог начался с молчаливого изучения друг друга – два альфа-самца, оценивающие границы. Но Макс умел находить подход даже к самым колючим, и вскоре его низкий смех разбавил напряжённую тишину.

Мы же с девушками взялись за стеклянные поверхности, заставляя их сверкать под приглушённым светом люстр.

– Что за высшее руководство? – Виолетта провела тряпкой по зеркалу, оставляя за собой идеальную прозрачность. – И почему Злата так нервничает? Я ещё не видела её такой… растерянной.

Диана склонилась над столешницей, изучая каждый сантиметр на предмет разводов. Её движения были точными, почти механическими.

– Холдингом владеют два брата – Ксандер и Давид Дредторн. – Она говорила тихо, будто боялась, что стены подслушают. – Они не из России, но приехали лет десять назад и построили здесь целую империю. Говорят, их мать была русской, поэтому внешне они – свои, но внутри…

Она не договорила, лишь провела пальцем по виску, словно указывая на нечто, что нельзя выразить словами.

– Формально всем заправляет Ксандер, – вступила Крис, полируя хрустальный фужер так, будто от этого зависела её жизнь. – А Давид всегда был в тени. На побегушках.

– До недавнего времени, – поправила Диана. – Потом у Ксандера начались проблемы с законом. Очень серьёзные. Власть временно перешла к Давиду. Ксандеру удалось выкрутиться – связи решают всё, – но теперь братья правят вместе. И, судя по всему, им это не нравится.

Ви присела на диван, энергично натирая кожаные подлокотники.

– А как они выглядят? Как мы их узнаем?

Кристина фыркнула, ставя бокал на полку.

– Никак. Им около тридцати, но ни фото, ни описаний нет. Они не любят публичности.

– Ходят слухи, что они… мм… очень эффектные, – Диана хихикнула, но в её глазах промелькнула тень.

– А ещё говорят, что этот холдинг – просто ширма, – добавила Крис.

– И что же за ней? – Ви приподняла бровь. – Наркотики? Торговля людьми?

В её голосе звучал сарказм, но Крис, кажется, не уловила его.

– Возможно, и то, и другое, – пожала плечами девушка.

– Так, хватит трепаться! – резкий голос Ильи разрезал воздух. Он подошёл к нам, скрестив руки на груди. – Потом опять убежите на два часа краситься, а мне за вас доделывать. Будто мне своей работы мало.

Его взгляд был тяжёлым, как свинец. Видимо, Макс за баром успел его изрядно допечь.

– Ой, какие все нервные! – Ви язвительно протянула, с удвоенным рвением продолжая тереть диван. Казалось, ещё немного – и в кожаном покрытии появится дыра.

– На то есть причина, – Диана понизила голос, будто делилась государственной тайной. – Прошлое мероприятие «Stardust» провалилось. Половину персонала выгнали.

– Мы в курсе. Поэтому нас и наняли, – парировала Виолетта, но её уверенность слегка дрогнула.

– Если сегодняшний вечер сорвётся, клуб закроют. Насовсем.

Тишина повисла в воздухе. Я сжала тряпку в руках, ощущая, как по спине пробежал холодок.

– А что, собственно, будет сегодня? – спросила я. – Мы знаем только про маскарад, но в чём суть?

Крис ухмыльнулась, её губы растянулись в чём-то среднем между улыбкой и оскалом.

– Закрытый бал для богатых извращенцев. Где под масками они творят всё, что душе угодно. А мы им в этом помогаем.

Фраза звучала зловеще, но Ви, кажется, уже представляла себя в центре этого безумия.

– В программе танцовщицы в стеклянных клетках, – продолжила Диана, – игра в карты, где ставки – не деньги, а обещания. Или услуги.

– Это мероприятие проводят раз в три месяца, – добавила Кристина, – но в этот раз Злата сказала, что готовит какой-то… сюрприз. Кульминацию вечера.

– Не нравятся мне такие сюрпризы, – пробормотала я, заканчивая с последним столом.

– А мне всё очень нравится! – Ви хлопнула в ладоши, её глаза горели азартом.

Глава 8.

Ксандер

Наше время

Уже который день её образ преследует меня, как навязчивый кошмар, от которого не скрыться даже в опьяняющем дыме сигар и ледяном виски. Милая, милая Аврора… Как же ты ошиблась, оставшись здесь, в этом городе, под моим пристальным, немигающим взглядом. Ты могла исчезнуть – сорваться в ночь, раствориться в чужом мегаполисе, затеряться среди миллионов безликих теней. И тогда, быть может, я позволил бы тебе уйти.

Ложь.

Даже мысль об этом – самообман. Я бы нашёл её. Всегда.

Она решила поиграть с огнём, и теперь пламя идёт по её следам, готовое поглотить без остатка. Беги, маленькая Аврора, если хватит духу. Но знай: где бы ты ни была, я уже иду по твоим пятам. Дредторн не прощают.

Я не прощаю.

Кабинет тонет в полумраке, лишь тусклый свет лампы выхватывает из тьмы массивный итальянский стол, на который я бесцеремонно закинул ноги. В зубах – сигарета, дым кольцами уплывает в потолок, растворяясь в тяжёлом воздухе. Телефон на столе дрожит от бесконечных звонков – все чего-то хотят, все чего-то ждут. Дела, сделки, кровь, деньги… Мир не остановится, даже если я на минуту захочу забыться.

Могу ли я проигнорировать очередной кризис в одном из заведений? Конечно. Для этого и существует целая армия подчинённых. Но есть вещи, которые не терпят отлагательств – дела Сети.

Мой отец, Сэмуэль Дредторн, выковал её из стали и крови, превратившись в монополиста европейского чёрного рынка оружия. «Оружие – это власть», – любил повторять он, – «а власть – единственное, что имеет значение». Теперь я управляю российским филиалом этого «семейного предприятия». Мы продаём смерть оптом и в розницу, а Европа глотает её с жадностью наркомана, жаждущего очередной дозы.

Но всё, что у нас есть, всё наше влияние – заслуга того, что когда-то мой отец преклонил колено перед ними.

Европейский картель.

Настоящие короли грязи. Они не просто торгуют наркотой – они владеют улицами, судами, политиками. Их сети опутали Мадрид, Париж, Берлин, и мы… мы всего лишь их тени. Поставщики стволов для их солдат, пока те заливают кокаином целые кварталы.

Моя жизнь – это бесконечная игра, где правила пишутся ножами по горлу, а доверие измеряется калибром пуль. Наша организация – военная машина: жёсткая, безжалостная, где любая слабость карается мгновенно и без сожалений.

Отец научил меня главному: эмоции – роскошь, которую мы не можем себе позволить. Каждый партнёр – потенциальный предатель, каждый союзник – временный попутчик. Мои подчинённые дрожат передо мной, и это правильно. Страх – лучший клей, скрепляющий нашу империю.

Это не просто бизнес. Это наша судьба.

Наше проклятие.

А теперь ещё и эта война. Американцы лезут на нашу территорию, и картель требует больше оружия. Больше крови.

Телефон вибрирует – на экране имя отца. Поднимаю трубку без лишних слов.

– Да.

– Ты видел новости? – голос Сэмуэля спокоен, будто он обсуждает курс акций, а не возможную гибель всего, что мы построили.

– Какие именно?

– Перехватили груз в Гамбурге. Две тонны кокаина. Наши контейнеры.

Я сжимаю кулаки. Европейцы не стали бы топить свои же поставки. Значит, это американский картель вышел на охоту.

– Они уже знают?

– Пока нет, – по другую сторону провода слышен мягкий хлопок – отец зажигает сигару. – И если мы скажем им сразу… это будет выглядеть как слабость.

Я понимаю, к чему он клонит.

– Ты предлагаешь не докладывать?

– Я предлагаю позвонить им, – его голос становится тише, опаснее. – Сказать, что у нас есть информация… и что мы готовы её продать. Дорого.

Желудок сжимается. Это уже не просто сделка – это игра с огнём.

– Ты понимаешь, что будет, если картель узнает?

Отец смеётся – сухо, без тени веселья.

– Они не узнают, если ты не дрогнешь. Европейцы считают нас своими псами. Но даже пёс, загнанный в угол, рвёт глотку первым.

Тишина. Затем – короткий гудок.

Он бросил трубку, оставив меня наедине с мыслями, с выбором. Но я не успеваю переварить полученную информацию из-за отсутствия терпения моего брата.

– Почему с тобой вечно невозможно связаться?!

Дверь моего кабинета с грохотом распахнулась, едва не сорвавшись с петель. Давид ворвался внутрь, как ураган, его глаза пылают раздражением. Он без пиджака, рукава белоснежной рубахи закатаны до локтей.

Я даже не поднял головы, лишь слегка сжал челюсть.

– Я занят.

– Чем? – брат резко подошёл к столу и упёрся ладонями в полированную поверхность. – Разработкой плана мести той девчонке? Или фантазиями о её упущенной заднице?

Я медленно поднял взгляд, ощущая, как во рту горчит от его слов.

– Ты серьёзно пришёл ко мне с этим?

Он усмехнулся, откинулся назад, скрестив руки на груди.

– Ну, а с чем ещё? Ты же больше ни о чём не думаешь.

Я закатил глаза. В детстве я любил брата, но с возрастом всё стало… сложнее. Нет ничего хуже, чем делить власть с человеком, который знает тебя с пелёнок. Мы выросли в одной спальне, дрались за один завтрак, делили одну няню. А теперь – один бизнес. Одно наследство.

И вечное соперничество за внимание отца.

Именно мне он доверил российское направление. Давид до сих пор видит в этом не результат моей работы, а лишь благосклонность старика. Но если бы отец действительно любил нас, не втянул бы в этот кровавый бизнес. Мы для него – инструменты. Детали механизма, которые можно заменить.

После последних событий брат получил свою долю власти. Теперь он не мой помощник – он партнёр. Нравится мне это или нет. Но как бы ни легли карты, он никогда не получит всё. Эта компания – мои люди, и верны они только мне.

– Отец звонил, – сухо бросил я, отодвигая папку с отчётами.

Давид замер на секунду, брови чуть приподнялись.

– Груз в Гамбурге?

Я на мгновение задержал взгляд на нём. Осведомлённость брата удивляла, но… возможно, это даже к лучшему. Видимо, его новый статус дал ему доступ к информации, которой раньше он не владел.

– Мне не нравится, что он затеял двойную игру, – пробормотал я, вставая и подходя к окну. За стеклом раскинулся вечерний город, мерцающий огнями, холодный и безразличный.

– Он боится, – Давид развалился в кресле напротив, закинув ногу на ногу. – Что если мы станем расходным материалом в чужой войне?

Я усмехнулся.

– Вот именно – чужая война. Нам нечего там делать. Мы должны чтить кодекс.

Всё, что у нас есть, держится на двух вещах: страхе и преданности. И если мы нарушим правила этого мира, даже будучи его королями, всё пойдёт прахом.

Давид задумался, затем кивнул.

– Да, наверное, ты прав.

Его согласие неожиданно согрело что-то внутри. Хоть в чём-то мы на одной стороне. Я вернулся к столу, взял сигару и прикурил.

– Кстати, о девчонке, ты знал, что она провела три месяца в больничной койке? – я стряхнул пепел в малахитовую пепельницу – подарок брата на моё тридцатилетие.

– Откуда? – Давид скривился. – Пока ты прохлаждался в камере, у меня были дела поважнее, чем следить за твоими бывшими.

– Она не моя бывшая, – я резко опустил стакан на стол. Лёд звонко стукнул о хрусталь.

Он закатил глаза.

– Ещё и из вуза отчислилась, – продолжил я, игнорируя его реакцию. – Будто хочет замести следы, но делает всё наоборот. Я ничего не понимаю.

– Какой смысл понимать? – Давид махнул рукой. – Убрать бы её по-тихому и дело с концом. Есть дела поважнее.

– После всей шумихи ничего «по-тихому» не выйдет.

– Как знаешь, – он отмахнулся, затем вдруг оживился. – Ты не забыл, куда мы идём сегодня вечером?

Я вздохнул.

– Дела в «Stardust». Помню. Ищем поводы для его закрытия.

– Не для закрытия, – поправил он, – а для запугивания. А то работнички там совсем расслабились.

– Давай просто всех разгоним. Можно даже не идти – кину SMS.

– Э-эй! – Давид схватил ручку с моего стола и швырнул в меня. Я успел уклониться. – Это мой любимый клуб. Мы не будем его закрывать.

Я поднял бровь.

– Окей. Тогда что ты от меня хочешь?

Он встал, поправил манжеты.

– Хочу, чтобы ты пошёл со мной и расслабился.

– Это обязательно?

– Да, – брат уже шёл к выходу, но обернулся на пороге. – Жизненно необходимо. Оставил твой костюм в гостиной. И не забудь маску.

Дверь захлопнулась. Я вздохнул и потянулся за бокалом – глоток виски обжёг горло.

Вечер только начинался.

***

Громкие басы крошили мозг еще до того, как мы переступили порог. Звук бил в виски, пульсировал в крови, словно навязчивая мысль, от которой не скрыться. Я ненавидел этот шум. Ненавидел этот клуб. Ненавидел каждую деталь этого вечера.

Охранник на входе лениво взглянул на пропуски – чужие, разумеется. Брату вдруг взбрело в голову остаться незамеченными, будто кто-то в этом городе не знал, кто мы. Но Давид любил игры, даже самые бессмысленные.

– Проходите, господа, – буркнул охранник, даже не всмотревшись.

Я усмехнулся. Как просто.

Внутри клуб был еще хуже, чем я ожидал. Воздух густой, пропитанный потом, алкоголем и чем-то сладковато-приторным – то ли духами, то ли наркотическим дымом. Люстры из хрусталя бросали блики на танцпол, где тела сливались в единую массу, подергивающуюся в такт музыке.

Фальшь.

Всё здесь было пропитано ею. Девушки в клетках, изображающие экстаз, хотя в их глазах читалась только усталость. Женщины, пришедшие с одними кавалерами, но ищущие взглядом тех, кто богаче, влиятельнее. Мужчины, жадно скользящие глазами по каждому оголённому участку кожи, хотя сами едва ли способны на что-то без горсти таблеток.

И все это – с улыбками. Широкими, обворожительными, готовыми в любой момент превратиться в услужливый шёпот: «Чего изволите, господин?»

– Мерзость, – пробормотал я себе под нос.

Давид уже пробирался вглубь зала, к группе знакомых лиц. Их смех резал слух – громкий, натянутый.

– Ну что, брат, развеселился? – он крикнул мне через шум, поднимая бокал.

Я подошёл ближе, намеренно медленно.

– Будет тут что-то интереснее пустой болтовни, голых задниц и порошка?

Давид усмехнулся, пригубил вино.

– Скоро начнётся игра в VIP-зале.

Я посмотрел на него, потом на эту толпу, на эти маски, скрывающие только лица, но не суть.

– Так сворачивай этот парад лицемерия и пойдём.

Чёрный бархат, приглушённый свет, массивный стол, за которым уже собрались игроки. Здесь не было криков, не было бессмысленного трепа. Только шёпот ставок, лёгкий звон бокалов и скольжение карт между пальцами.

Но самое интересное – ставки.

Здесь не играли на деньги. У каждого за этим столом их и так было больше, чем можно потратить за десять жизней. Здесь играли на желания. И проигравший не мог отказаться.

Кто-то ставил на унижение: «Целуй мои ботинки», «Выпей эту гадость», «Отдай мне свою жену на ночь». Кто-то – на бизнес: «Подпиши контракт», «Продай акции», «Откажись от наследства».

Но мало кто решался бросать вызов мне. Все знали, чем это заканчивается. И даже маски не спасали от последствий.

Я уже собирался сделать ход, как вдруг…

Она.

Аврора.

Вошла, как вспышка в кромешной тьме. Золотое платье, короткое до неприличия, облегающее каждую линию её тела. Маска с позолотой – стандартная для работников клуба, но на ней она выглядела как корона. Волосы – тёмные, с кровавым отливом, ниспадающие волной по спине.

И её губы. Алые. Приоткрытые.

Те самые.

– Ты чего застыл? – Давид толкнул меня локтем. – Ходи уже.

Я медленно положил карту на стол, не сводя с неё глаз.

Девушка подошла к одному из гостей, наклонилась, что-то прошептала. Её смех – лёгкий, чуть хрипловатый – пронзил меня.

– Всё в порядке? – кто-то спросил.

Я ухмыльнулся.

– Абсолютно.

Стекло бокала затрещало в моей руке. Аврора даже не взглянула в мою сторону. Как будто я для неё – просто очередной гость в маске. Как будто не было тех ночей, когда она дрожала под моими пальцами. Как будто она не исчезала, оставив только пепел от того, что было между нами.

Предательство – как нож. Можно вытащить лезвие, но шрам останется.

И теперь, когда судьба сама привела её ко мне…

– Проигрыш, – бросил я, откидывая карты.

Все замерли.

Я поднялся, медленно, неотрывно глядя на неё. И наконец – Аврора посмотрела. В её глазах не было ни страха, ни узнавания. Только пустая вежливость.

Отлично.

Значит, она ещё не знает, что игра уже началась.

– Ваше желание? – кто-то спросил.

Я усмехнулся.

– О, ни один из вас не в силах его исполнить, – повернулся к выходу. – Приятного вечера, дамы и господа.

Но это было только начало.

Тень ложи отхлынула, едва я резко распахнул дверь. Шаги за спиной – быстрые, нервные.

Давид.

– Ты что творишь? – его голос, обычно насмешливый, теперь сдавлен тревогой.

Я не оборачиваюсь. Губы сами складываются в оскал.

– Какого дьявола Аврора работает в моём клубе?

Тишина. На секунду – только далёкий смех, звон бокалов, приглушённый ритм музыки.

– Аврора? – брат делает паузу, но я уже чувствую подвох.

Резко разворачиваюсь, вцепляюсь в дорогой шёлк его рубашки. Ткань хрустит под пальцами.

– Ты знал об этом?

Давид отстраняется, но в его глазах – не страх, а холодный расчёт.

– Клянусь, я без понятия, что за чертовщина тут происходит! – он бьёт по моим рукам, высвобождаясь. – Успокойся. Это же идеально. Она сама пришла. Преподнесла себя на блюдечке с голубой каёмочкой.

Его ухмылка раздражает сильнее, чем должно. Он прав. Аврора здесь, в моём клубе. В золотом платье, которое облегает её тело, как вторая кожа. Неужели она настолько глупа?

– Приведи ко мне кого-нибудь из персонала, – бросаю через плечо, отходя к дальнему столику.

Тёмный угол – уединение. Я сажусь, наблюдая, как Давид шепчется с блондинкой в таком же золотом наряде. Через минуту они подходят.

Девушка скользит на диван рядом. Её губы – влажные, блестящие.

– Вы хотели меня видеть? – голос сладкий, как сироп.

Я медленно кладу руку на спинку дивана за ней, не касаясь.

– Давно работаешь здесь?

– Первый день, – она смеётся, и в этом смехе – что-то фальшивое.

Мой взгляд скользит к бару. Аврора стоит там, улыбается какому-то рыжему ублюдку.

– Ты знаешь её? – киваю в её сторону.

Блондинка поворачивается, и её глаза сужаются.

– А, это моя подруга. Мы устраивались вместе.

– Какая прелесть… – мой голос звучит почти ласково. – У меня к тебе предложение.

Она приподнимает бровь, облизывает губу.

– Я вся во внимании.

– Расскажи мне всё, что знаешь о ней.

Блондинка на секунду задумывается, взгляд бегает в сторону.

– Мы не так давно знакомы…

Я достаю пачку рыжих купюр и медленно кладу на стол.

– Наличка устроит?

Её пальцы дрогнули.

– По рукам.

Я откидываюсь назад, поднимая запотевший бокал с ледяным джином.

– Начинай.

Блондинка выдыхает, собирая мысли.

– Ну… она приезжая. Родители купили ей квартиру. Училась хорошо, но бросила на последнем курсе. Говорит что-то про «жить для себя», – девушка криво ухмыляется, рисуя в воздухе кавычки. – Вообще, она скучная. Ханжа. Думаю, даже девственница, – глаза блестят с намёком. – Не понимаю, на что она вам сдалась…

Мой бокал стучит по столу.

– Это не твоё дело. Продолжай.

Блондинка сжимает губы, не скрывая недовольства.

– Да что рассказывать! – её голос стал резче. – Я не встречала никого скучнее. Если в её жизни и было что-то интересное, оно вытекло вместе с мозгами на асфальт.

Что она несёт?

– С этого места – подробнее, – пальцы сжимают бокал крепче.

– Ну… в конце мая её сбила машина. Кома, амнезия. Говорит, не помнит ни дня аварии, ни какое-то время до неё.

Амнезия.

Я медленно отсчитываю купюры и протягиваю ей. Потом наклоняюсь, губы почти касаются уха.

– Видишь, как просто? Даже не пришлось никому отсасывать.

Ладонь девчонки взлетает для пощёчины – я ловлю запястье, сжимаю до хруста.

– И держи язык за зубами.

Девушка убегает прочь, едва сдерживая слёзы. Сильно же досталось моей пташке, раз она начала водиться со шлюхами, неверными даже своим друзьям. Я остаюсь наедине со своими мыслями, новая информация просто не укладывается в голове.

Получается, милая Аврора не помнит, кто я такой и что она сотворила. Просто стёрла всё это, как что-то ненужное. Не позволю жалости прокрасться в щель между «она не могла» и «она не помнит».

Я не чувствую жалости, теперь я чувствую новую власть над ней. Если она действительно не помнит прошлого – я сделаю так, чтобы у неё не было и будущего.

Ты хотела начать с чистого листа? Я сделаю тебя чистой. До пустоты.

Глава 9.

Аврора

Наше время

Маска давит на переносицу. Я поправляю её уже в сотый раз за вечер – будто это может помочь. Будто если сдвинуть её на миллиметр вправо, я стану той, кем должна быть здесь: уверенной, дерзкой, соблазнительной. А не этой дрожащей мышью, которая забывает, как дышать, когда на неё смотрят.

«Просто флирт. Просто улыбнись. Просто скажи что-нибудь…»

Я цепляюсь за инструкции, как за спасательный круг. Подойди. Наклонись. Заставь их почувствовать, что ты заметила только их. Радует лишь то, что мои друзья тоже тут, рядом, и я всегда могу обратиться к ним за поддержкой. Поэтому я часто зависаю у бара, болтая с Максом – его глупые шутки придают мне уверенности, правда Илья этим не особо доволен. Ещё и Ви куда-то пропала.

Бар тонул в полумраке, подсвеченный лишь дрожащими огнями хрустальных люстр. Дым сигар смешивался с ароматом дорогого алкоголя, а низкий гул разговоров создавал фон, на котором так легко было потеряться. Или, наоборот, быть найденной.

Моя новая жертва сидела в углу, за столиком у окна, за которым лился искусственный свет неоновых вывесок. Седеющий бизнесмен. Костюм, отутюженный до безупречности, но сам он – словно скомканный лист бумаги, брошенный в урну после важного совещания. Его пальцы медленно вращали бокал с коньяком, золотистая жидкость переливалась, ловя отблески света. Его глаза – усталые, с тёмными мешками под ними – смотрели в никуда, будто видели там что-то, чего больше не могли удержать.

Я позволила платью шуршать чуть громче, чем нужно. Шёлк скользил по коже, напоминая о том, что я здесь не просто так.

– Вы выглядите так, будто вам не хватает компании, – мой голос прозвучал мягко, почти уверенно, но с лёгкой дрожью, которую мог уловить только самый внимательный слушатель.

Мужчина поднял взгляд. Его зрачки расширились – рефлекс хищника, учуявшего слабость. Но я знала, что он не хищник. Он – уставший волк, загнанный в клетку своих же амбиций.

– А ты разве не должна обслуживать других гостей? – спросил гость, но его рука уже потянулась к моей талии, пальцы слегка сжали шёлк, проверяя границы дозволенного.

Я не отстранилась. Не могла себе позволить.

– Я обслуживаю только самых интересных, – солгала я, наклоняясь, чтобы налить ему ещё коньяка. Мой вырез зиял перед его лицом, но он смотрел не туда – взгляд застрял на моих губах.

Запах дорогого парфюма – древесные ноты, смешанные с алкоголем – ударил в нос. Он купил бутыль. Сразу. Без вопросов.

Это… оказалось легко. Слишком легко.

Во рту появился странный привкус – что-то между торжеством и стыдом. Но размышлять было некогда.

Следующий.

Молодой. Острые скулы, холодные глаза, пальцы, обхватившие бокал так, будто он сжимал горло врага.

– Ты новенькая, – заявил парень, даже не поднимая головы.

Я улыбнулась. Тренированно.

– А вы уже всех девушек здесь знаете?

Его губы растянулись в улыбке без капли тепла.

– Только тех, кого стоит знать.

Он взял мою руку и перевернул ладонью вверх. Его большой палец провёл по тонкой коже запястья, где пульс бился чуть быстрее, чем нужно.

– Сколько стоит твоё время?

Внутри всё вскипело. За кого он меня принимает?

Но я не дрогнула.

– Бесплатно, – ответила я, играя в его игру. – Но только пока вы пьёте.

Его глаза вспыхнули.

– Тогда я готов скупить весь бар.

Парень прижал мою руку к своим губам. Потом – язык. Горячий, влажный. Он двинулся выше, к внутренней стороне локтя.

Я не выдерживаю этой мерзости и одёргиваюсь, отходя в сторону. Ловлю себя на мысли, что уже автоматически ищу следующий столик, следующий взгляд, следующую жертву. И тут…

Он.

Этого не может быть, я думала, что в VIP-ложе мне просто показалось. Но это точно он – тот незнакомец. Мужчина стоит у колонны, полускрытый тенями. Его взгляд прожигает кожу, даже когда я поворачивалась спиной.

Все остальные просто хотели купить меня. А он смотрит так, будто хочет меня сломать.

Ноги сами несут меня к бару – будто земля подо мной наклонена, и единственное спасение – это холодный мрамор стойки, за которую можно ухватиться. Но даже здесь, среди шума голосов, звона бокалов и густого дыма сигарет, я чувствую егоприсутствие. Оно будто проникает под кожу, заставляет сердце биться так, что кажется – вот-вот разорвется.

Я хватаю Макса за рукав, и мой голос звучит чужим, сдавленным, будто кто-то сжимает горло.

– Макс…

Парень оборачивается, и в его глазах – привычная смесь заботы и легкого пренебрежения.

– Что такое, малышка?

– Я… я не могу…

Слова застревают в горле, превращаясь в ком. Макс не спрашивает больше. Он просто притягивает меня к себе, и его объятия – теплые, крепкие, пахнущие кожей и дорогим виски – на секунду заставляют поверить, что все это просто дурной сон.

– Илья, будь другом, прикрой меня, нужно отойти.

Старший бармен, Илья, бросает на нас взгляд, полный ярости. Его кулаки сжимаются так, что костяшки белеют.

– Опять? – он шипит, и в его голосе – обещание расправы. – Жду не дождусь окончания вечера, чтобы придушить тебя голыми руками!

Макс только смеется, откидывая голову назад.

– И я тебя люблю, брат! – кричит он, уже уводя меня за собой в подсобку. – Не оставлю же я даму в беде!

Тусклая лампочка мигает, отбрасывая желтые тени на стены, заставленные ящиками с бутылками. Здесь пахнет спиртом, старым деревом и чем-то затхлым, как будто воздух давно не обновлялся. Макс присаживается на один из ящиков, достает сигарету, зажигает. Дым клубится между нами, как завеса.

– Ну, рассказывай, – говорит он, разливая в бокалы виски – «для храбрости».

Я сжимаю стакан в руках, чувствуя, как лед тает, превращая напиток в мутную жидкость.

– Я… не знаю, – начинаю я, водя пальцем по краю бокала. – Все смотрят на меня, будто… будто я им что-то должна. Будто я должна улыбаться, должна быть красивой, должна терпеть их взгляды…– голос дрожит. Ненавижу эту слабость. – Хочется сжаться и закатиться куда-нибудь в тёмный уголок…

– Чтоб никто не уволок, – Макс заканчивает за меня, усмехаясь.

Он делает глубокий вдох, выпуская дым в потолок.

– Слушай, никто не говорил, что будет легко. Но ты привыкнешь. Тем более я рядом, – его рука ложится на мое плечо, тяжелая, как гиря. – Ну, еще и кучка охранников, – он смеется, но в его глазах что-то меняется. – Будь уверена, никто не посмеет ничего с тобой сделать, если ты сама этого не захочешь.

Я отвожу взгляд.

– Просто… я… не совсем уверена…

Макс задерживает взгляд на мне, потом вдруг копается в кармане.

– Смотри-ка, что у меня есть.

В его руке – маленький прозрачный пакетик. Белый порошок.

Мое сердце замирает.

– Расслабься. Один раз – и всё, как рукой снимет.

Я отшатываюсь, спина упирается в стену.

– Нет. Я не могу.

– Ну же, – он уже рассыпает порошок на экран мобильного, аккуратно разравнивая его кредиткой. – Ты вся на нервах. Один раз – и сразу забудешь, о чём переживала.

– Я сказала нет!

Тишина.

Потом – резкий вдох Макса. Он закидывает дозу сам, и что-то в нём меняется моментально. Зрачки расширяются, глаза становятся стеклянными, движения – резкими, нервными.

– А знаешь… – он приближается, и его голос теперь звучит иначе. Грубее. Грязнее. – Я всегда думал… ты слишком много о себе возомнила.

Татуированные пальцы впиваются в мое оголённое бедро, словно когти.

– Макс… Отпусти, – я стараюсь не поддаваться панике, но голос уже предательски дрожит.

– Ты же не против? – дыхание обжигает кожу, пахнет химией, потом, чем-то сладковато-гнилым. – Мы же друзья, да?

Я пытаюсь оторвать его руку, но он гораздо сильнее. Другой рукой Макс хватает меня за горло, прижимая к стене.

– Макс… прошу…

Я в ужасе смотрю в его глаза – зрачки так расширены, что не видно цвета. В уголках моих глаз собираются слёзы, пока его пальцы направляются вверх под золотое платье.

Задыхаясь, яростно бью его в грудь, впиваюсь ногтями в кожу, но он будто совсем не чувствует жалких попыток моего сопротивления. Макс отпускает горло и больно хватает оба запястья, заламывая их над моей головой. Его губы прижимаются к шее, язык скользит по коже, оставляя за собой липкий след.

– Такая невинная… и… сладкая…

Скрип двери.

– Макс, твою мать, у нас очередь до потолка!

Илья замирает на пороге. Его лицо искажается от ярости.

Тишина.

Потом Макс отпускает меня, ухмыляясь.

– Шутка.

Но я уже бегу. Куда – не имею ни малейшего понятия. Я знаю одно – здесь нет безопасных мест.

***

Я врываюсь в туалет, едва успевая захлопнуть дверь перед чьей-то протянутой рукой. Зеркала в полстены, обрамленные золотыми змеями – их холодные глаза следят за мной, пока я цепляюсь за раковину, пытаясь не упасть.

Смотрю на отражение – размазанная тушь, алые пятна на щеках, волосы растрёпаны. Кто эта девушка?

Я не узнаю себя.

Бархатные диваны в углу, будто приглашают прилечь – но я понимаю, сколько пар перевернутых каблуков и чужих пальцев они видели. Включаю воду – шум заглушает музыку, но не голоса в голове:

«Сколько стоит твоё время?»

«Ты слишком много о себе возомнила.»

Я сжимаю зубы, чтобы не закричать. Бью по крану, и вода брызгает на платье, оставляя тёмное пятно. Срываю маску, и та падает в раковину. Теперь я вижу свое лицо. Настоящее.

Я достаю телефон – одно сообщение могло бы все изменить. Но кому мне писать?

Маме? «Прости, я не та, кем ты меня воспитала.»

Инге? «Ты права, это было ошибкой.»

Ви? «Твой брат пытался меня изнасиловать, будь добра, разберись с ним.»

Смехотворно.

Бросаю телефон обратно в клатч. За дверью – стук каблуков, смех, чей-то стон. Я притворюсь, что это не касается меня. Я выйду. Я доиграю. Но сначала – одна минута. Всего одна минута, чтобы перестать дрожать, чтобы стереть все следы истерики и снова натянуть обаятельную улыбку.

Причесав выбившиеся пряди и стерев размазанную тушь, наношу последний слой помады, вбивая её в губы кончиком пальца, будто стирая следы чьих-то прикосновений. Маска на месте – теперь я снова та, кем должна быть. Ненадолго.

Дверь с грохотом распахивается, в моё временное убежище врываются Ви и Крис – запыхавшиеся, с расширенными от адреналина глазами.

– Ты где, чёрт возьми, пропадала?! – Ви хватает меня за руку, её ногти впиваются в кожу. – Ты должна быть на сцене. Сейчас.

Не узнаю подругу такой встревоженной, она что, тоже плакала? Я моргаю.

– Какой сцене?

– Той самой, это сюрприз от Златы, кульминация вечера – аукцион, – объясняет Кристина.

– Какой… аукцион? – мои пальцы цепенеют на пудренице.

– Выставляются девушки, точнее, время с ними. Час, два, ночь – кто сколько заплатит, – брюнетка резко поправляет мое платье. – Вы с Ви новенькие, вас выставят последними. Это шанс – если повезёт, тебя купит кто-то… сносный, – Кристина фальшиво улыбается, – просто будь милой. И не убегай, как сейчас. Иначе… – она не договаривает, боюсь даже представить о чём.

– Я не… – голос предательски дрожит. – Мне не говорили, что будет такое.

– Тебе не говорили много чего. Но теперь ты здесь.

– Эй, хватит ломаться, поддержи меня, – умоляет Ви, – главное – выйти на сцену, а потом сможешь отказаться.

За дверью грохочет барабанная дробь. Голос ведущего гудит через динамики:

«Леди и джентльмены, начинаем наши торги!»

Кристина тянет меня к выходу, а я даже не успеваю подумать.

– Бежим. Если опоздаем – босс тебя в подарок кому-нибудь отдаст.

Я спотыкаюсь на пороге. Он где-то там, в зале. Тот, кто смотрел на меня, как на добычу. А теперь кто-то купит меня. И хуже всего – я сама не знаю, боюсь ли я этого… или жду.

Я прижалась спиной к холодной стене за сценой, словно могла раствориться в ней, исчезнуть. В ушах – гул собственной крови, слишком громкий, слишком быстрый. Сердце колотится, как пойманная птица в клетке, и каждый удар отдается в висках тупой болью.

Я не готова. Но разве это кого-то волнует?

Мои пальцы сами собой тянутся к маске – поправить, проверить, не сдвинулась ли. Глупо. Она сидит идеально. Как и макияж, и платье, и эти дурацкие туфли на каблуках, в которых я едва стою. Все идеально – и все неправильно.

– Следующая – ты, – бросила мне Кристина, проходя мимо.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Где-то там, за тяжелым бархатным занавесом, ведущий объявлял очередной лот. Аплодисменты. Смех. Цифры, растущие, как волна. Сейчас и меня выставят, как вещь. Живот скрутило так резко, что я едва не согнулась пополам. Не сейчас. Только не сейчас.

Я зажмурилась, пытаясь дышать глубже, но воздух не шел – только короткие, прерывистые глотки.

Что, если никто…

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль. Хорошо, боль – это реально.

Из-за занавеса донесся голос ведущего:

– И следующая – наша жемчужина…

Я выпрямилась. Я сделаю это, потому что выбора у меня нет.

– Выходи! – чувствую, как кто-то толкает меня в спину.

«Никто не захочет такую, как я: слишком нервную, слишком не опытную» – мысли летят в голове со скоростью света. Ставки за Ви достигли полумиллиона, а я слишком…не такая, как она.

Но когда занавес передо мной раздвигается, и холодный свет софитов бьет в лицо, я понимаю, что ошибалась.

Голоса наперебой:

– Сто!

– Двести!

– Триста пятьдесят!

Я не успеваю поворачивать голову – они все смотрят на меня. Руки подняты, глаза горят, улыбки обнажают слишком белые зубы.

И среди этого шума – он. Тот, что сидит в тени, не шевелясь. Не кричит. Просто смотрит.

Но когда суммы переваливают за полмиллиона, мужчина медленно поднимает руку, ведущий замирает.

– Один миллион.

Гул стихает. Кто-то свистит, кто-то недовольно бормочет. Я не могу отвести взгляд.

Почему?

Зачем ему я?

Он не улыбается, не кивает. Рассматривает – будто покупает не мое время, а мою жизнь.

Ведущий хлопает в ладоши:

– Продано!

И пока меня ведут к нему, я думаю только одно: это не аукцион.

Это начало расплаты.

***

Дверь в приватную комнату закрывается за нами с тихим, почти бесшумным щелчком, и внезапно весь мир сжимается до этих четырех стен. Громыхающий бас клубной музыки, смех, крики – всё это остается снаружи, будто кто-то вырвал нас из реальности и поместил в иное пространство, где время течет медленнее, а воздух густеет от напряжения.

Здесь царит приглушенный свет хрустальной люстры, отбрасывающий мерцающие блики на стены, обтянутые темным бархатом. И он.

Он не торопится.

Стоит слишком близко, на грани допустимого, на расстоянии, которого хватает, чтобы я почувствовала тепло его тела и запах кожи, смешанный с дымом и чем-то металлическим – кровь? Или просто холод оружия, спрятанного под черной тканью?

Его пальцы медленно, почти гипнотически расстегивают манжеты, один за другим. Движения ленивые, будто он знает, что я слежу за каждым жестом. Знает и растягивает момент, позволяя мне разглядеть бледные шрамы на костяшках, прежде чем ткань окончательно поддается.

Рукава закатываются вверх, обнажая переплетения чернил – змеи, извивающиеся вокруг запястий, черепа, застывшие в вечном молчании, руны, выведенные с хирургической точностью. Знаки, которые я не могу прочесть, но чей смысл отзывается ледяным предчувствием где-то глубоко внутри, под ребрами, где прячется страх.

– Интересно? – его голос низкий, с едва уловимой насмешкой, будто он уже знает ответ.

Я не отвечаю. Мой взгляд скользит выше, к шее, где из-под ворота рубашки выглядывает край еще одного рисунка – то ли крыло, то ли клинок, замерший в момент удара. Незнакомец замечает мое внимание и наклоняет голову, давая рассмотреть лучше.

– Это уже другая история, – говорит он, и в углу его рта играет тень улыбки.

Не улыбка – обещание. Или угроза.

Я вдруг понимаю, что татуировки – не просто украшения. Это карта. Карта его тьмы. И если я решусь ее прочесть – назад дороги не будет.

– Садись, – его голос гладкий, как черный лед, обволакивающий, но не оставляющий выбора.

Я не двигаюсь.

Он поворачивается ко мне полностью, и в его взгляде – что-то, от чего по спине пробегают мурашки, будто кто-то провел лезвием по обнаженным нервам.

– Я не кусаюсь.

Лжец.

Но я сажусь, на самый край бархатного дивана, готовая в любой момент вскочить, убежать, закричать – хотя прекрасно знаю, что никто не услышит. Он наливает в бокал что-то темное, густое, не спрашивая, хочу ли я. Просто ставит передо мной. Жидкость отражает свет, как черное зеркало.

– Кто вы? – мой голос звучит резче, чем я планировала, но страх уже просочился в каждое слово.

Мужчина откидывается в кресле, пальцы складывает домиком, будто оценивая меня.

– Ты можешь называть меня «сэр». Ну или «мой господин», как пожелаешь.

Сэр.

Как в старых сказках. Тех, где принцы оказываются чудовищами, а спасение оборачивается проклятием.

Я сжимаю бокал, но не пью.

– Вы заплатили за меня миллион, – говорю я, и мой голос звучит слишком громко в этой тишине.

Он улыбается. Едва.

– И?

– Зачем?

Незнакомец медленно откидывается в кресле, его пальцы скользят по подлокотникам, будто он наслаждается каждой секундой, проведённой здесь.

– Может, мне просто понравилось твое лицо.

Ложь. Я в маске.

Но он не трогает меня. Не делает ничего из того, чего я ожидала. И это пугает еще больше.

– Вы не похожи на человека, который тратит миллионы просто так, – говорю я, стараясь сохранить хладнокровие.

Мужчина наклоняется вперед, и свет скользит по его скулам, оставляя глаза в тени.

– А ты не похожа на девушку, которая работает в таком месте.

Мое сердце пропускает удар.

Он знает.

Но что именно?

Я опускаю взгляд, чувствуя, как ладони становятся влажными.

– У всех есть причины.

Мужчина молчит. Потом вдруг встает, подходит к окну – одностороннему, за которым клуб, но нас не видно.

– Твое время принадлежит мне. Но я не зверь, – поворачивается. – Сегодня мы просто… поговорим.

И я понимаю – это не милость.

Это первый ход. А следующий… Следующий будет хуже.

– Так какие же причины у тебя? – мужчина подходит ближе, и его пальцы с неожиданной нежностью касаются линии моего подбородка, скользят к губе, едва задевая ее большим пальцем.

Я вздрагиваю, а затем, сама не ожидая такого от собственного тела, льну к его ладони, как к последнему источнику тепла на земле. Тело охватывает пламенем.

Откуда у него такая власть надо мной?

Я растворяюсь в ощущениях, чувствуя холодок под короткой юбкой своего платья. Почему до него все мужские прикосновения отзывались во мне лишь омерзением? Я ищу причины в своем разуме, не решаясь на ответ.

Тишину комнаты внезапно разрывает резкий звонок. Незнакомец негромко вздыхает, достает телефон и бросает на экран беглый взгляд. В его глазах мелькает что-то – раздражение? Нетерпение?

– Мне нужно уехать.

Его голос звучит ровно, но я ловлю легкое напряжение в сжатых губах.

Я не успеваю ответить. Он уже встает, поправляет манжеты, и вдруг его пальцы слегка задерживаются на моем запястье – едва касаясь, но этого хватает, чтобы по спине пробежал холодок.

– Мы встретимся позже.

Это не просьба.

Я открываю рот, чтобы выяснить, как он собирается меня искать, но мужчина уже у двери. И прежде чем я нахожу слова, дверь закрывается. Я остаюсь одна, с бокалом недопитого вина и неразрешенными вопросами.

– Что, черт возьми, только что произошло? – шепчу я в пустоту.

Но ответа нет.

Только отражение в зеркале – девушка в золотом платье, с размазанной помадой и глазами, полными страха…

И странного, опасного любопытства.

Глава 10.

Ксандер

Наше время

Звонок разорвал тишину между нами, как нож шелковую ткань. Такую громкую тишину. Я видел всё, что она чувствует: страх, смятение, влечение…

Моя пташка становится мокрой, когда боится. Я до сих пор чувствую запах её возбуждения. Может, её память и стёрла то, что происходило между нами, но тело не обманешь. Оно помнит, как должно реагировать на мои прикосновения. Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не наброситься на неё прямо там. Слишком рано. Придёт время, и я получу всё, что по праву принадлежит мне.

Я уничтожу её.

«Наш склад в порту горит, полиция скоро будет.» – вот что я услышал в трубке. Одна фраза, вернувшая меня в реальность. Я не ответил – просто повесил трубку и вышел из комнаты, оставив её одну.

Она подождет.

Я нашел Давида у бара, окружённого толпой женщин. Он всегда был неразборчив.

– Проблемы. Идём, живо, – строго произнёс я, вырывая брата из цепких когтистых лап его спутниц с низкой социальной ответственностью.

Давид, как всегда, последовал за мной без лишних вопросов. Мы вышли через запасной выход, где нас ждал Aston Martin Valour – черный, как грех, с двигателем, который зарычал, словно зверь, почуявший кровь. Брат впился пальцами в кожаную отделку, когда я выжал педаль в пол.

– Склад в порту горит, – объяснил я, вводя его в курс дела.

– Почему едем на твоей, а не с подмогой? Ты только при мне осушил четыре бокала.

– Нет времени, Клинки уже едут.

«Клинки» – наш отряд ликвидаторов. Они придут, убьют всех свидетелей и исчезнут, как всегда.

– Ты уверен, что она ни при чем?

Намёк на обвинение был схож с зажигалкой, брошенной в бензобак. Я сжал руль так, что кожа затрещала.

– У неё амнезия.

– Ха-ха, очень удобно.

Я не ответил. Просто сменил передачу, и машина рванула вперед, оставляя за собой визг шин и запах горящей резины. Ночь за окном превратилась в черную струящуюся массу. Я видел её лицо перед собой – эти широкие глаза, когда она рассматривала мои татуировки, будто не видела их никогда раньше. Я не чувствовал в ней лжи.

Или я просто хочу в это верить?

Сейчас важнее было другое.

– Кто был на складе сегодня?

– Все свои. Кроме… – Давид открывает планшет. Его пальцы нервно барабанят по экрану, где мигают кадры с камер – размытое лицо в толпе, знакомый силуэт у входа.

– Кроме?

– Грузчики. Новые. Наняты вчера. А с ними Виктор.

Я ударил кулаком по рулю. Я всегда знал, что в нашем деле нельзя доверять никому, но этот факт никогда не унимал душевной боли, нанесённой предательством. Свернув на съезд к порту, мы увидели леденящую кровь картину. Вдали уже виднелось зарево – склад горел, и дым поднимался к небу, как грязный саван.

Автомобиль врезался в дымовую завесу, как нож в мягкое подбрюшье. Мы резко замерли в пятидесяти метрах от склада, спрятавшись за горой контейнеров. Я вырубил фары еще на подъезде. Давид первым заметил странность.

– Пожарные не приехали, – он указал на тихий ад: языки пламени лизали стальные конструкции, но ни сирен, ни криков. Только треск горящего металла.

Я достал «Walther PPK» – старый друг, пахнущий оружейной смазкой и порохом. Тени сгущались, как старая кровь на бетоне. Мы двигались вдоль стены, прижимаясь к шершавой поверхности, сливаясь с мраком. Воздух был густым, пропитанным гарью и чем-то сладковато-приторным – горела не только сталь – горели тела.

Первое лежало у входа, распластавшись в неестественной позе, будто его бросили с высоты.

– Наш? – прошептал Давид, его голос был сухим, как скрип ржавых петель.

Я перевернул труп носком ботинка. Лицо… его не было. Не то чтобы срезали – нет. Кожа, мышцы, даже кости будто растворились, оставив после себя лишь бугристое месиво, напоминающее вареное мясо. На запястье, там, где обычно пульсирует жила, чернел знакомый символ – змея, обвивающая дуло.

– Наш. Именно он мне и звонил.

Давид фыркнул, прикрывая нос рукавом.

– Дорого же обходится верность.

Я провел пальцем по обугленному краю раны.

– Предательство – дороже.

В этот момент Давид резко дернул голову в сторону.

– Не Виктор, – он снял предохранитель на «Глок 17», и металлический щелчок прозвучал громче, чем следовало. – Грузчики. Трое.

Мы выдвинулись синхронно, как делали это сотни раз за десять лет. Их силуэты метались у дальнего ангара – испуганные крысы, брошенные хозяином.

Первого я сбил с ног ударом в колено. Раздался хруст – не просто щелчок, а глухой, влажный звук ломающейся кости. Он рухнул, завыв, и его пальцы вцепились в мой ботинок, словно он пытался удержаться за саму жизнь.

– Мы ничего! Нас наняли только вчера!

Я присел на корточки, приставив ствол к мягкому месту под его челюстью. Холодный металл утонул в плоти.

– Где Виктор?

– Я не знаю! Клянусь!

В его глазах читался животный ужас.

«Это нам ещё предстоит выяснить» – пронеслось в голове, но вслух я лишь ухмыльнулся, предвкушая весёлую ночь. Давид уже тащил второго – тот истекал кровью из пробитого плеча, оставляя за собой алую дорожку.

– В машину. Быстро.

Мы запихнули их в багажник (спасибо британским инженерам за просторный отсек). Третий попытался сбежать – мой выстрел снес ему коленную чашечку. Он рухнул и пополз, оставляя кровавый след.

– Ты испортил обивку, – проворчал Давид, закидывая окровавленное тело внутрь.

Я протер пальцами каплю крови на дверце.

– Клинки прочешут округу. Едем.

Двигатель взревел. В зеркале заднего вида склад превращался в огненный шторм.

Подсобка портового бара пахла хлоркой и медью. Давид разложил инструменты на ржавом столе – гидравлические кусачки, паяльную лампу, пакет с медицинским спиртом.

– Начнем с малого, – он налил спирт в зияющую рану на плече второго грузчика.

Тот завыл, но кляп из его же носка превратил крик в бульканье. Я наблюдал, как первый грузчик обмочился, вися на крюке для туш. Его ноги уже не касались пола.

Ржавые трубы дрожали от каждого удара. Один уже потерял сознание от электрошока, его тело дергалось в такт треску «крокодилов». Давид методично закручивал тиски на пальцах второго.

– Повтори.

– Я… всего лишь… водитель… – хрипел мужчина, пуская пузыри крови.

Я сидел на ящике из-под боеприпасов, вращая в руках раскаленный докрасна шомпол.

– Виктор заплатил вам через офшоры. У водителей не бывает швейцарских счетов.

Третий, с разрубленной кистью на столе перед собой, внезапно зашептал:

– Он… боялся…

Давид замер. Я поставил шомпол на плиту, где он зашипел в луже крови.

– Боялся? Все наши люди боятся – без страха нет преданности. Но его это не остановило.

Грузчик закатил глаза к потолку, где висели крюки для разделки туш.

– Не вас…

Давид медленно вытер руки о халат мясника. Я кивнул, подходя к третьему. Его зрачки расширились от морфина, который мы капали в раны – чтобы не умер раньше времени.

– Кто?

– Не знаю… Я правда больше ничего не знаю…

– Может ты будешь сговорчивее? – говорю я, подходя ко второму и загоняя шило под его ноготь.

После истошного крика измученное тело всё же выдаёт:

– Виктор говорил… «Хозяин проснулся»…

Ледяные пальцы сжали мне горло.

– Кто?! – я сорвался на крик.

Но было уже поздно. Тело мужчины задрожало, глаза закатились – Давид прибавил мощность электрошока, превратив его в поджаренный труп. Желтая моча растеклась по бетону, смешиваясь с кровью из перекушенного языка.

– Слабак, – сказал брат, не обнаружив пульса на окровавленной шее.

– Чёрт, как ты…Вот дьявол…– выругался я, разочарованный внезапно оборвавшейся пыткой.

– Я лишь хотел его разговорить. Всё равно сомневаюсь, что мы получили бы от них нужную информацию.

– Это не тебе решать. Что остальные? – я кивнул на выживших.

Один лежал без сознания, как и прежде, второй – стеклянными глазами смотрел в пустоту, пуская слюни.

– Бесполезны.

Два выстрела. Два хлопка. Ещё два трупа.

Aston Martin сливался с серым светом, будто призрак. Давид стучал пальцами по смартфону.

– Эти ублюдки ничего не знали. Виктор бросил их.

Я смотрел на отражение пожара в боковом зеркале. Склад догорал где-то за спиной, как и наша уверенность в контроле.

– Клинки не нашли следов?

– Ничего, – брат щелкнул языком. – Как сквозь землю провалился.

– Нужно проверить все безопасные дома, – пробормотал я, – и его любовницу в Абхазии.

– Интересно… – он сделал паузу, проверяя мою реакцию. – Почему Виктор сбежал именно сегодня?

Я молчал.

– Совпадение, что после твоей милой встречи в клубе всё пошло под откос?

Я резко свернул на обочину.

– Хватит.

Давид приподнял брови, будто удивлён моей вспышкой.

– Просто задаю вопросы, которые ты боишься задать себе сам.

Его телефон замигал. Я не видел текста, но заметил, как пальцы брата закрыли экран.

– Забудь про Виктора.

– Что? – недоумённо спросил я.

– Я сам займусь его поисками, – брат прикурил, – а у тебя девчонка в голове.

– Какое дело до нее? – я стиснул зубы.

– Ты купил ее за миллион, – он ударил ладонью по приборной панели. – Пока ты играешь в кошки-мышки, бизнес разваливается.

Слова брата задели за живое.

– Не допускаешь мысли, что наши люди прознали про войну картелей и решили надавить в уязвимый момент?

– Мы приняли решение – нас это не касается. А без нас и отец ничего предпринимать не станет. Верхушка под контролем, нужно избавляться от подвальных крыс.

Давид прав: хватит оправдывать собственную слабость, нужно поскорее разобраться с отвлекающими факторами.

Аврора.

Её имя стучит в висках, как прицельный курок перед выстрелом. Я смотрю на город за стеклом машины – огни, тени, лица без имен. Где-то там она. Живет. Дышит. Может, даже вспоминает.

Нужно закончить это.

Бизнес – это кровь, сталь и холодный расчет. А она – слабость. Дыра в броне. Опасность.

– Дай мне три дня – я переключаю передачу. Автомобиль рычит, как зверь на цепи.

Всего три дня, и я узнаю, кто она на самом деле. Три дня, и я выясню масштабы предстоящей мести.

Глава 11.

Аврора

Четыре месяца назад

Я не должна была сюда возвращаться.

Эта мысль билась в висках, как навязчивый ритм, пока лифт плавно поднимался на последний этаж «Dreadthorn Holdings». Я сжала влажные ладони, чувствуя, как под тонкой тканью блузки выступают капельки пота. Всё в этом месте пугало: холодный блеск стали и стекла, безмолвные сотрудники в идеальных костюмах, даже воздух – густой, пропитанный дорогим парфюмом и властью.

И он – Ксандер Дредторн.

Его имя обожгло изнутри, как глоток запретного вина. Вчерашняя встреча всплыла перед глазами: его пронзительный взгляд, губы, изогнутые в полуулыбке, когда он предложил не ту должность. Я должна была убежать. Но вместо этого просидела всю ночь, глотая чай и представляя, как его пальцы сжимают мои запястья…

Я стою перед массивными дверьми кабинета, держа в дрожащих пальцах ручку портфеля. Сердце колотится так громко, что, кажется, его эхо отражается от холодных стен коридора. «Зачем я здесь?» – этот вопрос крутится в голове с самого утра, но ответа я не нахожу. Только странное, почти болезненное любопытство и что-то ещё… что-то, от чего в животе пробегают мурашки.

Двери кабинета кажутся тяжелее, чем вчера. Я замираю, ловя рваный ритм дыхания. Стукни. Просто стукни и войди. Но тело не слушается, будто зная, что за этим порогом – что-то, после чего назад дороги не будет.

– Войди.

Голос за дверью низкий, бархатистый, но в нём чувствуется властность, которая заставляет кожу покрываться лёгким ознобом. Я вздрогнула, и где-то глубоко внизу живота появилось что-то тёплое и стыдное.

Дверь открылась бесшумно. Я осторожно захожу в просторный кабинет. Комната залита светом панорамных окон, но почему-то кажется тёмной – может, из-за чёрного мрамора пола, может, из-за тяжёлых штор, напоминающих крылья хищной птицы. Или из-за него.

Ксандер сидит за столом, откинувшись в кресле, и смотрит прямо на меня. Солнечный свет скользит по его острым скулам, подчёркивая хищную красоту. В его взгляде было что-то… голодное. Знакомые губы тронула улыбка – недобрая, но завораживающая.

– Аврора, – мужчина произнёс моё имя медленно, словно пробуя на вкус. – Я рад, что ты всё же решилась.

Его тон заставил сердце бешено колотиться. Не вопрос. Не упрёк. Констатация. Будто он уже видел все сомнения, все ночные фантазии, в которых его руки блуждали по моему телу…

– Я… – голос предательски дрогнул. Ненавижу эту слабость. Ненавижу, как тело реагирует на него – мурашками по коже, дрожью в коленях. – Я не уверена, что подхожу на эту роль.

Ксандер медленно поднялся и обошёл стол. Каждый его шаг отдавался во мне глухим стуком. Ближе. Ещё ближе.

– Ты идеально подходишь.

Он остановился в одном шаге от меня, одурманивая разум своим запахом – таким мужским и опасным. Моё дыхание участилось, я больше не в силах его контролировать.

– Почему? – шепчу я.

– Потому что ты боишься, – его пальцы скользнули по обложке папки на столе, и мне вдруг страшно захотелось, чтобы они так же провели по моей коже. – А это значит, что ты не подведёшь меня.

Я невольно закусила губу. Он читает меня, как открытую книгу.

– Первое задание, – Ксандер протягивает тонкую папку с золотым тиснением.

Я автоматически хватаюсь за неё, но он не спешит отпускать. Наши пальцы находятся в миллиметрах друг от друга, и я практически чувствую их тепло.

– Нужно доставить это в мой загородный дом. Лично. Никому не передавать.

В ответ я смогла лишь кивнуть.

– Шофёр ждёт внизу, – наконец, он отпустил папку, но наклонился так близко, что губы почти коснулись её уха. – Не заставляй меня искать тебя.

Последние слова прозвучали как приказ. И предупреждение.

Я резко отступила, почти бегом выйдя из кабинета. Но даже за закрытой дверью чувствовала его взгляд – тяжёлый, властный. Вопрос «зачем я здесь?» внезапно перестал иметь значение.

Важнее было другое: что он от меня хочет?

Мысли проносятся в голове, пока лифт плавно спускался вниз. Ладони всё ещё дрожат, а в груди колотится что-то горячее и непослушное. Непокорные пальцы судорожно сжимают папку, ощущая под собой гладкую кожу обложки. Что внутри? Документы? Деньги? А может… что-то опасное? Но больше всего пугает не задание, а то, как моё тело откликалось на прикосновения его взгляда.

Холл первого этажа был пуст. Только где-то вдалеке тихо звенели шаги, ресепшен мерцал холодными экранами. Я сделала шаг к выходу – и замерла.

У стеклянных дверей стоял водитель. Высокий, в безупречно чёрном костюме, с руками в перчатках, сложенными перед собой. Его лицо было непроницаемо, будто высечено из камня.

– Мисс Аврора, – мужчина слегка склонил голову, но глаза остались пустыми. – Вас ждут.

Он повернулся и вышел, не проверив, иду ли я за ним. Как будто знал, что у меня нет выбора.

Машина ждала у тротуара. Длинная, блестящая, цвета ночного океана. Bentley? Rolls-Royce? Я не успела рассмотреть марку, но было ясно одно – автомобиль стоит больше, чем моя жизнь за последние пять лет.

Водитель молча открыл дверь, и я аккуратно скользнула внутрь. Кожа сидений – мягкая, как шёлк под пальцами. Я невольно прижалась к окну, ощущая необходимость убежать даже в этом замкнутом пространстве. Машина тронулась бесшумно.

Городские улицы сменились шоссе, потом узкой дорогой, вьющейся меж холмов. За окном проплывали леса, озёра, поля – красота, которая должна была успокоить. Но сердце билось всё чаще.

Особняк возник внезапно. Сначала между деревьями мелькнул стальной блеск, потом – стекло, много стекла, отражающего хмурое небо. Дом будто вырос из скалы. Обнесённый высоким каменным забором, он сливался с ландшафтом, но при этом доминировал над ним. Современный и резкий, как его владелец.

– Мы прибыли, – сказал шофёр, проезжая мимо охраны.

Водитель остановил машину у широких ступеней. Я вышла, и беспокойный ветер сразу запутал мои волосы. Машинально поправляя прядь, я подняла глаза.

Дом будто гипнотизирует. Стеклянные стены, стальные балки, уходящие в небо, плоские геометричные формы – ничего лишнего. Как будто сам воздух вокруг пропитан холодной роскошью.

– Внутри вас встретят, – произнёс водитель, возвращаясь в автомобиль.

Я сделала шаг вперёд и начала считать в уме, чтобы успокоить нервы. Нажимаю на кнопку звонка. Гулкий, холодный звук разнёсся под высокими сводами, и я невольно сжала папку в руках. Чувствую себя нелепо – маленькой, потерянной на фоне этого монументального дома. Что я здесь делаю?

Шаги раздались почти сразу – быстрые, уверенные, но не такие, как у Ксандера. Те были тяжёлыми, властными, будто предупреждали о его появлении ещё до того, как он войдёт. А эти… легче, но не менее чёткие.

Дверь открылась. Передо мной появился мужчина – высокий, но не настолько, чтобы заставлять меня запрокидывать голову. Светлые волосы, слегка растрёпанные, будто он только что провёл рукой по ним. Глаза – серые, напоминающие шарики разлитой ртути.

– Ты ещё кто такая? – он слегка нахмурился, изучая меня.

– Меня прислал Ксандер, – выпалила я, внезапно осознав, что даже не знаю, как представиться.

Мужчина склонил голову набок, и в его взгляде промелькнуло любопытство.

– Братец прислал мне подарок? Как мило с его стороны, – незнакомец ухмыльнулся.

Братец? Какой подарок? Он же не меня имеет ввиду?

– Вообще-то я тут по делу, – немного сердито говорю я, оскорблённая тем, за кого меня приняли.

– Ну проходи, деловая, – сказал он, отступая, чтобы пропустить меня. – Я Давид, рад знакомству.

– Аврора.

Я машинально переступила порог, ощущая, как тёплый воздух дома обволакивает меня. Интерьер дома такой же впечатляющий, как и экстерьер – открытые пространства, стекло, металл, но здесь чувствуется больше… уюта. Книги на полках, слегка небрежно разбросанные вещи.

– Он не предупредил, что пришлёт кого-то, – продолжил Давид, закрывая дверь. Его голос мягче, чем у Ксандера, но в нём чувствуется та же сила.

Я сжимаю папку в руках, прикрывая бешено колотящееся сердце. Почему Ксандер не предупредил его? Что, если это всё ловушка? Или проверка?

– Мне нужно передать вам это, – я протягиваю бумаги, стараясь не дрожать.

Давид берёт папку из моих рук, но не открывает. Вместо этого он изучающе смотрит на меня.

– И кто ты, собственно?

– Я… – я запнулась. Кто я? Ассистентка? Жертва? Или что-то ещё? – Сама толком не понимаю. Меня наняли сегодня. Что-то вроде личного ассистента.

– Сегодня? – Давид приподнял бровь, и в его взгляде появилось что-то, что заставило мои внутренности съёжиться. Он не верит.

– Да.

Мужчина медленно положил папку на консоль у двери и скрестил руки.

– Ксандер не нанимает людей просто так. Особенно таких… – его взгляд скользнул по моему телу, – …неопытных.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам.

– Я не знаю, почему он выбрал меня, – прошептала я.

Давид задумался, потом вдруг улыбнулся – и эта улыбка была совсем другой. Тёплой, почти дружелюбной.

– Ну, раз уж ты здесь… Может, чаю?

Я растерялась.

– Я… Мне нужно возвращаться.

– К Ксандеру? – в его голосе появились нотки чего-то… насмешливого? – Ну, беги к своему хозяину, маленькая мышка, – с ухмылкой на лице Давид наклоняется к моему уху. – Нравится ловушка, в которой ты оказалась?

Я резко рванула к выходу, почти спотыкаясь на пороге. За спиной раздался его смех.

– Передай брату, что его новая игрушка мне понравилась!

Дверь захлопнулась с глухим стуком, но слова мужчины продолжали звучать в моей голове, смешиваясь со стуком сердца.

Я быстро сажусь в автомобиль и захлопываю дверцу, отрезая себя от холодного особняка, от насмешек Давида, от этого унижения. Вжимаюсь в кожаное сиденье, стиснув зубы так сильно, что в висках застучало.

Он просто хотел показать меня брату.

Эта мысль будто прожигает дыру в моей груди.

Машина тронулась, дом уплывал за темными стеклами, но чувство стыда оставалось – липкое, обжигающее. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти оставляют следы на ладонях.

Он отправил меня, как вещь. Как игрушку, которую хочется показать.

Водитель молчит, как всегда. В салоне тихо, слышен только мягкий гул двигателя и моё собственное прерывистое дыхание. Я закрыла глаза, но перед ними снова появился Давид – его насмешливый взгляд, ухмылка, будто он знает что-то, что мне не понять.

Я резко открыла глаза, уставившись в окно – начинается дождь. Капли заструились по стеклу, как маленькие змейки. В горле стоял ком, а глаза предательски жгло.

Нет. Я не буду плакать. Не дам им этого удовольствия.

Но предательская слеза все равно скатилась по щеке. Я быстро смахиваю ее, оглядываясь на водителя – но тот будто не замечает меня, его лицо остаётся каменным.

Они все такие здесь?

Машина несётся по дороге, увозя меня обратно в логово Ксандера. И я жду этой встречи. Жду и боюсь одновременно. Нужно высказать ему всё, что на душе. Что меня не устраивает такой расклад. Просто сказать и бежать, не оглядываясь.

Но что, если Давид прав? Что если мне действительно… нравится это?

Я сжимаю веки, пытаясь заглушить голос в голове. Но он звучит все настойчивее, сливаясь со стуком сердца. Скоро я снова увижу его. И я не знаю, что страшнее – его взгляд…

…или то, что я жажду от него.

***

Тук-тук.

Звук моего стука в дверь кажется оглушительным, хотя пальцы лишь слегка коснулись дерева. Я ненавижу эту дрожь в руках – предательскую, мелкую, словно от холода. Ненавижу, как сердце колотится где-то в горле, сжимаясь в комок, будто пытаясь вырваться наружу. Оно всегда выдаёт меня. Всегда.

Тишина.

Я задерживаю дыхание, и в этот момент тяжелый воздух кабинета словно проникает сквозь щель под дверью, обволакивая меня запахом кожи, дорогого виски и чего-то ещё – тёмного, незнакомого. Как его владелец.

– Войди, Аврора.

Низкий голос просачивается сквозь толстую древесину, и я вздрагиваю. Он знал, что я стою здесь. Всегда знает.

Осторожно вхожу.

Кабинет залит золотистым светом – редкие лучи солнца пробиваются сквозь тяжёлые тучи, ложатся на тёмный пол, на массивный дубовый стол, на стены, увешанные картинами в золочёных рамах. Воздух здесь густой, насыщенный, будто пропитанный властью.

Ксандер стоит у окна, спиной ко мне, наблюдая за городом, раскинувшимся внизу, будто это его личное владение. Его пальцы сжимают бокал с виски – лёд уже почти растаял, оставив на стекле мутные следы. Он медленно поворачивается, и его глаза – тёмные, бездонные – останавливаются на мне.

– Ты расстроена.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как гнев и обида поднимаются комом в горле. Кровь стучит в висках, и я делаю шаг вперёд, нарушая невидимую дистанцию между нами.

– Вы… – голос срывается, звучит слабее, чем я хотела бы. Я вдыхаю, заставляя себя говорить чётко, резко. – Вы послали меня туда не ради папки.

Ксандер не двигается. Его лицо – безупречная маска, но я замечаю мельчайшие детали. Лёгкое напряжение в уголке губ. Почти незаметное движение брови.

– Не совсем, – наконец признаётся мужчина, и его голос звучит так, будто он размышляет вслух.

– Почему? – шепчу я, и мой шёпот дрожит, выдавая всё, что я пытаюсь скрыть.

Он делает шаг вперёд. Я не отступаю, но всё моё тело напрягается, будто готовясь к удару.

– Я проверял тебя.

– Что?

– Ты думаешь, я просто так беру кого попало в свои дела? – его слова тихие, но каждый звук прожигает кожу, как раскалённое железо. – Ты знаешь, что было в папке?

Я замираю.

– Нет…

– Там была информация, которую ты могла продать конкурентам или СМИ. Получить за неё кучу денег и сбежать от меня.

Ещё один шаг. Теперь между нами меньше метра. Я чувствую его дыхание – тёплое, с лёгким оттенком виски и мяты.

– Но ты выполнила поручение. Без лишних вопросов. Даже выдержала моего брата… и вернулась.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

– Вы… вы хотели посмотреть, как я себя поведу?

– Я хотел увидеть, испугаешься ли ты. Сломаешься ли, – его пальцы касаются моей щеки, ловят дрожь, которую я не могу скрыть. Кожа под его прикосновением горит. – Но ты выстояла.

Я резко отстраняюсь, сердце бьётся так сильно, что, кажется, он слышит его.

– Это жестоко.

– Это необходимо, – в его глазах вспыхивает что-то – тёмное, незнакомое, заставляющее меня содрогнуться. – Теперь я знаю, что не ошибся в тебе.

Я хочу злиться. Хочу кричать, что он не имеет права играть с людьми, как пешками. Но внутри… что-то радуется. Потому что он выбрал меня.

– Больше никогда, – шепчу я, но в голосе уже нет и намёка на твёрдость.

Он улыбается – медленно, без угрызений совести.

– Обещаю.

Но мы оба знаем – если ему нужно будет проверить меня снова, он сделает это. Без колебаний.

И самое страшное?

Часть меня хочет этого.

Потому что где-то в глубине, в самых тёмных уголках души, уже зародилось желание доказать, что я готова на всё.

Ради его одобрения.

Ради этого взгляда.

Ради него.

Глава 12.

Аврора

Наше время

Светодиоды, встроенные в зеркало, режут глаза. Они слишком яркие, словно нарочно подчеркивают каждую морщинку, каждый изъян, каждый след усталости. Я щурюсь, нанося тени – густые, почти черные, как вчерашний дым в его глазах. Кисть дрожит, оставляя неровные штрихи. Неважно. Чем толще слой, тем лучше.

Сегодня – обычный вечер. Но все внутри сжалось в тугой, болезненный комок. Сегодня не будет возможности спрятаться за маской, не будет театрального грима, который превращает нас в кого-то другого. Но если уж лицо должно быть открытым – пусть хотя бы макияж скроет то, что прячется под кожей.

Пальцы сами тянутся к шее, к тому месту, где его прикосновение оставило невидимый след. Не синяк, не царапину – что-то глубже. Что-то, что не сотрешь ни тональным кремом, ни спиртом.

Мы встретимся позже.

Его голос. Взгляд. Спокойствие хищника, уверенного в своей добыче.

Я вздрагиваю, когда дверь гримерки с грохотом распахивается.

– О, вот и моя принцесса!

Ви вваливается внутрь, волоча за собой шлейф дорогого мужского парфюма, перебитого запахом дешевого алкоголя. Ее платье – когда-то шелковое, а теперь измятое, как обертка от конфеты – болтается на теле, будто пытается соскользнуть. Волосы, собранные вечером в идеальную укладку, теперь растрепаны, словно их рвали в отчаянии. А глаза… Господи, глаза.

– Господи, что с тобой? – мой голос звучит резче, чем я планировала, но скрыть тревогу невозможно.

Бросаю кисть, подбегаю, хватаю ее за руку. Кожа холодная, липкая. Ви почти падает на диван, ее дыхание прерывистое, как у загнанного зверя.

– Покупатель оказался монстром, – она хрипит, вытирая ладонью пот с верхней губы. – Еле сбежала. Пришлось пригрозить, что если не появлюсь на рабочем месте вовремя, то он… – палец резко взмывает вверх, имея ввиду хозяина, – …придет за мной. И за ним в том числе.

– И это сработало? – не верю своим ушам, но тут же тянусь к бутылке воды и блистеру с обезболивающими.

Ви хватает таблетку, закидывает в рот, запивает долгим глотком. Потом облизывает пересохшие губы и усмехается:

– Как видишь.

Пауза. Ее взгляд скользит по мне, оценивающе, насмешливо.

– Ну а как твой покупатель? – она тычет в меня острым локтем, и от этого жеста веет чем-то нарочито легкомысленным, будто мы просто две подружки, обсуждающие вчерашнее свидание.

Я отворачиваюсь, достаю влажные салфетки, начинаю стирать с ее лица остатки вчерашнего макияжа.

– Я не ночевала с ним.

Ви замирает. Глаза – огромные, с подводкой, растекшейся от пота, – расширяются еще больше. Потом она резко откидывается назад и разражается хриплым смехом:

– Да ладно! Миллион за разговоры?

– Он… уехал по делам.

– Ох, детка, – Ви прищуривается, обхватывает себя за плечи, будто ей внезапно стало холодно. – Так даже интереснее. Значит, ждет второго раунда.

Я не отвечаю. Вместо этого беру ее за руку, помогаю встать.

– Это не важно. Давай сначала приведем тебя в порядок.

Платье снимается с трудом – застежка сломана, ткань тянется, как будто кто-то рвал ее в спешке. Под ним – ничего. Ни белья, ни стыда, ни даже намека на смущение. Только тело, покрытое синяками.

Фиолетовые. Красные. Свежие.

– Это он сделал? – спрашиваю в ужасе, хотя ответ очевиден.

Ви пожимает плечами, но я вижу, как она слегка подрагивает.

– Я же говорю – монстр. Оторвался на всю заплаченную сумму.

– Это неправильно. Нужно обратиться в полицию.

– Эй, – она резко отстраняется, прикрывая грудь руками. – Никакой полиции. Его защитят связи, а вот я, знаешь ли, тоже не законопослушная гражданка. Вот только меня никто не защитит.

От этих слов в груди что-то сжимается. Жестоко. Больно.

Я молча лезу в аптечку, достаю гепариновую мазь.

– Может, все-таки поедешь домой? Я тебя прикрою, объясню ситуацию Злате.

– Всё в порядке, – Ви машет рукой, но я вижу, как она стискивает зубы, когда мой палец касается особенно темного пятна на ее ребре. – Нужен только консилер поплотнее. Мне не привыкать.

Она улыбается. И это хуже всего.

– Вот только не надо меня жалеть.

Но я всё равно подхожу к ней, медленно, будто боюсь спугнуть. Полумрак комнаты скрывает дрожь в хрупких плечах, но я чувствую её – каждое прерывистое движение, каждый сдавленный вздох. Мои руки обвивают фигуру подруги, прижимая к себе так крепко, словно я пытаюсь вобрать в себя всю её боль, всю эту черноту, что разъедает изнутри.

В уголках глаз жжёт – слёзы, беспомощные и горькие. Я ненавижу это чувство. Ненавижу, что не могу раздавить того, кто сделал с ней это.

Тишина.

Только её прерывистое дыхание, только лёгкий хруст паркета под нашими ногами. Я глажу светлые волосы – некогда идеальные, а теперь спутанные, пропахшие дымом. Пальцы осторожно распутывают узлы, будто разматывают невидимые нити её страданий.

– Спасибо тебе… – голос Ви разбит, как стекло под каблуком.

Она отрывается от моего плеча, и я вижу её лицо – заплаканное, с размазанной тушью, с красными прожилками на белках. Но даже сейчас, в этом состоянии, пухлые губы дрожат в слабой попытке улыбнуться.

– И прости, что распустила тут нюни…

– Ты что, серьёзно? – я вытираю чёрные подтёки большим пальцем, но они лишь размазываются ещё больше. – Всё в порядке.

Вода течёт тёплая, почти горячая. Я смываю с лица Ви остатки косметики, слой за слоем, будто стираю следы этой ночи. Её кожа под моими пальцами – бледная, с синеватыми прожилками у висков.

Виолетта молчит, но её глаза говорят слишком много.

Я беру консилер, выдавливаю каплю на палец и осторожно вбиваю его в синяк на ключице.

– Тот парень… – её голос звучит неестественно легко, будто она спрашивает о погоде. – Он хоть сказал, зачем тебя купил?

Мои пальцы замирают на секунду.

– Нет.

– А как выглядит без маски?

– Не знаю.

– А хочешь…

– Ви, – я перебиваю её резче, чем планировала. – Давай закроем тему.

Она закатывает глаза, хватает спонж со стола и швыряет в меня. Я ловлю его на лету.

– Ладно, секретарша, – фыркает, но в её голосе нет злости. Только усталость. – Но имей ввиду… – Ви внезапно наклоняется, и её губы почти касаются моего уха. Голос становится шёпотом, ледяным и чётким. – Если он важный… тебя уже ищут.

Шёлковый халат падает на пол беззвучно, как опавший лепесток. Я беру лак для волос и закрепляю нанесённый консилер – чтобы не смазалось. Чтобы никто не увидел.

Мы надеваем платья – сегодня серебристые, похожие на платье Ви в день нашего знакомства. Я помогаю ей застегнуть молнию, поправляю складки на талии. Это не просто ткань – это доспехи. Последняя защита перед тем, как снова выйти на поле боя.

– Твой принц… – Ви стоит перед зеркалом, нанося помаду. Алую, как кровь. – Он… не из тех, кто бьёт?

Я закрываю глаза. В голове всплывает его образ.

Его рука на моей шее. Жёсткая, но тёплая, не причиняющая боли.

– Не знаю.

– Врёшь, – она поворачивается, и её глаза внезапно становятся серьёзными. – Ты уже боишься его.

Дверь распахнулась с грохотом, будто кто-то вышиб ее плечом. Резкий звук заставил меня вздрогнуть, и тушь дрогнула в моих пальцах, оставив на веке черный след, как трещину на фарфоровой маске.

– Божечки! Ты только глянь! – пронзительный голос Дианы разрезал воздух, словно лезвие по шелку.

Я замерла, чувствуя, как холодок пробежал по спине. В дверном проеме, залитом желтым светом коридора, стояли они – Диана и Крис, с трудом удерживая между собой чудовищно прекрасный букет. Нет, это был не просто букет. Это была скульптура – живая, дышащая, сотканная из бархатных черных роз, чьи лепестки, казалось, впитали в себя всю тьму мира. Их обвивали серебряные ленты, холодные и острые, как клинки.

Ви, сидевшая рядом, резко вдохнула.

– Это… от твоего? – ее голос был тихим, почти беззвучным, но в нем читалось что-то тяжелое, словно она уже знала ответ.

– Да-да, это для нашей восходящей звезды! – Диана хихикнула, отвечая за меня, и ее смех прозвучал фальшиво, как треснувший колокольчик. Они с Крис поставили цветы на пол, и те глухо стукнули о деревянные доски.

– Они покрашены, что ли? – Крис наклонилась, разглядывая лепестки. Ее пальцы коснулись одного из них, и на мгновение мне показалось, что цветок дрогнул, будто живой.

– Это сорт «Халфети Блэк», – ответила я ровным голосом, опуская главное: это мои любимые цветы. И то, что никто не мог знать об этом.

Ви медленно поднялась, ее тень упала на букет, и на секунду розы словно потемнели еще сильнее.

– Вот это подарочек, сестренка, – пробормотала она без энтузиазма, скрестив руки на груди.

Я не дотронулась до цветов, но они все равно обжгли меня. Их аромат был густым, сладким, как вино в бокале. И вдруг – резкий звук. Один из шипов сломался, и на пол выскользнула записка.

Я подняла ее, чувствуя, как пальцы слегка дрожат.

«Отель «Grand Velvet», люкс 312. Полночь. Не заставляй меня ждать.»

Подписи не было. Но она и не нужна.

Только шелковая бумага и его почерк – твердый, безжалостный.

– Ты обязана пойти! – Диана вцепилась мне в плечи, ее ногти впились в кожу сквозь тонкую ткань платья.

– Да ладно, – Крис подмигнула, ее пальцы скользнули к моему декольте, поправляя ткань с нарочитой нежностью. – Хоть один нормальный клиент в этом борделе.

Но Ви молчала. Она смотрела на меня, и в ее глазах читалось только одно:

«Беги, дура.»

Я сжала записку в кулаке, ощущая, как бумага рвется под давлением. Потом разжала пальцы – и бросила клочок бумаги в мусорное ведро.

– Не пойду.

– Ты что, совсем?! – Диана аж подпрыгнула, ее глаза сверкнули.

Я медленно повернулась к Ви, к ее худым плечам, к темным синякам под рукавами, к карте жестокости, скрытой под слоем тонального крема.

– Бог знает, что ждет меня там.

Ви молча кивнула.

И в этом кивке было больше правды, чем во всех словах мира.

***

Я скользила между столиками, как серебряная лань, оставляя за собой дорожку опустошенных кошельков.

– Вы же не позволите такой скучной ночи испортить ваш вечер? – мой смех звенел, как бокалы с шампанским, когда я подводила нового гостя к бутылке «Дом Периньон».

Мои пальцы скользили по плечу бизнесмена, не задерживаясь, но достаточно, чтобы он заказал вторую.

– А для вашего друга? Он выглядит таким одиноким…

Его приятель смеялся, уже протягивая карту.

Легкая добыча. Сегодня всё складывается куда лучше, видимо, огромный букет сыграл значительную роль в определении собственной важности. Я уверена в себе, но всё же один фактор не даёт покоя.

Клуб пылал неоновым огнем, но я чувствовала ледяное прикосновение чужого взгляда. Оборачивалась – никого. Вздрагивала от случайного прикосновения гостя, замирала, улавливая знакомый аромат кожи и пряности в дыме сигар – только мираж.

Паранойя.

Я вцепилась в поднос с бокалами, стараясь не смотреть в сторону бара, где Макс наливал кому-то текилу. Его пальцы сжимают бутылку слишком крепко, как и мою шею всего сутки назад. Я ничего не рассказала его сестре, ей и без того досталось. Не сегодня. В этот вечер я должна оберегать её.

Пробегаюсь взглядом по залу в поисках подруги и наблюдаю тревожную картину. Ви прижалась к колонне, ее серебряное платье съехало набок, обнажая синяк на плече. Перед ней размахивает руками мужчина в слишком дорогом пиджаке.

– В смысле не сегодня? Я тебя купил, шлюха! – его мерзкие пальцы впились ей в бедра, отпечатываясь на тонкой ткани.

Я ускорила шаг, но не побежала. Нужно что-то придумать, и срочно. Я готова разбить его голову бутылью, а потом перерезать осколками глотку, извергающую оскорбления в адрес дорогого мне человека. Но нельзя поднимать шумиху. Думай, Аврора.

– О, боже! – мой голос зазвенел, как разбитый хрусталь, привлекая внимание соседнего столика. – Это правда вы?!

Мужчина замер, его жирные пальцы разжались.

– Что?

Я подлетела, захватывая его руку в свои, будто старая знакомая.

– Вы же тот самый критик из «La Revue»! – я повернулась к окружающим, разыгрывая восторг. – Он только что сказал, что угощает весь зал!

Тишина.

Потом взрыв аплодисментов.

Мужчина побагровел, но не мог отказаться – не перед такой публикой.

– Конечно… всем… шампанского…

Бам. Двух зайцев одним ударом.

Ви выскользнула из его хватки, ее глаза сияли благодарностью. Я отвела ее в сторону, поправляя платье.

– Ты в порядке?

Она кивнула, сжимая мою руку.

– Спасибо…

Ее голос дрожал, но не от страха. От чего-то другого.

Я заперла дверь гримерки на задвижку, пока Ви свернулась калачиком на диване, будто пытаясь исчезнуть в собственных коленях. Её серебряное платье потемнело от пролитого виски, а тушь растеклась по щекам чёрными реками.

– Держи, – я сунула ей в руки чашку с чаем – слишком горячим, слишком сладким, всё как надо.

Губы девушки дрожали, а заплаканные глаза смотрели прямо в душу, разрывая моё сердце. Я оборачивала хрупкие плечи подруги пледом, когда она вдруг вцепилась в мою руку.

– Ты должна уйти, – её голос разорвался на полуслове. – Сегодня же.

Я присела рядом, поправляя спутавшиеся пряди её волос.

– Это из-за того кретина? Не переживай, я разберусь.

– Ты не понимаешь! – Ви сильнее сжала моё запястье, её ногти оставили полумесяцы на коже. Она закусила губу, резко оборвавшись, будто боясь, что стены подслушают. – Уходи, – Ви отвернулась к стене, сжимая плед так, что суставы побелели.

Я замерла. До чего же она себя довела? Я не хочу оставлять подругу наедине с нервным срывом, но и быть с ней я не могу.

– Отдохни, – я погладила её по плечу, чувствуя, как кость выпирает под тонкой кожей. – Я вернусь позже.

Ви не ответила. Только закрыла глаза, будто я уже исчезла.

С грузом на душе я всё-таки вышла, зал клуба встретил меня рёвом басов и липкими взглядами. Нацепив маску обаятельности, пришлось продолжить работу.

Я улыбалась гостям, смеялась над их пошлыми шутками, касалась их плеч кончиками пальцев – и все это время чувствовала, как по спине ползет холодный пот. Я скользила между столиками, наклонялась, чтобы подчеркнуть декольте – всё, как всегда. Но каждый мой жест был механическим, каждое слово – заученной фразой. Мои мысли возвращались к Ви.

Как она там?

Я бросила взгляд в сторону коридора, ведущего к подсобкам. Темно. Тихо.

Может, ей стало хуже?

Может, стоит проверить?

Но мне нельзя показывать слабость. Не здесь. Не в этом месте.

Крис с Дианой носились по клубу с подносами, не обращая на меня никакого внимания. Смотрю на бар и вижу Илью, работающего в одиночестве. На его суровом лице, как всегда, отражается гнев, проявляющийся играющими на скулах желваками. Сначала я чувствую облегчение, не обнаружив Макса, но потом приходит осознание, где он и чем занимается.

Воздух гудел от басов, пропитанный терпким запахом алкоголя и дорогих духов. В полумраке вспыхивали разноцветные лучи, выхватывая из толпы обнаженные плечи, блеск украшений, влажные губы. Но столик у самого края танцпола не нуждался в подсветке – он и так притягивал взгляды.

Пятеро. Молодые, наглые, с тугими кошельками и пустыми глазами. Они уже осушили третью бутылку текилы, и их смех резал слух – громкий, бесцеремонный, как у тех, кто привык, что мир склоняется перед ними. Их рубашки, дорогие, но безвкусные, обтягивали накачанные тела, будто купленные в рассрочку доспехи.

Я наблюдала за ними издалека. Парни не замечали ничего вокруг – только свои шутки, свои байки, свои фальшивые победы. Такие не любят охотниц. Им нужны жертвы.

Я сделала глубокий вдох, позволив плечам ссутулиться, словно под невидимым грузом. Шаг за шагом, будто не решаясь, приблизилась к их столу. Прикусила нижнюю губу – жестоко, до боли, чтобы глаза слегка затуманились.

– Вы… вам не нужно еще что-нибудь? – голос дрожал искусно, будто тонкий лед под чьим-то тяжелым шагом.

Тишина. Потом – взрыв хохота.

Самый высокий, с нарочитыми мускулами под тонкой тканью, резко наклонился вперед. Его пальцы впились в мое запястье, словно клещи.

– О, смотрите, какой крольчонок вылез из норки! – его губы растянулись в ухмылке, обнажая слишком белые зубы.

Друзья заржали, как стая гиен, набросившихся на падаль.

Я притворно дёрнулась, но не слишком сильно – ровно настолько, чтобы его хватка стала жестче.

– П-пожалуйста… – прошептала я, опуская взгляд.

Он притянул меня ближе. Дыхание обожгло щеку – лайм, текила, что-то ещё…

– О, какая нежная… Наверное, любишь пожёстче? – его пальцы скользнули вверх по руке, оставляя мурашки.

Другой парень, с лицом, на котором уже проступала алкогольная краснота, ткнул в меню жирным пальцем.

– Вот эта бутылка!

Я притворилась, что вздрагиваю.

– Н-нет, это слишком… – прикрыла лицо руками, но сквозь пальцы увидела, как они переглянулись. В их взглядах – азарт, глупость, жадность.

– Две бутылки! – рявкнул третий, швырнув на стол чёрную кредитку. – Чтобы наша скромница не скучала!

Я заставила щёки вспыхнуть, опустив голову так, чтобы волны упали на лицо.

– Давай, раздели вечер с нами, – прошипел высокий, его пальцы уже ползли к моей талии.

– А потом и мы тебя поделим… – раздался голос с краю. – Киска, задница, рот, две руки… как раз на всех хватит.

Компания взорвалась хохотом.

Пора.

Я сделала шаг назад, но их руки уже тянулись ко мне, шлёпая по бёдрам, цепляясь за платье.

– Я… мне надо… – заикаясь, отступила ещё на шаг.

– Куда, крольчиха? – высокий встал, его тень накрыла меня.

Но я уже растворялась в толпе, оставляя их с их бутылками и пустыми угрозами.

Моё дело сделано.

В ушах звенело, но я вспомнила слова Виолетты, её спокойный, как сталь, голос:

«На словах они все дерзкие. Но на что-то серьёзное ни один не решится.»

Я обернулась – и врезалась в чью-то грудь.

Макс.

Его глаза были красными, веки опухшими, будто он не спал всю ночь. Но это не вызывало во мне ни капли жалости – только холодную, острую волну отвращения.

– Поговорим, – он схватил меня за локоть, его пальцы впились в кожу, оставляя синяки.

Раньше я бы застыла, позволила бы ему тащить себя куда угодно. Но не сейчас. Не после того, как увидела Ви, напуганную и в синяках, совсем беззащитную.

Я не хочу видеть такой и себя.

– Отстань, – мой голос прозвучал тихо, но так чётко – его брови дёрнулись.

– Ты слышала меня? – Макс прошипел, его дыхание пахло виски и чем-то химическим, от чего меня затошнило. – Ты сама во всём виновата! Ты…

Парень не успел договорить. Я рванулась назад, но его хватка только усилилась. Тогда я резко вывернула руку – так, как меня когда-то научили на тех курсах самообороны, которые я посещала тайком. Его пальцы разжались на мгновение, и этого хватило.

– Я сказала – не трогай меня.

Он захохотал – хрипло, грязно.

– Ну и кто ты теперь такая?

И тут его ладонь взметнулась в воздух – удар. Сначала возникло ощущение, будто всё вокруг остановилось, закружилось. Музыка, смех, топот – всё это осталось где-то вдалеке. Потом боль – острая, жгучая. Я почувствовала что-то влажное на подбородке. Протираю ладонью и вижу кровь – губа разрезалась о зуб.

Но вместо того чтобы упасть, я выпрямилась. Макс уже тянулся ко мне снова, его лицо исказилось в злобной гримасе.

– Сука! Ты…

Но он не договорил.

Я ударила в ответ.

Всё, что я чувствовала – ярость, чистую и огненную, пульсирующую в висках. И со всей силы врезала ему между ног. Удар пришёлся точно. Макс даже не закричал. Он захрипел, как подстреленный зверь, глаза вылезли из орбит. Его руки инстинктивно схватились за пах, тело согнулось пополам.

– Больше, – я наклонилась ближе, чтобы он расслышал каждое слово, – никогда. Ты понял? – Я не узнавала свой голос. Он звучал низко, почти шёпотом, но каждое слово резало, как острая бритва. – Если ты ещё раз посмотришь в мою сторону – я тебя прикончу.

Макс согнулся, держась за живот, его дыхание было прерывистым. Я не стала ждать ответа. Развернулась и пошла прочь – не побежала, не спотыкаясь, а ровно, с высоко поднятой головой, хотя внутри всё дрожало от злости и скрываемого ужаса.

Кровь капала с моего подбородка, но я даже не вытерла её.

Пусть все видят.

Я ворвалась в гримёрку, с силой распахнув дверь. Сердце колотилось так, будто рвалось наружу, а в ушах стоял оглушительный гул – смесь адреналина и страха. Пальцы дрожали, когда я вызывала такси, торопливо вбивая адрес чёрного входа.

Дверь захлопнулась за мной с оглушительным грохотом, от которого Ви вздрогнула, словно от удара током. Фарфоровая кружка выскользнула из её рук и разбилась о пол, осколки разлетелись по паркету, будто капли дождя.

– Боже… откуда кровь… – её голос сорвался на шёпот, глаза расширились, когда она разглядела моё лицо. Пальцы, протянутые ко мне, дрожали, как листья на ветру.

Я не ответила. Время текло сквозь пальцы, как песок, и каждая секунда могла стоить нам обеим слишком дорого.

– Собирайся, мы уходим.

Ви не спросила куда. Она лишь кивнула, резко, почти машинально, словно уже давно ожидала этого момента. Её глаза метались по комнате – к зеркалу, к шкафу, к двери – как у загнанного зверя, ищущего выход из клетки. Мы схватили первые попавшиеся вещи: чёрные худи, чуть великоватые, пахнущие чужим парфюмом, потрёпанные джинсы с выцветшими коленями. Одежда висела на нас мешковато, но сейчас это было неважно. Главное – уйти отсюда.

Капюшоны натянули почти одновременно, словно по команде. Затем – быстрый шаг к кухне, к запасному выходу, где пахло жареным луком и старым маслом.

Повар, коренастый мужчина с татуировками на руках, заметил нас, но лишь бросил понимающий взгляд и кивнул. Может, он видел таких, как мы, раньше. Может, сам когда-то убегал.

Такси ожидало. Мы втиснулись на заднее сиденье, и только когда машина рванула с места, я осмелилась выдохнуть. Ви сидела, прижавшись плечом ко мне, её пальцы вцепились в мою ладонь так крепко, что ногти впились в кожу. Но я не отдернула руку.

Дорога промелькнула как в тумане. Улицы, огни, тени за окном – всё слилось в одно пятно. Мы молчали. Только дыхание, прерывистое и неровное, выдавало, что мы ещё живы.

Квартира встретила нас холодным полумраком. Я щёлкнула выключателем, и жёлтый свет люстры упал на потрёпанный ковёр, пустой холодильник, немытую кружку на столе.

Ви стояла посреди комнаты, будто не решаясь сделать шаг. Её лицо было бледным, почти прозрачным, а под глазами залегли тёмные тени.

– Давай я помогу, – сказала она, когда я направилась в ванную.

– Не нужно, хватит с тебя побоев.

Тёплая вода смывала засохшую кровь, оставляя на коже розоватые разводы. В зеркале отражалось чужое лицо – синяк под глазом, ссадина на скуле, потрескавшиеся губы.

Когда я вышла, Ви сидела на диване, сжимая в руках бокал с вином. Алый оттенок жидкости казался зловещим в этом свете. Она не пила – просто держала, будто это якорь, не дающий ей сорваться в пропасть.

Мы легли в кровать, как две половинки разбитой тарелки – острые края впивались друг в друга, но разъединить их было невозможно. Ви прижалась ко мне, её дыхание обжигало шею, а пальцы вцепились в мою футболку, будто боялись, что я исчезну.

Прошлая ночь вытянула из подруги все силы, поэтому Ви быстро уснула. Но даже во сне её тело дёргалось, губы шептали что-то несвязное. Иногда она всхлипывала, и тогда я гладила её волосы, тихо бормоча:

– Всё хорошо… мы в безопасности…

Но это была ложь.

Я не помню, когда заснула сама. Тогда я ещё не догадывалась, что утром меня будут ждать холодные простыни, будто Ви и не было здесь вовсе, открытая входная дверь, а на кухонном столе – аккуратно сложенный листок.

«Прости меня, я со всем разберусь и обязательно расскажу тебе, будь осторожна.

Целую,

Ви.»

Глава 13.

Ксандер

Наше время

Я наблюдал за ней весь вечер.

Как она улыбалась этим безмозглым болванам, как дарила им свой смех, как крутила своей очаровательной задницей. Моя пташка изменилась, спрятала свою скромность, и пока что я не решил, как отношусь к таким переменам.

Она скользила между столиками, притворялась стеснительной с теми малолетками, что посмели распустить не только руки, но и свою фантазию. Но я видел – как её глаза возвращались к коридору, где пряталась её подруга. Как учащалось её дыхание, когда она проходила мимо бара.

Она боялась.

Но не того, кого должна была.

Я замер в тени, наблюдая, как разворачивается эта сцена. Когда рыжий ублюдок поднял на неё руку, мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Я видел, как его ладонь со всей силы врезалась в её губы, как кровь выступила на её подбородке, как её глаза на мгновение остекленели от шока. Ярость кипела во мне, когда я двинулся в их сторону, но смог взять себя в руки и остановиться. Я не мог стать её рыцарем в сияющих доспехах. Я – её ночной кошмар, ожидающий свою жертву в отеле «Grand Velvet» ровно в полночь.

Но то, что произошло дальше, заставило меня замереть в изумлении. Вместо того чтобы сжаться от страха, Аврора резко отступила назад, её нога молниеносно взметнулась вверх – и следующий момент Макс уже корчился, схватившись за пах, а его лицо исказилось от невыносимой боли. Она даже не дрогнула, лишь наклонилась к нему и что-то прошептала так тихо, жаль, я не разобрал слов.

Я наблюдал за этим, затаив дыхание.

Моя хрупкая девочка, моя испуганная пташка – исчезла. На её месте стояла другая – холодная, расчётливая, с глазами, полными не страха, а ярости.

И это… это делало игру гораздо интереснее.

Но разгоревшийся азарт – не заслуга Макса. Мне приятнее винить его в сорвавшемся свидании – так я буду крошить суставы парня с большим удовольствием.

На его счету немало грехов: работа закладчиком, домогательства, употребление на рабочем месте. Илья доложил мне всё, что нарыл на этого идиота, как только я заметил его взгляд, облизывающий мою пташку. Аврора доверяла ему, подпустила непозволительно близко и поплатилась за это. А теперь настало и его время платить по счетам.

Я вычислил его маршрут – через чёрный ход, мимо мусорных баков, парень ковылял к своей дешёвой машине, такой же грязной и ничтожной, как он сам. Его шаги звенели пустыми бутылками под ногами – пьяный, самоуверенный, беспечный. Темнота за клубом пожирала свет фонарей. Парень не успел даже вставить ключ в замок.

Удар в почку – глухой, точный. Он захрипел, рухнув на колени.

– Чтоб тебя…

Я схватил его за рыжие волосы, врезав лицом в дверь машины. Раздался хруст носа – кровь брызнула на стекло.

– Ты тронул то, что принадлежит мне.

Макс захлебывался смесью страха, ярости и собственной крови:

– Я никого…

Удар коленом в солнечное сплетение заглушил оправдания. Он согнулся, закашляв кровавой слюной.

– Рот. Закрой.

Мои пальцы впились ему в горло, приподнимая на дюйм от земли. Его глаза вылезали из орбит, губы синели.

– Ты – ничто. Понял?

Я швырнул его на асфальт, наступив на кисть. Его пальцы беспомощно задергались, как лапки жука. Костный хруст под ботинком стал музыкой для ушей.

– А-а-аргх!

– Тише.

Удар ногой в живот – он свернулся калачиком, беззвучно открывая рот. Затем последовал удар в почку, заставивший парня захлебываться собственным воплем.

– Ты знаешь, за что, – мой голос звучал спокойно.

– Я… я не…

– Ты думал, это сойдет тебе с рук?

Последний удар – ребром ладони в висок. Тело парня обмякло, глаза закатились. Я подхватил безвольную тушу, чувствуя, как его потная рубашка прилипает к пальцам, а сломанный нос оставляет кровавый след на моем рукаве – эта крыса портит всё, к чему прикасается.

Багажник моей машины открылся с тихим шипением. Тело Макса шлёпнулось на каучуковый коврик багажника с мокрым звуком. Его рука беспомощно вывалилась наружу. Я на секунду задержал взгляд на бледных пальцах, схожих с трупами пауков. Как посмела эта жалкая конечность тронуть изящное тело Авроры?

Всплывшая в разуме картина вызвала оскал на моём лице, а затем – щелчок складного ножа в моей ладони. Лезвие блеснуло в тусклом свете фонарей, и обездвиженный паучок лишился одной лапки с нарисованной трефой.

Чтобы помнил, где его место.

Салон пах свежей кожей сидений с металлическим оттенком крови этого подонка. Скоро он проснётся, и я научу его, что боль – это не удар по лицу. Боль – это когда ломают пальцы по одному, когда солевой раствор попадает в свежие разрезы, когда отказываешь в потере сознания.

Я завёл двигатель, 12 цилиндров заурчали, как довольный зверь. Я выбрал длинный маршрут – через промзону, чтобы он успел проснуться. Чтобы я успел насладиться его первым стоном, а парень успел пропитаться страхом от неизвестности того, что ждёт впереди.

Принял решение отвезти тело в свой дом, хотя мог воспользоваться любой забегаловкой, принадлежащей мне. Но там всюду мои люди, а это дело не относится ни к ним, ни к бизнесу. Я свожу личные счёты.

Гидравлика багажника зашипела, выпуская запах страха и мочи. Макс очнулся ровно на 17-й минуте – как я и рассчитывал. Оставшееся время пути он провёл в агонии, мольбах и жалких попытках выбраться.

Подвал встретил нас мерцанием ксеноновых ламп. Его тело, обмякшее и потное, оставило на бетоне влажный след. Я пристегнул его к металлическому креслу с той же тщательностью, с какой хирург готовит пациента к операции. Защёлки на запястьях – титановые, с зубчатыми краями, чтобы жертва оставила надежду даже на попытки выбраться.

Инструменты, разложенные на столе, блестели холодным металлом: скальпели, щипцы, проволока… Каждый предмет был тщательно выбран, отполирован до зеркального блеска.

Глаза Макса заметались по комнате, цепляясь за очертания этих орудий, за острые грани, за пятна, которые уже не отмыть. Его дыхание стало частым, поверхностным, грудь вздымалась, но воздуха не хватало.

Что поделать… Эти игрушки доставляют удовольствие лишь мне.

Я наблюдал, как его зрачки расширяются, как пульс бьётся в тонкой шее, как пальцы судорожно сжимают оковы, впивающиеся в запястья.

– Кто тебе сказал, что её можно трогать? – мой голос прозвучал мягко.

Макс дёрнулся, когда я провёл лезвием ножа по его щеке. Холодный металл скользнул по коже, оставляя за собой тонкую алую полоску.

– Ты-ы… псих… – его голос сорвался, превратившись в хрип. Глаза бегали, не находя спасения.

Я ухмыльнулся, наклонился ближе, так, чтобы он почувствовал моё дыхание на своём лице.

– Псих? Может быть, – лезвие коснулось его нижней губы. – Но ты-то, кто, Макс? Бармен? Наркоша? Или просто мразь, которая лезет к тем, кто его не хочет?

Он замотал головой, рыжие пряди слиплись от пота, капли скатывались по вискам.

– Я не… Я просто…

– Ты просто ударил её, – мои пальцы впились в его подбородок, заставляя смотреть вверх.

В голубых глазах мелькнуло понимание. А за ним – страх. Глубокий. Животный.

– Она не могла тебе ничего сказать…

Я рассмеялся.

– Она и не должна была. Я сам всё видел.

Нож опустился к его бедру. Макс закричал ещё до того, как лезвие коснулось кожи.

– Нет! Нет, подожди, я…

– Ты что? Извинишься? Пообещаешь больше не трогать её? – я надавил, и кровь, словно ручей, прорвавший плотину, побежала на бетон. – Поздно.

– Я клянусь, я уеду из страны, ни она, ни ты больше меня не увидите! – голос парня дрожал, слёзы смешивались с кровью на лице.

Я вздохнул, устав от этого нытья.

– Уедешь, обязательно уедешь… Но только по частям, – нож продолжил выводить зигзаги на его бедре.

Дикий вопль напоминал скорее крик загнанного зверя, а не человека. И я наслаждался им. Каждая клетка моего организма синтезировала его ужас в эндорфины, разливающиеся по телу волнами эйфории.

– Разве что вот эту часть я, пожалуй, оставлю… – я медленно достал из кармана отрезанный палец парня, поднёс к его лицу. – На память.

И тогда он зарычал, забился в петлях, словно пытаясь вырваться из собственной кожи.

А я лишь улыбнулся.

Мои пальцы скользнули в карман его потрёпанных брюк, нащупывая холодный прямоугольник телефона. Кровь на руке уже засохла, превратившись в липкую корку, но обрубок всё ещё сочился. Я прижал его к сканеру отпечатков.

Щёлк.

Доступ открыт.

Я вошёл в галерею, и передо мной развернулись страницы чужого дневника, который никто не должен был видеть.

Первое фото – Аврора в клубе, улыбающаяся, с бокалом вина в тонких пальцах. Яркие огни, тени на её лице – она явно не подозревала, что её снимают. Следующий кадр – она же на улице, в лёгком платье, ветер играет её волосами. Кадр крупный, будто снятый из-за угла, с расстояния в несколько шагов. Третья фотография заставила мои пальцы непроизвольно сжаться. Аврора в гримёрке, в одном чёрном кружевном белье, поправляет макияж той самой блондинке – высокой, холодной, с глазами, в которых не было ничего человеческого.

А затем – Макс.

Он обнимает блондинку, его губы прижаты к её виску. Она смеётся, но в её взгляде читалось что-то нездоровое, почти хищное.

Стекло телефона треснуло под моими пальцами.

– Объясни, – мои слова прозвучали тихо, но в подвале они отозвались чётким эхом.

Макс дёрнулся в кресле, его запястья, прикрученные к подлокотникам, побелели от напряжения. Капли пота стекали по его лицу, смешиваясь с кровью из разбитого носа. Но вместо ожидаемого страха или мольбы его губы дрогнули – и растянулись в улыбке.

Тихий, срывающийся смешок вырвался из его горла, переходя в истерический хохот.

– Ты… ты думаешь, это всё я? – он запрокинул голову, и его глаза дико заблестели в полумраке подвала. – Мы все… пешки. Просто марионетки в их игре.

Я ударил его снова, и он фыркнул, кровавые пузыри лопнули у него в носу.

– Говори чётко.

– Они смотрят. Всегда смотрят. И всё знают…

Лезвие ножа упёрлось ему в горло, оставляя тонкую алую черту.

– Кто? Ты работаешь на Виктора?

Но Макс только закатил глаза, смеясь сквозь боль, будто слышал музыку, которая была недоступна мне. Его смех заполнил подвал, отражаясь от бетонных стен, как эхо безумия.

Дыхание Макса стало прерывистым, сознание ускользало, но в его бессвязном бормотании всё ещё сквозила тайна.

Я снова взглянул на телефон, прокрутил дальше.

Ещё фото.

Десятки, сотни.

Блондинка в машине. Блондинка в клубе. Блондинка, смотрящая в камеру – словно прямо на меня.

– Ты с ней работаешь? – прошипел я, тыкая телефоном в его лицо.

Макс застонал, с трудом фокусируя взгляд.

– Ви… – его губы дрогнули. – Сестрёнка…

– Что вы с ней задумали?

В ответ – лишь хриплый кашель.

И снова этот смех. Как будто внутри него что-то шевелилось.

Я отшвырнул кресло с его телом в сторону. Металл с грохотом ударился о бетон, Макс взвыл, но мне было уже всё равно.

Мысли неслись, складываясь в ужасающую картину.

Ви.

Она всегда была рядом. Знала все маршруты Авроры, все её секреты, её страхи.

Я выбежал из подвала, хлопнув тяжёлой стальной дверью. В моих руках всё ещё телефон Макса. На экране – последнее сообщение от его сестры:

«Я так больше не могу, давай покончим с этим».

Тьма сгущается, игра оказывается интереснее, чем я думал.

И теперь мне предстоит навестить блондинку.

Глава 14.

Ксандер

Четыре месяца назад

Я вошел в кабинет, задержавшись у двери на секунду. Аврора уже была на месте. Строгая юбка до колен обтягивала её красивые бёдра и подчёркивала стройную талию, а сквозь свободную белую блузку слегка просвечивалось бельё, давая волю фантазиям. Девушка склонилась над бумагами, тонкие пальцы аккуратно раскладывали документы. Солнечный луч скользил по ее шее, и я заметил, как она вздрогнула, почувствовав мой взгляд.

– Доброе утро, – сказал я, намеренно глубже обычного.

Она подняла глаза – большие, чуть испуганные, будто я не начальник, а хищник, застигший ее врасплох.

– Д-доброе утро, мистер Дредторн.

Мне нравилось, как она произносила мою фамилию – сдержанно, почтительно, но с дрожью, которую не могла скрыть.

Я прошел к столу, чувствуя, как ее взгляд скользит за мной. Она боялась. И ей нравился этот страх. Это читалось в каждом ее движении, в том, как она задерживала дыхание, когда я приближался, как под тонким лифом образовывались бугорки, когда я ласкал её ухо шёпотом.

– Отчет по последним транзакциям готов?

– Еще нет, я… я дорабатываю.

Я протянул руку, взял папку из ее дрожащих пальцев. Намеренно коснулся ее кожи – легкий, мимолетный контакт. Она едва не выронила бумаги.

– Не торопись, – сказал я, удерживая папку, пока она не осмелилась посмотреть мне в глаза. – Но и не затягивай.

Девушка кивнула, пухлые розовые губы чуть дрогнули.

День проходил в таком же ритме. Я давал ей задания – мелкие, но важные, чтобы она чувствовала свою нужность. Приносила кофе – слишком сладкий, но я пил, не поправляя. Иногда нарочно подходил слишком близко, наблюдая, как учащается ее дыхание. Как она отводит взгляд, но не отходит.

Кабинет был погружен в тишину, нарушаемую лишь мягким шелестом бумаг. Аврора сидела за своим столом, поставленным мной совсем недавно, склонившись над толстой папкой с финансовыми отчетами. Губы ее были слегка сжаты, брови сдвинуты – она явно что-то не понимала.

Я наблюдал за ней из-за своего монитора, отмечая, как ее пальцы нервно перебирают страницы.

– Что-то не так? – спросил я, откинувшись в кресле.

Она вздрогнула, словно пойманная на чем-то запретном.

– Нет, просто… – голос дрогнул. – Я боюсь, что не разберусь. Здесь много специфических терминов…

Я медленно поднялся и подошел к ней. Аврора замерла, когда моя тень накрыла ее.

– Ты умнее, чем думаешь, – сказал я, беря папку из ее рук. – Я не стал бы тебе это давать, если бы сомневался в твоих способностях.

Девушка подняла глаза – в них читался страх, но что-то еще… что-то глубже. Я протянул руку, провел пальцами по ее щеке. Легко, почти нежно.

Она застыла. Губы ее приоткрылись, а дыхание участилось. Я видел, как по ее шее пробежала дрожь, как налились кровью кончики ушей. Реакция Авроры была настолько чистой, настолько физической, что мои мышцы невольно напряглись.

Она покраснела и опустила взгляд, словно стыдясь собственного тела.

– Я… я попробую, – прошептала она.

– Конечно, попробуешь, – мой голос звучал хриплее, чем я планировал.

Я убрал руку, но не отошел. Стоял так близко, что чувствовал тепло нежной кожи и её запах – вишня, с нотками шоколада. Аврора не отодвигалась.

Хорошая девочка.

– Если будут вопросы – пиши, мне нужно отъехать по делам.

Она кивнула, все еще не решаясь поднять глаза.

Я вышел из кабинета, не оглядываясь. Дверь закрылась с глухим щелчком, но образ Авроры – растерянной, покрасневшей, возбуждённой – не исчезал. Напротив, он будто врезался в сознание, подпитывая напряжение, сковывающее низ живота.

Чёрт.

Я резко свернул в пустой конференц-зал и достал телефон.

– У аппарата, – брат ответил сразу, голос привычно насмешливый. – Снова кто-то подвёл с поставкой?

– Нет. Встречаемся через полчаса. У тебя.

Пауза.

– Серьёзно? Сейчас середина дня, у тебя же этот твой… – он фальшиво-сладко растянул, – легальный бизнес.

– Через полчаса, – бросил я и отключился.

Голос Давида всегда действовал как холодный душ. Но даже это не помогло до конца. Я вышел через чёрный ход, сел в машину и рванул с места так, что резина взвыла.

Его особняк в пригороде был погружен в непривычную тишину – ни охраны у ворот, ни привычного гула переговоров по телефону. Только хруст гравия под колесами моего автомобиля.

Брат открыл дверь сам, в футболке и спортивных штанах, с бутылкой пива в руке. В глазах – усталое раздражение.

– Ты издеваешься? У меня выходной.

– В нашем деле нет выходных, – я прошел в дом, чувствуя, как напряглись его плечи.

Гостиная пахла сигаретами и алкоголем. На большом экране замерла пауза в каком-то боевике. Давид плюхнулся на диван, отхлебнул пиво и уставился на меня:

– Ну-у?

Я сел напротив, расстегнув пиджак, и собрал разбросанные по столу патроны.

– Нужно срочно разгрузить партию из Чехии. Возьмёшь на себя?

– Потому что у тебя стояк из-за скромницы-студентки, и ты боишься рядом с ней находиться? – он свистнул. – Да ты влип, братец.

– Она – не проблема, – говорю я, перекатывая боеприпасы в руках для успокоения.

Давид фыркнул:

– Проблема – это ты. Взял какую-то студентку в личные ассистенты, хотя у нас вообще-то не принято пускать посторонних в офис.

– Она не в курсе дел.

– Пока что, – он бросил пустую бутылку в мусорку, не промахнувшись. – Ты сам сказал – умная. Рано или поздно начнет задавать вопросы.

Я почувствовал, как сжимаются челюсти.

– Она скоро уйдёт.

– Ага, конечно, – Давид наклонился вперед, локти на коленях.

Я не ответил.

– Кстати о чешской партии, – брат достаёт карту Европы с пометками красным маркером – разговор будет непростым.

Я ставлю два стеклянных бокала и наливаю виски. Лёд звенит неприлично громко.

– Отец звонил – партию нужно задержать на неделю.

Мои пальцы замирают на патроне, а виски остаётся нетронутым.

– Европейцы ждут груз к пятнице.

Давид делает глоток, смотрит куда-то мимо меня, нервно постукивая пальцем по Праге на карте.

– Бывают… обстоятельства.

Я медленно поднимаю глаза. Он не моргает. В этом вся разница между нами – он до сих пор боится отца. А я уже давно нет.

– Какие именно? – интересуюсь я, изогнув бровь.

Тишина. Где-то за окном сигналит машина. Давид вдруг ухмыляется, но выглядит это также фальшиво, как его Rolex.

– Ты же знаешь, как он любит перестраховываться. Говорит, в Брно новые люди на таможне.

Я кладу патрон точно на границу Чехии и Германии. Аккуратно, ровно.

– Эти «новые люди» – наши люди. Проверенные.

Давид вдруг сжимает бокал так, что костяшки белеют, и неожиданно переходит на шёпот, хотя мы одни:

– Он просил просто задержать. Не отменять. Неделю.

Я наконец беру виски и делаю глоток. Смотрю, как свет играет в янтарной жидкости.

– Передай отцу – груз будет в пятницу. Как договаривались.

Брат резко встаёт и роняет салфетку, которая падает на карту, закрывая половину Европы. Когда он наклоняется поднять её, я ловлю его взгляд – и вижу там то, чего не было раньше.

– Он ведь твой отец.

Я допиваю оставшийся виски одним глотком и ставлю бокал ровно на кружок Берлина, улыбаясь.

– И ты мой брат. Но бизнес – это бизнес.

На столе загорается экран моего телефона – пришло сообщение. У моей пташки возникли трудности.

– До пятницы, – говорю я уже на пути к выходу.

Когда дверь закрывается, слышу, как бокал разбивается о стену.

***

Лифт открылся с тихим звоном. Я вхожу в пентхаус и сразу улавливаю запах – что-то мясное и томатное. Ступаю осторожно, замеряя шаги так, чтобы напольное покрытие не выдало моего присутствия.

Из кухни доносится равномерное шипение сотейника, перемежаемое мягким постукиванием ножа по разделочной доске. Я замираю в дверном проеме.

Аврора стоит спиной ко мне, ловко управляясь сразу с двумя сковородами. Ее движения точные, почти профессиональные – левой рукой она помешивает соус, правой в это время сбрасывает пасту в кипящую воду. Мой старый фартук с завязками на талии подчеркивает ее хрупкую фигуру, а волосы, собранные в уже не такой аккуратный пучок, открывают линию шеи, по которой скатывается капля пота. Я скрестил руки на груди, прислонившись к косяку.

Она не замечает меня, полностью погруженная в процесс. Когда девушка ловко подбросила овощи на сковороде, я невольно улыбнулся.

– Чеснок! – вдруг воскликнула она сама себе и резко развернулась к холодильнику.

Наши взгляды встретились. Аврора застыла с головкой чеснока в руке, ее глаза расширились.

– Я… – она сглотнула. – Вы давно…?

– Достаточно, чтобы оценить технику, – я медленно приблизился, глядя на приготовленное. – Болоньезе?

Она кивнула, нервно переминаясь с ноги на ногу.

– Вы часто летаете в Италию, и я подумала, что вы любите итальянскую кухню…

– Надеюсь, это не из отчётов по квартальным продажам, – сказал я, смеясь.

– Я хотела… – она мотнула головой в сторону холодильника, – вы вроде как не ели весь день. А я…

Я перевел взгляд на сковороды. В одной обжаривался фарш, в другой бурлил томатный соус, наполняя пространство восхитительными ароматами пряностей.

Аврора вдруг резко выдохнула:

– Это была плохая идея, я сейчас все уберу, извините…

Она потянулась к выключателю плиты, но я перехватил ее запястье.

– Это не входит в твои обязанности, но мне крайне приятна твоя забота, – искренне ответил я.

Порхание моей пташки на кухне действительно поразило меня. Я никогда не считал, что место женщины у плиты, но увиденная картина разлилась по телу теплом. Откуда в этой юной девчонке столько нежности и уюта? Имел ли я право подпускать такого светлого человека к своей тёмной жизни?

Нет, не имел. Но и отпустить её я не в силах.

– Попробуем? – я взял ложку и зачерпнул немного соуса.

Аврора осторожно лизнула его, не сводя с меня глаз.

– Немного не хватает…

–Тимьяна, – закончил я за нее.

Ее губы приоткрылись от удивления.

– Вы разбираетесь в кулинарии?

Я положил столовый прибор и провел пальцем по ее напряжённой шее.

– В хороших поварах – определенно.

Теплый свет кухни окутывал Аврору золотистым сиянием, когда она наклонялась, чтобы проверить пасту. Я продолжил наблюдать за ней, сидя за барной стойкой. Впервые за много лет, это место стало напоминать дом. Я не помню, когда последний раз чувствовал что-то подобное.

Аврора ловко встряхнула сковороду, и соус болоньезе идеально лег на пасту. Она готовила с такой естественной грацией, будто всегда стояла на этой кухне. В моём доме. В моей жизни.

Грудь сжало чем-то горячим и тяжелым. Она не должна быть здесь. Не среди этих стен, за которыми прячется столько крови и лжи. Не рядом с человеком, чьи руки никогда не отмоются от грязи этого бизнеса. Но когда Аврора обернулась, озарив меня такой ласковой и нежной улыбкой, я понял – уже слишком поздно. Я хочу впитать каждый ее вздох, каждый лучик этого странного света, что исходит от нее.

– Ещё минуту и всё готово, – пролепетала девушка.

Я не смог больше держаться в стороне, поэтому подошёл ближе и положил руки на её талию. Такой жест заставил Аврору задержать дыхание.

– Ты слишком хороша для этого места. Для меня, – сказал тихо, почти шёпотом.

Аврора повернулась ко мне лицом и замерла, ее глаза – огромные, бездонные – искали ответа на моем лице.

– Я… не понимаю.

– И хорошо, – мои пальцы впились в ее кожу.

Я почувствовал, как воздух между нами наэлектризовался, будто перед грозой. Ее губы слегка приоткрылись от невысказанного вопроса. В глазах – трепет, но не страх. Мой взгляд скользнул вниз, к ее дрожащим губам, и что-то во мне сорвалось с цепи.

Я не стал медлить. Одной рукой обхватил ее шею, пальцы впились в нежную кожу у основания черепа. Другой – резко притянул за талию, почувствовав, как ее тело вплотную прижалось ко мне.

Первое прикосновение губ было обжигающим. Она вскрикнула – тихо, глухо – но я заглушил этот звук своим ртом. Ее губы оказались мягче, чем я представлял, сладкие от бальзама с привкусом ягод.

Мой язык провел вдоль ее нижней губы, требуя входа. Когда она сдалась, открыв рот, я вошел с низким рычанием. Её вкус свёл меня с ума – такая сладкая и нежная.

Аврора дрожала, ее пальцы судорожно вцепились в мою рубашку. Я чувствовал, как бьется ее сердце – бешено, как птица в клетке.

Я оторвался, чтобы перевести дыхание, но не отпустил.

– Вы… – ее голос был хриплым, а губы припухли.

Я не дал договорить.

На этот раз поцелуй был медленным, мучительным, полным обещаний, от которых кровь стучала в висках. Я исследовал каждый уголок ее рта, кусал, заставлял стонать. Вставший член болезненно впивался в брюки, требуя освобождения.

Когда моя рука скользнула под фартук, ощутив горячую кожу на ее талии, Аврора вздрогнула, но не отстранилась.

– Боже… – прошептала девушка, когда я перешел к ее шее, оставляя влажные следы по пути к ключице.

Ее запах сводил с ума – что-то неуловимо-женственное. Я впился зубами в нежную кожу, слыша, как ее дыхание срывается.

– Это… это неправильно… – шептала Аврора, но ее руки тянули меня ближе.

– Скажи мне «нет» по-настоящему, – мой голос звучал хрипло, чужим даже для меня. – И я остановлюсь.

Она закусила губу, и это молчание было красноречивее любых слов.

Я снова накрыл ее губы своими, на этот раз мягче, давая ей привыкнуть. Ее ответный поцелуй был неуверенным, но таким искренним, что у меня перехватило дыхание.

Когда мы наконец разошлись, глаза Авроры блестели, а на губах появилась лёгкая улыбка. Что-то в ней изменилось.

– Ужин… – прошептала она.

– Черт возьми этот ужин, – я прижал ее лбу к своему.

Но она рассмеялась – звонко, беззаботно – и выскользнула из моих объятий:

– Я целый час готовила, вы попробуете!

И я пробовал. Каждый кусочек, каждый глоток вина. Слушал ее смех, наблюдал, как свет играет в ее тёмных волосах. И думал только одно —я погублю её. Но когда она нежно коснулась моей руки, я просто переплел наши пальцы и крепко сжал.

Пусть завтра будет война, сегодня у меня есть она.

И ради этого света я готов сжечь весь мир.

Глава 15.

Аврора

Наше время

Тусклый свет пробивался сквозь полузадёрнутые шторы, разливаясь по полу липкими пятнами. Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и пыталась убедить себя, что вчерашнее – всего лишь дурной сон.

Но щемящая боль в разодранной губе, куда приложил руку Макс, напоминала: все было по-настоящему.

Я перевернулась, и взгляд сразу наткнулся на записку, брошенную на тумбочке. Корявые буквы, торопливые, будто Ви писала на бегу:

«Я со всем разберусь и обязательно расскажу тебе, будь осторожна.»

Сердце сжалось. Где она? Почему не берет трубку?

Я схватила телефон, снова открыла переписку – последнее сообщение Ви так и висело без ответа, отправленное почти семь часов назад. Пальцы дрожали, когда я набрала ее номер… и снова глухие гудки.

Макс должен знать.

Мысль пронзила, как лезвие. Он был в ярости тогда, в темноте за кулисами клуба. Его глаза – стеклянные, пустые – до сих пор стояли передо мной. Я сжала телефон так, что экран затрещал. Позвонить ему? Спросить, где Ви? Но тело тут же ответило холодной дрожью. Нет. Не сейчас. Не одна.

Где ты, Ви?

Окно было приоткрыто, и в квартиру вползал городской смог – тяжелый, как предчувствие. Что-то было не так. Что-то шло не так с самого начала.

И теперь Ви исчезла.

Тело ныло – не только от удара Макса, но и от этой вечной усталости, которая въелась в кости. Надо взять себя в руки. Сегодня – Инга. Мы договорились встретиться в кафе неподалёку, как в старые добрые времена.

Я перевернулась на бок, и матрац жалобно скрипнул. Рука автоматически потянулась к телефону – проверить, не написала ли Ви. Но экран оставался чёрным и немым.

Одеяло пахло почти выветрившимся кондиционером для белья с примесью бессонных ночей. Я сбросила его с себя и села, почувствовав, как голова кружится от резкого движения. Ноги касались холодного пола, и я замерла на секунду, слушая, как за стеной сосед включает воду – привычный звук, который почему-то сегодня казался утешительным.

Сегодня я не одна.

Мысль прозвучала в голове почти как молитва. Инга – единственная, кто всегда был рядом. Кто присылал мемы в три часа ночи и тащил меня в 24-часовой фаст-фуд, когда я не могла уснуть. Кто понимал.

Я потянулась к шкафу, выбирая между чёрным худи и ещё одним чёрным худи. «Надо хотя бы попробовать выглядеть живой». Взяла джинсы, которые пахли сигаретным дымом из клуба, но были чистыми.

Зеркало в ванной показало бледное лицо с синяками под глазами. Я набрала в ладони ледяной воды и умылась, стараясь смыть с себя это ощущение липкого страха. Зубная паста обожгла рот мятной свежестью.

Телефон завибрировал в кармане.

Ирга: «Я уже тут. Заказала тебе латте на кокосовом, как всегда»

Она помнит.

Это вдруг показалось таким важным – что кто-то помнит. Что я не растворилась в этом городе, как Ви…

Нет, не думай о Ви сейчас.

Я резко провела руками по лицу, смазывая капли воды. Тушь, немного консилера – маскировка для мира. Но Инга всё равно увидит. Она всегда видела.

Ветровка висела на крючке, и, натягивая её, я вдруг осознала, как сильно дрожат пальцы. Я глубоко вдохнула, взяла телефон и ключи. Инга ждёт – этот простой факт заставил меня наконец выйти.

Дверь кафе звякнула колокольчиком, выпустив наружу волну теплого воздуха, пахнущего кофе и свежей выпечкой. Я замерла на пороге, на мгновение ослепленная светом из больших окон. А потом увидела ее – Ингу, склонившуюся над ноутбуком, с розовыми прядями, выбивающимися из небрежного пучка. Ее брови были нахмурены, пальцы яростно стучали по клавиатуре, а на носу красовались огромные очки, которые она носила только во время учебы.

Я подошла, и тень от меня упала на экран.

– Убью, если это еще один дедлайн по риск-менеджменту, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко.

Инга резко подняла голову, и ее лицо сразу ожило.

– Авви, наконец-то! – она захлопнула ноутбук, чуть не прищемив пальцы. – Нет, это хуже. Это курсовая по корпоративным финансам.

Я опустилась в кресло напротив, скинув куртку на спинку.

– Опять этот ваш Савельев заставляет переделывать?

– Да! – Инга закатила глаза. – Он такой… – она сделала жест руками, будто душила невидимого человека. – Вчера прислал комментарии в полночь. В полночь, понимаешь? У человека вообще нет жизни.

Я улыбнулась, наблюдая, как она жестикулирует, и почувствовала, как что-то внутри разжимается. Это было… нормально. Просто поговорить об учебе, о глупых преподавателях. Как будто я все еще там, среди них.

– А у тебя как? – Инга наклонилась вперед, подперев подбородок рукой. – Ты же вчера работала?

Кофе передо мной уже немного остыл, но я все равно сделала глоток. Сладкий, с пенкой.

– Да, – ответила я. – Обычная смена.

Я не сказала про Макса. Не сказала про Ви. Не сейчас. Сначала – это. Просто две подруги в кафе.

– Слушай, – Инга вдруг оживилась, – ты не представляешь, что вчера было на паре у Широковой…

И я слушала, кивала, смеялась в нужных местах, пока внутри медленно копились слова, которые рано или поздно придется выговорить. Но не сейчас. Сейчас – только кофе, смех Инги и иллюзия, что все может быть просто.

Картофельные вафли хрустели на зубах, а нежный творожный сыр смешивался со вкусом слабосолёного лосося – это было наше с Ингой любимое блюдо, традиция, ритуал. Я старалась есть медленно, растягивая момент, но пальцы всё равно дрожали, когда я подносила кусочек ко рту.

Инга наблюдала за мной, её взгляд скользил по моему лицу, задерживаясь на губах. Я знала, что она видит. Видит трещину в тональнике, синеватый отёк в уголке рта, который я так старалась замазать.

– Пойдём прогуляемся? – внезапно предложила она, отодвигая пустую тарелку.

Мы вышли в парк, где осенние листья хрустели под ногами, а воздух пах прелой листвой и дымом из далёких труб. Инга шла рядом, её плечо иногда касалось моего, и это было единственное тёплое место во всём этом холодном дне.

– Ладно, – наконец не выдержала она, останавливаясь возле скамейки. – Хватит.

Я замерла, чувствуя, как сердце начинает колотиться чаще.

– Что «хватит»?

– Не притворяйся, что всё в порядке! – её голос дрогнул. – Я вижу, что тебя ударили. Вижу, что ты вся на нервах. Я… я просто не знала, как начать разговор. Боялась, что ты закроешься.

Листья падали между нами, жёлтые и красные, как капли застывшей крови. И тут во мне что-то сломалось.

– Макс, – прошептала я, и это имя вырвалось, как что-то ядовитое, что я слишком долго держала в себе. – Это Макс ударил меня.

Инга застыла, её глаза расширились.

– Брат Ви?

Я кивнула, глотая ком в горле.

– Он наркоман, чокнутый наркоман… Ви была вся в синяках… Он хотел меня… Мы сбежали… А наутро Ви исчезла. Оставила записку, что разберётся… и пропала.

Мои пальцы вцепились в рукава, сжимая ткань. Инга смотрела на меня с нескрываемой тревогой.

– Он избил и её?

– Нет, покупатель избил, – меня затрясло. – Я не знаю, где она. Я боюсь звонить Максу, я боюсь оставаться одной…

Голос сорвался, и тут Инга резко обняла меня, так крепко, что у меня перехватило дыхание.

– Всё, успокойся, – её голос звучал твёрдо, хотя руки дрожали. – Ты не одна. Мы найдём Ви. Мы разберёмся с этим ублюдком.

Я прижалась к её плечу, и наконец-то позволила себе заплакать. Я рассказала подруге всё: про домогательства, про аукцион, про незнакомца и постоянное ощущение его холодного взгляда за моей спиной. Инга искренне, без каких-либо осуждений, запереживала обо мне и моём психическом состоянии. Она чувствовала страх, растекающийся по моим венам.

Мы решили, что эту ночь будет лучше перевести вместе. Как в детстве – устроить ночёвку. С фильмами, пиццей, масками для лица и всем прилагающимся.

Тени в подъезде казались гуще, чем обычно. Когда мы с Ингой поднялись на мой этаж, я сразу увидела их – букет чёрных роз, мрачный и неестественный, лежащий у двери. Рядом – коробка в чёрной матовой упаковке, перевязанная лентой, как похоронный гроб.

Я остановилась так резко, что подруга наткнулась на меня.

– Что такое?.. – начала она, но замолчала, увидев мой взгляд.

Мои пальцы сжали ключи, металл впился в ладонь.

– Он был здесь.

– Кто?

Я не ответила. В горле стоял ком, а в ушах – навязчивый шум, как будто кто-то шептал на низких частотах. Он знал, где я живу.

– В прошлый раз их прислали прямо в клуб, – прошептала я. – Мои любимые розы.

Инга осторожно шагнула вперёд, нахмурившись.

– Это тот незнакомец?

– Откуда ему известен мой адрес? Я даже при устройстве на работу его не указывала.

Я подошла ближе, стараясь дышать ровно. Розы были идеальными – бархатистыми, неестественно тёмными, будто выкрашенными в чернила. Коробка лежала рядом, небольшая, но увесистая.

– Не трогай её, – резко сказала я, когда Инга потянулась к упаковке.

Но она уже подняла коробку.

– Тяжёлая.

– Положи на место. Сейчас же.

В голосе прозвучала паника, и Инга послушалась, но слишком поздно – лента развязалась, и крышка приоткрылась.

Внутри лежал нож.

Не кухонный, не складной – длинный, с узким лезвием, будто сделанный для того, чтобы незаметно пронзать рёбра.

– Охренеть… – Инга отпрянула.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Он не просто следил. Он приходил сюда. К моей двери.

– Тут ещё что-то есть, – сказала подруга, разглядывая содержимое на расстоянии.

Мы занесли коробку в квартиру, руки дрожали, но любопытство оказалось сильнее страха. Когда Инга сняла крышку полностью, внутри, под зловещим ножом, лежал фартук – простой, чёрный, с вышитой серебром меткой в углу: DT.

Мир на секунду поплыл перед глазами.

Вспышка.

Чёрный мрамор кухни в пентхаусе. Я в этом фартуке, мои руки, помешивающие кипящий томатный соус. Запах базилика и чего-то ещё – дорогого, тёмного, как сам Ксандер. Он стоит за моей спиной, его обжигающее дыхание касается шеи…

– О боже… – я схватилась за виски, будто пытаясь удержать убегающие образы.

– Что? Ты что-то понимаешь? – Инга сжала моё плечо.

– Ксандер… – имя сорвалось с губ, как забытый пароль. – Он… я работала на него.

Картинки всплывали обрывками: его кабинет с панорамными окнами. Документы, которые он давал мне для отчётов. Его пальцы, поправляющие галстук, когда он ловил мой взгляд…

И этот момент.

Вечер, я на его кухне. Он подходит, берёт меня за талию, прижимает к холодному мрамору столешницы. Его губы жгут, как спирт…

– Мы… – голос предательски дрогнул. – У нас что-то было.

Инга замерла, её глаза расширились.

– Погоди. Ты говоришь, что Ксандер Дредторн – тот самый незнакомец, который шлёт тебе чёрные розы и нож? И ты работала на него?

Я кивнула, ощущая, как реальность сдвигается.

– Но почему? Почему он преследует тебя?

– Я… не помню, – я сжала фартук в кулаках. – Но он явно считает, что я должна вспомнить.

Инга резко подняла нож, осматривая лезвие.

– Или хочет, чтобы ты боялась.

На металле при ближайшем рассмотрении виднелась гравировка:

«Всё, что ты забыла – вернётся с кровью».

Тишина повисла между нами, густая, как смог.

Мои пальцы наткнулись на что-то твёрдое в кармане фартука. Маленький предмет, аккуратно завёрнутый в пергаментную бумагу, с надписью чёрными чернилами:

«Для следующего блюда»

Сердце замерло. Я развернула бумагу – и он выпал мне на ладонь.

Отрубленный палец.

Бледный, с синеватым оттенком на срезе, с татуировкой – трефа – на костяшке. Я вскрикнула, отшвырнув его, и он покатился по полу, оставляя за собой кровавый след.

– Макс…

– Что за ху… – Инга резко вскочила, но замолчала, увидев.

Мы обе смотрели на это. На его палец. На то, что теперь означало только одно – Ксандер нашёл Макса, и сделал с ним что-то ужасное.

– Всё, – голос Инги был резким. – Ты берёшь только самое необходимое. Зубная щётка, сменная одежда, документы. Мы уходим сейчас.

Я кивнула, но тело не слушалось. Глаза не отрывались от пальца на полу.

– Он… он мёртв? – прошептала я.

– Неважно. Если Ксандер смог это сделать, то он явно не остановится.

Я заставила себя двинуться, схватила рюкзак, начала запихивать в него всё подряд: телефон, зарядку, тёплый свитер. Руки дрожали так, что я дважды уронила кошелёк. Мы вышли, пригнувшись, как преступники.

И где-то в городе он уже знал, что я бегу.

Глава 16.

Аврора

Четыре месяца назад

Я стояла перед зеркалом в своей квартире дольше обычного, тщательно подбирая каждую деталь. Черный облегающий пиджак с тонким поясом, юбка-карандаш чуть короче привычного, каблуки, на которых я чувствовала себя одновременно уязвимой и невероятно сильной. Помада – темно-бордовая, почти как вино, которое мы пили вчера.

Вчера.

Мои пальцы замерли на пульсирующих губах. Я снова ощутила его прикосновение – твердое, властное, но в то же время неожиданно нежное. Ксандер прижал меня к кухонному острову, его руки скользнули по моей талии, а дыхание смешалось с моим. Он пахнул дорогим виски и чем-то опасным, что заставляло сердце биться чаще даже сейчас, спустя время. Я провела языком по губам, словно пытаясь вернуть тот вкус – его вкус.

В офисе было непривычно тихо. Я, как и всегда, пришла рано, когда кабинет ещё пуст. Только огромный стол из черного дерева, стопки документов и едва уловимый шлейф его парфюма.

Я прикоснулась к краю стула, на котором он сидел вчера, когда разбирал мои расчеты. Его пальцы тогда скользнули по странице, почти касаясь моей руки.

– Ты уже здесь.

Голос за спиной заставил меня вздрогнуть. Я обернулась.

Ксандер стоял в дверях, замерший, как хищник, оценивающий добычу. Его взгляд медленно скользнул по мне – от каблуков до губ. В уголке рта дрогнул почти незаметный намек на улыбку.

– Да, – прошептала я, чувствуя, как под его взглядом кожа начинает гореть.

– Надеюсь, ты готова к сегодняшнему дню, – Ксандер сделал шаг вперед.

Я знала, что он говорит не только о работе. Ну или надеялась на это.

– Выглядишь… впечатляюще.

Его комплимент прозвучал как обжигающий всполох – коротко, но достаточно, чтобы кровь прилила к щекам. Голос Ксандера был низким, чуть хрипловатым, будто он только что проснулся. Или не спал вовсе. В его взгляде читалось что-то голодное, но он тут же взял себя в руки, отведя глаза к документам.

– Кофе? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он кивнул, не поднимая головы.

Я вышла из кабинета, делая шаги чуть медленнее, чем нужно – будто боялась, что если пойду быстрее, ноги подкосятся. Его присутствие, даже когда он не касался меня, было осязаемым, как жар от раскаленного металла.

На кухне я вдохнула глубже, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца. Но стоило мне взять в руки чашку, как перед глазами снова всплыл вчерашний момент: требовательные губы на моей шее, твёрдая выпуклость, прижатая к низу моего живота, вызывающая беспощадную влагу между бёдер. Я прикусила нижнюю губу, чувствуя, как по телу разливается тепло.

Когда я вернулась, Ксандер уже погрузился в работу, его брови были слегка сведены, пальцы быстро стучали по клавиатуре. Я осторожно поставила чашку перед ним.

– Спасибо, – он поднял глаза, и в них мелькнуло что-то неуловимое.

И тут его рука легла на мое бедро.

Тепло. Твердость. Медленное, едва заметное движение пальцев по ткани юбки.

– Сегодня тебе нужно проверить отчеты по последним транзакциям, – его голос звучал ровно, будто он не замечал, что делает. – Особое внимание – этим цифрам.

Он показал на экран, но я не видела цифр. Не слышала слов. Все мое внимание было приковано к его руке, к тому, как его большой палец рисует круги чуть выше колена, будто проверяя границы дозволенного.

Внутри все сжалось, а потом расплылось горячей волной. Я почувствовала, как между ног пробежала предательская пульсация, и мне стало стыдно. Стыдно за то, что мое тело реагирует так явно, так… непрофессионально.

А Ксандер продолжал говорить, будто ничего не происходило. Будто его пальцы не скользили все выше. Будто он не видел, как я едва сдерживаю дрожь.

– Ты меня слушаешь? – он слегка сжал мое бедро, и я вздрогнула.

– Да, – солгала я, потому что единственное, что я могла слушать сейчас – это бешеный стук собственного сердца.

День шёл своим чередом: звонки, документы, бесконечные таблицы с цифрами. Я старалась сосредоточиться, но мысли то и дело возвращались к утру – к его руке на моём бедре, к тому, как легко он вывел меня из равновесия, сам оставаясь абсолютно невозмутимым.

К концу рабочего дня, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая кабинет в золотистые тона, Ксандер оторвался от монитора и посмотрел в мою сторону.

– Есть поручение для тебя.

Я автоматически взяла блокнот, ожидая услышать что-то о финансовых отчётах или предстоящей встрече с инвесторами.

– Заполни анкету. Я отправил её тебе на почту.

Его тон был деловым, но в глазах читалась едва уловимая искра – будто он знал что-то, чего не знала я.

– Анкету? – переспросила я, нахмурившись.

– Да. Это важно.

Кивнув, я открыла почту. Вложение называлось просто: «Personal Questionnaire».

Первая же страница заставило меня замереть.

1. Ваш любимый цвет?

2. Какой фильм вы могли бы пересматривать бесконечно?

3. Какие цветы вам нравятся больше всего?

4. Предпочитаемые рестораны и блюда?

5. Музыка, под которую вы любите расслабляться?

Я подняла глаза, растерянно глядя на Ксандера.

– Это… Мне точно это нужно заполнить?

Он откинулся в кресле, пальцы сложив домиком перед собой.

– Ты же мой личный ассистент, верно? – его губы дрогнули в полуулыбке. – Поэтому и вопросы личные.

Я открыла рот, чтобы возразить, но ничего не придумала. Я уставилась на анкету, будто она была каким-то шифром, который мне предстояло разгадать. Вопросы казались такими… простыми. Такими обычными.

Но именно это и сбивало с толку.

Ксандер Дредторн – человек, чье имя заставляло трепетать конкурентов, чей взгляд мог парализовать на месте, чьи решения рушили карьеры и строили империи – интересовался моими любимыми цветами?

Это не вязалось с образом холодного, расчетливого хищника, который держал весь офис в напряжении одним лишь тоном голоса.

Я медленно провела пальцем по экрану, читая вопросы снова и снова:

Любимый аромат?

Идеальный выходной?

Где-то за спиной раздался мягкий скрип кресла. Я почувствовала, как воздух вокруг изменился, стал гуще, теплее.

– Ты застряла на первом вопросе? – его голос прозвучал совсем близко.

Я резко обернулась. Ксандер стоял прямо за мной, его тень накрывала меня целиком. В тёмных глазах читалось любопытство, но что-то ещё – что-то нетипичное для него. Почти… нежность?

– Просто… не ожидала такого, – призналась я.

Он наклонился чуть ниже, его губы оказались в сантиметрах от моего уха.

– А что ты ожидала?

Горячее дыхание обожгло кожу, и я сглотнула.

– Не знаю. Может, тест на стрессоустойчивость.

Ксандер рассмеялся – низко, глухо, и этот звук заставил мурашки пробежать по спине.

– Ты уже прошла тест на стрессоустойчивость, – он провел пальцем по моей шее, едва касаясь. – Когда не убежала.

Я замерла. Его слова, его прикосновения – все это было двусмысленно. С одной стороны – анкета, словно составленная для идеального первого свидания. С другой – он знал, как действует на меня, и, кажется, получал от этого удовольствие.

– Так каков твой ответ? – он отступил на шаг, взяв со стола чашку с кофе.

– На какой вопрос?

– На первый. Любимый цвет.

Я посмотрела на него, на его безупречный костюм, на темную, почти черную рубашку, которая делала его глаза еще более пронзительными.

– Бордовый, – сказала я.

Он замер на мгновение, потом уголок его рта дрогнул.

– Как интересно.

И я поняла – это не просто анкета. Это разведка.

И теперь он знал мои слабости.

***

Рабочий день подходил к концу, и я уже собирала вещи, когда Ксандер поднял голову от документов.

– Ты свободна?

Его голос был ровным, деловым, будто между нами ничего не происходило – ни поцелуй на кухне, ни та анкета, ни его пальцы, медленно скользящие по моему телу.

– Да, – ответила я, стараясь не выдавать дрожь в голосе. – Дел больше нет.

– Хорошо.

Он отодвинул стул и встал, поправив манжеты.

– Вчера ты накормила меня. Сегодня моя очередь.

Я замерла.

– Это… не обязательно.

– Я настаиваю.

Его тон не оставлял места для возражений. Ксандер провёл меня в столовую, и я остановилась на пороге, поражённая.

Стол был накрыт с изысканной простотой: хрустальные бокалы, тонкий фарфор, серебряные приборы. Но больше всего меня поразили блюда – мои любимые картофельные вафли с лососем, из той небольшой кофейни в моём районе, куда мы с Ингой иногда заходили после пар.

– Вы… – я обернулась к нему, но слова застряли в горле.

Он стоял рядом, наблюдая за моей реакцией с едва заметным удовлетворением.

Но самое неожиданное ждало меня в центре стола – букет. Не просто розы, а Халфети Блэк – чёрные, как ночь, с глубоким бордовым отливом. Те самые, которые можно найти только в одном месте в Италии. Те самые, о которых я упомянула вскользь в анкете всего несколько часов назад.

– Как вы… – я подошла ближе, касаясь лепестков. Они были бархатистыми, почти нереальными. – Их же нет в России?

Ксандер стоял рядом, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалось что-то тёплое.

– У меня есть ресурсы.

Он подошел ближе, и его пальцы едва коснулись моей талии – легкий, почти невесомый контакт, от которого по коже пробежали мурашки. Прикосновение было обманчиво нежным, но в нем чувствовалась властность, словно Ксандер уже знал, что я не отстранюсь.

– Садись. Еда остынет, – его голос, низкий и ровный, не оставлял места для возражений.

Я опустилась на стул, пальцы непроизвольно сжали край скатерти. Всё ещё не веря, что это происходит. Что он здесь. Что этот ужин – не сон, а реальность, пропитанная тонким ароматом дорогого вина и едва уловимой тревогой.

Ксандер скользнул взглядом по столу, его губы слегка искривились в полуулыбке.

– Выбор блюд, конечно, специфичный, – в голосе звучала насмешка, но не злая, скорее… заинтересованная. Он явно ожидал увидеть в моей анкете что-то более изысканное – ужин в затемненном ресторане при свечах, устрицы, шампанское.

Я тихо рассмеялась, опуская взгляд.

– Просто эта кофейня расположена между моим домом и домом подруги. Мы часто заходили туда, – мои пальцы медленно обхватили бокал, будто ища в нем опору.

Ксандер наливал вино, движения были точными, почти механическими.

– Что за подруга? – спросил он, и в его тоне прозвучало нечто большее, чем просто вежливый интерес.

– Инга. Мы были лучшими подругами, вместе переехали сюда учиться, – я отломила кусочек вафли, но так и не поднесла его ко рту. Воспоминания нахлынули неожиданно резко: смех, ночные разговоры, обещания никогда не ссориться…

– Почему «были»? – его вопрос прозвучал как укол.

Я замерла.

– Поругались. Очень глупо, на самом деле.

Ксандер наблюдал за мной, взгляд был тяжелым, изучающим. Потом он медленно отпил вина и мягко, но окончательно закрыл тему.

– Что ж, не будем о грустном.

Он попробовал еду, и я увидела, как густые брови чуть приподнялись. Видимо, он ожидал худшего. Я наблюдала за ним, пряча улыбку за бокалом, но внутри что-то сжималось.

Мои пальцы сжали салфетку, белая ткань смялась в кулаке.

– Как-то нечестно, – вдруг сорвалось у меня, – что я вот так, в одном документе, всё про себя выдала.

Ксандер замер. Бокал в его руке больше не двигался, вино застыло у самого края, будто и оно затаило дыхание. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах что-то изменилось – стало острее, темнее.

– А зачем медлить и притворяться? – наконец он поставил бокал на стол, и хрусталь издал тонкий, звенящий звук. – Ты предоставила информацию. Я её использовал.

– Как отчётность, – прошептала я.

– Эффективнее, – он наклонился чуть ближе, и в его глазах вспыхнул тот самый, опасный блеск. – Ты предпочитаешь, чтобы я делал ошибки?

Лёд в моём бокале звонко раскололся.

И в этот момент я поняла.

Он не романтик. Он – стратег.

Каждый жест, каждый подарок, каждое слово – не порыв души, а продуманный ход. И сейчас он изучал мою реакцию с холодным интересом, как изучал графики на экране своего компьютера. Как оценивал активы перед сделкой.

Я встала, стараясь не смотреть на него. Стол между нами внезапно стал казаться слишком маленьким, а воздух – слишком густым.

– Спасибо за ужин. Мне пора.

Голос звучал хрупко, даже в моих ушах. Я сделала шаг к выходу, но его тень накрыла меня раньше, чем я успела понять, что он двинулся с места.

Ксандер взял меня за талию – резко, уверенно – и в следующее мгновение я уже сидела на краю стола, его руки впились в мою кожу, а губы нашли мои без всяких предисловий.

Это не было похоже на вчерашний поцелуй. Это было требование.

Я вскрикнула, чувствуя, как всё тело вспыхивает под его прикосновениями. Язык скользнул между моих губ, властный, безжалостный, и я ответила ему с той же жадностью, забыв обо всём – о приличиях, о работе, о том, что он мой босс.

Его пальцы впились в мои бёдра, раздвигая их, притягивая ближе. Я почувствовала его – твёрдого, горячего, упирающегося в мою ногу через тонкую ткань юбки.

– Ксандер… – прошептала я, когда его губы сместились к шее.

– Молчи, – он прикусил кожу у ключицы, и я вздрогнула.

Его руки скользнули под мою одежду, обжигая кожу. Я задыхалась, каждый нерв в теле кричал, чтобы он продолжал, чтобы он не останавливался.

Ксандер расстегнул блузку одним резким движением – пуговицы рассыпались по столу с тихим звоном. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, но его ладони тут же сожгли меня дотла. Большие пальцы провели по соскам, уже твёрдым и болезненно чувствительным, и я вскрикнула, выгибаясь под его прикосновением.

– Тише, – прошептал мужчина, прижимая меня к столешнице.

Стол дрогнул под спиной, когда он резко раздвинул мои ноги. Ксандер сорвал юбку быстро, а последующий рваный звук колготок заставил меня сжаться.

– Я…

Но он не слушал, его губы обжигали внутреннюю поверхность бёдер, медленно, неумолимо приближаясь к тому месту, где пульсировала вся моя плоть. Горячее дыхание опалило кожу сквозь тонкие трусики, и я застонала, впиваясь пальцами в край столешницы.

Ксандер оттянул ткань в сторону, обнажая меня перед своим взглядом.

– Такая мокрая для меня… – его голос звучал хрипло, почти зверино.

Первое прикосновение заставило меня вздрогнуть. Да, я была мокрой, чертовски мокрой. Запах моего возбуждения окружал нас, заставляя меня покрываться румянцем. Но когда Ксандер начал водить кругами, медленно, настойчиво, стыд растворился в волнах нарастающего удовольствия.

– Такая чувствительная… – он наслаждался моими реакциями, каждым вздохом, каждой дрожью.

Я не понимала, что происходит, не знала, чего ждать – только чувствовала, как тело само рвётся навстречу его пальцам, двигаясь в такт.

Но всё изменилось, когда он вставил сразу два пальца. Я почувствовала резкую обжигающую боль, и вскрикнула, пытаясь отстраниться, но его рука прижала моё бедро к столу.

– Ты… – его голос внезапно изменился.

Я открыла глаза. Ксандер смотрел на свои пальцы – на алую полоску, растёртую по коже. Потом его взгляд медленно поднялся ко мне.

– Ты невинна, – его лицо было нечитаемым, но в глазах бушевало что-то чужое – не ярость, не разочарование… растерянность?

Я кивнула, сжимая бёдра. Боль уже отступала, сменяясь пульсирующим теплом.

– Я не хотел причинять тебе боль, – голос его звучал хрипло, но в глазах читалось что-то близкое к… раскаянию?

– Всё в порядке, – прошептала я, и это была правда. Потому что теперь его пальцы двигались уже осторожнее, будто он хотел загладить вину. Ксандер больше не проникал внутрь, он нежно гладил, раздвигая складки, нащупывая ту самую точку… Я закинула голову назад, когда волны удовольствия накрыли с головой.

Я знала своё тело, доводила себя до края сама – но это… это было иначе. Его пальцы знали меня лучше, чем мои собственные. Каждое движение, каждый круговой жест – будто он читал мои нервы, как ноты. Я сжала его запястье, когда оргазм подкрался неожиданно – не медленный и тягучий, как обычно, а резкий, как удар тока, выгибающий спину и вырывающий стон.

Когда Ксандер подхватил меня, спуская на пол, ноги дрожали. Но теперь горело не только между бёдер – горели щёки, грудь, даже кончики пальцев. И когда его взгляд скользнул вниз, к моим губам, я поняла: я хочу отплатить ему тем же.

Я медленно опускалась на колени, наблюдая, как в его тёмном взгляде разгорается пламя. В них читалось что-то дикое, голодное – но он не двигался, давая мне время передумать.

Но я не передумаю, я знаю, чего хочу.

Дрожащими пальцами я расстегнула его ремень, затем – пуговицу на брюках. Материал был плотный, горячий, и под ним я почувствовала его – твёрдого, пульсирующего, будто живущего своей собственной жизнью.

– Ты уверена? – его низкий голос звучал как предупреждение.

Я не ответила. Вместо этого стянула брюки и бельё вниз, и он высвободился передо мной.

Боже.

Я никогда не видела мужчину так близко. Он был большим, гораздо больше, чем я представляла, с натянутой кожей, по которой проступали синие вены. Капля влаги блестела на кончике, и я, не думая, провела пальцем по ней.

Ксандер резко вдохнул.

Этот звук – из-за меня – заставил что-то ёкнуть внутри. Я осторожно обхватила член ладонью, чувствуя, как он напрягся под моим прикосновением. Кожа была горячей, почти обжигающей, а сам он – твёрдым, но в то же время бархатистым.

– Смелее, – он положил свою руку поверх моей, регулируя давление. – Вот так…

Я повторила движение, и он застонал – низко, глухо, будто этот звук вырвался против его воли.

Это было невероятно.

Я экспериментировала – то медленно, то быстрее, то слегка вращая ладонью, наблюдая, как его дыхание становится прерывистым, как мышцы живота напрягаются под рубашкой.

– Хочешь… попробовать ртом? – Ксандер говорил сквозь зубы, будто боролся с собой.

Я кивнула, не зная, что делаю, но жаждая этого.

Первое прикосновение губами к головке заставило его резко выдохнуть. Я облизнула её, пробуя на вкус – солоноватый, мужской – затем медленно взяла в рот, насколько могла.

– Чёрт… – его пальцы впились в мои волосы, но не толкали, не заставляли.

Я двигалась медленно, неуверенно, но каждый его стон, каждый вздох подсказывали мне, что делать. Когда я коснулась языком уздечки, его бёдра дёрнулись вперёд, и он чуть не вошёл глубже, чем я была готова.

– Аврора, – он отстранился, его лицо было напряжённым. – Мне сложно… быть нежным.

Я видела, как Ксандер сжимает кулаки, как его дыхание становится глубже, медленнее – будто он пытался обуздать что-то внутри себя. Его пальцы скользили по моему лицу осторожно, почти робко, но я чувствовала напряжение в его мышцах, дрожь сдерживаемой силы.

Моё сердце забилось чаще.

– Я хочу. Хочу почувствовать всё, – выдохнула я.

И что-то в нём сорвалось с цепи.

Его рука вцепилась в мои волосы, резко запрокинув голову. Я едва успела вдохнуть, как член грубо проник в горло, глубже, чем я думала возможно. Я захлебнулась, глаза тут же наполнились слезами. Боль – острая, жгучая – пронзила шею, но вместе с ней пришло и ошеломительное тепло, разлившееся по всему телу.

Слюна стекала по подбородку, дыхание перехватывало. Я пыталась вдохнуть, но он держал меня на себе, не давая отступить. В ушах звенело, мир сузился до его хватки в моих волосах, его тела, заполняющего меня до предела.

Но мне это нравилось.

Нравилось, как он контролирует каждый мой вдох. Нравилось, как боль смешивается с покорностью, как моё тело слабеет, а его – становится только жестче.

Ксандер отпустил меня лишь тогда, когда я уже почти теряла сознание. Я рухнула вперед, кашляя, слёзы катились по щекам. Но когда я подняла на него взгляд – губы сами разомкнулись в дрожащей улыбке.

Потому что теперь я знала: он мог сделать со мной всё что угодно.

И я хотела, чтобы он сделал.

Ксандер опустился передо мной на колени, его руки дрожали, когда он притянул меня к себе.

– Милая… – он не закончил, просто прижал мою голову к своему плечу.

И в его объятиях я поняла – я больше не та, кем была час назад.

Глава 17.

Ксандер

Наше время

Звонок разорвал тишину кабинета, резкий, как выстрел. На экране – «Давид». Я прикурил, прежде чем ответить, чувствуя, как дым обжигает легкие.

– Говори.

Голос брата был сдавленным, будто он сжимал зубы:

– Виктор сжёг ещё один склад. Под Москвой.

Пальцы непроизвольно сжали телефон. Огонь. Опять этот ублюдок бросает спички в наш порох.

– Сколько?

– Полный. Там было оружие для трёх сделок.

Я закрыл глаза на секунду, представляя языки пламени, пожирающие ящики с товаром. Виктор знал все точки, все схемы. И теперь методично выжигал нас из бизнеса, будто мстил за что-то.

– Отец в курсе?

– Ещё нет.

Значит, мне решать. Я потушил сигарету, ощущая холодную злость где-то в груди.

– Хорошо. Пусть думает, что выиграл. Скоро поймёт наглядно, как горят предатели.

Тишина в трубке – Давид понял без слов.

– Будь осторожен, – только и сказал он перед тем, как связь прервалась.

Виктор явно решил, что может безнаказанно жевать наше дело по кускам. Я бросил телефон на стол, чувствуя, как гнев пульсирует в висках. Но мысли, чёрт возьми, упрямо возвращались к ней.

Аврора.

Она уже получила мой «подарок». Я заставлю её вспомнить. Вспомнить и дрожать от ужаса предстоящей расплаты. Но сейчас вокруг неё копошатся другие тени. Макс следил за моей пташкой по чьей-то указке. А теперь ещё и его сестра, Виолетта.

Я провёл рукой по лицу. Мне было не до этого. Виктор рвал нашу сеть, а я тратил время на слежку за какой-то девчонкой, которая, возможно, просто дура, втянутая в чужую игру.

Но если это всё взаимосвязано?

Я резко встал, заставив кресло откатиться назад. Нет, сначала Виктор, потом разберусь с блондинкой. Но мысль грызла: а что, если кто-то уже разбирается с Авророй прямо сейчас?

Дорога к особняку Давида вилась чёрной лентой сквозь лес, фары резали темноту, а я давил на газ, будто мог убежать от собственных мыслей. Виктор. Склады. Отец. Аврора. Всё сплелось в один тугой узел, который душил сильнее удавки.

Рука сама потянулась к телефону. Набрал номер, не глядя – пальцы помнили цифры лучше, чем сознание.

– Слушаю, – голос на том конце был спокоен, как всегда. Филипп не задавал лишних вопросов.

– Мне нужен глаз на одной девчонке. Виолетта Маркова, 24 года, блондинка, родом из Коми.

– Разучился ухаживать за девушками? – он хмыкнул.

Я представил, как Фил сидит в своей конуре над мониторами с камерами наблюдения, жуёт бутерброд с копчёной колбасой и уже гуглит досье.

– Она втянута, но я сам не понимаю во что.

– Только слежка? – в трубке послышался звук печатающих пальцев.

Я стиснул зубы. Нет, не только, если она представляет угрозу…

– Пока – да. Но если заметишь что-то странное…

– Понял.

– Подожди-ка.

Свет фонарей выхватил из темноты знакомый силуэт – Давид, согнувшийся над открытым багажником своего Audi. В его руках безжизненно болтались бледные женские запястья. Вижу светлые волосы, окрашенные кровью.

– Кажется, планы изменились, – пробормотал я в трубку, чувствуя, как нутро сжалось в ледяной комок.

Ви.

Она была в худи и чёрных джинсах, в каких убегала из клуба вместе с Авророй – теперь ткань слипалась от чего-то тёмного, почти чёрного в лунном свете. Давид швырнул её внутрь, как мешок с мусором, и захлопнул крышку.

– Вижу твою позицию на карте. Что случилось? – удивился Фил.

Я приглушил двигатель, наблюдая, как брат обтирает ладони салфеткой.

– Давид только что упаковал нашу цель в багажник, – пауза. По проводам потянулось молчаливое проклятие. – Мне нужен полный бэкап. Все её перемещения за последние 48 часов.

– Уверен, что это она?

– Мой брат не имеет привычки убивать своих шлюх, он предпочитает плакаться им в плечо о тяжёлой жизни, – внутри всё закипает от нарастающей злости.

В трубке зашуршало – Филипп уже листал базы.

– Через десять минут всё будет у тебя. Держи связь, – он бросил трубку.

«Через два часа у меня в кабинете», – я отправил сообщение и бросил телефон на пассажирское сиденье. Мои пальцы судорожно сжимали руль, будто пытаясь выдавить из него ответы.

Давид. Ви. Аврора.

Что за чертов пазл складывался у меня перед глазами?

Брат никогда не лез в мои дела. Особенно после истории с Авророй. Он знал – это та тема, где я не потерплю даже его вмешательства.

Так зачем ему понадобилось убирать Ви?

Мысли бились в черепе, как пойманные мухи: может, он сам копал в сторону Авроры? Или Ви знала что-то, что могло навредить бизнесу?

Я снова нажал на газ, прокручивая в голове варианты. Фил найдет следы. А я пока разберусь с братом.

Я заглушил двигатель в десяти метрах от особняка Давида. Ворота были открыты. Дверь скрипнула, когда я вошёл в кабинет. Давид резко обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то… испуг? Злость? Рука непроизвольно потянулась к ящику стола, но тут же опустилась.

– Ты как чёрт из табакерки, – голос брата звучал ровно, но пальцы сжимали стакан так, что костяшки побелели. – Должен был предупредить.

Я достал телефон.

– Связь пропала. Не рад меня видеть?

На столе лежали карты с пометками – наши склады, точки сбыта, всё, что Виктор знал, как свои пять пальцев. И три новых объекта, обведённых красным. Неужели брат нашёл его логово?

– «Клинки» прочёсывают северный район, – Давид отхлебнул виски, – но этот ублюдок знает все наши методы. Меняет места каждые шесть часов.

Я поднял одну из карт:

– А это что за точки? Ты ему новые квартиры купил?

Давид резко выхватил карту.

– Мои личные каналы. На случай, если «Клинки» облажаются.

– И каковы, по-твоему, его мотивы? – спросил я, разглядывая фотографию Виктора на доске. Наш бывший снабженец улыбался на ней, обняв нас обоих на корпоративе два года назад.

Давид хмыкнул:

– Деньги? Власть? Или просто крыша поехала от нашей «гостеприимности», – он имел в виду тот подвал, где мы месяц держали перебежчика из конкурирующей сети.

Я подошёл к окну. Во дворе стоял тот самый Audi с интересным наполнением.

– Главное – найти до того, как дело дойдёт до отца, – пробормотал я.

– Или до Авроры, – не удержался Давид.

Я замер и с недоумением взглянул на брата через зеркальное отражение окна.

– При чём тут она? – я обернулся.

– Просто пример. Виктор знает все наши слабые места.

Я медленно допил виски, чувствуя, как горит не только горло, но и ярость где-то глубоко внутри.

– Ладно, брат. Как скажешь.

***

Глухая тишина офисного здания давила на виски. Лифт поднимался медленно, будто нарочно растягивая момент. Я уже видел в голове, как будет выглядеть мой кабинет – тёмный, с единственным светом от настольной лампы, и там уже ждёт он – мой старый друг.

«Ты помнишь, как мы встретились?»

Филипп редко говорил о прошлом, но однажды, после операции в Одессе, когда мы оба были на взводе от адреналина и дешёвого коньяка, он выдал эту фразу.

Было это двенадцать лет назад. Мне тогда только-только доверили первый «серый» контракт – поставку партии стволов через болгарскую границу. Отец проверял, справлюсь ли. Но всё пошло под откос.

Наш проводник оказался подставным. Засвеченный склад, перестрелка с конкурентами, я ранен в живот и ползу по грязи к убитому водителю, чтобы достать из-под сиденья запасной ствол.

И тут – выстрелы прекратились. Я задрал голову и увидел его.

Высокий, в чёрном тактическом, без опознавательных знаков, зато с серебристым крестом на груди. Он стоял над телом того самого проводника, держа в руке его телефон. Потом холодно посмотрел на меня:

«Ты сын Сэмуэля?»

Я не ответил. Не мог. Просто схватился за рану, чувствуя, как кровь просачивается сквозь пальцы. Фил вздохнул, подошёл и вколол мне что-то в шею.

«Не дёргайся. Твой отец мне должен.»

Очнулся я уже в безопасной квартире. Рану зашили, контракт выполнили, а предателя нашли через три дня – с перерезанным горлом и запиской во рту: «Процент за работу.»

Отец потом сказал: «Филипп – профессионал. Не дружок, не наёмник. Инструмент. Но если он дал слово – будет держать». Но он не просто держал, он стал мне другом.

Когда в Белграде наши грузовики попали в засаду, он вытащил Давида из горящего фургона, о чём неоднократно напоминал, шутя, когда я просил его о чем-то за гранью обычных договорённостей.

Но был один случай, о котором мы не говорили – пять лет назад. Чёрное море, турецкий берег. Мы закрывали сделку с местными поставщиками – партия оружия для сирийского контракта. Филипп вёл переговоры, я страховал. Всё шло гладко, пока в порту не появились не те люди.

Засада. Кто-то слил информацию. Нас ждали.

Первая пуля сразила нашего переводчика наповал. Вторая прошла в сантиметре от моего виска. Мы залегли за контейнерами, отстреливаясь.

Филипп был ранен – пуля пробила бедро, повредив артерию. Кровь хлестала так, что за минуту его лицо стало серым. «Сматывайся» – прошипел он, сунув мне флешку с данными сделки. Я мог послушаться. Договорённости были чёткими: «В случае провала – сохранить контракт любой ценой.»

Но я не ушёл – схватил его и волоком потащил к воде. Пули свистели над головой. Одна прожгла рукав, оставив ожог на коже.

Дальше – ад.

Три часа в ледяной воде. Филипп терял сознание от потери крови. Я плыл, держа его голову над волнами, пока мы не добрались до рыбацкого катера. Турецкий старик хотел выбросить нас за борт, увидев кровь. Пришлось приставить нож к горлу его внучки. «Греби», – было всё, что я сказал.

Две недели мы провели в подпольной клинике. Филипп очнулся только на пятые сутки. Первое, что он увидел – меня, спящего в кресле с пистолетом на коленях.

«Идиот», – хрипло сказал он.

«Счёт пришлю», – ответил я.

Мы больше не обсуждали этот случай. Но с тех пор, когда я просил его о чём-то, в его глазах читалось не только холодное «дело», но и тень того самого дня.

Дверь была приоткрыта. Я вошёл без стука.

Кабинет тонул в полумраке. Тяжёлые шторы, сшитые из бархата цвета воронова крыла, едва шевелились от сквозняка. Воздух был густым, пропитанным запахом старых книг и дорогого виски.

Он стоял у окна, спиной ко мне, беззвучно наблюдая за ночным городом. Высокий, подтянутый, в чёрной водолазке, облегавшей торс. Она скрывала шрамы – те самые, о которых я знал, но о которых мы никогда не говорили. На груди – всё та же цепь с крестом. Платиновым, как оказалось. Не почерневшим за столько лет.

– Долго же ты, – обернулся он.

Голос низкий, будто просеянный через гравий и дым. Глаза – холодные, как сталь, отсвечивающие в полутьме. Но в уголках губ дрожала едва заметная усмешка. Та, что появлялась только тогда, когда он знал больше, чем говорил.

Мы обнялись. Крепко, по-мужски. Его ладонь хлопнула меня по спине – привычный жест, но в нём была скрытая проверка: «Не ослаб? Не сдал позиций?» Он пах оружейной смазкой и мятными жвачками, которыми забивал запах табака.

– Прошло, сколько, полгода? – я сбросил ключи на стол. Они звякнули о дерево, нарушая тишину.

– Восемь месяцев и четырнадцать дней, – Филипп опустился в кресло, бесцеремонно закинув ноги на стол. – Но кто считал?

Я налил нам обоим виски. Без льда. Так, как он любит.

– Виктор, – начал я, вращая стакан в пальцах, – сжёг уже три склада. Отец будет в бешенстве.

Филипп кивнул, делая глоток.

– Старый козёл всегда в бешенстве.

– Давид утверждает, что «Клинки» ищут его по всем каналам, но… – я замялся.

– Но? – Филипп поставил стакан, не отрывая от меня взгляда.

– Но сегодня я видел, как он загружал в багажник тело этой девчонки.

Филипп замер. В комнате стало так тихо, что было слышно, как за окном начинает крапать дождь.

– Может что спутал?

– Я видел её волосы.

Он медленно провёл рукой по лицу, словно стирая с него маску.

– Так зачем тебе эта Маркова? – Фил потянулся за сигаретой, закурил и выпустил дым колечком. Оно повисло в воздухе, как призрак.

– Одна девчонка предала меня. Четыре месяца назад.

Филипп медленно поднял бровь.

– И что? Ты её пристрелил?

– Нет. Она попала в аварию. А теперь не помнит ничего.

– Удобно, – он сделал глоток, не отрывая от меня взгляда. – И при чём тут твой брат?

Я резко встал, подошёл к окну. Город внизу казался чужим, как будто все эти огни – лишь иллюзия. Мираж, за которым скрывается пустота.

– За ней следили. Я разобрался с одним ублюдком, и следующей подозреваемой была его сестра – Виолетта, – я повернулся к нему. – А теперь Ви мертва. И я видел, как Давид прятал её тело.

Филипп замер. Сигарета догорала у него в пальцах, но он, кажется, забыл о ней.

– Ты хочешь сказать, что твой брат…

– Я не знаю, что он задумал! – голос сорвался. – Но он лезет в мои дела. И я хочу знать – почему.

Филипп медленно поднялся. Его тень, огромная и чёрная, легла на стену.

– Ты просишь меня следить за твоим братом.

Голос ровный, но в нём впервые за вечер появились нотки… недоверия?

– Давид пытался убедить меня, что та девчонка работает на Виктора, а теперь я сомневаюсь, не связан ли с Виктором он.

Филипп резко встал, отшвырнув сигарету в малахитовую пепельницу.

– Дьявол, – он шагнул вперёд. – Ты слышишь себя? Давид – твоя кровь. Он таскал тебя, истекающего кровью, на спине из-под обстрела в Грозном. Он…

– Я знаю, что он для меня сделал! – я ударил кулаком по столу. Стаканы звякнули. – Но он лезет туда, где ему не место.

Филипп подошёл вплотную. Его дыхание ровное, спокойное.

– Если так, что? Ты его убьёшь?

Глаза в глаза. Я не отвечаю.

– Ладно, – Фил наконец отступил. – Я проверю. Но если всё чисто – ты мне будешь должен. Очень должен. Не деньгами – ответом.

Я кивнул.

Он развернулся к выходу, но на пороге обернулся:

– И, Ксандер…

– Что?

– Та девчонка, – его голос стал тише. – Ты уверен, что она действительно ничего не помнит?

Мои пальцы сжались в кулаки.

– Нет.

Филипп усмехнулся, как будто уже всё понял.

– За ней следи сам.

Дверь закрылась. Я остался один. С виски, пистолетом на столе и с мыслями, которые грызли меня изнутри.

Город за окном молчал. Но где-то там, в его тёмных переулках, уже готовилась новая игра.

Глава 18.

Аврора

Наше время

Голова гудела от усталости, но сомкнуть веки было невозможно – каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной вставали его тени. Темные, безликие, растекающиеся по стенам, как чернильные кляксы.

Квартира Инги была маленькой, но безопасной – тёплый свет лампы, приглушённый абажуром, рисовал на потолке дрожащие круги. Запах её духов – земляника и жасмин – смешивался с ароматом старого паркета и книжной пыли. Знакомые постеры на стенах, потрёпанные по краям, мерцающие гирлянды, оставшиеся с прошлого Нового года. Всё это было таким обычным, таким земным, что казалось – вот он, якорь, за который можно ухватиться. Но даже здесь, под этим крылом уюта, я чувствовала, как холод ползёт по спине.

Я сидела на раскладном диване, кутаясь в одеяло, впитывая его шершавое тепло. Пальцы непроизвольно сжимали ткань, будто пытаясь удержать что-то ненадёжное, готовое выскользнуть в любой момент. За окном шуршала ночь – ветер гнал по асфальту обрывки бумаги, где-то хлопнула дверь подъезда, чьи-то шаги замерли под окном, заставив сердце рвануться в горло.

Он знает, где я живу.

Мысль пронеслась острой иглой, пронзая насквозь.

Он расправился с Максом.

Картинка всплыла перед глазами сама собой – Макс, его перекошенное лицо, пальцы, впивающиеся в моё запястье. «Ты слишком много о себе возомнила». А потом – пустота. Потом – домыслы. Потом – его больше не было.

Он наблюдал за мной.

Я знала это. Чувствовала. Затылок ныл от чужого взгляда, спину обжигало невидимое прикосновение. В клубе, на улице, даже здесь, в этой, казалось бы, неприметной квартирке на окраине. Он был тенью, сливающейся с другими тенями, но я знала. Мысли кружились, как пчёлы, жалящие изнутри – роем, густым и немилосердным. Каждая – укол, каждая – напоминание.

Инга принесла чай – крепкий, чёрный, с тремя ложками сахара, как я любила. Пар клубился над кружкой, но даже его тепло казалось обманчивым.

– Пей. Ты вся дрожишь.

Я обхватила кружку ладонями, впитывая жар, но он не помогал. Холод сидел глубже – в костях, в крови, в тех местах, куда не достать даже самым крепким объятиям.

– Инга… – голос звучал чужим, словно это говорил не я, а кто-то другой, притаившийся внутри. – Я не могу больше возвращаться в этот клуб.

Она села рядом, её плечо прижалось к моему, твёрдое и настоящее.

– Конечно, не можешь. Ты и так слишком многое терпела.

Я закрыла глаза, и сразу же за веками поплыли образы – тёмные коридоры за кулисами, липкие от алкоголя и пота. Взгляды клиентов, скользящие по телу, как руки. Случайные прикосновения, которые никогда не были случайными. Макс в подсобке, его дыхание, пахнущее химией и вседозволенностью.

Но больше всего я вспоминала Ви. Её смех, звонкий, как разбитое стекло. Её глаза – широко раскрытые, испуганные, в ту последнюю ночь. Потом – пустота.

– Если я уйду… – прошептала я, и слова повисли в воздухе, хрупкие, как паутина, – то никогда не узнаю, что с ней случилось.

Инга взяла мою руку, её пальцы сжались вокруг моих, тёплые и такие мягкие.

– Это не твои проблемы. Тебе нужно выбираться оттуда.

Я не ответила. Потому что не могла. Потому что где-то в глубине, в самых потаённых уголках сознания, жила уверенность: это всё связано со мной. А я совершенно не понимала – из-за чего.

Или же…

Не помнила?

***

Я стояла перед зеркалом в гримёрной клуба, подводя глаза черным карандашом – гуще, резче, чем обычно. Каждый резкий штрих казался доспехом, слоем брони между мной и тем, что ждало за дверью. Если это действительно конец – надо выглядеть соответствующе.

Тени под глазами, бледность кожи, чуть дрожащие пальцы – всё это я прятала под маской стойкости. В отражении на меня смотрела чужая девушка с пустым взглядом и сжатыми губами.

Кто-то резко распахнул дверь. Я вздрогнула, чуть не размазав стрелку. В голове пронеслись мгновенные, бессвязные мольбы – пусть это будет Ви, пусть она войдёт, живая, настоящая, с той самой безупречной улыбкой на сияющем лице, как будто ничего не случилось, как будто это всё – дурной сон…

Но в отражении мелькнула другая фигура.

– О, ты сегодня здесь? – Крис ухмыльнулась, облокотившись о косяк. – Думала, ты тоже слиняла.

Её голос был сладким, как сироп, но в глазах – что-то острое, колючее.

– Пока только планирую, – ответила я, нарочито холодно, поворачиваясь к ней.

Она фыркнула, скользнула взглядом по моему наряду, по дрожи в руках, которую я не смогла скрыть, и вышла, хлопнув дверью.

Клуб ещё не открылся, но воздух уже пропитался запахом дорогого алкоголя и чего-то прогорклого – как будто стены впитали в себя вчерашний пот, сигаретный дым и что-то ещё, о чём лучше не думать. Что-то тёмное, липкое, невысказанное.

Я вышла в зал – пусто. Только Илья за баром, монотонно протирающий стойку тряпкой. Его движения были механическими, будто он делал это уже тысячу лет и будет делать ещё столько же.

Я подошла ближе.

– Макс сегодня будет?

Я решила не вдаваться в подробности. Не говорить о том, что знала. О том, что его палец – отрезанный, холодный – до сих пор лежал у меня в квартире, как чудовищный сувенир. О том, что незадолго до этого у нас был конфликт. О том, что у меня могут возникнуть проблемы из-за этого. Хотя кого я обманывала? Я и так уже погрязла в проблемах по самую шею. И подозрение в убийстве, возможно, было меньшим из зол.

Илья пожал плечами:

– Хрен его знает. Вчера не появлялся.

Я сжала кулаки, стараясь не поддаваться волнению.

– А Ви?

Он вздохнул, раздражённо швырнул тряпку в ведро.

– Я без понятия, можешь обратиться в «Жди меня». Тебе тут не поисковое агентство, передо мной никто не отчитывается!

Его слова прозвучали как хлопок закрывшейся перед моим носом двери, скрывающей за собой последние надежды разобраться в происходящем.

– Когда уже эта дура научится подбирать персонал без заскоков… – пробормотал мужчина уже тише, явно не мне.

Я понимала, о ком он.

Злата.

Ради встречи с ней я сегодня и пришла.

Кабинет начальницы был крошечным, заваленным пачками счетов и прейскурантов. Она сидела, уткнувшись в бумаги, и когда я вошла, даже не подняла головы.

– Нужно поговорить, – сказала я, собравшись с духом.

Злата медленно отложила ручку. Её взгляд скользнул по моему лицу – оценивающе, холодно.

– Если это про отгул – забудь. Сегодня некому работать.

– Я ухожу.

Тишина.

Потом – резкий звук.

Она встала так быстро, что стул грохнулся на пол.

– Ты что, издеваешься?! Ви с Максом уже третий день не выходят, ты туда же?!

– Я… я больше не могу… Я не чувствую себя здесь в безопасности! – голос дрогнул, но я продолжила. – После того, как Макс ударил меня… После того, как Ви пропала…

– Ох, бедненькая! – Злата искажённо улыбнулась. – А ты думала, это салон красоты? Мы работаем с серьёзными людьми. Малейшие ошибки караются. И очень жестоко.

Она шагнула ближе, заставив меня попятиться к двери.

– Если ты свалишь сейчас – подставишь всех. Осмелишься насолить Дредторну? Ты хочешь, чтобы нам всем кожу сняли за твои страхи?

Я замерла.

Дредторн.

Фамилия Ксандера прозвучала как удар ножом.

– Я… я не могу…

– Соберись, дура! – Злата внезапно закричала, швырнув папку со стола.

Бумаги разлетелись по полу, как мёртвые листья. – Ты отработаешь смену. А потом хоть сдохни!

Что-то внутри оборвалось. Я никогда не видела Злату такой. Всегда считала её сдержанным человеком, готовым прийти на помощь, понять, пожалеть. Но сейчас передо мной стояла чужая женщина.

Я развернулась и выбежала, не слушая её воплей. По коридору, мимо удивлённых охранников, на улицу – в слепящий свет фонарей. Слёзы текли по лицу, но я даже не пыталась их смахнуть. Потому что знала – это только начало.

И самое страшное ещё впереди.

Город встретил меня равнодушным шумом – гулом машин, отдалёнными голосами, скрипом тормозов где-то за спиной. Воздух был тяжёлым, пропитанным выхлопами и предгрозовой сыростью. Я стояла на тротуаре, сжимая телефон в потных ладонях, и бессмысленно вглядывалась в поток людей, будто среди них могла найти ответы, подсказку, спасение. Но город не замечал меня. Как и я – его. Куда же мне идти?

Инга ещё на парах. Запасных ключей нет. В университет…

Мысль казалась логичной – я же училась там, охранники могут помнить моё лицо. Но сердце бешено колотилось при одной мысли о том, чтобы снова войти в те коридоры, встретить взгляды преподавателей, которые знали, как я всё испортила.

Телефон дрогнул в руке.

Мама: «Авви, сфотографируй, пожалуйста, документы на квартиру. Надо сверить данные».

Простое сообщение. Обычная просьба. Но пальцы сами сжались так, что хрустнул корпус, а в горле встал ком.

Я медленно набрала:

«Хорошо, чуть позже отправлю».

И застыла, глядя на экран.

Не могла же я написать правду: «Мама, я боюсь возвращаться домой, потому что за мной следят, а мою подругу, возможно, убили». Родители и так переживали из-за моего отчисления, из-за работы в клубе. Если они узнают ещё и это…

Я резко выпрямилась.

Всего на пять минут. Взять документы – и сразу уйти.

Ноги понесли меня к дому сами, будто натянутые нити вели их за собой. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком, будто я шла не по асфальту, а по дну ущелья.

Подъезд встретил меня затхлым запахом сырости и старой штукатурки. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый. Гулкое эхо шагов повторялось за мной, как невидимый спутник, крадущийся по пятам.

Никого. Тихо.

Ключ в замке повернулся с подозрительно громким щелчком, будто нарочно выдавая моё присутствие. Я толкнула дверь плечом, задержав дыхание.

Квартира встретила меня тишиной, густой и тягучей, как застывшая кровь. Полумрак, казалось, пульсировал в такт моему учащенному сердцебиению – тяжелые шторы были плотно задернуты, и лишь тонкие, как иглы, полосы света пробивались сквозь ткань, рассекая пространство. Они падали на паркет, выхватывая из темноты кружащие в воздухе пылинки – крошечные, как пепел, будто сама комната медленно тлела изнутри.

Первое, что бросилось в глаза – неестественная чистота. Ни пальца на полу, ни кровавого следа от него. Даже фартук исчез.

Неужели… всё это и правда было сном?

Глупая, наивная надежда. Но хотелось верить. Хотелось, чтобы реальность оказалась кошмаром, от которого можно проснуться в холодном поту, но целой.

Я сделала шаг внутрь. Пол скрипнул под ногой – слишком громко, слишком резко, будто предупреждая кого-то. Сердце колотилось так бешено, что его удары отдавались в висках, сливаясь с нарастающим гулом в ушах.

А когда я вошла в гостиную, ноги словно вросли в пол. На столе лежали чёрные розы. Свежие, бархатистые, их лепестки отливали синевой в полумраке, словно впитали в себя саму тьму. Они были уложены слишком аккуратно – будто ритуальный букет, оставленный на могиле. Рядом – мои документы. Разложенные с неестественной точностью, будто кто-то специально подготовил их для фото.

Холодная волна пробежала по спине. И тут я увидела нож. Тот самый – с узким лезвием и тонкой гравировкой. Он лежал поверх бумаг, словно немое предложение, вызов.

Я схватила его и металл тут же впился в ладонь, холодный и живой, будто чувствующий мой страх.

– Я знал, что ты не удержишься.

Голос прозвучал с кухни – спокойный, почти ласковый, от чего казался только страшнее.

Я медленно подняла голову.

Ксандер стоял в дверном проёме, опираясь о косяк в расслабленной позе. Его высокую фигуру окутывала тень, и лишь один узкий блик света падал на скулу, высвечивая хищные черты – острый подбородок, тонкие губы, сжатые в усмешке.

Он был без пиджака. Рукава белой рубашки закатаны до локтей, обнажая переплетение вен и шрамов на предплечьях. На левом – старая ожоговая отметина, извивающаяся, как змея.

– Ты… – голос сорвался, превратившись в хрип.

– Я убрал за тобой, – Ксандер кивнул в сторону того места, где раньше лежал кровавый обрубок. – Не хотел, чтобы ты пугалась… раньше времени.

Его пальцы медленно постукивали по косяку – ритмично, как отсчет секунд перед взрывом. Я сжала нож так, что костяшки побелели.

– Что ты здесь делаешь?

Ксандер улыбнулся – медленно, нарочито, словно давая мне время рассмотреть каждый мускул, каждую морщинку у глаз.

– Ждал тебя, конечно, – он сделал шаг вперед, и тень от него накрыла меня, как саван. – Мы же не закончили наш последний разговор. Ты отказала мне в свидании.

Я отступила, прижимаясь спиной к стене, чувствуя, как обои впиваются в кожу сквозь тонкую ткань кофты.

– Как ты узнал, что я буду тут? Как ты узнал о документах? – голос дрожал, предательски выдавая панику.

– Милая Аврора, всё так же наивна, – мужчина покачал головой, будто разочарованный учитель. – Не удосужилась проверить номер любимой матушки?

Ледяная пустота разлилась в груди.

– Как? – по щеке скатилась предательская слеза.

– В твоём окружении не осталось никого, кому можно доверять.

– Не подходи.

– И что ты сделаешь? – он бросил взгляд на нож в моей дрожащей руке и рассмеялся – низко, глухо, словно звук шлифует горло. – О, милая… Ты хоть умеешь им пользоваться?

Еще шаг.

Его запах ударил в ноздри – пряный, как дорогой виски, и холодный, как металл. Тот самый, что теперь сжимала моя ладонь.

Я подняла лезвие. Ксандер остановился в сантиметре от острия. Его дыхание обожгло мои пальцы.

– Режь, – прошептал он, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, голодное. – Если осмелишься.

И вдруг в памяти всплыли обрывки – его руки, крепкие и нежные, скользящие по моей коже. Его губы, жгучие, как яд. Его пальцы, ласкающие между бёдер – эйфория, сладкая и губительная …

Нож упал с глухим стуком.

Лезвие лежало между нами, холодное и бесполезное. Я и правда не умела им пользоваться – в моих руках он был просто куском металла. Просто еще одной ловушкой.

Почему ты делаешь это?

Я хотела закричать, но губы не слушались.

Ксандер шагнул вперёд. Его глаза – чёрные, бездонные, без единой искры света – не отпускали меня.

Почему теперь ты смотришь на меня, как на врага?

– Пора платить за то, что натворила, – его голос был тихим, почти нежным, но в нём звенела сталь.

Я отступила, споткнулась о край ковра – и тогда он двинулся.

Один резкий шаг – и его ладонь врезалась мне в грудь, отбрасывая назад. Я рухнула на пол, боль расходилась по спине волнами, крик застрял в горле. Жестокий взгляд пригвоздил меня сильнее, чем вес его тела.

«Беги» – шептал остаток разума. Но я не могла пошевелиться.

Ксандер наклонился, его пальцы скользнули по моему лицу, отодвигая волосы с ласковой жестокостью.

– Ты должна была вспомнить всё сама, – прошептал он. – Но время вышло.

Что-то холодное коснулось кожи, и я почувствовала резкую боль в шее.

Укол.

Я дёрнулась, но его колено впилось в бедро, лишая малейшего шанса вырваться. Потом тело и вовсе перестало мне подчиняться. Последнее, что я увидела – чёрные глаза, и эта тьма поглотила меня с жадностью, оставив лишь одно – ощущение его пальцев на коже, словно клеймо.

– Ты принадлежишь мне.

Его шепот звучал где-то над ухом, проникая в глубины покидающего меня сознания.

И тогда я поняла – я действительно что-то забыла.

Что-то ужасное.

Но было уже слишком поздно.

Глава 19.

Аврора

Наше время

Сознание возвращалось медленно, будто сквозь густой, вязкий туман. Голова раскалывалась – невыносимая, пульсирующая боль, будто кто-то вбил в виски раскалённые гвозди и теперь методично, с наслаждением, проворачивал их. Я попыталась пошевелиться, но тело не слушалось – мышцы одеревенели, горели от напряжения, будто после долгого, изматывающего бега.

Холод.

Ледяной, пронизывающий до костей. Он сковал меня, словно невидимые цепи, и с каждым вдохом становилось только хуже. Подо мной бетонный пол – шершавый, грубый. Я дрожала, но даже дрожь давалась с трудом, будто кто-то выкрутил все винтики в моём теле и собрал обратно, но уже неправильно.

Где я?

Память возвращалась обрывками, как кадры из старого, изорванного фильма. Последнее, что я помнила… Он. Его тело, тяжёлое и горячее, прижатое к моему. Его дыхание на моей коже. Его пальцы, скользящие по шее…

И потом – резкий укол. Острая, жгучая боль, и – провал.

Тьма.

Я медленно открыла глаза. Свет был тусклый, желтоватый, едкий – где-то в углу горела лампа под потолком, её свет дрожал, отбрасывая неровные тени. Подвал. Высокие, голые стены, покрытые плесенью и следами сырости. Воздух был спёртым, пропитанным запахом затхлости, металла и чего-то ещё – сладковатого, тошнотворного.

Я лежала на тонком матрасе, едва прикрывавшем бетонный пол. На мне – только чёрное кружевное бельё, которое я надела…

Утром? Вчера? Неделю назад?

Время потеряло смысл.

Сердце забилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Я попыталась сесть, но голова закружилась, в висках застучало, и я снова рухнула на спину, сдавленно застонав. И тут где-то сверху послышались шаги. Тяжёлые, размеренные, неспешные, вызывающие волну мурашек по всему телу.

Дверь скрипнула – старые петли пронзительно застонали, будто жалуясь на нежеланное движение. Я замерла, инстинктивно сжалась в комок— бежать было некуда.

– Проснулась.

Послышался голос – низкий, спокойный, знакомый до боли.

Я подняла голову.

Он стоял в дверном проёме, залитый резким светом из коридора. Высокий, мощный, в идеально сидящем чёрном костюме, который подчёркивал каждую линию тела. Его лицо было бесстрастным – холодным, как мрамор, но в глазах…

В глазах бушевала тьма. Опасная. Глубокая. Беспощадная.

– Ксандер… – мой голос сорвался, став едва ли не шёпотом.

Мужчина медленно вошёл, шаг за шагом, будто давая мне время осознать. Ботинки глухо стучали по бетону, и с каждым звуком внутри меня что-то сжималось.

– Надо же, – его губы искривились в подобии улыбки, но в ней не было ни капли тепла, – помнишь моё имя?

Я сглотнула. Горло пересохло.

– Помню… тебя. Только тебя.

Ксандер резко наклонился, его пальцы впились в мой подбородок, заставляя вскинуть голову. Больно.

– Как удобно, – прошипел он, и его дыхание обожгло мою кожу. – А как же то, что ты сделала?

Я задрожала ещё сильнее.

– Что… что я сделала?

Его глаза вспыхнули яростью. Он отпустил меня так резко, что я едва удержалась, не упав. Потом развернулся и вышел. Дверь захлопнулась, снова оставив меня одну. В темноте и страхе.

Голод скручивал желудок в тугой, болезненный узел, вытягивая изнутри последние капли тепла. Холод пробирался глубже кожи, глубже мышц – в самые кости, выедая остатки сил, как ржавчина разъедает сталь. Я сжалась в дрожащий комок, прижав колени к груди, пытаясь сохранить хоть крупицу тепла, но дрожь не утихала – мелкая, неконтролируемая, словно электрические разряды пробегали под кожей.

Голова гудела, мысли путались, накатывали волнами – то острыми, то мутными. Сколько времени прошло? День? Два? Или всего несколько часов? В этой кромешной тьме, в этом ледяном каменном мешке, время растягивалось в бесконечность, а сознание начинало предательски скользить по краю.

Я пыталась уснуть, но не смогла. Каждое движение отзывалось глухой болью в закоченевших суставах, каждый шорох за пределами двери заставлял сердце биться чаще, а тело – вздрагивать, будто от удара током. Темнота давила. Не просто отсутствие света – а что-то живое, плотное, обволакивающее, проникающее в лёгкие, в мозг, в самое нутро.

Видимо, вот так я и умру. Вот к чему приводит свобода – к более жестокому заточению. Я бы всё отдала, чтобы вернуться назад: спокойно писать дипломную работу, ездить к родителям на каникулы, переживать о предстоящей сессии. Но теперь я тут, а моя жизнь висит на волоске.

Собрав последние силы, я подползла к двери, цепляясь пальцами за шершавый камень пола. Кулак поднялся сам, будто налитый свинцом, и ударил – один раз, другой, третий.

– Выпустите меня!

Голос звучал чужим – хриплым, сдавленным, разбитым. Но я била снова, пока в костяшках не вспыхнула острая боль.

– КСАНДЕР!

Тишина.

Тогда я закричала громче, отчаяннее, срывая голос в хрип. Ладони, кулаки, ноги – всё шло в ход. Я колотила, пинала, царапала дверь, пока пальцы не онемели, а под ногтями не выступила кровь.

– Я ЗАМЕРЗНУ! Я УМРУ ТУТ! ВЫПУСТИ МЕНЯ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

И тогда – шаги. Быстрые, тяжёлые, рокочущие, как приближающаяся гроза. Дверь распахнулась с такой силой, что я отпрянула, ослеплённая внезапным светом.

Его глаза пылали – не просто гневом, а чем-то первобытным, неукротимым. Лицо было искажено яростью, каждая черта заострена, как лезвие. Ксандер шагнул вперёд – я инстинктивно рванулась назад, но его рука впилась в моё запястье, рывком подняла в воздух, и в следующее мгновение я уже перекинута через плечо, как мешок с песком.

– Ты доигралась, – его голос звучал низко, опасно, будто рычание хищника перед прыжком.

Мир перевернулся, поплыл перед глазами. Кровь ударила в виски, голова закружилась. Я била мужчину по спине, по плечам, но его мышцы даже не дрогнули – будто я колотила по каменной стене.

– Отпусти!

Он проигнорировал.

Лестница. Крутые ступени, каждый его шаг отдавался в моём сжатом диафрагмой теле. Яркий свет коридора резал глаза, заставляя зажмуриться, но даже сквозь веки я видела кровавые пятна, пляшущие в темноте.

А потом – резкий бросок.

Я вскрикнула, ударившись о что-то мягкое. Кровать – широкая, с высоким изголовьем, покрытая тёмным шёлком, холодным и скользким, как сама ночь.

Ксандер стоял над ней, его грудь вздымалась, ноздри раздувались, словно он чуял мой страх, впитывал его.

– Ты вспомнишь – прошипел он, и в его голосе было что-то змеиное, смертоносное. – Я заставлю тебя.

Я рванулась в сторону, попыталась откатиться, но Ксандер наклонился, а его пальцы впились в моё горло, сжимая с такой силой, что кости заскрипели.

– Ты не сбежишь. Не спрячешься. Ты ответишь за всё.

В его глазах горело что-то нечеловеческое – звериное, безумное, пугающе знакомое.

Я задрожала сильнее.

Что я сделала?

Что он со мной сделает?

Тени от свечей плясали по стенам, удлиняясь и извиваясь, будто насмехаясь надо мной. Я чувствовала его дыхание – горячее, тяжёлое, предвещающее нечто необратимое. Грубые пальцы скользнули по моим запястьям, словно проверяя пульс, ища слабое место.

– Не двигайся, – голос не терпел возражений.

Но я дёрнулась – инстинктивно, как загнанный зверь, чувствующий капкан.

Ошибка.

Его рука впилась в меня, как стальные тиски. Я закричала, забилась, но Ксандер лишь прижал меня к себе, так сильно, что рёбра затрещали под натиском.

– Я сказал – не двигаться.

Из кармана его брюк выскользнула верёвка – толстая, грубая, с тугими узлами, уже затянутыми заранее. Она обвила моё запястье, мгновенно впиваясь в кожу. Я рванула руку, но он лишь усмехнулся и затянул петлю туже.

– Пожалуйста… – мой голос сорвался, стал тонким, чужим.

Ксандер не ответил.

Я пыталась сопротивляться: дёргалась, билась, но он был сильнее – слишком сильнее. Каждое моё движение Ксандер гасил одним жестом, будто я была всего лишь куклой, трясущейся в его руках.

– Правую руку.

Я отказывалась подчиняться.

Мужчина схватил меня за волосы и резко откинул голову назад. Боль пронзила шею, слёзы брызнули из глаз.

– Последний раз.

Я протянула дрожащую руку. Верёвка затянулась – я оказалась в ловушке. Он опустился на колени, его пальцы обхватили мою лодыжку. Я попыталась дёрнуть ногой, ударить его, но Ксандер пригвоздил меня к кровати одним движением.

– Ты устанешь раньше, чем я закончу.

Я задыхалась. Сердце колотилось так, что в ушах стоял гул. Мышцы горели, а от рук отливала кровь.

Но он не останавливался. Мои страдания доставляли ему удовольствие.

Верёвки впивались в кожу, жгли запястья и лодыжки, словно живые змеи, сплетённые из огня и стали. Каждое движение, каждый отчаянный рывок лишь затягивал узлы туже, впиваясь глубже в плоть, оставляя на ней алые полосы. Холодный пот стекал по спине ледяными ручейками, а сердце колотилось с такой яростью, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку и вырвется наружу – окровавленное, бешено пульсирующее.

Я лежала перед ним, распятая на простынях, в чёрном кружевном белье, которое теперь казалось не защитой, а жестокой насмешкой. Тонкие ленты шелка и гипюра лишь подчёркивали мою уязвимость, обнажая больше, чем скрывая. Ксандер стоял у кровати, его тень нависала надо мной, как предвестник бури. Пристальный взгляд скользил по моему телу – медленный, методичный, словно Ксандер – хищник, оценивающий добычу перед тем, как вонзить клыки. В руках он держал тот самый нож – холодный, отполированный до зеркального блеска, смертоносный.

Боже, он убьёт меня.

Лезвие сверкнуло в тусклом свете, бросив на стены дрожащий отблеск. Я зажмурилась, сжалась внутри, готовясь к боли, к тому, как сталь рассечёт плоть, как хлынет кровь…

Но вместо этого – лёгкий холодок, скользящий по коже, как поцелуй зимы.

Щёлк.

Тонкая полоска кружева расселась, словно паутина под лезвием бритвы. Лифчик распался, обнажая грудь. Воздух, прохладный и беспощадный, коснулся сосков, заставив их тут же напрячься – от страха, от холода, от чего-то ещё, чему я боялась дать имя.

– Ты дрожишь.

Его голос был низким, почти ласковым, но в глубине тонула угроза, спрятанная за сладким ядом.

Я не ответила. Не могла.

Лезвие скользнуло ниже, прижалось к соску. Ледяное. Острое. Неумолимое.

– Ксандер… – моё дыхание прервалось, превратившись в шёпот.

Он надавил – чуть-чуть, едва заметно, но достаточно, чтобы я почувствовала, как тонкая кожа натягивается под сталью, готовая лопнуть.

– Моя пташка боится?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, не в силах даже дышать. Ксандер убрал нож. На секунду я подумала, что это конец. Но потом он наклонился, и я почувствовала его зубы на своём соске.

Резкая боль пронзила тело, заставив меня вскрикнуть. Я выгнулась, но верёвки не дали пошевелиться, сковывая, словно кандалы. Его горячее дыхание обожгло кожу, а лезвие снова задвигалось – на этот раз между ног.

Нет. Нет, нет, нет…

Один резкий рывок – и последняя преграда исчезла, оставив меня полностью обнажённой, беззащитной, в его власти.

Пальцы Ксандера скользнули по моему бедру, сжимая, оставляя следы, которые завтра станут синяками – немыми свидетелями моей беспомощности.

– Теперь, – он наклонился так близко, что наши губы почти соприкоснулись, его дыхание смешалось с моим, – ты будешь помнить каждое моё прикосновение.

Лезвие скользнуло вниз, плыло по моей коже, как капля ртути – тяжелая, ядовитая, неизбежная. Я замерла, затаив дыхание, чувствуя, как сталь целует самую нежную плоть – едва касаясь, почти невесомо, но с обещанием боли. Он разрежет меня. Сейчас разрежет.

Но боли не было. Только ледяное прикосновение, оставляющее за собой след – не крови, но мурашек, бегущих по телу предательской дрожью.

И страх.

Густой, как смола. Горячий, как всполох в жилах. Пульсирующий где-то в глубине, там, где стыд сплетается с желанием в один тугой, неразрывный узел.

Я зажмурилась, впиваясь пальцами в грубые верёвки, но тело уже предало меня. Оно помнило его руки. Его голос. Его власть. И теперь, когда лезвие скользило по моему телу, а сердце колотилось, как пойманная птица, между ног пробежала предательская волна удовольствия.

Почему это возбуждает меня?

Влага собиралась, капля за каплей, потаенная, постыдная, неотвратимая. Тепло разлилось по внутренней стороне бедер, и я почувствовала, как от живота до колен пробежала судорога.

Он заметил.

Ксандер не пропускал ничего. Его взгляд – тяжелый, опасный, – скользнул вниз, и губы растянулись в медленной, хищной улыбке.

– Нравится?

Я вздрогнула, чувствуя, как капля пота скатывается по лбу, как бешено стучит кровь в висках, как стыд и желание смешиваются в один порочный коктейль. Слова застряли в горле, но тело – о, предательское тело!– говорило за меня.

Ксандер перевернул нож и провёл рукоятью по моему лону, собирая влагу. Я поняла его намерение за секунду до того, как он прижал ее к моей киске.

– Нет… – вырвалось шепотом.

И когда он ввел ее – медленно, давая почувствовать каждый миллиметр, – мир сузился до этого: ледяной металл, непривычная полнота. Чужеродное вторжение, которое не должно было нравиться.

Но нравилось.

О, Боже, нравилось.

Я застонала, выгибаясь в тугой дуге, чувствуя, как внутренности сжимаются вокруг холодной стали.

– Такая тесная… – его голос звучал хрипло, почти восхищенно. – И такая мокрая.

Потом он начал двигаться во мне. Вперёд, назад, глубоко, медленно.

Я кусала губу до крови, но стоны рвались наружу – тихие, прерывистые, постыдные.

Каждое движение заставляло меня сжиматься сильнее. Каждое трение – приближало.

– Смотри.

Я с трудом открыла глаза, понимая, что ослушание влечёт за собой последствие. Его взгляд был тьмой. Бездной. Обещанием.

– Ты кончишь для меня.

И когда рукоять вошла глубже, сильнее, идеальнее, мир взорвался в белом огне. Я закричала. Оргазм накрыл меня волной – резкой, всепоглощающей, унизительной в своей интенсивности. Тело задергалось в конвульсиях, ноги напряглись до боли, но веревки не давали пошевелиться.

Оргазм отхлынул, оставив после себя пустоту – сладковатую, приторную, как запекшийся на губах сахар, липкую от пота, смешавшегося с дрожью в мышцах, стыдную до самого позвоночника.

Тело обмякло, обессиленно провисая в жестких объятиях верёвок, но даже сейчас, когда каждая клетка кричала об изнеможении, мышцы подрагивали – мелкими, неконтролируемыми спазмами, будто тело никак не могло решить, цепляться ли за последние отголоски удовольствия или сжаться в ожидании новой боли.

– Хорошая девочка.

Его слова прозвучали как похвала, но они не согрели – напротив, что-то внутри сжалось, горькое и тяжёлое, будто проглоченный ком пепла. Я попыталась ответить, но губы лишь безмолвно дрогнули – Ксандер уже двигался дальше, его пальцы скользнули к ремню, неторопливо, почти созерцательно освобождая пряжку. Шуршание кожи разрезало тишину, и я вздрогнула, ещё не понимая, но уже чуя угрозу в этом звуке.

Он обвил ремень вокруг моей шеи, и кожа холодно прилипла к влажному от пота горлу.

– Ксандер… – имя сорвалось хрипло, прерывисто, когда петля внезапно затянулась, врезаясь в плоть.

Он дёрнул, воздух перехватило – резко, безжалостно.

Голова закружилась, виски застучали, кровь яростно пульсировала где-то глубоко, глухо, будто пытаясь вырваться наружу. Я закатила глаза, инстинктивно заглотнув ртом пустоту, но ремень сжимался неумолимо – ещё немного, и я потеряю сознание.

Но вместо этого раздался резкий звук молнии. Я ещё не успела осознать, что это значит, – как он вошёл.

Боль.

Он был слишком большим, слишком резким, слишком безжалостным – разрывая, растягивая, врезался внутрь, словно хотел занять всё, что только можно. Я вскрикнула, но звук захлебнулся в тугой петле на шее, сдавленно, жалко.

– Ты примешь всё.

Его голос не звучал человеческим – хриплый, низкий, звериный, будто рвущийся сквозь зубы рык.

Ксандер двигался – грубо, без намёка на жалость, только владение, только потребность. Каждый толчок отдавался болью, но глубже, под кожей, что-то отвечало, пульсировало, горело, тянуло навстречу, предательски, невыносимо.

Ремень снова затянулся, и тьма поползла по краям зрения, как чернильная вода, заполняющая сосуд. И тогда он снова взял нож. Лезвие блеснуло перед глазами —острое и неумолимое, как его взгляд.

– Всё, что ты забыла…– сталь прижалась к виску, прямо к шраму, вдавливаясь в плоть, – …спрятано здесь.

Я замерла, не дыша, не шевелясь, ожидая, когда сталь войдёт глубже, разрежет, обнажит. Но боли не было – только лёгкое, едва заметное жжение, а потом тепло – струйка крови, медленно сползающая по щеке, как слеза.

Я не закричала.

Потому что он не дал – потому что он трахал меня, глубоко, жёстко, идеально, словно вбивая клин между болью и тем, что пряталось под ней.

– Ты так прекрасна в крови.

Его шёпот звучал почти нежно, почти любяще, если бы не лезвие у виска, не ремень на шее, не его тело, разрывающее меня на части. Я не понимала, что происходит – тело горело, жило, отчаянно билось. Сердце колотилось, рвалось наружу, как пойманная птица, а между ног – пульсировало, сжималось, требовало больше, больше, ещё, несмотря на боль, вопреки всему.

– Ты вспомнишь.

Он вонзился в меня с новой силой. Я закричала, кончила сильнее, чем когда-либо, чем вообще возможно, словно тело выворачивало наизнанку, словно всё внутри рвалось наружу, вспыхивало и умирало.

И я вспомнила.

Прошлое накрыло меня с головой, ударило, разорвало изнутри – в висках, в груди, между ног, где он двигался, где я принимала его, где всё это началось.

Тело выгнулось, ноги задрожали, сознание поплыло, но Ксандер не останавливался – он наблюдал, как я разваливаюсь, как тону, как умираю, и улыбался, словно видел что-то прекрасное.

Его движения стали резче, хаотичнее – каждый толчок теперь был неконтролируемым, яростным, будто он боролся не только с моим телом, но и с самим собой. Я чувствовала, как его мускулы напряглись в последнем, отчаянном рывке, как дрожь пробежала по его животу, обнажая ту грань, за которой уже не было ни контроля, ни жалости.

Пальцы впились в мои бёдра с такой силой, что кожа тут же ответила тупой болью – завтра здесь точно будут синяки, тёмные, как его глаза сейчас. Ремень на шее затянулся ещё туже, и воздух перехватило окончательно – в горле запершило, в глазах помутнело, но даже это не остановило его.

– Кому ты принадлежишь?

Голос прорвался сквозь стиснутые зубы, хриплый, звериный, не терпящий отказа. Я подняла веки, хотя сознание уже плыло, как дым, и передо мной возникло его лицо – искажённое гримасой наслаждения, высокомерного, безжалостного, как у зверя, разрывающего добычу.

– Я…твоя… – хрип вырвался из сдавленного горла.

И тогда он кончил.

Горячая сперма ударила мне в грудь – густая, липкая, обжигающая, будто раскалённый воск. Капли растеклись по коже, пачкая, метя, и он не прекратил – одно движение рукой, и теперь струи уже на лице, на губах, в ресницах. Я зажмурилась, но было поздно – одна капля скатилась по щеке, смешавшись с кровью из свежего пореза, солёная и медная одновременно.

Последние капли упали мне на подбородок, будто последняя точка в этом предложении боли. Ксандер дышал тяжело, но его глаза всё ещё пылали – теперь уже удовлетворённой жестокостью, тем знанием, что он снова сделал из меня то, чем я должна была быть.

– Вот теперь совершенна.

Он провёл пальцем по моему лицу, смешивая мою кровь и собственное семя, стирая границы между болью и унижением, а потом резко втолкнул его мне в рот.

Я почувствовала вкус – соли, металла, его – резкий, доминирующий, не оставляющий выбора.

– Глотай.

Я послушалась.

Ксандер размотал ремень с шеи, и я наконец вдохнула, жадно, судорожно, давясь, кашляя, но всё ещё привязанная, всё ещё в его власти, всё ещё его.

Он отступил на шаг, рассматривая меня – раздетую, грязную, дрожащую, но больше не сопротивляющуюся.

– Добро пожаловать назад.

Глава 20.

Аврора

Четыре месяца назад

Я стою перед зеркалом, пальцы впиваются в холодный фарфор раковины, будто это последний оплот реальности, удерживающий меня от падения. Вода, ледяная и резкая, стекает по лицу, но не смывает ни усталости, ни тревоги. Отражение в зеркале – бледное, с запавшими глазами, тени под ними словно отпечатки его пальцев, вдавленные в кожу ночами без сна.

Ксандер.

Имя прожигает сознание, разливается по венам тёмным, густым огнём. Он – владелец Дредторна. Человек, который рушит судьбы одним движением бровей, но почему-то позволил мне приблизиться. Воздух в его кабинете был пропитан ароматом старинного дерева и неоспоримой власти. А в его постели – смесью кожи, пота и чего-то запретного, сладкого, как грех.

А ещё… его руки. Грубые, требовательные, спутанные в моих волосах, лишающие воздуха, права на мягкость. «Дышишь только когда я разрешаю». В памяти в сотый раз всплывают воспоминания как я захлёбывалась, слёзы жгли щёки, но внутри разгоралось что-то дикое, неукротимое. Потому что в тот момент он принадлежал мне. Не его империя, не миллиарды, не ледяная маска безразличия – а это: сдавленный стон, пальцы, оставляющие синяки на бёдрах, голос, разорванный желанием.

Потом… потом он просто прижал меня к себе. Крепко. Без слов. Без объяснений. Мы вместе лежали в горячей ванной, успокаивающей боль между ног. Затем Ксандер отнёс меня в свою кровать, и я провалилась в сладкий сон в его тёплых объятиях.

И теперь я не понимаю – что это было?

Может, для него это лишь мимолётная прихоть. Очередная наивная стажёрка, которой можно поиграть и бросить. Я слишком неопытна, слишком застенчива. Он – Ксандер Дредторн. Он берёт и властвует, а не разбирается в чувствах девушек, дрожащих от одного его взгляда.

Но когда он смотрит на меня…

«Ты будешь моим ассистентом» – прозвучало как приговор. Или как клятва?

Я закусываю губу, поправляю складки блузки, слишком строгой, слишком невинной для того, что теперь живёт у меня под кожей. Сегодня – последний день моего пребывания там.

Или первый день чего-то другого.

Я не знаю. Но я готова услышать ответ. Даже если он разорвёт меня на части.

Вхожу в его кабинет как обычно рано, будто от этого что-то зависит. Будто если я пересеку порог на пять минут позже, он вдруг передумает. Или, наоборот, подтвердит всё, что произошло между нами в ту пятницу.

Воздух здесь всё ещё пахнет Ксандером – пряности с горьковатыми нотками, что-то неуловимо дорогое и холодное, как и он сам. Я вдохнула глубже, будто могла удержать этот запах в лёгких, сохранить его, пока он не растворится вместе с его присутствием.

Я не села. Просто стояла у стола, пальцы нервно перебирали край юбки. Ждала.

А чего, собственно, я жду? Что он вдруг развернёт всё вспять? Скажет, что пятница была ошибкой? Или, наоборот… что это только начало?

Сердце стучало так громко, что, казалось, даже тиканье часов на стене заглушалось этим навязчивым ритмом. Я представляла, как он войдёт, как его взгляд скользнёт по мне – оценивающе, насмешливо, может быть, даже голодно. Как в тот вечер.

Но реальность редко совпадает с фантазиями.

Дверь открылась без стука – только он позволял себе так. Вошёл стремительно, даже не взглянув в мою сторону. Костюм идеально сидит на широких плечах, галстук чуть ослаблен, как будто Ксандер уже устал от сегодняшнего дня, хотя он только начался.

Я замерла, готовая к чему угодно: к насмешке, к приказу, к… к разговору о пятнице. Но он молча прошёл к столу и взял папку с документами.

Вот и всё? Ни приветствия? Ни взгляда? Как будто ничего не было?

Горло сжалось.

– Кофе? – спросила я, и голос предательски дрогнул на последней букве, выдавая всё, что я пыталась скрыть.

– Нет, – коротко, даже не поднимая глаз. – Сегодня много дел, нужно уехать.

В груди резко сдавило, будто кто-то сжал сердце в кулаке.

Последний день. И он даже не останется.

– Отчётную документацию оформишь без меня, – продолжил Ксандер, наконец взглянув на меня. Взгляд – ледяной, но в глубине, кажется, тлеет что-то ещё. Или мне только хочется это видеть? – По приезде поставлю печать.

Я кивнула, стиснув зубы, чтобы не выдать разочарования.

Значит, так. Ни намёка, ни слова. Пятница могла и присниться.

И тогда он сделал шаг – быстро, без предупреждения. Я даже не успела отпрянуть – ладонь обхватила мой подбородок, пальцы впились в кожу – не больно, но так, чтобы я не могла отвести взгляд.

И поцеловал.

Быстро. Коротко. Без права на обсуждение.

Губы чуть приоткрылись от неожиданности, но Ксандер уже отстранился, оставив после себя лишь жгучее воспоминание о прикосновении.

– Не скучай, – пробормотал он против моих губ и отпустил.

А потом просто вышел, оставив меня одну с бешено колотящимся сердцем. Дверь захлопнулась. Я прикоснулась к губам – они горели.

Он поцеловал меня. Не жадно, не владея, а… почти нежно. Если слово «нежность» вообще применимо к Ксандеру Дредторну.

В кабинете было тихо. Слишком тихо. Даже часы, кажется, замерли. Я глупо улыбнулась пустому пространству. Значит, это ещё не конец.

***

Нельзя.

Слово стучит в висках, сливаясь с дурацким тиканьем. Я сижу за столом, разложив перед собой конспекты, но буквы пляшут перед глазами, не складываясь в смысл. Нельзя. Чернила скользят по бумаге, оставляя не строки, а бессвязные черточки – будто кто-то другой водит моей рукой. Нельзя. Я сжимаю веки, но даже в темноте вижу его: тень улыбки, морщинки у глаз, когда он щурится, как будто разглядывает что-то драгоценное.

И тогда ноги поднимают меня сами. Я иду по коридору – шаги глухие, будто пол проваливается подо мной. В пятый раз за час. В кухне пахнет кофе и чем-то неуловимо-горьким: может, это мои нервы, может, пережаренные зерна. Чашка обжигает пальцы, но я пью, глотаю гущу, которая давно превратилась в яд. Напиток больше не помогает, но я пью, потому что иначе – иначе сойду с ума.

Всюду его запах.

Он въелся в дерево стола, в трещины мрамора, в воздух, который обжигает легкие. Я закрываю глаза – и вот он снова здесь, его руки поднимают меня, сажают на холодную столешницу. Пальцы скользят под бедра, оставляя следы, которые никто не видит, но я чувствую их до сих пор. «Ты дрожишь», – шепчет он, и я не могу ответить, потому что зубы стучат, а сердце бьется где-то в горле.

Чашка грохает о раковину. Ладони влажные, дыхание – рваное, прерывистое. Надо вернуться. Надо закончить работу. Но ноги несут меня дальше, будто кто-то тянет за невидимые нити.

Его спальня.

Дверь приоткрыта – едва-едва, будто зовет, будто дразнит. Я вхожу, и сразу же меня накрывает волной: простыни, шелковые и мятые, будто Ксандер только покинул их. Я протягиваю руку, касаюсь ткани – и кожа вспоминает все сама. Его вес, пригвождающий к матрасу. Его тепло, пропитавшее каждый сантиметр этой комнаты. Его голос, низкий, хриплый, когда губы касаются уха: «Ты моя».

Я падаю на кровать, лицом в его подушку. Он здесь – каждом волокне ткани, в каждом вдохе. Я тону в этом, и мне все равно, что это безумие.

Рука скользит под юбку. Нельзя – он может вернуться. Но я уже не могу остановиться. Кончики пальцев едва касаются нежной кожи – и тело вздрагивает, вспоминая все сразу: его рот на шее, зубы, впивающиеся в ключицу, его ладони, раздвигающие бедра с такой уверенностью, будто я и правда принадлежу ему. А потом – его смех, густой, как мед, когда я дрожала под ним, когда умоляла, даже не зная, о чем.

Я ускоряю движения, пальцы мокрые, простыни сминаются в кулаке. Он больше не придет. Это последний день. Но тело не верит. Оно помнит. Оно требует.

Волна накатывает медленно, а потом – резко, смывая все мысли. Я впиваюсь в подушку, кусаю ткань, чтобы не закричать. Губы сами складываются в его имя.

– Ксандер…

И только потом – стыд, липкий и тяжелый, оседающий где-то в груди.

И тут послышался звук – открывающиеся двери лифта. Резкий, металлический и безжалостный, прорезал тишину пентхауса, и я вскочила так стремительно, что шелковые простыни соскользнули с кровати, бесшумно опадая на пол, будто стыдливое свидетельство того, что происходило здесь секунду назад. Сердце колотилось не просто быстро – оно билось так яростно, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку, но это уже не было сладким, опьяняющим безумием минувшей минуты. Теперь это был чистый, обжигающий ужас.

Он вернулся.

Мои пальцы дрожали, когда я провела ладонью по юбке, разглаживая складки, будто они могли выдать мой грех. Блузка требовала поправки – одна пуговица расстегнулась, открывая слишком много, и я застегнула ее с такой поспешностью, что чуть не оторвала. Пальцы впились в волосы, пытаясь уложить непослушные пряди. Они пахли им – его постелью, его телом, его властью надо мной. Губы горели, будто обожженные, тело все еще пульсировало отголосками недавнего наслаждения, но времени на раскаяние не было.

Я выскользнула из спальни, едва касаясь пола, словно пытаясь стереть следы своего присутствия. Один шаг. Еще один. Почти у кабинета…

– Ты что здесь делаешь?

Голос прозвучал как удар хлыста, но это был не Ксандер.

Давид.

Его брат стоял в дверях, широкие плечи перекрывали свет из окна, превращая его в темный, угрожающий силуэт. Брови сведены в жесткую линию, губы сжаты, а взгляд – холодный, пронизывающий, будто он уже видел все, что я пыталась скрыть. Будто я была вором, застигнутым на месте преступления.

– Я… – мой голос дрогнул, звуча хрипло.

– Где Ксандер? – Давид бросил папку на стол, даже не пытаясь скрыть презрение, которое сквозило в каждом жесте.

– Он уехал, сказал, много дел…

– Отлично, – мужчина закатил глаза. – Насколько я знаю, ты должна быть за своим рабочим столом, а не бродить по комнатам.

Я сглотнула, чувствуя, как в горле встает ком.

– Я… оформляла отчетность. Просто вышла за кофе.

– Кофе, – он усмехнулся, и в этом звуке было столько яда, что мне захотелось отступить. – Конечно.

Его глаза медленно прошлись по мне – от растрепанных волос, которые я так и не успела привести в порядок, до расстегнутого ворота блузки, который я не заметила. По спине пробежал холодок, будто кто-то провел по ней лезвием.

– Сегодня твой последний день, – он произнес это медленно, растягивая слова, словно наслаждаясь моим дискомфортом. – Надеюсь, ты не строишь никаких иллюзий.

Я сжала кулаки, пытаясь скрыть подступающую обиду.

– Я ничего не строю.

– Хорошо, – он развернулся к выходу, но на пороге замер, не оборачиваясь. – И, кстати… Ксандер не терпит, когда кто-то рыщет в его вещах.

Дверь захлопнулась с грохотом, заставившим меня вздрогнуть. Я вернулась к заданиям, приняв решение больше не покидать положенного мне места, но столкнулась с новой трудностью – отчёт по последней транзакции не сходится.

Я перебирала файлы в третий раз, методично, почти механически, будто от повторения могло появиться то, чего здесь никогда не было. Пальцы скользили по бумагам, но нужные документы словно испарились. Ксандер должен был прислать их ещё утром – закрытые данные по офшорным счетам холдинга, без которых я не смогу завершить расчёты. Без которых я не смогу уйти.

Глаза сами потянулись к его компьютеру – матово-чёрному, холодному, как сам Ксандер, и такому же запретному.

Нет.

Но если он забыл? Если это всего лишь его оплошность, а не проверка на лояльность?

Быстро перебегаю к другому столу и сажусь в огромное кожаное кресло, растворяясь в нём, словно в объятиях его владельца пару ночей назад. Я потянулась к кнопке, но рука дрогнула в воздухе. Вдруг он увидит? Вдруг система зафиксирует несанкционированный вход? Вдруг это станет последней каплей, после которой он…

Мои мысли прервал случайный взгляд на ту самую папку, что принёс Давид. Она лежала на краю стола, толстая, с жёсткой корочкой, перевязанная чёрным шнуром. Без опознавательных знаков. Без пометок.

Не трогай.

Но пальцы уже тянулись к ней, будто движимые собственной волей. Шнур развязался с лёгким шелестом, словно освобождая не просто бумаги, а что-то гораздо большее.

Первая страница – контракт. Сухие строчки, номера, печати, подписи. Ничего необычного.

Вторая – спецификация.

И тут мир остановился.

«Партия №47-К: 200 единиц AK-12, 50 снайперских винтовок ORSIS T-5000, 30 ручных гранатомётов РПГ-7…»

Я замерла. Воздух застрял в лёгких.

Это не может быть правдой.

Но цифры не лгут. Суммы – огромные, с шестью нулями. Кодовые названия стран, в которые всё это должно уйти. Зоны конфликтов. Места, где эти стволы будут убивать.

«Переводы через shell-компании: 47 млн Quantum Holdings, 28 млн в Black Sand Capital…»

Даты – последние две недели. Назначения платежей – «консалтинговые услуги», но цифры не соответствовали ни одному из текущих проектов.

И подпись – размашистая, уверенная.

К. Дредторн.

В голове тут же выстроилась цепочка. Quantum Holdings – фигурировала в последнем отчёте о подозрительных операциях. Black Sand – их бенефициара искали правоохранители трёх стран.

Отмывание.

Не просто агрессивная оптимизация – настоящее финансовое преступление.

Я машинально отодвинулась от стола, будто папка могла взорваться. Он использует холдинг для отмывания денег. Он торгует смертью.

И я… Я проверяла его отчёты. Подписывала документы. Закрывала глаза на странные транзакции. Боже, я могла стать соучастницей.

В ушах зазвенело.

Оружие.

Не нефть. Не акции. Не легальные сделки, которыми прикрывался холдинг – кровь. И он – в самом центре этого.

Боже, во что я вляпалась?

Но хуже всего было другое. Где-то в глубине, под слоем ужаса, жило другое чувство – я знала. Не конкретно это, но знала, что он опасен. Что его мир – тёмный, жестокий, без правил.

И меня тянуло к этому.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Мысли путались, накатывая волнами – то ледяными, то обжигающими. Я сидела за столом, пальцы судорожно сжимали край папки, но взгляд был расфокусирован, уставленный в одну точку. Отмывание денег. Поддельные транзакции. Преступление. Каждое слово отдавалось в висках тяжелым, мерзким звоном.

Мне хотелось сбежать. Просто встать, выйти из этого кабинета, из этого здания, из всей этой жизни, где правда оказалась грязнее, чем я могла представить. Но ноги не слушались. Потому что бежать – означало бежать от него.

И это было невыносимо.

И теперь я застряла между ужасом и чем-то другим. Чем-то постыдным. Потому что часть меня шепчет: «Ну и что? Ты же всегда знала, что он не святоша».

Я должна сообщить в полицию. Должна бежать. Но представляю, как придут за ним, и в груди – ледяная пустота. А еще хуже – представляю, как он узнает, что это я. Как посмотрит на меня в последний раз.

Даже сейчас, когда передо мной лежат доказательства преступлений, я не в силах заставить себя возненавидеть его. Я сошла с ума.

Слезы капали прямо на злополучную папку. Размазанный текст контрактов теперь выглядел как метафора моей разрушенной иллюзии. Чернила расплывались, превращаясь в кровавые подтёки, а его подпись казалась теперь не символом силы, а печатью предательства.

Оружие. Кровь. Войны.

Слова прыгали перед глазами, врезались в сознание, как пули. Я сжала кулаки, но физическая боль не ощущалась. Внутри – пустота, разорванная на части.

Как он мог?

Я верила ему. Доверяла. Видела в нём того, кем он казался – холодного, но благородного. Человека, который играет по своим правилам, но не переступает черту.

А он переступил.

Дверь громко распахнулась, и я вздрогнула, словно от удара.

– Кто тебя… – начал Ксандер, но голос оборвался, когда он увидел моё лицо.

Мужчина замер на мгновение, а потом – стремительный, яростный – ринулся ко мне. Его пальцы впились в мои плечи, будто пытаясь удержать от падения, которого ещё не случилось.

– Это Давид? Что он сказал? – голос был хриплым, почти звериным.

Я качнула головой. Слёзы текли беззвучно, горячие, обжигающие щёки.

– Нет. Это не Давид. Это вы.

Ксандер застыл.

– Что?

– Всё. Вот это, – я ткнула пальцем в папку, голос дрожал, но не от страха. От ярости. От боли. – Вы торгуете смертью.

Его лицо изменилось. Гнев, который я ожидала увидеть, не пришёл. Вместо него – усталость. Будто Ксандер уже проигрывал этот момент сотню раз.

– Узнала, – начал он, и в его тоне не было даже попытки оправдаться.

– Объясните! – я вскочила, папка рухнула на пол, листы разлетелись, как пепел после взрыва. – Скажите мне, что это неправда! Что я ошибаюсь!

Ксандер смотрел на меня. И вдруг – маска спала.

– Это правда.

Тихо. Без колебаний.

Мир рассыпался.

– Почему? – прошептала я, и в этом слове была вся моя сломанная вера.

– Потому что это бизнес. Потому что я хорош в этом.

– Люди умирают!

– Люди умирают всегда.

Его голос был спокоен. Слишком спокоен. Как лёд, пронзающий грудь.

Я отступила. Шаг. Ещё шаг.

– Я не могу…

Голос дрожал. Но Ксандер даже не попытался остановить меня. Не схватил за руку. Не закричал вслед.

– Рано или поздно, ты должна была узнать, дальнейший выбор за тобой, – только и сказал он.

Я выбежала. Из кабинета. Из офиса. На улицу, под холодный дождь, который смывал слёзы, но не мог смыть предательство.

Но самое страшное было не это. Даже убегая, я понимала – я уже любила его. И это убивало сильнее, чем любое оружие, которым он торговал.

Дальше было только хуже.

Экран телефона светился в темноте, новостные заголовки резали глаза: «Крупнейшая оружейная сеть под прицелом: раскрыты секретные сделки Дредторна». Фотографии документов, цифры, имена – всё было там. В открытом доступе.

Его убьют.

Эта мысль вонзилась в меня острее любого ножа. Кто-то выставил его мишенью – для конкурентов, для спецслужб, для всего мира. И первое, что он подумает…

Что это я.

Я схватилась за грудь, пытаясь вдохнуть глубже, но воздух не шёл. В голове крутились его слова: «Дальнейший выбор за тобой». Ксандер ждал предательства. И теперь, когда оно случилось, он наверняка уже решил, что это моя месть.

Телефон выпал из рук. Я металась по комнате, сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Надо предупредить его. Надо объясниться. Но как? Он не станет слушать. Да и что я скажу? «Это не я»? Звучит как ложь даже в моей голове.

Я схватила ключи, накинула кофту – и тут же замерла.

А если он уже решил, что я враг?

Вспомнился его взгляд в последний момент – холодный, отстранённый. Как будто я уже перестала существовать. Но хуже всего было другое: даже сейчас, зная, чем занимается Ксандер, я боялась за него. Мне было плевать на последствия для себя – я представляла, как его настигнет пуля, или как его засадят в тюрьму, и внутри всё сжималось от ужаса.

Я медленно опустилась на пол, обхватив колени. Кто мог это сделать?

Неважно. Потому что теперь Ксандер будет охотиться. И если он решит, что это я…

Я не помню, как оказалась на улице. Сердце колотилось так сильно, что я почти не слышала собственных мыслей. Велосипед стоял у подъезда, будто ждал. Я вскочила на него, даже не задумываясь, куда еду. Просто нужно было двигаться, чтобы окончательно не потерять рассудок.

Колёса заскользили по мокрому асфальту, дождь бил в лицо, смешиваясь со слезами. Улицы мелькали, как кадры из чужого кино – я не видела ни огней, ни людей, только расплывчатые пятна.

Где он сейчас? Что с ним?

В кармане зажужжал телефон. Мама.

Потом – ослепительный свет фар.

Крик – то ли мой, то ли мамы в трубке.

И – темнота.

Холодный асфальт под щекой, и последняя мысль перед тем, как сознание уплыло:

«Ксандер…»

Только его имя.

Как проклятие.

Как молитва.

Глава 21.

Аврора

Наше время

Темнота спальни медленно отступала, словно нехотя уступая место новому дню. Тяжелые бархатные шторы, казались мне мрачными стражниками, пропускающими лишь жалкие, тусклые лучи утра – будто сама вселенная скупилась на свет для таких, как я. Я моргнула, ощущая, как веки слипаются от усталости, а в виске пульсирует свежий разрез – горячий, липкий от запекшейся крови. Каждый удар сердца отдавался в ране, напоминая, что я еще жива.

И тогда воспоминания врезались в сознание – резко, безжалостно, острее, чем лезвие, которым Ксандер провел по старому шраму, оживляя боль, которую я так тщательно пыталась забыть.

Я помню.

Четыре месяца назад. Его кабинет на сороковом этаже, окна в пол, за которыми город раскинулся, как карта наших возможностей. Его руки на моей талии – твердые, уверенные, его губы у моего уха, шепчущие: «Ты моя». И я была его. Всегда. Даже сейчас, когда его ненависть прожигает меня насквозь, я принадлежу ему. Всё, что Ксандер сделал со мной, не сравнится с виной того, кто разлучил нас. Кто предал нас обоих, доведя до такого.

Дредторн был фасадом. А любовь вскружила мне голову. Но я не предавала его. Кто-то другой слил информацию. Кто-то, кому было выгодно увидеть меня в петле.

Верёвки впивались в запястья, оставляя багровые борозды, но боль уже не парализовала – она закаляла. Я увидела нож – тот самый, с узким, как змеиный язык, лезвием, блестящий на краю кровати. Сначала он пугал меня, потом дарил наслаждение, а следом за ним и боль.

Я изогнулась, мышцы горели от напряжения, пальцы натянулись, едва касаясь холодной рукояти. Боль пронзила тело, но я стиснула зубы. Лезвие скользнуло по волокнам, сначала одна рука, потом другая…

Свобода обожгла, как удар током.

Я села, глотая воздух, как будто впервые за долгие часы. Простыни прилипли к коже, смешав кровь и его следы – метки собственности, которые Ксандер оставил на мне.

Отмыться. Думать. Выжить.

Ванная должна быть рядом. Он не стал бы держать меня в месте без удобств. Ведь так?…

Ноги дрожали, когда я встала. В зеркале мелькнуло отражение, которое я едва узнала: синяки на бёдрах, перекошенный от боли рот, шрам, который теперь снова стал раной, но это было ничто по сравнению с огнём, который теперь пылал внутри.

Он думает, что я предательница.

Вода хлынула ледяными струями, смывая грязь, смывая страх, смывая всё, оставляя только холодную решимость. Я закрыла глаза, представляя его лицо – не то, что было вчера, со злобой и ненавистью, а то, каким оно было раньше.

Теперь мне нужно заставить Ксандера поверить мне. Но сначала – найти одежду, оружие, доказательства.

Кто-то подставил меня.

И этот кто-то ещё пожалеет об этом.

Я натянула его рубашку – черную, словно вырезанную из самой ночи, сотканную из тончайшего шелка, который обволакивал кожу, как чужая ладонь. Она пахла им – терпким, обжигающим виски и его кожей – смесью дорогого табака, холодного металла и чего-то неуловимого, того, что оставалось на простынях после него. Рубашка была слишком велика: рукава скользили по запястьям, скрывая пальцы, подол окутывал бедра, как небрежный поцелуй. Но она была чистой – и это крошечное ощущение порядка, этой хрупкой нормы, хоть немного возвращало мне иллюзию контроля.

Вышла в коридор – бесконечный, как туннель в забытый сон, залитый мерцающим серебром люстр в стиле ар-деко. Их свет дрожал на стенах из темного дуба, почти черного, как старая кровь, в котором тонули редкие картины: пейзажи с закатами, алыми, словно раны, портреты незнакомцев с глазами-пустошами, смотрящими сквозь время. Пол – полированный мрамор, леденящий босые ступни, заставлял идти осторожно, будто по тонкому льду над бездной.

Дом дышал.

Тяжелые двери с бронзовыми ручками, холодными на ощупь, звали в неизвестность: кабинет с полуоткрытыми шкафами, за которыми угадывались силуэты папок (документы? тайны?) или, может быть, оружие; гостиную с камином, где еще алели угли (значит, он здесь); столовую с длинным, как приговор, столом, на котором одиноко стоял бокал с почти растаявшим льдом.

Но я искала его.

И тогда увидела входную дверь.

Массивную, дубовую, с коваными петлями, будто созданными для крепости. Сердце рванулось вверх, к горлу, сжимая его в тисках. Бежать? Нет. Если я сбегу сейчас – Ксандер пойдет по следу. Если я сбегу – он так и останется уверен, что это я его предала.

Я протянула руку и аккуратно повернула ручку. Холодный воздух ударил в лицо, словно пощечина. За порогом клубился туман, едва рассеивающийся над каменными ступенями, ведущими в никуда. Где-то вдали, за этой пеленой, шумел лес – древний, как сама тьма, шепчущий листьями чужие имена.

Я не уйду.

Но прежде чем я успела сделать шаг назад, железные пальцы впились в мое горло.

– Ты думала, я позволю тебе уйти второй раз?

Его голос – низкий, как скрежет клинка по камню, как гул подземного толчка перед обвалом. Телом Ксандер прижал меня к косяку так сильно, что древесина впилась в лопатки. Дыхание обожгло шею – горячее, прерывистое. Я не видела его лица, но чувствовала – ярость в нем клокотала, как расплавленная сталь в тигле.

– Я не… бежала… – хрипло вырвалось у меня, слова цеплялись за сужающееся горло.

Пальцы сжались сильнее. Пелена поползла перед глазами, но я впилась ногтями в его руку, оставляя борозды – может, кровавые, может, нет, я не могла разглядеть.

– Я хотела… поговорить.

Ксандер замер.

– Ты открыла дверь, чтобы поговорить? – в его смехе было что-то звериное, рвущееся из глубины груди, как рык перед прыжком.

Я заставила себя не моргать. Не дать ему увидеть, как дрожат веки.

Его пальцы впивались в мою шею, но я не сопротивлялась. Вместо этого я смотрела прямо в чёрные глаза – так, как делала раньше, когда между нами еще было доверие.

– Я всё вспомнила, Ксандер, – мои слова повисли в воздухе, тяжелые, как сталь. Его веки дрогнули, но пальцы, впившиеся в мою кожу, не ослабли ни на миг. Казалось, он хотел раздавить кости, стереть меня в порошок – так велика была его ярость. – Ты думаешь, я предала тебя, – голос дрожал, но не от страха – от бешенства, от невыносимой горечи. Он поверил лжи. Поверил, что я способна на такое. – Но я не могла, – я сжала зубы, чувствуя, как в висках пульсирует кровь. – Я нашла твои документы. Да. Но я не пошла в СМИ. Я…

Голос сорвался, и я зажмурилась, будто это могло остановить нахлынувшие воспоминания. Перед глазами вспыхнули обрывки прошлого: моя квартира, темнота за окном, только мерцающий экран телефона бросал блики на стены. Один за другим мелькали новости: «Кровавый бизнес Дредторна», «Ксандер Дредторн – лицо преступного синдиката». Я сидела на полу, обхватив колени, и рыдала. Не из-за страха, не из-за того, что его разоблачили. А потому что знала – теперь его жизнь разрушена, как и моя.

И кто-то подставил нас.

Я поехала к нему, мчалась сквозь ливень, сжимая руль, с одной мыслью: он должен узнать правду.

А потом – только темнота.

Я открыла глаза, возвращаясь в настоящее.

– Меня сбила машина, Ксандер. В ту самую ночь, когда информация всплыла, – мои губы искривились в горькой усмешке. – Ты думаешь, это совпадение?

Его пальцы наконец ослабли, но не отпустили меня.

– Ты… – его голос был хриплым, будто он годами не произносил ни слова.

– Кто-то знал, что я в курсе, – я выпрямилась, чувствуя, как холодный гнев наполняет меня. – Кто-то, кто хотел, чтобы ты поверил, что это я.

Ксандер резко отпустил меня, отшатнувшись, будто от прикосновения раскаленного металла.

– Нет.

– Проверь, – я не отводила взгляда, зная, что в моих глазах он увидит только правду. – Посмотри отчёт о ДТП. Разберись, кто был за рулём.

Его лицо исказилось – сначала недоверие, потом сомнение, и наконец – проблеск чего-то другого.

– Что, если кто-то хотел повесить всё на меня?

Тишина повисла между нами, густая, как дым после выстрела. Потом Ксандер резко развернулся, схватил телефон и прорычал в трубку:

– Фил, найди все сводки о ДТП за май. И разыщи того, кто сбил девушку, – бросив телефон на стол, он медленно повернулся ко мне.

– Ты проверял своих людей? – мой голос звучал хрипло, но твёрдо. – Ты уверен, что среди них нет тех, кто ждёт твоего падения?

Его пальцы сжались в кулаки.

– У меня не было предателей.

– А я была предателем? – я резко подняла голову, заставляя его встретиться со мной взглядом. – Я любила тебя. И я не стала бы разрушать то, что мне дорого.

Ксандер не верил. Я видела это в его глазах – холодных, как сталь, в напряжённых скулах, в дрожи его пальцев, всё ещё сжатых в бессильной ярости.

Он думал, я лгу.

Значит, придётся доказать иначе.

Я шагнула вперёд, сокращая расстояние между нами до нуля. Его дыхание участилось, но он не отстранился.

– Ты хочешь правду? – шёпот сорвался с моих губ, горячий, как обжигающее пламя. – Тогда почувствуй её.

И прежде чем Ксандер успел что-то сказать – я прижалась к нему губами. Это не был нежный поцелуй.

Это была война.

Огонь. Месть. Отчаяние.

Мои губы грубо врезались в его, зубы задели нижнюю губу, заставив резко вдохнуть. Я впилась пальцами в его волосы, притягивая ближе, глубже, пока он не ответил – сначала с сопротивлением, потом с той же дикой, неконтролируемой яростью, что пылала во мне.

Ксандер схватил меня за талию, прижимая так сильно, что рёбра заныли от боли. Его язык ворвался в мой рот, горячий, требовательный, будто он хотел вырвать правду силой. Я ответила тем же – кусая, царапая, доказывая, что это не игра. Мы дышали друг другом, как будто воздух вокруг нас стал ядом.

Когда мы наконец оторвались, его глаза горели.

– Это ничего не доказывает, – прошипел он, но голос дрогнул.

– Ты знаешь, что доказывает, – провела пальцем по его губе, стирая каплю крови. – Я могла бежать. Но я здесь. И я хочу найти того, кто нас предал.

Ксандер замер, изучая мое лицо.

– Хорошо.

– Дай мне доступ к твоим файлам.

Его смех прозвучал резко, почти зверино, обнажая острые клыки холодной ярости.

– Ты серьезно? После того, как уже копошилась в них? Ни к чему хорошему это не привело.

Я не отступила. Вместо этого шагнула вперед, зная, что он может схватить, может прижать пальцы к моему горлу и сжать – медленно, наслаждаясь моментом, пока сознание не поплывет в черных пятнах.

– Я искала финансовые отчеты, а не компромат, – голос не дрогнул, хотя внутри все сжалось в ледяной ком. – Но если кто-то слил информацию – значит, у него был доступ. Или он подставил меня, зная, что я что-то видела.

Ксандер не двигался. Его пальцы слегка дрогнули, будто тело уже готовилось к действию, но разум еще держал его на привязи. Потом – медленно, слишком медленно – он опустил руки.

– У тебя есть час.

Кабинет Ксандера был цифровой крепостью, оплетенной паутиной проводов и мерцающих экранов. Зашифрованные серверы гудели в углу, словно живые существа, а на столе лежали стопки документов, помеченных грифом «УНИЧТОЖИТЬ». Я опустилась в кресло, кожей ощущая, как тяжёлый мужской взгляд прожигает мне спину – не просто наблюдает, а сканирует, ищет слабое место.

– Ты хочешь найти конкретное имя? – его голос прозвучал прямо у моего уха. Ксандер стоял слишком близко, теплом тела напоминая, что дистанция между нами – условность.

– Я ищу того, кто получил выгоду, – мои пальцы скользили по клавиатуре, выводя на экраны строки кода, биржевые сводки, цепочки транзакций. – После скандала акции Дредторна упали?

– На тридцать процентов.

– А кто их скупал?

Он замер.

Я развернула данные: фирмы-прокси, офшоры, слепые трасты. Деньги текли, как кровь по венам, оставляя след, который вел к одному месту.

– Вот, – я ткнула в экран. – Кто-то заработал на твоих проблемах. И это не я.

Ксандер наклонился, его дыхание обожгло шею. Он вглядывался в цифры, в названия, в то, что нельзя было скрыть.

– Этот фонд…

– Принадлежит кому?

Его лицо исказилось.

– Виктор.

Тишина.

Я не дышала. Если ошиблась – он не просто убьет. Он сделает это медленно. Но Ксандер резко выпрямился, выхватил телефон, пальцы мелькнули над экраном. Его глаза горели – не гневом, нет. Чем-то куда более опасным.

– Не двигайся с места, – он уже шел к двери, но на пороге задержался и обернулся. Взгляд скользнул по мне – медленный, оценивающий, как будто он впервые видел меня не как угрозу или инструмент, а как что-то большее. – Знаешь…– губы дрогнули в чем-то, что почти походило на улыбку. – Мне нравится, кем ты стала.

Сердце пропустило удар.

– Это комплимент? – голос звучал ровно, но внутри все горело.

Он усмехнулся – низко, глубоко, как будто вкушал мою дерзость.

– Это констатация факта.

Дверь захлопнулась, кабинет погрузился в тяжёлую тишину. Я осталась одна среди мерцающих мониторов и гудящего серверного оборудования, мои пальцы всё ещё лежали на клавиатуре, но мысли уже унеслись далеко от биржевых сводок и офшорных счетов.

Его последние слова висели в воздухе, словно дым после выстрела. «Мне нравится, кем ты стала». В них звучало нечто большее, чем простая констатация факта – в них было признание, почти одобрение.

Я медленно откинулась в кресле, ощущая, как кожа на спине, где всего минуту назад горел его взгляд, постепенно остывает. В памяти всплывали образы прошлого – той робкой, неуверенной в себе девушки, которая когда-то дрожала от одного только его приближения. Которая опускала глаза, едва его тень падала на порог, и замирала, когда его пальцы скользили по её запястью – не угрожая, а просто потому, что он мог себе это позволить.

Но теперь всё иначе.

Теперь я не отведу взгляд, не убегу, не отступлю.

И ему… ему это нравится.

В груди что-то сжалось – странное, тёплое и одновременно тревожное чувство. Ксандер видел перемену. Видел, какой я стала. И, кажется, даже уважал это.

Я провела ладонью по лицу, смахивая несуществующую пыль со лба, и перевела взгляд на экран. Цифры, графики, цепочки транзакций – всё это ещё требовало внимания. Но мысли уже были далеко.

Что теперь?

Сидеть и ждать возвращения, как он приказал?

Или встретить его у двери, глядя прямо в глаза, и показать, что та девушка, которой я была когда-то, больше не существует.

Глава 22.

Ксандер

Наше время

Четыре месяца.

Четыре долгих, проклятых месяца, наполненных ядом воспоминаний, бессонными ночами и холодной яростью, что точила меня изнутри, как ржавое лезвие. С того самого мгновения, когда мир, который я выстроил на крови и расчете, едва не рухнул в одночасье.

Холдинг должен был быть неприступным. Крепостью, высеченной из стали и лжи, безупречной ширмой, за которой скрывалась настоящая империя. Но кто-то… кто-то подобрался слишком близко. Вонзил нож в спину и провернул его с такой изощренной жестокостью, что даже я – человек, не знающий страха, – еле устоял на ногах.

Меня упекли за решётку. Смешно. Как будто эти жалкие прутья, эти прогнившие стены могли удержать меня. Они думали, что сломают? Что я сгорю в этом бетонном аду, пока они растаскивают по кускам то, что мне принадлежало?

Но пока я выкручивался – подкупал, угрожал, ломал судьбы на своём пути к свободе, – в голове, в самой глубине, где прячется последнее, что ещё осталось человеческого, звучало одно имя.

Аврора.

Я думал, что это она.

Думал, что её ласковые глаза, её дрожащие пальцы, её милый смех – всего лишь маска, за которой скрывается предательница. Она сбежала, и в этот же день конфиденциальные данные Дредторна всплыли в сети. Слишком чисто. Слишком удобно.

И я хотел, чтобы это была она.

Потому что тогда всё было бы просто. Предательство требует расплаты – кровь за кровь, боль за боль. Я запугивал её, похитил, приковал к себе, чтобы видеть каждый её вздох, каждый проблеск эмоций в этих карих глазах, которые когда-то казались мне… другими.

И что же?

Страх сменился яростью. Её голос больше не дрожал. Зубы сжимались перед ответным ударом, ногти впивались в ладони, а в глазах загорелся огонь – яростный, неукротимый. Раньше она была тихой мышкой. А теперь… теперь я вижу в ней пламя.

И чёрт возьми, часть меня верит ей.

Я дал ей доступ к файлам – проверка, игра с нервами, испытание. И что она делает? Копается в цифрах, как одержимая, выискивая то, что пропустили все мои люди. И находит.

Фонд – тот самый, что начал скупать акции Дредторна сразу после моего падения. Фонд, который ведёт прямиком к Виктору. Вот кто настоящий предатель. Тот, кто выждал, кто терпеливо копал под меня, пока я гнил за решёткой, но действовать начал только сейчас – когда я вышел, когда нашёл Аврору, когда дал слабину и потерял контроль.

Слишком точное совпадение. Слишком личное.

Машина рвётся вперёд, резина воет на поворотах, а мои пальцы впиваются в руль так, что кожаный чехол трещит по швам. Филипп – единственный, кому пока можно доверять. Если он подтвердит догадки…

Виктор будет мёртв.

Это не угроза. Это обещание.

Филипп жил как тень – серый дом в промзоне, где даже уличные фонари горели вполнакала. Ржавый забор, облупленная краска, разбитая плитка у крыльца. Ничего, что могло бы отпечататься в памяти случайного прохожего. Я заглушил двигатель и намеренно задержался в салоне, наблюдая, как последние капли дождя расползаются по лобовому стеклу. Где-то там, в сыром полумраке, Виктор уже чувствовал погоню.

Дверь скрипнула до того, как я коснулся ручки. Филипп стоял в проёме, лицо скрыто капюшоном, но по напряжённым сухожилиям на его руках я понял – он прочесал каждый подъезд в квартале. И, возможно, уже кого-то пристрелил.

– Ты запах оставил на полкилометра, – прошипел он, отступая в коридор. Внутри пахло пережжённым кофе, оружейной смазкой и сыростью, въевшейся в стены. На кухонном столе – три телефона с разобранными аккумуляторами, карта с булавками и мачете с засохшей кровью на лезвии.

Я пнул дверь ногой, чтобы она захлопнулась громче, чем нужно.

– Что на счёт Давида?

Филипп выдавил из себя что-то среднее между смешком и кашлем, разливая в жестяные кружки самогон.

– Он ищет, но не то, что нужно. Виктор водит его по ложным точкам – автосервис в Купчино, заброшенный элеватор, бордель у реки…

Я сжал кулаки.

– Он давно затеял это. Думаю, это Виктор слил данные по Дредторну. Подставил Аврору.

Филипп резко поставил кружку, жидкость расплескалась по карте.

– И как ты это понял? Пока сидел в своём уютном подвале и пугал эту девочку?

– Это не я. Она его вычислила.

Брови Филиппа поползли вверх.

– Студентка-практикантка? Серьёзно?

– Она копнула глубже, чем мои аналитики, – я усмехнулся. – Нашла фонд, который скупал акции Дредторна после слива. Он зарегистрирован на подставу, но она вышла на след.

Филипп присвистнул, отставив чашку.

– Ну теперь понятно, почему ты её не убил.

Я не ответил, я не смог бы её убить при любом раскладе.

Где-то за стеной капала вода. Филипп медленно провёл языком по зубам, словно пробуя на вкус эту информацию. Потом внезапно встал, с грохотом отодвинув стул. В его движениях появилась та же лихорадочная энергия, что бывает перед штурмом.

– Давиду пудрят мозги, – он швырнул в меня фотографией. На снимке – склад на окраине, но датирован прошлой неделей. – Твои люди уже обыскали эту помойку – ничего. А Виктор… Склад №7, ха-ха, – его голос был спокоен, но в нём слышалось что-то вроде усталого раздражения. Фил развернул на столе карту города, испещрённую красными крестами, зелёными кругами и чёрными пометками – словно раны на теле. Его палец, обмотанный пластырем, скользнул по отметке. – Слишком очевидно. Виктор не дурак – он знает, что вы следите за его людьми.

Я стиснул челюсть. В горле стоял привкус металла – адреналин, смешанный с горечью кофе, выпитого на бегу.

– Ты думаешь, это подстава?

Он не ответил сразу. Вместо этого Филипп потянулся к ноутбуку, ударил по клавишам, и на экране вспыхнули строки транзакций – цифры, даты, коды. Мой друг не верил в удачу. Он верил в холодные, неумолимые закономерности – в следы, которые невозможно стереть, в человеческие привычки, которые всегда выдают слабину.

– Я думаю, что Виктор тебя знает. И знает, что ты рвёшься в бой.

Фил щёлкнул пальцем по экрану.

– Вот что я нашёл. Через три дня после твоего ареста с одного из его подставных счетов ушёл платёж. Не на склад, а на ангар в промзоне. Давид этого не видел, потому что контракт оформлен на фантомную фирму – «North wind». Таких у Виктора десяток.

Я почувствовал, как сжимаются кулаки.

– Значит, он там?

– Нет, – Филипп переключил вкладку. – Но вот что интересно. Вчерашний платёж – уже на другой объект. Заброшенный завод «Красный Октябрь» на северной окраине. Ты знаешь это место?

Я посмотрел на карту. Завод стоял посреди пустого поля, как гниющая кость, брошенная на съедение ветру. Подъехать незаметно было невозможно – только одна дорога, ни деревца, ни укрытий.

– Ловушка.

– Да. Но если он ждёт тебя на складе, а сам сидит на заводе – значит, хочет отвлечь внимание.

Я почувствовал, как в висках застучало.

– Или Аврора – тоже его игра.

Филипп замер. Потом медленно поднял на меня взгляд – жёсткий, безжалостный, как у хищника, оценивающего добычу.

– Ты всё ещё не уверен в ней?

Я не смог ответить. Потому что ответа у меня не было.

Провёл рукой по лицу – кожа была грубой, обветренной, словно я уже неделю не спал. Может, так и было. Усталость давила на плечи, но адреналин уже разгонял кровь, заставляя сердце биться чаще.

– Я поеду один.

Филипп резко поднял голову. Его глаза, обычно спокойные, вспыхнули.

– Бред. Ты даже не знаешь, сколько там людей.

– Если это ловушка – значит, он ждёт именно меня. Не нас. Ты появишься – он сольётся.

– И что, ты просто войдёшь в дверь и устроишь стрельбу?

Я усмехнулся.

– Нет. Я войду в дверь и убью его.

Фил замер. Потом резко встал, откинув стул с таким треском, что тот едва не разлетелся.

– Ты себя чуть не похоронил четыре месяца назад. Теперь хочешь докопать?

– Я хочу закончить это.

Он резко бросил на стол ключи от сейфа.

– Бери бронежилет. И гранаты.

Я кивнул.

– И ещё… Аврора.

Филипп нахмурился.

– Что с ней?

– Присмотри за девчонкой.

Он ничего не ответил.

Но я знал – он сделает, как я просил.

***

Здание завода давно сгнило заживо. Его ржавые артерии – некогда безупречные конвейеры – теперь скрипели под тяжестью времени, а разбитые стёкла зияли, как пустые глазницы. Бетонный пол, испещрённый трещинами, хранил лужи застывшего масла, в которых отражался тусклый свет луны, словно в мутных зеркалах. Тишина висела в воздухе густым, удушающим саваном. Слишком тихая. Слишком мёртвая.

Я вошёл через развороченные ворота, ствол опущен вниз, но пальцы уже сжимали рукоять чуть крепче, ощущая холодный металл сквозь перчатки. Первый выстрел разорвал ночь без предупреждения – пуля врезалась в трубу справа, высекая сноп искр, которые осыпались на меня, как горячий дождь.

– Добро пожаловать, ублюдок, – прошипел кто-то из тьмы, голос скрипучий, словно ржавая пружина.

Я не ответил, просто шагнул вперёд, позволив теням поглотить себя, раствориться в них, стать частью этой прогнившей громадины.

Они засели на втором ярусе – силуэты мелькали между балок, словно крысы в лабиринте. Я прижался к станку, покрытому слоем пыли и копоти, и услышал, как кто-то щелкает затвором.

– Он где-то тут…

Я ждал. Дышал ровно, медленно, контролируя каждый вдох. Сердце билось спокойно, почти лениво, будто эта перестрелка была просто разминкой.

Шаг. Ещё шаг.

Потом резко развернулся и выстрелил вверх, почти не целясь. Тело рухнуло вниз, проломив гнилой деревянный настил, и с глухим стуком распласталось на бетоне.

– Слева!

Они открыли шквал. Пули пробивали металл, вырывая клочья ржавой жести, осколки сыпались мне на плечи, за ворот, царапая кожу. Я откатился за бетонную колонну, выдёргивая гранату из разгрузки.

Четыре секунды.

Бросок.

Взрыв разорвал тьму огненным когтем, осветив на мгновение перекошенные от ужаса лица. Кто-то закричал – не слова, просто животный вопль, обречённый и бессмысленный.

Я вскочил на ноги и пошёл вперёд, стреляя на ходу. Первый – в голову, пуля вошла чуть выше брови, вынеся мозг наружу кровавым фонтаном. Второй – дважды в грудь, он отлетел назад, сгибаясь, как тряпичная кукла, и рухнул навзничь. Третий попытался бежать – я поймал его в спину, и человек рухнул лицом в лужу, окрашивая её в тёмно-красный.

Дым висел в воздухе, едкий, обжигающий. Запах пороха смешивался с медным душком крови. Я посмотрел на свои руки – они были липкими, тёплыми.

Осталось четверо.

Один выскочил из-за угла с ножом – длинным, узким, будто шило. Я поймал его руку, провернул, и кость хрустнула, как сухая ветка. Он захрипел, но не успел закричать – я всадил пулю ему в живот. Парень осел на колени, пальцы судорожно впились в мою куртку.

– Он… ждёт тебя… – прохрипел он, и кровь запузырилась на губах.

Я приставил ствол к его виску.

– Не заставим его скучать.

Выстрел.

Последние трое засели в административном блоке этажом выше. Я поднялся наверх и прислушался.

– Где этот псих…

Темнота сгустилась, будто сама тьма решила задушить меня. Я шагнул в коридор, и тут огонь пронзил бок – острая, жгучая волна, будто кто-то вогнал под рёбра раскалённый гвоздь. Пуля прошла навылет, оставив после себя липкую теплоту, растекающуюся по рубашке.

– Попал! – завопил один из них, голос сдавленный, торжествующий.

Я не упал. Не застонал. Просто стиснул зубы, ощущая, как кровь сочится сквозь пальцы, прижимающие рану. Не смертельно. Но больно, чёрт возьми.

И тут пол подо мной дрогнул – гнилые доски провалились, я рухнул вниз, в кромешную тьму. Удар о бетон вышиб дыхание, боль вспыхнула в рёбрах, и пистолет выскользнул из пальцев, скрывшись где-то в мусоре.

– Он здесь! – закричали сверху.

Я вслепую шарил руками, но наткнулся только на осколки стекла и ржавые обломки. Где ствол? Где гранаты?

Слышу шаги над головой – они спускаются.

Я рванулся в сторону, но нога зацепилась за арматуру – старый прут впился в голень, кровь хлынула по сапогу.

Хромой. Без оружия. В ловушке.

Наверху заскрипела лестница.

– Давай, вылезай, сука…

Я сжал кулаки. И тут пальцы наткнулись на что-то холодное – обломок трубы, тяжелый, с острым краем. Не пистолет. Но лучше, чем ничего.

Тени сгущались. Фонари выхватывали из темноты рваные силуэты – двое, нет, трое. Они двигались осторожно, но уверенно, как волки, знающие, что добыча ранена.

Я сжал обломок трубы, ощущая шершавый металл под пальцами. Оружие нищего. Но смертельное, если знать, как им пользоваться.

Первый шагнул слишком близко – его фонарь ослепил меня на секунду, но этого хватило. Я рванулся вперед, труба вошла ему в живот с глухим хрустом. Парень захрипел, фонарь выпал из рук, осветив его перекошенное лицо.

– Чёрт! – заорал второй, поднимая ствол.

Я нырнул в сторону, пуля прожгла воздух у виска, а я ударил его обломком по руке – кость хрустнула, пистолет звякнул о бетон. Он завопил, но я не дал ему опомниться – новый удар, уже в горло. Хрящ подался, наёмник захлебнулся собственной кровью, рухнув на колени.

Третий отступил, лицо исказилось в ужасе.

– Ты… ты…

Я не дал ему договорить. Поднял их же пистолет с пола – холодный, чуждый в руке – и выстрелил.

Тишина.

Только тяжелое дыхание и звон в ушах. Я осмотрелся – все трое мертвы, но работа еще не закончена. Шагнул вперед, превозмогая жгучую боль в боку и хромая на пробитую ногу.

Проверил все комнаты – пусто. Только пыль, витающая в лучах тусклого света, пробивающегося через разбитые окна. Тишина давила, как тяжёлое одеяло, но я знал – он здесь.

Потом услышал скрип.

Тонкий, едва уловимый, будто старая древесина стонала под чьим-то невидимым шагом.

Чёрный ход.

Сердце колотилось, кровь гудела в висках. Я бросился вперёд, ударил плечом в дверь – сухая древесина треснула с громким хрустом, словно кости под сапогом. Дверь распахнулась передо мной, как врата в ад, впуская внутрь запах сырости, машинного масла и чего-то ещё… металлического.

Виктор бежал по заднему двору, его тень металась между груд металлолома, скользя по ржавым обломкам, будто призрак, ускользающий от дневного света. Впереди – внедорожник, чёрный, с потёртыми боками. Дверь уже открыта, мотор ещё не заведён, но Виктор был в двух шагах от спасения.

Я прицелился и выстрелил. Грохот разорвал тишину, и пуля ударила ему в колено, разбрызгав тёмную кровь по грязному бетону. Он свалился на землю с пронзительным воплем, хватаясь за рану, пальцы тут же стали липкими, ассиметричный ритм его дыхания выдавал панику.

Я медленно подошёл, держа палец на спуске.

– Конец дороги, крыса.

Виктор перевернулся на спину, лицо искажено болью, но не страхом. Нет, не страхом. Губы дрожали, но в глазах всё ещё тлела злорадная искра.

– Ты… уже проиграл… ещё до начала, – прошипел он, и в его голосе была такая уверенность, что у меня на мгновение сжались кулаки.

– Что?

– Это… ловушка. Ты так легко повёлся… – мужчина хрипло засмеялся, и смех его больше походил на предсмертный хрип. – А настоящий предатель… всегда был рядом с тобой.

Лёд пробежал по спине.

– Врёшь.

Я выстрелил ему во вторую ногу. Крик разнёсся по пустырю, эхом отражаясь от ржавых стен завода, будто сам этот мёртвый гигант стонал вместе с ним. Но даже сквозь боль Виктор смеялся.

– Ты уже опоздал…

Я наклонился, схватил его за воротник и ударил в челюсть, раскрошив пару зубов.

– Кто?

Он ухмыльнулся, выпуская струйки крови изо рта.

– Ты сам всё узнаешь… когда будет уже слишком поздно. Хозяин проснулся.

И в этот момент раздался звонок телефона.

Моего телефона.

Филипп.

Я нажал на громкую связь, приставив ствол ко лбу Виктора.

– Говори.

Голос друга был сдавленным, будто он задыхался.

– Это Давид, чёрт его подери! Он сбил Аврору тогда. И сейчас… он взял её.

Лёд пробежал по жилам.

– Где он?

– Не знаю. Стерли все следы, он работает с кем-то…

Я стиснул зубы так, что челюсть затрещала.

Виктор хрипел, его ухмылка растянулась в кровавой гримасе.

– Я же говорил… ты уже проиграл.

Я выстрелил ему в голову.

Телефон ещё работал.

– Фил. Найди его.

Глава 23.

Ксандер

Наше время

Тьма сгущалась за окнами кабинета, как мои мысли – тяжёлые, непроглядные, пропитанные ядом предательства. Я сжал кулаки до хруста, ощущая, как затянувшиеся раны на костяшках натягиваются, будто кожа вот-вот лопнет от напряжения. Четыре долгих, проклятых месяца я верил в её вину. А теперь… Теперь всё рассыпалось в прах, оставляя после себя лишь горький привкус осознания: я был слеп.

Аврора.

Хрупкая, испуганная студентка, которая вдруг оказалась сильнее всех нас. Которая не сломалась, даже когда я прижал её к стене, даже когда мой голос звучал как лезвие, готовое перерезать последние нити её надежды. Она не отводила взгляд. Её глаза – широкие, тёмные, как бездонные колодцы – смотрели прямо в меня, сквозь гнев, сквозь боль. И теперь… Теперь она где-то там, в лапах моего родного брата.

«Эта страна – ваше испытание. Пройдёте его вместе – станете сильнее. Не пройдёте – сгинете оба», – глухо звучал в голове голос отца.

Как же он ошибался.

Я сжал рацию в руке, ощущая холод металла, впивающийся в ладонь. Два месяца тюрьмы. Два месяца позора. И всё из-за того, что брат посчитал себя достойнее для моей роли. Отец не стал меня вытаскивать. «Раз оказался за решёткой – значит, допустил ошибку. Сам и выбирайся».

И я выбрался.

А теперь Аврора…

Её глаза, полные ужаса и ярости, когда я схватил её у выхода. «Я тебя не предавала!» – кричала она, голос срывался от отчаяния. А я не верил. Потому что Давид обеспечил мне доказательства. Потому что после тюрьмы отец уравнял нас в правах – и брат тут же начал копать.

«Семья – это всё», – любил повторять старик. Но семья – это и есть те, кто бьёт тебя в спину первым.

Дверь кабинета распахнулась без предупреждения.

Филипп вошёл стремительно, его лицо было напряжённым, как тетива перед выстрелом.

– Давид забрал её на вертолёте.

Я медленно поднялся, каждая мышца в теле горела от ярости. Значит, он хочет спрятать её подальше. Или…

– Он везёт её к отцу, – произнёс я, и слова повисли в воздухе, словно приговор.

Фил нахмурился, его пальцы непроизвольно сжались.

– Для чего?

– Чтобы доказать, что я слаб. Что не могу контролировать ни бизнес, ни своих людей, – мои пальцы впились в край стола, ногти оставили царапины на полированной поверхности. – Он же подстроил всё. Слив информации, падение акций, даже Виктора натравил на склады… Всё, чтобы показать: я не справляюсь. А теперь он везёт Аврору – живую улику. Доказательство, что я слеп. Что вместо того, чтобы искать настоящего предателя, я охотился на невиновную.

Отец такого не простит.

– И где искать Сэмуэля?

– Я без понятия. У него полно штаб-квартир в каждой стране.

Кабинет погрузился в напряжённое молчание. Я сидел за массивным дубовым столом, пальцы нервно выстукивали бешеный ритм по столешнице. Филипп стоял у окна, его профиль резко вырисовывался на фоне ночного города. Его лицо было каменным, но я знал – он тоже не понимал, что делать дальше.

Мысли гнали друг друга по кругу, как крыс в клетке. Давид не дурак – он знал, что я начну искать. Значит, выбрал маршрут, который не отследить просто так.

И в этот момент дверь кабинета снова распахнулась.

«У нас тут проходной двор?!» – пронеслось в голове.

Я мгновенно схватился за ствол, но передо мной стояла не наёмница и не враг – а какая-то взъерошенная девчонка. Худенькая, с ярко-розовыми прядями в чёрных волосах, и глазами, полными ярости.

Филипп уже двинулся к ней, но она даже не дрогнула. Вместо этого упёрла руки в боки и выпалила:

– Так ты и есть тот самый Ксандер?

Я медленно опустил пистолет, оценивающе окинув её взглядом.

– А ты кто?

– Инга, – бросила она, словно это объясняло всё. Потом добавила, – Подруга Авроры.

Мозг резко переключился: Инга, картофельные вафли, точно. Аврора рассказывала обо мне своей подруге?

– Как ты вообще сюда попала? – Филипп был на грани, голос звучал как предупреждение.

– Через чёрный ход, – отмахнулась она, будто это было очевидно. – Суть не в этом.

Я чуть не усмехнулся, вот же маленькая стерва.

– Ладно, слушай сюда, – Инга вытащила телефон и ткнула в экран. – У нас с Авророй одинаковые браслеты. Мы их друг другу подарили ещё в выпускном классе.

– И что?

– И вот что! – она развернула экран к нам. На карте светилась движущаяся точка. – Я поставила в одну из бусин жучок. Всё-таки начинаешь переживать за подругу, когда ей присылают отрубленные пальцы, – она бросила на меня осуждающий взгляд. – А теперь её вывозят из страны, чёрт бы вас побрал!

Я резко встал, выхватив телефон из её рук. Точка двигалась на север. Уже за границей.

– Норвегия, – прошептал Филипп.

– Старый дом деда, – я понял сразу. Давид не повез бы её прямо к отцу – слишком рискованно. Но дедовский дом в горах? Идеальное место. Уединённое, защищённое. Отец знает его координаты.

И тут меня осенило.

– Подаренный браслет, говоришь… С жучком…

– Ну, да, а что? – бросила Инга.

– Давид… Он знал, что я его подозреваю.

– Как? – спросил Филипп.

Я резко окинул взглядом стол и схватил малахитовую пепельницу – подарок от Давида. «На память, брат».

– Вот как.

Я швырнул её об пол. Зелёный камень разлетелся на осколки, и среди них – крошечное устройство с мигающим светодиодом.

Филипп выругался сквозь зубы.

– Он слушал нас.

– Именно, – я раздавил жучок ногой. – И когда понял, что я начинаю подозревать его, решил сменить планы и надавить иначе – забрать Аврору.

Инга скрестила руки на груди.

– Ну что, крутые мафиози, теперь вы знаете, где она. Что будем делать?

Я посмотрел на карту, потом на Филиппа.

– Готовь самолёт.

– А я? – Инга подняла бровь.

– Ты, – я наклонился к ней, – идёшь домой и никому не говоришь ни слова.

Она фыркнула.

– Да пошёл ты. Я лечу с вами.

Филипп хотел было возразить, но я резко поднял руку, останавливая его. Неизвестно, в каком состоянии будет Аврора, когда мы доберёмся до неё. Инга может помочь хотя-бы морально.

– Ладно. Но если замедлишь нас – брошу с борта.

Девчонка только ухмыльнулась.

Чёрт. Моя пташка всё-таки умеет выбирать друзей.

***

Двигатели ревели, разрывая тишину ночи. Глухой, рокочущий гул заполнял всё пространство вокруг, вибрируя в груди, в зубах, в самых костях. Самолёт, чёрный и обтекаемый, как хищная птица перед броском, замер на взлётной полосе, его крылья отливали холодным металлическим блеском под слепящим светом прожекторов. Тонкие струйки дыма вились из-под шасси, смешиваясь с холодным воздухом.

– Боже… Это твой? – голос Инги дрогнул, но не от страха – от возбуждения. Она запрокинула голову, разглядывая бортовой номер, выведенный строгими белыми цифрами, и логотип на хвосте – DT.

Я усмехнулся, поднимаясь по трапу.

– Нет. Украл перед вылетом.

Она скривила губы, но в её глазах вспыхнул азарт.

Салон встретил нас глухим гулом изоляции и запахом дорогой кожи. Мягкие, как облака, кресла из чёрной кожи, бар с коллекционным виски старше самой Инги, и матовая панель управления, за которой копошился наш пилот – бывший военный, один из немногих, кому я доверял настолько, чтобы подпустить к штурвалу.

Филипп уже устроился перед монитором с картой, его пальцы быстро скользили по сенсорному экрану, отмечая точки маршрута. Инга же, забыв всю свою браваду, прилипла к иллюминатору. Когда самолёт содрогнулся и оторвался от земли, её пальцы вцепились в подлокотники, ногти впились в кожу.

– Никогда не летала на таком… – пробормотала девушка, глядя, как огни города превращаются в россыпь далёких звёзд.

Я бросил взгляд на её напряжённую спину, на сжатые плечи.

– Заткнись и сядь смирно, – в голосе не было злости – скорее усталое раздражение.

Она обернулась, ухмыльнувшись.

– Боишься, что меня вырвет на твой дорогущий салон?

– Боюсь, что ты разобьёшь голову о потолок, если мы попадём в турбулентность.

Она плюхнулась в кресло, но её глаза всё ещё блестели.

Высота 10 000 метров.

Я откинулся в кресле, закрыл глаза – и вдруг вспомнил детство. Как отец отправлял нас с братом к дедушке на все летние каникулы. Мы с Давидом, два мальчишки с ободранными коленями, носились по лугу за домом, где трава была по пояс, а воздух пах смолой, морем и чем-то бесконечно живым. Дед стоял на крыльце, затягиваясь трубкой, дым клубился вокруг его седой бороды. Он смотрел, как мы деремся на деревянных мечах, как Давид падает, как я смеюсь, протягивая ему руку.

«Сила – ничто без хитрости», – говорил дед, поправляя очки.

Потом, вечером, мы сидели у камина, и он рассказывал саги – не детские сказки, а жестокие истории о предательстве, крови и мести. Давид слушал, широко раскрыв глаза. А я? Я запоминал.

– Ксандер.

Голос Филиппа вырвал меня из воспоминаний.

Я открыл глаза. Он стоял передо мной, лицо было напряжённым, в глазах – холодная ясность.

– Координаты подтвердились. Они в Буде.

Я медленно выдохнул.

– Сколько до посадки?

– Час сорок.

– Хорошо.

Я повернулся к Инге. Она уже сидела, склонившись над телефоном, её пальцы быстро листали экран.

– Ты точно уверена, что жучок ещё работает?

– Абсолютно. Вот же она, движется, – девушка ткнула в экран.

Я кивнул, разложил на столе схему усадьбы – старые чертежи, пожелтевшие от времени, но всё ещё чёткие.

– Дом стоит на скале. С трёх сторон – обрыв, только одна дорога. Мои пальцы скользнули по бумаге. – Но есть старый тоннель – дед строил его на случай эвакуации.

Филипп нахмурился.

– И как мы в него попадём?

– Через лес, – я провёл линию по карте. – Здесь охраны быть не должно.

– А если Давид его заминировал?

Я посмотрел ему в глаза.

– Значит, мне повезёт умереть раньше, чем он успеет меня предать ещё раз.

– Очень вдохновляюще, – Инга фыркнула.

Я проигнорировал её, продолжая.

– Фил, ты идёшь сзади, прикрываешь. Инга – остаёшься у выхода.

Она вскочила.

– Как это «остаюсь»?!

– Ты не умеешь стрелять.

– Зато умею бить по яйцам, если что.

Филипп сдержанно кашлянул. Я вздохнул.

– Ладно. Но если что-то пойдёт не так – беги.

– Обещаю, – она ухмыльнулась. – Прямо к ближайшему полицейскому участку.

Я повернулся к иллюминатору. Где-то там, впереди, в холодных норвежских горах, ждала Аврора.

И мой брат.

И очень скоро один из нас окажется в могиле.

Самолет с ревом коснулся земли на заброшенном аэродроме, затерянном в двух километрах от Буде. Нас встретили ржавые ангары, полуразрушенная башня управления, и над всем этим – низкое свинцовое небо, готовое обрушиться вниз. Ледяной ветер, рожденный в глубине фьордов, нёс с собой солёную колкость океана и резал кожу, как тонкое лезвие. Вдали, за полосой чахлого леса, чернели скалы-исполины, их вершины, увенчанные неровными снежными шапками, терялись в серой дымке.

– Здесь? – голос Инги дрогнул, и она съежилась в своей слишком тонкой куртке, подтянув воротник к самому подбородку. Но зубы стучали не только от холода.

– Здесь.

Филипп уже разгружал оружие – чёрные «Глоки-17» с примкнутыми глушителями, штурмовые ножи с серыми, не дающими бликов клинками, три гранаты – две светошумовые, одна осколочная. Металл был ледяным на ощупь, словно впитал в себя морозность этого места. Я проверил обойму, щёлкнул затвором – звук был чётким, сухим, без намёка на осечку.

– Ты точно знаешь, куда идти?

Я лишь усмехнулся, дыхание превращалось в белые клубы, растворяющиеся в темноте.

– Точнее некуда.

Я достал планшет – экран тускло светился в темноте, показывая карту. Красная точка с жучком, замерла у старого особняка на скале. Дом деда.

Мы шли через хвойный лес, где ветки хлестали по лицу, оставляя мелкие царапины. Воздух был густым от запаха хвои и чего-то ещё – металлического, тревожного. Инга спотыкалась о торчащие корни, но не жаловалась, лишь сжимала кулаки, глубже зарывая пальцы в карманы.

Вскоре показались огни – неяркие, мерцающие, будто чьи-то прищуренные глаза. Высокий дом с остроконечной крышей возвышался на скале. Чёрные окна пустовали, словно выжженные глазницы, а из трубы поднимался тонкий дымок – кто-то внутри разжёг камин.

Филипп присел на корточки, достал бинокль.

– Два у входа. Ещё один на втором этаже, у окна.

– Значит, внутри больше.

Я повернулся к Инге. Она стояла, втянув голову в плечи, её дыхание было частыми, короткими глотками.

– Тоннель должен быть за тем валуном.

Она кивнула, но в её глазах мелькнуло что-то – страх? Сомнение?

А может, предчувствие.

Дверь была древней, словно сама гора решила поглотить ее за долгие века. Покрытая слоем мха и лишайника, она сливалась с серым камнем, и если бы не ржавые железные скобы, торчащие по краям, ее можно было бы принять за часть скалы. Замок, тяжелый, кованый, почерневший от времени, висел на толстой цепи, но металл давно прогнил изнутри. После первого удара ломом он только скрипнул, но второй – резкий, с размаху – разнес его вдребезги. Осколки железа со звоном отскочили от камня, и дверь с протяжным скрипом подалась внутрь, открывая узкую щель.

Тоннель был тесным, словно выдолбленным в спешке. Своды давили сверху, заставляя идти согнувшись. Воздух стоял спертый, пропитанный сыростью и чем-то кислым – плесенью, гнилью. Под ногами хрустели кости – крысиные, а может, и не только. Луч фонаря Филиппа дрожал впереди, выхватывая из мрака клочья паутины, сгущавшейся в углах.

– Ты уверен, что это не ловушка? – прошептала Инга, ее голос едва не потонул в гуле собственных шагов.

– Конечно, ловушка, – ответил я, не оборачиваясь.

Впереди мелькнул тусклый желтый свет – неяркий, как от керосиновой лампы. Тоннель расширялся, упираясь в грубо сколоченную лестницу, ведущую вверх. Ступени скрипели под ногами, и с каждым шагом запах плесени сменялся чем-то другим – пылью, деревом, вином.

Подвал оказался винным погребом. Низкие сводчатые потолки, стены, сложенные из грубого камня, полки, уставленные бутылками, покрытыми толстым слоем пыли. Некоторые из них были нетронутыми, с потертыми этикетками на французском, другие – пустыми, брошенными в углу вместе с разбитыми ящиками.

В этом самом углу, мы с Давидом когда-то играли в прятки. Дедушка запрещал нам лазить по бутылкам, но мы все равно пробирались между полками, пока однажды не разбили бутыль бордо 1947 года. Старик потом неделю не разговаривал с нами, а мы отбывали наказание, чистя старые медные подсвечники в гостиной.

Я прислушался. Сверху, сквозь толщу деревянных перекрытий, доносились шаги – тяжелые, мерные. Не один человек.

– Фил, на разведку.

Он кивнул и растворился в темноте, словно тень. Его ботинки не издали ни звука, даже пыль на полу не шевельнулась. Мы ждали. Пять минут. Десять. Потом – легкий шорох, и он снова был рядом.

– Первый этаж – трое. На втором – она. И Давид.

Его имя отозвалось в памяти детским смехом, криками во дворе, гонками на велосипедах по гравийным дорожкам. Мы были неразлучны, пока не стали врагами. Теперь он там, наверху, с ней.

Я сжал кулаки.

– Какой план?

– Тихий вход. Если зашумим – они ее убьют.

Мы вышли из подвала в кухню – просторную, но запущенную. Грязная плита, стол с остатками еды, лужи засохшего вина на полу. Воспоминания о беззаботном детстве снова накатили волной: именно тут бабушка пекла яблочные пироги, а мы с братом воровали еще теплые куски, пока она гоняла нас деревянной ложкой. Теперь от того запаха не осталось и следа – только затхлость и гниль.

Первый охранник стоял у окна, курил, даже не подозревая, что за его спиной уже движется тень. Филипп подкрался бесшумно, как призрак. Одна рука закрыла ему рот, другая – вонзила узкий клинок под ребра, точно найдя промежуток между костями. Тело дернулось, затем обмякло, и Филипп бережно опустил его на пол, даже не дав капле крови упасть на паркет.

Второго я достал в коридоре. Он шел, расстегивая ширинку, даже не глядя по сторонам. Два выстрела в спину – глушитель скрыл хлопки, превратив их в сухие щелчки. Охранник рухнул лицом в ковер, даже не успев понять, что произошло.

Третий оказался расторопнее. Он сидел в гостиной, рация лежала рядом на столе. Услышав шорох, парень рванулся к ней, но Инга была быстрее. Откуда у нее взялся нож и такие навыки – я не успел подумать. Лезвие блеснуло в воздухе и вонзилось ему в плечо. Он вскрикнул, но мой выстрел в лоб оборвал звук на полуслове.

Тишина. Только тяжелое дыхание и запах пороха в воздухе.

– Наверх я пойду один, – прошептал я.

– Уверен? – спросил Фил.

– Контролируй периметр, и найди путь отхода, а там – моё личное дело.

Филипп кивнул, а я отправился на семейную встречу.

Лестница скрипела под сапогами, каждый шаг – как удар по памяти. Здесь, в этом старом доме, мы с Давидом когда-то играли в войну. Теперь она стала настоящей. Сердце бешено колотилось в груди, угрожая разорвать рёбра и вырваться наружу вместе с клубами пара и кровавой пены.

Дверь в кабинет была приоткрыта ровно настолько, чтобы сквозь узкую щель пробивалась дрожащая полоска света, бледная и неуверенная, словно предсмертный вздох. Я толкнул створку ногой, и та, нехотя поддавшись, со скрипом распахнулась, впуская меня в это проклятое пространство.

И тогда передо мной предстала она.

Аврора лежала на кушетке, неестественно выгнув шею, будто кукла с переломанным проволочным каркасом. Её лицо напоминало восковую маску – мертвенно-бледное, с синевой у полуприкрытых век, словно чьи-то пальцы только что разжали хватку на тонкой шее. Губы, всегда такие яркие, теперь отливали свинцовым оттенком, будто их отлили из остывшего металла. На внутренней стороне локтя зияли два крошечных отверстия, окружённые фиолетовыми пятнами, расползающимися, как чернильные кляксы.

– Ты мог просто попросить, – говорю я, и голос звучит чужим, низким, пропитанным ненавистью.

Давид стоит у разбитого окна, за его спиной – бездна. Чёрная, ненасытная пасть норвежского леса, готовая проглотить всё.

– Попросить? – его смех – как звук разбитого стекла под сапогом. – В чувстве юмора тебе не занимать, брат.

Я делаю шаг вперёд. Тело горит, мышцы напряжены до предела, но внутри – пустота. Как будто кто-то выжег всё, что когда-то было между нами.

– Ты подстроил всё. Слив. Аварию. Виктора.

– И ты проглотил наживку, – он пожимает плечами, и в этом жесте столько презрения, что я чувствую, как сжимаются кулаки. – Как всегда.

Я бросаюсь на него.

Удар в челюсть – костяшками, со всей ненавистью, что копилась годами. Он отшатывается, но не падает, отвечает мгновенно – кулак впивается в живот, прямо в недавно зашитую рану. Острая, жгучая боль пронзает тело, чувствую, как рубашка мгновенно пропитывается тёплой, липкой кровью. Мы падаем на пол, гнилые доски трещат под нами, как кости. Давид силён – но я всегда был сильнее.

– Как ты мог пойти против семьи? – рычу я, прижимая его горло коленом.

– Ты мне не семья, – он вырывается, бьёт локтем в висок.

Мир гаснет на миг. Всплывает память: детство, чердак, пыль в лучах слабого солнца. Он смеётся, бросает мне керамбит, чтобы перерезать рыболовную леску. «Лови, брат!»

Теперь этот нож – в его руке.

Я пытаюсь увернуться, но лезвие скользит по плечу, рассекая кожу. Кровь горячей струйкой стекает под рубашку, пропитывает ткань. Но я не обращаю на это внимания, ловлю запястье Давида в последний момент, резко разворачиваюсь и прижимаю его нож к его же горлу.

– Придётся выбрать, – шипит Давид, глаза горят холодным огнём. – Она или я. Твоя девчонка умирает.

Я оглядываюсь. Аврора лежит, её грудь едва поднимается, пальцы судорожно цепляются за пол, будто пытаются удержаться в этом мире.

Дьявол.

Бегу к ней и пытаюсь нащупать пульс.

Давид уже у окна.

– До следующего раза, брат, – он прыгает.

Я бросаюсь к подоконнику, хватаюсь за раму, но внизу – только мелькнувшая тень, исчезающая в чёрной пасти леса. Рука сама тянется к пистолету.

Но за спиной – хрип.

Обрывистый, хрупкий, как последний вздох.

Поднимаю Аврору – тело лёгкое, будто душа уже наполовину ушла.

– Держись, – шепчу, прижимая её к себе. – Всё кончено.

Но знаю – нет.

Просто теперь важнее она.

Ледяной дождь сек кожу, когда я вынес ее из проклятого дома. Маленькое тело обмякло в моих руках, безвольное, почти безжизненное. Губы посинели, веки полуприкрыты, зрачки расширены до черных бездн.

– Милая…

Мой голос тонет в гуле собственной крови, стучащей в висках. Трясу её, но Аврора не реагирует. Только слабый, прерывистый хрип – как будто кто-то сжимает ей горло невидимой рукой. Пальцы дергаются в судороге, ногти царапают землю, оставляя в грязи тонкие, беспомощные борозды.

Отрава уже в крови, уже разливается по венам, парализует, убивает. Давид не просто вколол ей дозу – он рассчитал. До миллиграмма. До последнего вздоха.

Пальцы сами нащупывают тонкую нить пульса на шее. Слишком часто. Слишком неровно. Каждое биение – как попытка вырваться из ловушки, но сердце уже сдает, уже захлебывается в яде.

– Держись, черт возьми.

Рву рубашку – ткань распадается с сухим треском. Жгут впивается в ее руку, перетягивая набухшие, синие вены. Если это опиаты – время уже на исходе. Надо разогнать яд, не дать сердцу остановиться, не дать тьме накрыть ее с головой.

Карман куртки. Шприц. Налоксон.

Я знал, что так будет. Знал, как играет мой брат.

Игла входит в мышцу резко, без колебаний. Препарат впрыснут – и тело Авроры внезапно выгибается, как от удара током. Глаза на миг фокусируются на мне – зрачки сужены до точек, в них мечется животный, дикий ужас.

– Ксандер…

Ее голос – хрип, скрежет ржавой петли. Рука дергается, пытается ухватиться за меня, но пальцы лишь бессильно скользят по куртке.

– Не говори.

Сейчас ей нужен только кислород. Только борьба.

Но легкие уже отказывают. Дыхание сбивается, губы синеют. Я хлопаю ее по щекам – резко, грубо, чтобы не дать сознанию ускользнуть.

– Аврора! Смотри на меня!

Зрачки дёргаются, взгляд мутный, плывущий. Она то здесь, то уже где-то там – на грани, где темно и тихо.

– Не спи!

Рывком сажаю ее, трясу за плечи – тело обмякшее, тяжелое, как будто кости растворились. Она кашляет – горловой, хлюпающий звук, и изо рта вытекает струйка слюны с белесой пеной.

Удар между лопаток – и наконец рвотный рефлекс. Тело само выталкивает яд, судорожно, с хрипом и слезами.

– Умница, дыши, только дыши…

Внизу, у старого сарая, вспыхивают фары.

– Сюда!

Голос Филиппа режет ночь, как нож. Он выскакивает из внедорожника, не дожидаясь, пока тот остановится, и сразу – к нам, быстрыми, расчетливыми шагами.

Инга застывает на месте, увидев Аврору.

– Боже… что он с ней сделал?! – её голос – не крик, а шепот, но в нем столько ярости, что кажется, сейчас закипит воздух.

– Опиаты. Передоз.

Коротко, без лишних слов – сейчас не время для объяснений. Передаю Аврору Филиппу, и он ловко подхватывает ослабшее тельце.

– Грейте ее. И позвони Бергману, летим в Вестерос.

Инга уже достает из багажника одеяло – толстое, потертое, пахнущее бензином и пылью. Заворачивает Аврору, как ребенка, прижимая к себе.

Но Фил не сводит глаз с дома.

– Давид? – его рука уже на рукояти пистолета.

– Сбежал.

Инга вскидывается, и в ее глазах – не просто злость, а что-то первобытное.

– Ты дал ему уйти?!

Я не отвечаю, сперва сажусь за руль и поворачиваю ключ зажигания.

– Выбирал между ним и ей.

Филипп молча кивает, с пониманием. Инга прижимает Аврору к себе, шепчет что-то – может, молитву, может, угрозу.

Машина рвёт с места, вырывая нас из этой ночи. Колёса взбивают грязь, брызги летят на подсохшую траву, и дождь уже не просто стучит по крыше – он воет, бьётся о стекло, как будто пытается прорваться внутрь, дотронуться до неё.

Но больше никто не посмеет к ней прикоснуться.

А Давид…

Его очередь придет.

Глава 24.

Аврора

Наше время

Тьма.

Густая, липкая, бесформенная – она обволакивает меня, как живая, проникая в каждую пору, впитываясь в кожу, словно смола. Не просто отсутствие света, а нечто большее: плотное, дышащее, почти осязаемое. Оно сжимало меня в своих объятиях, не выпуская, не позволяя пошевельнуться, будто я увязла в трясине собственного сознания.

Я попыталась пошевелить пальцами – слабый, едва уловимый импульс, посланный мозгом, будто утонул где-то по пути. Тело не слушается, тяжелое, чуждое, словно налитое свинцом. Каждая мышца, каждый сустав будто принадлежат кому-то другому, а я лишь наблюдаю со стороны, запертая в этой немой, неподвижной оболочке.

Где-то вдали стучит… нет, не стучит – капает. Методично, размеренно, с назойливой точностью. Каждая капля отдаётся в висках, словно удары крошечного молоточка, выбивающего ритм моего беспамятства.

Капельница.

Осознание пришло медленно, сквозь туман. Я застонала, и звук собственного голоса испугал меня – хриплый, разбитый, будто до этого я кричала часами, дни напролет, пока связки не превратились в кровавое месиво.

– Авви?

Голос. Женский. Знакомый, но… откуда? Я знала его, знала каждой клеткой, но сознание отказывалось складывать обрывки в целое.

Я попыталась открыть глаза, и свет впился в зрачки, как лезвие – резкий, безжалостный, выжигающий сетчатку. Мир вокруг кружился, расплываясь в мутных пятнах: белый потолок, слишком яркий, почти слепящий; тени за окном, колеблющиеся, как призраки; чье-то лицо, склонившееся надо мной, – размытое, но тревожно знакомое.

– Она приходит в себя!

Инга?

Мысль пронзила мозг, как электрический разряд. Но как?… Последнее, что я помнила – холодный пол под щекой, запах сырости и металла, голос Давида, низкий, ядовитый, и его пальцы, впивающиеся в мои волосы, держащие так крепко, будто он хотел вырвать их с корнем…

Меня похитили. Увезли из страны.

Я резко дернулась, пытаясь сесть, но тело пронзила острая слабость. Мир завертелся, ушел куда-то в сторону, желудок сжался в тугой, болезненный комок.

– Тихо, тихо! – Инга схватила меня за плечи, ее пальцы впились в кожу – мягко, но с непререкаемой твердостью, прижимая к подушкам. Ее руки дрожали. – Ты в безопасности, понимаешь? Все кончено.

Я задышала часто, слишком часто – воздух рвался в легкие короткими, прерывистыми рывками. Сердце колотилось так бешено, будто хотело вырваться из груди, разбить ребра и выплеснуться наружу. Где я? Почему Инга здесь?

– Ксан… – голос сорвался, горло будто перетянуто колючей проволокой, каждое слово – пытка.

– Он здесь, – Инга кивнула куда-то за спину.

Я медленно, с трудом повернула голову – мышцы одеревенели, будто забыли, как подчиняться приказам мозга. В углу комнаты, в полумраке, сидел он. Ксандер. Его лицо было каменным, непроницаемым, но в глазах, темных и бездонных, читалось напряжение, будто каждую секунду он сдерживал себя железной волей. И все же, когда наши взгляды встретились, в них мелькнуло что-то… облегчение?

– Мы в Швеции, представляешь? – сказала Инга, протирая мой лоб влажной салфеткой. От прикосновения я вздрогнула – кожа горела, будто в лихорадке, каждая пора кричала от гиперчувствительности. – Мы нашли тебя. Все хорошо.

Хорошо?

Я сжала пальцы в кулаки, но даже это простое движение отозвалось дрожью в руках. Внутри было пусто, выжжено, будто кто-то выскоблил меня дочиста. Наркотики. Давид накачал меня чем-то, и теперь мое тело казалось чужим – слабым, предательским, ненадежным.

– Как… ты… – я с трудом выдавила слова, глотая воздух, будто плыву против течения.

Инга вздохнула, ее глаза блестели под тусклым светом лампы.

– Браслет, помнишь? – она ткнула пальцем в мое запястье, где все еще красовался тонкий серебряный браслет – ее подарок, который я никогда не снимала. – Я волновалась и поставила жучок. Оказалось, не зря.

Голос подруги дрогнул, и вдруг я заметила, как она выглядит: глубокие тени под глазами, растрепанные волосы, сведенные в бессильной злости пальцы. Она не спала. Долго.

– Ты… – я снова попыталась сесть, и на этот раз Инга помогла, подложив под спину подушку. Комната медленно перестала плыть, но в голове все еще гудело, будто там били в набат, призывая к чему-то, чего я не могла понять.

– Ты чуть не умерла, дура, – прошептала Инга, и вдруг ее голос сорвался. – Черт, Авви, я думала…

Она резко отвернулась, смахивая что-то с ресниц быстрым, яростным движением.

Я онемела. Инга. Плачет?

Это было… неправильно. Она всегда была несгибаемой, железной, непробиваемой. А сейчас дрожала, как лист на ветру, и в ее глазах читалось что-то такое, чего я никогда раньше не видела.

Страх.

Ксандер встал, его тень накрыла нас, огромная и безмолвная.

– Ей нужно время, – сказал он тихо, но в голосе была сталь.

– Знаю, знаю! – Инга резко поднялась, сжав руки в кулаки так, что костяшки побелели. – Но черт возьми, Ксандер, она могла…

Она не договорила, но слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец.

Я смотрела на них, на эту странную пару – ее, сжатую от ярости и страха, его, холодного, но… сломленного.

И вдруг поняла: они боялись. За меня.

– Я… жива, – прошептала я, и голос звучал чужим, разбитым, но все же моим.

Инга резко обернулась, ее глаза сверкнули.

– Еще бы! – она швырнула в меня подушкой, но сила удара была смехотворной, будто подруга и правда боялась меня поломать. – Если ты еще раз так напугаешь меня, я сама тебя прикончу!

Я хрипло рассмеялась – и тут же закашлялась, горло сжалось спазмом.

Ксандер молча подал стакан воды. Его пальцы слегка коснулись моих, и это прикосновение было… осторожным. Будто я могла рассыпаться от одного неверного движения.

Я сделала глоток. Вода была ледяной, обжигающей, но ничего вкуснее я в жизни не пробовала.

– Давид… – прошептала я, и имя обожгло губы, как яд.

Тень пробежала по лицу Ксандера, его глаза потемнели, стали почти черными.

– Позже, – он положил руку мне на лоб, как будто проверяя температуру, но жест был странно нежным. – Сейчас ты отдыхаешь.

Я хотела поспорить, но тело предательски ослабло. Веки стали тяжелыми, будто кто-то подвесил к ним грузы.

– Спи, – сказала Инга, поправляя одеяло с неожиданной для нее аккуратностью. – Мы никуда не денемся.

И я закрыла глаза, чувствуя, как тьма снова накатывает, мягкая и уже не такая всепоглощающая.

Потому что теперь я знала: я не одна.

Сон отступил мягко, как отлив, неспешно унося с собой остатки забытья, оставляя после себя лишь лёгкую тяжесть в веках – будто кто-то невидимый прижал их кончиками пальцев, не давая открыться сразу. Я медленно, почти нехотя, подняла ресницы. Мир проступил сквозь дымку, сначала размытый, потом всё четче, будто кто-то настраивал фокус.

Голова больше не гудела назойливым шумом, тело не пылало лихорадочным огнём – только слабая, почти приятная слабость в мышцах, как после долгого плавания в тёмной воде, когда каждое движение даётся с лёгким усилием, но ты уже чувствуешь, как сила потихоньку возвращается.

Комната предстала передо мной во всей своей холодной, почти стерильной роскоши. Минимализм, доведённый до совершенства: ничего лишнего, только строгие линии и дорогие материалы. Стены – гладкий, почти шёлковый на вид бетон, смягчённый тёплыми деревянными панелями, в которых угадывался дуб, выдержанный годами. Огромное окно, от пола до потолка, – за ним темнел густой сосновый лес, его вершины слегка колыхались под невидимым ветром, будто дышали в унисон со мной. Пол – полированное тёмное дерево, почти чёрное, отливающее глубоким бархатным блеском. По нему, я знала, было бы приятно пройтись босиком, ощущая под ступнями прохладу и гладкость.

На потолке – длинная, почти невесомая люстра из матового стекла, её формы напоминали застывшие капли дождя. Свет мягкий, рассеянный, без резких теней, будто сама комната купалась в предрассветных сумерках.

В углу, в глубоком кресле из чёрной кожи, дремала Инга. Её ноги были поджаты под себя, а голова склонилась набок – она явно заснула против воли, борясь с усталостью до последнего. Даже во сне её пальцы судорожно сжимали край свитера, будто тело отказывалось полностью расслабиться, готовое в любой момент вскочить, среагировать, защитить.

Я осторожно приподнялась на локтях. Капельница всё ещё была во мне, но уже почти пустая – лишь несколько капель прозрачной жидкости оставалось в пластиковом мешке, медленно покачивающемся на стойке.

Попробовала пошевелить ногами – слабость, но терпимо. Можно встать.

Я уже собиралась откинуть одеяло, когда дверь бесшумно открылась. Вошел мужчина – высокий, подтянутый, в идеально сидящем тёмно-сером костюме, который облегал его фигуру с безупречной точностью. Лёгкая седина у висков, будто припорошенная инеем, выдавала возраст, но его движения были лёгкими, почти бесшумными. Голубые глаза – спокойные, как поверхность северного озера, – остановились на мне.

– Доброе утро, Аврора, – его голос был низким, бархатистым, с едва уловимым акцентом, придающим словам мелодичную строгость. – Я доктор Бергман. Рад видеть вас в сознании.

Он подошёл ближе, отточенным движением проверил монитор рядом с кроватью, затем взял мою руку, аккуратно нащупывая пульс. Его пальцы были тёплыми и сухими, прикосновение – уверенным, но нежным.

– Ваша кровь уже чиста. Токсины выведены, гидратация в норме, – он улыбнулся – не слишком дружелюбно, но и не холодно. Совершенная нейтральность профессионала, доктор знает своё дело настолько хорошо, что даже малейшая эмоция кажется излишней. – Капельницу можно убрать, —ловким, почти незаметным движением он извлёк иглу и заклеил ранку маленьким пластырем цвета слоновой кости. – Вы можете вставать, но без резких движений. Организм ещё восстанавливается.

В этот момент в комнате раздался шорох. Инга резко подняла голову, мгновенно протрезвев ото сна, будто кто-то ударил её током.

– Аврора?! – она вскочила, даже не потянувшись, и через секунду уже обнимала меня так крепко, что у меня перехватило дыхание. Её пальцы впивались мне в спину, а голос дрожал, выдавая смесь ярости и облегчения. – Чёртова дура! Ты меня чуть не угробила!

Я рассмеялась, обняв подругу в ответ, чувствуя, как её сердце бешено колотится где-то рядом с моим. Как же хорошо, что она рядом.

– Я в порядке, правда.

Инга отстранилась, схватила меня за лицо, внимательно изучая каждую черту, будто искала признаки лжи.

– Ну да, уже не так сильно похожа на зомби, – наконец пробормотала она, но в её глазах всё ещё читалось беспокойство, глубже, чем она хотела бы показать.

Доктор Бергман тактично отступил к двери.

– Если понадоблюсь – звоните.

И исчез так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь лёгкий шлейф дорогого древесного парфюма.

Инга села на край кровати, всё ещё не выпуская мою руку, будто боялась, что я испарюсь, если она ослабит хватку.

– Ну что, кретинка, как самочувствие?

Я ухмыльнулась.

– Готова даже на твои глупые шутки реагировать.

– О, значит, и правда жива!

Мы рассмеялись, и в этот момент дверь снова приоткрылась.

В темноте проёма возник Ксандер. Всё, что я видела – его пристальный взгляд…

Он смотрел на меня так, будто я была чудом. Будто перед ним стояло нечто невозможное, необъяснимое, что-то, во что он уже перестал верить.

– Инга, будь добра, оставь нас на минуту.

Подруга лишь едва приподняла бровь, услышав просьбу Ксандера, но не произнесла ни слова. Её движения были бесшумными, плавными, будто она и вовсе не касалась пола, скользя по нему, как тень. Перед тем как исчезнуть за дверью, Инга задержала на мне взгляд – долгий, пронизывающий, словно пытаясь передать что-то, что я должна была понять без слов. Дверь закрылась с тихим, почти церемонным щелчком, и в комнате воцарилась густая, тяжёлая тишина, будто само пространство затаило дыхание.

Ксандер стоял у кровати, и впервые за всё время, что я его знала, его безупречный образ дал трещину. Обычно безукоризненно уложенные волосы теперь были слегка растрёпаны, словно он не раз проводил по ним пальцами в отчаянии. Тёмная щетина оттеняла резкие скулы, придавая его лицу что-то дикое, почти первобытное. Рубашка была небрежно расстёгнута на пару пуговиц, обнажая ключицы, на которых лежали тени.

Он медленно приблизился, и его пальцы скользнули по моей руке, обвивая её с осторожностью, будто он боялся, что я рассыплюсь от одного неверного движения. Это не была хватка человека, привыкшего повелевать. Скорее… прикосновение того, кто впервые в жизни чего-то боится.

– Аврора… – его голос прозвучал низко, почти хрипло, словно сдавленный долгим молчанием. Потом он наклонился, и его губы едва коснулись моего лба – лёгкое, почти невесомое прикосновение, как дуновение ветра. Но от этого жеста во мне что-то перевернулось, сердце рванулось вперёд, ударившись о рёбра с такой силой, что дыхание перехватило. Ксандер никогда не был таким. Никогда не позволял себе этой нежности. – Я думал, что потеряю тебя, – прошептал он, и его дыхание обожгло кожу, оставив за собой мурашки. – Что моя маленькая пташка… упорхнёт навсегда.

Я замерла. Его слова, его голос, сама его поза – всё в нём было другим. Будто железная маска, которую он носил годами, наконец дала трещину, и сквозь неё проглянуло что-то живое, настоящее.

– Теперь ты веришь, что это не я? – спросила я тихо, не отрывая взгляда от его глаз.

Его пальцы слегка сжали мои – не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала ответ.

– Я был слеп.

Этого было достаточно.

Ксандер выпрямился, но не отпустил мою руку, словно даже сейчас боялся, что я исчезну.

– Где мы? – поинтересовалась я, заглядывая в окно – будто могла найти ответ в живописном пейзаже.

– Мы в Вестеросе, – сказал он, окидывая взглядом комнату. – Моя секретная резиденция. Я редко бываю здесь… но теперь она пригодилась.

Я кивнула.

– А Давид? – не удержалась я.

По его лицу пробежала тень, быстрая, как вспышка, но я успела её заметить.

– Обсудим за завтраком. Все вместе.

Ксандер наклонился, аккуратно откинул одеяло, затем помог мне подняться. Мои ноги дрогнули, но его рука тут же обвила талию – крепко, уверенно, как будто он заранее знал, что мне понадобится опора.

– Медленно, – предупредил он, но в голосе не было привычного приказа. Скорее… что-то тёплое, почти бережное.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Слабость постепенно отступала, но тело всё ещё напоминало о себе – мышцы были вялыми, а в висках пульсировала лёгкая боль.

Ксандер подвёл меня к шкафу и распахнул его. Внутри висело несколько комплектов одежды – всё в моём стиле, всё новое, всё… словно ждало меня.

– Ты… купил это для меня?

Он лишь усмехнулся – лёгкий, едва уловимый звук, больше похожий на дыхание.

– Выбирала Инга, я только спонсировал.

Ощущение тепла разлилось под кожей. Они все здесь, заботятся обо мне, оберегают. Неужели я заслужила это внимание?

Я выбрала тёмные джинсы и мягкий свитер – простые, но отчего-то невероятно дорогие на ощупь. Ксандер помог мне одеться, его пальцы скользили по ткани, поправляя складки, застёгивая молнию с почти болезненной аккуратностью. Каждое его движение было осознанным, будто он боялся, что одно неверное прикосновение сломает хрупкое равновесие между нами.

Когда я была готова, Ксандер отступил на шаг, окинул меня оценивающим взглядом.

– Неплохо, – произнёс он, и в уголке его рта дрогнуло что-то, что могло бы стать улыбкой, если бы этот мужчина вообще умел улыбаться.

Я глубоко вдохнула.

– Значит, завтрак?

Он кивнул, протянул руку – уже не как повелитель, а как… кто-то другой.

– Пойдём, маленькая пташка.

Мы спустились по широкой дубовой лестнице, где каждый шаг слегка поскрипывал под ногами, словно дом вздыхал, провожая нас вниз. Перила, отполированные до зеркального блеска, холодно лоснились под пальцами, отражая размытые силуэты.

Нижний этаж был залит мягким утренним светом, который струился через панорамные окна, играя на паркете золотистыми бликами. Воздух пахнул кофе, топлёным маслом и чем-то неуловимо домашним.

Столовая встретила нас простором и уютом: массивный деревянный стол, будто вырубленный из цельного ствола, его окружали кожаные кресла. На потолке висела люстра из чёрного кованого металла и матового стекла, отбрасывающая на стены причудливые тени.

За столом уже сидела Инга, уткнувшись в телефон. Её пальцы быстро скользили по экрану, отбрасывая синеватые блики на высокие стулья. Она выглядела отдохнувшей – свежий макияж, собранные в тугой узел волосы, – но в припухших уголках глаз всё ещё читалась усталость.

– Ну наконец-то! – девушка шлёпнула телефон на стол, увидев нас. Голос её звучал хрипловато, будто она только что проснулась или слишком долго молчала. – А то я уже думала, вы там опять в драму влипли.

Я фыркнула, но ответить не успела – из соседнего дверного проёма донёсся аппетитный запах: сливочные ноты, сладковатый пар свежих блинчиков, что-то пряное, от чего сразу сводило желудок.

– А вот и наша героиня! – раздался новый голос – бархатистый, с лёгкой хрипотцой, будто его обладатель то ли много курил, то ли слишком часто смеялся.

Я обернулась – у плиты стоял мужчина. Высокий, крепкий, с широкими плечами, очерченными простой чёрной футболкой, на груди висит цепочка с серебристым крестом. Его тёмные волосы, коротко стриженные, были слегка растрёпаны, будто он только что провёл рукой против их роста. На лице – довольная ухмылка. Одной рукой он ловко подбрасывал блинчик, другой – держал половник с жидким тестом.

– Филипп, – представился он, кивнув мне. – Рад видеть тебя в строю.

– Бывший спецназ, – тихо пояснил Ксандер, подводя меня ближе. Его пальцы слегка сжали мой локоть. – Единственный друг, которому я доверяю безоговорочно.

– Ой, ну хватит, – Филипп махнул рукой, но ухмылка стала шире. – Просто умею считать до десяти без калькулятора.

Я улыбнулась.

– Спасибо вам. За всё.

– Не за что, – он ловко снял блинчик с плиты, и тот, золотистый, почти прозрачный, мягко шлёпнулся на фаянсовую тарелку. – На, пробуй. С икрой, как полагается.

Я взяла тарелку. Блинчик был идеальным – тонким, с кружевными краями, слегка хрустящий по кромке. Рядом стояли пиалы со сметаной, красной икрой и мёдом – янтарным, густым.

– Ты русский? – не удержалась я.

Филипп рассмеялся – глухо, грудью.

– На все сто процентов.

Мы сели за стол. Первый укус растопился во рту: блинчик таял, сметана охлаждала, а икра взрывалась солёными нотками, оставляя после себя сладковато-металлическое послевкусие.

– Боже, как же это вкусно, – прошептала я, закрывая глаза.

– Ну хоть что-то в этой истории хорошее, – пробормотала Инга, уже вовсю уплетая свой блин.

Ксандер молча налил мне чаю – крепкого, с лимоном, который свернулся в кружке жёлтым серпом.

– Теперь о деле, – он положил ладони на стол. Пальцы широко расставлены, будто прижимают невидимую карту. Голос стал твёрже, глубже.

Все сразу напряглись. Даже Филипп перестал жевать.

– Инга и Фил возвращаются в Россию, – продолжил Ксандер. – Филипп будет координировать поиски оттуда. У него есть всё необходимое.

– Да хоть спутники перенастроить могу, – буркнул Филипп, зачерпывая икру ложкой.

– Эй, как это в Россию? Я не оставлю подругу с психопатом-мафиозником, – возмущается Инга.

Я пытаюсь сдержать смешок.

– Ты летишь домой, – отрезал Филипп, даже не глядя на нее.

– А мы? – спросила я, глядя на Ксандера.

В его глазах загорелся тот самый огонь – холодный, безжалостный.

– Ты ещё слаба для перелётов, и в Петербурге небезопасно, поэтому останешься здесь, а я займусь поисками Давида.

Он хочет меня спрятать.

Я сжимаю вилку так сильно, что пальцы начинают неметь. Блинчик с икрой теперь кажется безвкусным – вся эта роскошь, этот идеальный завтрак в идеальной столовой… Все это просто еще одна клетка. Красивая, но клетка.

Ксандер сидит напротив, его лицо – каменная маска. Но я уже научилась читать между строк. Вижу, как напряжены его плечи, как чуть дрожит веко. Он не просто беспокоится. Он боится…За меня?

– Нет, я не буду прятаться, я не сбегу….

– Аврора, – Ксандер прервал меня, его голос – как лезвие, скользящее по обнаженным нервам. Низкий, насыщенный невысказанной угрозой. Опасный. – Не сейчас.

Но я уже не могу остановиться.

– Нет, сейчас. Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. – Ты хочешь, чтобы я сидела тут, как послушная девочка, пока ты разбираешься с Давидом? – голос дрожит – не от страха, от ярости. – После всего, что он сделал? – рука сама тянется к шее, к бледным, едва заметным следам – отпечаткам его пальцев. – Мне тоже есть, за что отомстить, Ксандер.

– Ты едва встала с постели. Ты не понимаешь, с чем мы имеем дело, – тихо сказал он.

– А ты не понимаешь, что я уже в этом по уши, – я наклонилась вперед. – Он пытался убить меня, уже второй раз! И если ты думаешь, что я просто сяду в сторонке…

Инга тихо свистит сквозь зубы, а Филипп отодвигает тарелку с недоеденным завтраком. Видимо, понял – трапеза окончена.

Ксандер встает. Не спеша, как зверь, пробуждающийся перед прыжком.

– Ты останешься здесь, – он произносит слова медленно и чётко, но я улавливаю напряжение. – Потому что если он снова дотронется до тебя…

Ксандер не заканчивает.

Но мне и не нужно.

Я тоже поднимаюсь, хотя это слабо меняет ситуацию – он слишком высокий, между нами будто пропасть.

– Тогда научи меня защищаться.

Тишина.

Даже Инга замерла, будто воздух вокруг нас внезапно превратился в лед.

Ксандер смотрит на меня так, словно видит впервые.

– Что?

– Ты слышал, – я делаю шаг вперед. – Я не прошу пустить меня в бой. Но я не буду сидеть сложа руки, – ещё шаг. – Либо ты учишь меня, как не стать обузой, либо я найду способ помочь сама.

Тёмные глаза вспыхивают. На мгновение мне кажется, что Ксандер сейчас взорвется – схватит меня за плечи, встряхнет, зарычит.

Но вместо этого…

Он усмехается.

– Черт тебя побери, – качает головой, но в его взгляде – что-то новое. Уважение? – Хорошо. Начинаем вечером.

Филипп громко стонет, опуская лицо в ладони.

– Боже, теперь у нас два упрямых идиота.

Инга, недолго думая, швыряет в него оставшимся блинчиком.

Но я не смеюсь.

Потому что это не победа – это первая битва.

А впереди – война.

И я должна быть готова.

Глава 25.

Аврора

Наше время

Тяжелые бархатные шторы едва сдерживали напор северного света, но даже его холодное, пронзительное сияние разбивалось о бронированные стекла, рассыпаясь по ним мертвыми бликами. Я стояла у панорамного окна, держа в руках стакан с холодной водой, и наблюдала, как Инга нервно перебирает ремешок сумки – ее тонкие пальцы то сжимали кожу, то отпускали, будто отмеряя последние секунды перед расставанием. Филипп уже загрузил их вещи в черный внедорожник, и теперь переговаривался с Ксандером – их голоса звучали приглушенно, словно сквозь толщу воды, обрывистые фразы, четкие, как военные доклады.

Инга резко развернулась и подошла ко мне, и в ее карих глазах, обычно таких насмешливых, теперь плавала тревога.

– Ты точно решила остаться? – ее голос дрогнул, выдавая то, что девушка так старалась скрыть.

Я улыбнулась. Не той старой улыбкой – робкой, дрожащей, как первый весенний лед. Нет. Теперь мое лицо отражало что-то новое – жесткое, отточенное, как клинок.

– Абсолютно.

Она вздохнула, порывисто потянулась ко мне и обняла так крепко, будто больше мы никогда не увидимся.

– Жучок в браслете еще работает. Если что – кричи, – сказала подруга, уткнувшись в моё плечо.

– Не хочу быть той, кого нужно спасать, – ответила я, и в голосе прозвучала сталь, о существовании которой сама не подозревала еще месяц назад.

Филипп кивнул мне на прощание. Его лицо оставалось каменным, но в глазах, темных, как дула пистолетов, мелькнуло что-то вроде уважения.

– Не дай ему себя убить, – бросил он Ксандеру, прежде чем дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком.

Машина тронулась, резина мягко шуршала по идеальному газону, оставляя за собой две тонкие черты – как шрамы на зеленой коже. Я повернулась к Ксандеру.

Он стоял, руки глубоко в карманах серых спортивных брюк, его взгляд давил на меня, как свинцовая плита.

– Ну что, принцесса, готова к первому уроку?

Я уже успела переодеться – одним ловким движением накинула укороченный топ, скользнула в обтягивающие легинсы, едва сдерживая нетерпение перед тренировкой. Инга, к моему удивлению, оказалась провидцем в вопросах гардероба, подобрав мне одежду на любой случай жизни.

– Где будем заниматься? – я подняла бровь, оглядывая стерильный, выхолощенный интерьер – будто здесь никогда не было жизни, только концепт.

– Увидишь.

Ксандер развернулся, и я последовала за ним, ощущая, как в груди разгорается что-то острое, хищное – будто в клетке расправляет крылья ястреб.

Дверь в подвал открылась беззвучно, только гидравлика едва вздохнула, пропуская нас внутрь. Внизу, за матовыми стеклянными стенами, скрывалось пространство, больше похожее на профессиональный додзё, чем на домашний спортзал. Маты, груши, стойки с оружием – все отливало холодным металлом, будто выточенное для какого-то безжалостного ритуала.

– Ты серьезно? – я замерла на пороге, кожа на затылке слегка закололась.

– Обычно в моих подвалах другое наполнение, но этот я решил сделать исключением, – Ксандер усмехнулся, а меня пробрала дрожь от воспоминаний о том жутком месте, где он держал меня некоторое время назад.

Ксандер медленно стянул футболку, и ткань, шурша лёгким шёпотом, соскользнула с его плеч, обнажая тело, будто высеченное из мрамора и стали.

Я не могла отвести взгляд.

Широкие плечи, резко очерченные дельты, грудь, выкованная из плоти и упрямства, живот – не просто пресс, а настоящая броня из мышц. Его руки – мощные, с выпуклыми венами, будто готовая к удару пружина. И всё это – испещрённое шрамами, словно кто-то пытался разрубить эту крепость и не смог.

Я сглотнула.

Я видела сильных мужчин раньше. Но Ксандер был другим. Его сила не была выхолощенной, гимнастической. Она была дикой, боевой, опасной. Каждая мышца казалась приспособленной не для красоты, а для убийства.

Я задержала дыхание осознав, что никогда не видела его голым. Он видел меня – всю, до дрожи, до слабости, до самых постыдных ран. А я… я даже не представляла, что скрывает эта безупречная одежда.

Шрамов было слишком много – длинные, пересекающие рёбра, короткие и рваные на животе, след от пули под ключицей, тонкие, почти хирургические линии вдоль запястий. Каждый – история. Каждый – боль.

Но больше всего поражали татуировки.

Чёрные крылья, раскинутые по лопаткам – не ангельские, а вороньи, острые, как клинки. Змея, обвивающая левое предплечье, её пасть раскрыта у самой кисти, будто готова укусить. Я была готова рассматривать их вечность.

Ноги сами шагнули ближе, рука потянулась – но я остановилась в сантиметре от его кожи.

– Ты… – я замолчала, потому что слов не было.

– Что, принцесса? – его голос звучал глухо, как отдалённый гром.

– Ты никогда не раздевался при мне, – сказала я тихо.

Ксандер усмехнулся, и его глаза вспыхнули – не добротой, не нежностью, а чем-то тёмным.

– Ты никогда не просила.

Я ощутила жар в щеках. Он знал всё обо мне. А я о нём – ничего.

– Теперь я вижу, – прошептала я, и от осознания этого потянуло низ живота.

– Теперь ты видишь, – повторил он, и его голос звучал как предупреждение.

Этот урок только начинался. И он не только о боли.

Он о доверии.

Ксандер шагнул вперёд с пугающей лёгкостью – слишком быстро для человека его комплекции. Его движение было резким: ладонь рванулась к моему горлу, пальцы сомкнулись в захвате, который оставил бы синяки, будь это по-настоящему. Я инстинктивно дёрнулась назад, но он уже поймал моё запястье, развернул меня с такой силой, что мир завертелся перед глазами, и толкнул вперёд. Нога запнулась о край мата, и я едва удержалась, чтобы не рухнуть на колени.

– Защищайся, – его голос прозвучал ровно, без эмоций.

Я вскинула голову, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось так сильно, что пульсация отдавала в висках, а в груди будто застрял раскалённый камень.

– Я думала, ты научишь меня драться, а не уворачиваться! – вырвалось у меня, голос дрожал от адреналина и обиды.

Уголок его губ дёрнулся в усмешке, но в глазах не было ни веселья, ни снисхождения – только холодный, безжалостный расчёт.

– Ты весишь вдвое меньше меня, – Ксандер сделал шаг ближе, и я невольно отступила, спина упёрлась в стену. – Ты слабее. Медленнее. Если попытаешься бить первой – тебя не просто искалечат. Тебя убьют. Его пальцы сомкнулись вокруг моего плеча, демонстративно показывая, как легко он может контролировать мои движения. – Поэтому сначала – защита. Потом – побег. И только когда ты перестанешь быть лёгкой добычей – атака.

Я стиснула зубы, чувствуя, как гнев и страх борются внутри, но кивнула.

Второй удар пришёл слева – резкий, чёткий, без предупреждения. Я едва успела поднять руку, подставив предплечье. Боль пронзила кость, но я подавила стон, сжав губы.

– Лучше, – бросил он, но не дал ни секунды передышки. Его рука впилась в моё плечо, резко дёрнула на себя – и я потеряла равновесие, падая на спину. Воздух вырвался из лёгких с хрипом, в глазах помутнело.

– Вставай. Быстро.

Я запрокинула голову, зажмуриваясь от боли. Ксандер стоял надо мной, его силуэт заслонял свет от узкого подвального окна. Солнечный луч скользил по шрамам на его руках, делая их ещё более грубыми, ещё более зловещими.

– В реальном бою никто не будет ждать, пока ты отдышишься.

Внутри всё сжалось от ярости, но я перекатилась на бок, упёрлась ладонями в пол и с трудом поднялась, чувствуя, как дрожь бежит по ногам.

– Снова.

Третий удар. Четвёртый. Пятый.

Я потеряла счёт. Руки горели, будто их окунули в кипяток, а ноги подкашивались. Но я продолжала. Блокировала. Уклонялась. Падала – и вставала.

Ксандер не хвалил. Не подбадривал. Он был как механизм – безжалостный, отточенный, не знающий усталости. И только когда мои руки уже едва слушались, а дыхание стало хриплым и прерывистым, он резко остановился.

– На сегодня достаточно.

Я стояла, согнувшись пополам, ладони на коленях, пот стекал по спине ручьями.

– Но… – голос срывался, лёгкие горели. – Ты даже не дал мне попробовать ударить.

Он наклонился, и внезапно его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Глаза – холодные, как сталь – впились в меня.

– Нет необходимости.

Я закрыла глаза, чувствуя, как дрожь прокатывается по всему телу.

– Значит, я никогда не смогу дать сдачи?

Ксандер выпрямился, и его тень накрыла меня целиком.

– Сможешь, – в его голосе впервые прозвучала твёрдая уверенность. – Но сначала научись выживать. Затем – побеждать. И только после этого… – убивать.

Я опустила взгляд, обрабатывая произнесённые им слова.

– Пойдём, – Ксандер впился в мой локоть, подхватывая.

Я еле переставляла ноги, изнурённые тренировкой. Узкий коридор, освещённый мерцающими лампами, казался бесконечным, а наши шаги глухо отражались от бетонных стен, словно эхо в пустом ущелье.

– Куда? – вырвалось у меня, голос хриплый, прерывистый.

Он не ответил.

Дверь перед нами открылась с тихим шипением, и в нос ударил резкий запах – масло, металл, едкая гарь пороха.

Тир.

Длинное, просторное помещение, освещённое тусклым желтоватым светом. На противоположном конце – ряд мишеней, настолько далёких, что их очертания сливались в расплывчатые пятна. По стенам – стойки с оружием: аккуратно разложенные пистолеты, массивные автоматы, длинные снайперские винтовки с прицелами, напоминающими глаза хищника.

Я замерла на пороге, ощущая, как сердце учащённо бьётся в груди.

– Я не смогу его поднять, – я кивнула в сторону одного из автоматов, массивного и угрожающего.

Ксандер лишь фыркнул, проходя мимо, и снял с полки компактный пистолет – чёрный, отполированный до зеркального блеска, холодный и безжалостный.

– Глок 19, – произнёс он, переворачивая оружие в руке с привычной ловкостью. – Лёгкий. Удобный. Ты не одолеешь противника силой – так возьми сталью, – резким движением Ксандер протянул пистолет мне.

Я нерешительно приняла его. Металл был ледяным, чужим, неестественно тяжёлым в моей ладони.

– Стойка, – его руки грубо выпрямили мои плечи, ногой он подкорректировал положение стоп, расставив меня, словно марионетку. – Ноги шире, колени мягче, руки вперёд – и не трясись.

Я стиснула зубы, подняла пистолет, ощущая, как дрожь бежит по запястьям.

– Целься.

Я прищурилась, пытаясь поймать размытую мишень на мушку.

– Дыхание ровное.

Грохот.

Отдача резко дёрнула мои запястья, в ушах зазвенело, а в воздухе повис едкий запах пороха.

– Мимо, – Ксандер стоял сзади, его дыхание обжигало кожу на моей шее. – Снова.

Я выстрелила.

Снова.

И снова.

Глухота.

Дым.

Пустые гильзы падали на бетон с металлическим звоном.

– Ты дёргаешь курок, как испуганный кролик, – голос прозвучал прямо у моего уха. Внезапно руки Ксандера обхватили мои, прижали мою спину к его груди, заставив почувствовать каждое движение мышц. – Не дёргай. Плавно. Чувствуй оружие, как продолжение своей руки, – его пальцы легли поверх моих, направляя, корректируя.

Выстрел.

– Попадание, – Ксандер отпустил меня, но тепло его тела ещё оставалось на спине, как незримое напоминание. – Теперь сама.

Я стреляла.

Опять и опять, до онемения пальцев – мишень теперь была изрешечена.

Ксандер стоял в стороне, скрестив руки, наблюдая.

– Хватит.

Я опустила пистолет, ощущая, как дрожь бежит по всему телу.

– Я… Я сделала это?

Его взгляд скользил по моему лицу, задерживаясь на дрожащих руках, на разбитой губе – я даже не заметила, как прикусила её от напряжения. В воздухе витал запах пороха и металла, а в ушах ещё звенел грохот выстрелов.

– Неплохо, – наконец произнёс он, и это слово прозвучало как высшая похвала.

Что-то внутри дрогнуло от радости, и прежде чем я успела осознать свои действия, ноги уже несли меня к Ксандеру, а руки обвили его шею.

– Спасибо, – прошептала я, и голос дрогнул, выдавая смесь усталости, облегчения и чего-то ещё – острого, невысказанного.

Он замер на мгновение, будто не ожидал такой реакции, а затем, не дав опомниться, резко подхватил меня под бёдра, заставив обвить его торс ногами. Я прижалась к мужской груди, наши лица оказались на одном уровне, так близко, что я чувствовала его дыхание, горячее и ровное.

– Ксандер…

Он не ответил, только резко развернулся и понёс меня, держа перед собой так, что я вынуждена была смотреть ему в глаза.

Лестница, коридор, огромная ванная комната, облицованная чёрным мрамором. Матовое стекло, зеркало во всю стену, тропический душ с бронзовыми рычагами – всё здесь дышало холодной, безжалостной роскошью.

Ксандер посадил меня на раковину. Мрамор был ледяным, но его ладони, всё ещё сжимающие мои бёдра, горели, как раскалённое железо.

– Ты хорошо постаралась, – прошептал он, наклоняясь так близко, что его губы почти касались моих.

А потом – поцелуй.

Не просто прикосновение, а захват. Жёсткий, требовательный, без права на отступление. Его язык во рту, зубы на губах, руки, скользящие под остатками одежды, – всё сливалось в один огненный вихрь.

Я задыхалась, пальцы впились в его плечи, но он не давал опомниться.

– Ксан…

Он оторвался, глаза пылали, пальцы уже стягивали мой топ, сбрасывая его на пол.

– Стесняешься? – усмехнулся Ксандер, заметив, как мои руки инстинктивно прикрывают грудь.

Я не отвела взгляда, хотя щёки горели.

– Нет.

– Не ври мне.

Он схватил меня за подбородок, заставил смотреть прямо в глаза, а другой рукой подцепил резинку легинсов, одним резким движением стянув их вместе с трусиками.

Я зажмурилась, но Ксандер не позволил – пальцы впились в волосы, лёгкая боль заставила открыть глаза.

– Смотри на меня.

И я смотрела, не в силах ослушаться.

Он медленно повернул кран – сначала едва слышное журчание, затем тяжёлые капли, и вот уже горячие потоки хлынули вниз, наполняя пространство густым паром. Одним движением Ксандер развязал шнуровку спортивок, и ткань, шелестя, соскользнула вниз.

Его движения были такими… намеренными. Каждый мускул играл под кожей, когда он освобождался от последней детали одежды. Губы пересохли, и я незаметно провела по ним языком, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Тепло разлилось по всему телу, сосредоточившись внизу живота – сладкое томление, от которого перехватывает дыхание. Между ног собиралась предательская влага.

Я знала, что покраснела до кончиков ушей, что моё дыхание стало прерывистым, что пальцы непроизвольно сжали край раковины. Но хуже всего было осознавать, что мне хочется, чтобы Ксандер подошёл, чтобы прижал меня к стене в этой проклятой ванной, чтобы…

Он снова подхватил меня, вырвав из собственных фантазий, и поставил под душ. Вода обожгла кожу, но его тело было ещё горячее.

– Развернись.

Я повиновалась и встала спиной к нему, пытаясь сдержать дрожь от неизвестности дальнейших действий.

Крепкие пальцы вплелись в волосы, нанесли шампунь и начали аккуратно массировать кожу головы. Я не смогла сдержать стон, невольно расслабляясь под нежными прикосновениями.

– Нравится, когда я трогаю тебя? – Ксандер прошептал мне в ухо, едва касаясь мочки губами.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

– Словами.

– Да…

Он усмехнулся – губы, влажные от брызг, приподнялись в жестокой полуулыбке, от которой внутри всё сжалось в сладком предвкушении. Его ладонь легла на шею, а большой палец нежно провёл по хрупкой линии горла. Давление было лёгким, но в нём читался безошибочный намёк – я принадлежала ему в эту секунду целиком, и любое движение лишь подчёркивало это.

А другая рука…

Она скользнула вниз – неторопливо, наслаждаясь каждым сантиметром разгорячённой кожи, оставляя за собой мурашки и дрожь. Вода стекала по его предплечью, смешиваясь с моим теплом, когда пальцы, обведя линию живота, двинулись дальше – туда, где тело уже трепетало в ожидании.

Пальцы нашли клитор – уверенно, безошибочно, будто читали моё тело, как раскрытую книгу. Одно движение – медленное, выверенное, – и я вздрогнула, инстинктивно прижавшись к нему спиной, чувствуя, как его грудь прилипла к моим лопаткам, а низ живота – к пояснице.

А потом я почувствовала его.

Твёрдый. Горячий. Чересчур большой.

Член прижался к ягодицам, и у меня перехватило дыхание. Инстинктивно я попыталась отодвинуться, но Ксандер тут же притянул меня обратно.

– Тише… – прошипел Ксандер, и его голос тонул в шуме воды, но губы, прижавшиеся к моему плечу, передали каждую вибрацию. Зубы впились в кожу ровно настолько, чтобы боль тут же растворилась в волне тепла, разлившегося по всему телу. – Я только начал.

Каждое движение пальцев – точное, неумолимое – вело меня всё дальше, туда, где границы тела стирались, а оставалось только это: его дыхание на шее, его хватка, его власть и его член, напряжённый и пульсирующий, утверждающий своё право на меня даже без проникновения.

И тогда началось падение – не в воду, а в пучину, где не было ни мыслей, ни страха, только он и нарастающий вихрь, который вот-вот разорвёт меня изнутри.

Вода лилась по спине горячими, почти обжигающими струями, обволакивая кожу паром, но его прикосновения прожигали куда глубже – будто раскалённое железо, оставляющее невидимые метки на самом нутре. Один палец скользнул внутрь с мучительной неторопливостью, заставляя каждый мускул моего тела сжаться в тщетной попытке сопротивления, в то время как большой палец продолжал своё методичное, безжалостное наступление – то усиливая давление на чувствительный бугорок, то ослабляя, выстраивая ритм, от которого расплывалось сознание.

– Ксандер… – мой голос сорвался в шёпот, прерывистый, задыхающийся. Пальцы впились в кафель до побеления костяшек, но ноги уже предательски дрожали, выдавая слабость, которую я так отчаянно пыталась скрыть.

– Расслабься, – низкий голос пророкотал прямо у уха, обжигая дыханием, и в нём не было ни капли просьбы – только приказ, от которого внутри всё сжалось в сладком ужасе.

Я почувствовала нарастающую волну, подкатывающую из глубины живота, горячую и неумолимую. Тело напряглось, будто пытаясь сбежать от этого ощущения, но рука Ксандера держала меня крепко, не давая вырваться. Пульсация нарастала, становилась все сильнее, все нестерпимее – и когда я уже почти задохнулась от этого напряжения, оно наконец прорвалось.

Резко. Судорожно. С тихим, сдавленным стоном, который застрял в горле. Лоб прижался к холодной кафельной стене, но это не помогло – волны удовольствия били все сильнее, заставляя спину выгибаться, а пальцы скользить по мокрой плитке. Ноги дрожали, подкашивались, но Ксандер не дал упасть – его сильные руки подхватили меня с грубой уверенностью, прижали к себе так крепко, что я почувствовала, как бьётся его сердце в унисон с моим, словно два пленных зверя в одной клетке.

Я даже не заметила, как шум воды прекратился. Сознание вернулось только тогда, когда грубое полотенце прошлось по чувствительной коже, снимая капли, но не стирая ощущение его пальцев – будто они все еще были внутри, все еще заставляли меня сжиматься в остаточных спазмах.

Тело стало бесформенным, податливым, словно наполненным тёплым воском, а веки налились свинцом, делая каждый взгляд тяжёлым и медленным. Ксандер обхватил меня и подняли с лёгкостью, от которой в животе ёкнуло что-то тёплое и тревожное, и я инстинктивно обвилась вокруг него, прижавшись к груди, едва успевая замечать мелькающие детали вокруг.

Тёмный коридор, поглощающий свет, высокие потолки, уходящие в полумрак, мягкое, приглушённое свечение, льющееся из полуоткрытой двери. И наконец – кровать. Огромная, подавляющая, застланная чёрным бельём, с тяжёлыми одеялами и подушками, в которые хотелось провалиться, исчезнуть, раствориться.

Ксандер уложил меня с неожиданной осторожностью, накрыл одеялом, а затем лёг рядом, притянув к себе так, что я оказалась зажата между его телом и матрасом, в ловушке из тепла и силы. Я уткнулась лицом в его шею, вдыхая смесь запахов – кожи, мыла, чего-то глубокого и опасного, что всегда витало вокруг этого мужчины.

– Спи, – он провёл рукой по моим волосам, спускаясь ниже. Его пальцы неожиданно замедлились, скользнули по моей спине едва уловимым, почти ласковым касанием, словно невольно выдавая то, что Ксандер никогда не сказал бы вслух.

Я хотела ответить.

Хотела сказать, что сегодня он был невыносим.

Что я ненавижу его требования, его холодную, расчётливую жестокость.

Ненавижу, как он заставляет меня чувствовать себя слабой, беззащитной, раздетой не только физически, но и душевно.

Но слова растаяли на губах – я уже тонула в сонной мгле, в тепле его рук, в тяжести одеяла.

В его постели.

В его власти.

И, как ни бесило это признавать…

…в этом было что-то пугающе правильное.

Глава 26.

Аврора

Наше время

Я просыпалась постепенно, словно кто-то медленно снимал с моих ушей плотную повязку. Сначала я ощутила лишь отсутствие звуков – ни глубокого ровного дыхания рядом, ни скрипа матраса под чьим-то весом, ни даже привычного шума ветра за стеклами. Потом осознала холод: простыня под моей ладонью была ледяной там, где должно было сохраняться тепло мужского тела.

Мы ведь засыпали вместе, или это был сон?

Я открыла глаза, и передо мной предстала огромная кровать, казавшаяся теперь бескрайней, как пустыня. Черный шелк простыней отражал тусклый утренний свет, струящийся сквозь окна, и в этом мерцании я заметила следы – отпечатки наших тел, складки ткани, застывшие в хаотичном танце.

Его запах все еще витал в воздухе, густой и дурманящий, как дорогой коньяк. Табак с пряным оттенком, кожа, металлический привкус оружия – все это смешалось в узнаваемый, неповторимый аромат, который въелся в подушки, в шторы, в саму атмосферу этой комнаты.

Я провела ладонью по холодной простыне, и мурашки побежали по коже.

Спальня Ксандера была точным отражением его натуры – бескомпромиссной, лишенной сантиментов. Ни одной лишней детали, ни намека на слабость. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на хвойный лес, окутанный утренним туманом, словно дымкой забвения. Бетонные стены, полированные до зеркального блеска, темное дерево мебели с резкими, четкими линиями, холодный металл светильников – все дышало силой и властью.

На прикроватной тумбе лежал пистолет, сверкающий на черной бархатной подложке, будто драгоценность. Он напомнил мне, с кем я имею дело: этот человек спит с оружием так же близко, как другие спят с любимыми.

Я приподнялась, и каждая мышца моего тела отозвалась глухой, ноющей болью. Вчерашняя тренировка оставила следы не только на коже – где-то внутри, в самых глубинах, тоже болело.

«Снова. Вставай. Быстро.»

Его голос звучал у меня в голове, низкий, как гром перед грозой.

Я помнила, как Ксандер стоял надо мной, скрестив руки на груди, наблюдая за каждым моим движением с холодной, хищной внимательностью. Как заставлял меня повторять, пока пальцы не онемели, пока дыхание не превратилось в хрип.

Я не сдалась.

Скинув с себя это тёплое, уютно-тяжёлое одеяло, я вдруг осознала лёгкий холодок на коже – на мне не было ни единой нитки. Воздух коснулся тела неожиданно откровенно, заставив замереть на секунду, словно проверяя, действительно ли в комнате больше никого нет. Потом, осторожно приподнявшись, я сползла с кровати, едва касаясь паркета кончиками пальцев, чтобы не вызвать ни единого предательского скрипа.

Коридор встретил меня полумраком, и моя комната, виднеющаяся в его конце, показалась совсем чужой – холодной и безликой, как номер в отеле. Минимализм, ничего личного – я здесь лишь временный гость, которого в любой момент могут выставить за дверь.

Я остановилась перед зеркалом – и чуть не ахнула. Волосы торчали во все стороны, будто разгневанное птичье гнездо. Ну конечно, засыпать с мокрой головой было не лучшей идеей. «Снова на те же грабли» – мысленно вздохнула я, с усилием приглаживая непокорные пряди. Пальцы привычно собрали их в высокий хвост, резко подчеркнувший скулы. Взгляд скользнул к виску – туда, где уже затягивалась свежая рана. Я больше не стану прятать её.

Одежда легла на тело автоматически: чёрные легинсы, обтягивающие ноги, и просторный свитшот, слишком большой, как будто купленный не в размер нарочно, чтобы я чувствовала себя в нём комфортнее. Ткань сползла с одного плеча, открывая ключицу, но я даже не стала её поправлять.

А потом живот сжался от голода – резко, требовательно, напоминая, что пора прекратить это утреннее блуждание в мыслях. Я глубоко вдохнула и направилась на поиски съестного. Возможно, меня ждал хотя бы кофе. Кофе – это уже неплохо.

Кухня сверкала холодным блеском стали и стекла. Холодильник был почти пуст – впрок никто не закупался. Но я нашла творог, яйца, муку и ваниль.

Сырники!

Что-то простое, домашнее, что напомнило бы мне, что я еще жива.

Я размяла творог вилкой, добавила яйцо, щепотку соли. Мука рассыпалась по столешнице, как первый снег, и руки сами вспомнили движения – мама учила меня готовить их еще в детстве.

Масло зашипело на раскаленной сковороде, когда я начала выкладывать творожные «шайбы». Аромат ванили и золотистой корочки заполнил кухню, и на мгновение я позволила себе забыть, где нахожусь.

– Надеюсь, ты не собираешься съесть это одна?

Низкий насмешливый голос прокатился по спине, как электрический разряд. Я вздрогнула, чуть не уронив лопатку.

Ксандер стоял в дверях, одетый в черную футболку, обтягивающую мощные плечи, и спортивные штаны. Волосы были слегка влажными – видимо, он только что вышел из душа. В одной руке – ноутбук, в другой – чашка черного кофе.

Я прикусила губу.

– Я… тебя не нашла, думала, ты уехал куда-нибудь.

Он поставил ноутбук на барную стойку и медленно подошел. Его шаги казались совершенно бесшумными. Ксандер остановился так близко, что я почувствовала тепло крепкого тела сквозь тонкую ткань кофты.

– Ты так сосредоточена, что могла бы и не заметить, как сюда ворвется спецназ, – его губы дрогнули в усмешке.

Я хотела огрызнуться, но он уже обнял меня сзади, прижав к себе. Его пальцы скользнули под свитшот и коснулись голой кожи.

– Ты готовишь, как будто это единственное, что имеет значение в мире, – прошептал в мои волосы.

От горячего дыхания по спине побежали мурашки.

– Это… успокаивает, – пробормотала я, переворачивая сырники.

Ксандер засмеялся – низко, тихо, и отпустил меня.

– Где ты был? – спросила я, выкладывая готовое блюдо на тарелку.

– В серверной. Филипп пытался вычислить, где скрывается Давид.

– И?

– Пока глухо, кто-то помогает ему заметать следы, – Ксандер взял один сырник прямо с тарелки и откусил. Чёрные глаза сузились от удовольствия. – Идеально.

Мы заняли места за массивным дубовым столом, его поверхность отражала мягкий свет, словно полированная гладь темного озера. Он ел стремительно, почти механически – вилка ловко скользила между пальцев, нож отсекал ровные куски, будто каждое движение было рассчитано до миллиметра. Ни лишнего жеста, ни случайного взгляда. Казалось, время вокруг него сжималось, превращаясь в плотную, тяжелую субстанцию, где секунды обретали вес золотого песка.

И почему-то в этом не было ничего грубого. Напротив, меня согревала странная, почти необъяснимая радость – возможность просто сидеть рядом, наблюдать, как он пьет кофе, как его пальцы слегка сжимают чашку, оставляя на черном фарфоре едва заметные отпечатки. В голове копились вопросы, они кружились, как осенние листья, но губы отказывались их выпускать. Боялась ли я? Или просто не хотела разрушать эту хрупкую тишину?

А потом я увидела их.

За панорамными окнами, где стояли вековые сосны, словно молчаливые стражи, мелькнуло движение. Две тени, чернее ночи, скользнули между стволов. Мужчины с автоматами – холодный металл, приглушенный камуфляж, взгляды, сканирующие пространство с безжизненной точностью.

– Ксандер… – мое дыхание сперлось, пальцы впились в край стола так, что суставы побелели.

Он даже не шевельнулся. Вилка мягко коснулась дна тарелки, последний кусочек сырника исчез за его губами.

– Мои люди, – голос низкий, ровный, будто комментировал погоду. – Теперь и твои.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Они… всегда здесь?

Кофе в чашке дрогнул, когда он поставил ее на столешницу. Звук был негромкий, но в нем вдруг отчетливо прозвучала угроза.

– Всегда.

Ксандер откинулся на спинку стула, и в этот момент его взгляд изменился. Стал тяжелее. Глубже. Будто за тёмными глазами вдруг открылась бездна, готовая поглотить все, что осмелится приблизиться.

– Ты думала, я оставлю тебя без защиты? – губы чуть дрогнули, но не в улыбке. Скорее в насмешке над самой возможностью такого исхода. – После всего?

Я опустила глаза, внезапно осознав, как глупо звучали бы любые возражения. Он уже все решил. Заложил основы, расставил фигуры на доске, о которой я даже не подозревала.

– Я просто… не ожидала.

Тишина. Потом – легкий скрип дерева, когда Ксандер наклонился через стол. Его пальцы коснулись моего подбородка, приподняли его с почти неуловимой нежностью.

– Привыкай, – в его голосе было что-то новое. Не приказ. Не угроза. – Ты теперь часть этого мира.

И прежде чем я успела что-то ответить, его губы коснулись моих. Быстро. Тепло. Без лишних слов. А за окном, в сизой дымке скандинавского утра, его тени продолжали свой бесшумный дозор.

Безопасность.

Или клетка?

Я еще не решила.

Ксандер ушел обратно, бросив на прощанье лишь короткое:

– Не скучай тут.

Его голос прозвучал как всегда – низко, с легкой хрипотцой. Я закатила глаза, но уголки губ предательски дрогнули. Как будто у меня есть другие дела, кроме как тосковать.

Посуда, оставшаяся после завтрака, звенела в моих руках, когда я собирала ее со стола. Тарелки, испачканные остатками малинового варенья, чашка с темным налетом кофе на дне – все это я тщательно вымыла, вытерла насухо и расставила по местам. Кухня снова сверкала холодной, почти больничной чистотой.

Я замерла посреди комнаты, ощущая пустоту. Чем заняться?

Взгляд скользнул по тарелке с оставшимися сырниками – золотистым, слегка подрумяненным, еще теплым. А потом – в окно. За стеклом, в густом тумане, мелькали тени охранников. Их силуэты казались недвижимыми, но я знала – они начеку. Каждый миг. Каждый шаг.

Мороз уже сковывал землю, и даже сквозь стекло чувствовалось, как воздух стал ледяным. Я представила их там – в черных куртках, с оружием за поясом, дышащих паром. Замёрзли, наверное.

Без лишних раздумий я собрала сырники в пластиковый контейнер и налила горячий чай в термос. Потом потянулась к вешалке, где висела дубленка – массивная, черная, пахнущая кожей, табаком и чем-то еще, что выдавало её хозяина. Я накинула куртку, утопая в объеме, и рукава съехали, закрывая пальцы. Словно завернулась в самого Ксандера.

Дверь открылась беззвучно – я привыкла двигаться тихо. Мороз ударил по щекам, заставив дыхание спереться. Я побежала к ближайшему охраннику – высокому, широкоплечему, с лицом, изрезанным шрамами, будто кто-то однажды пытался стереть мужчину с лица земли и не закончил работу.

– Эй! Постойте!

Он развернулся резко, как пружина, рука уже лежала на рукояти пистолета. Но, увидев меня, пальцы разжались, а напряженные плечи опустились.

– Аврора, – его голос был глуховатым, словно привыкшим к молчанию. – Вы не должны выходить без предупреждения.

– А вы не должны стоять на морозе без еды, – я сунула ему в руки контейнер.

Мужчина приподнял крышку, и его каменное лицо – такое бесстрастное – дрогнуло. В глазах мелькнуло что-то почти человеческое.

– Сырники?

– Домашние, – я робко улыбнулась. – Еще теплые.

Он что-то пробормотал в рацию, и через минуту из темноты вышли еще двое. Первый – молодой, с острыми скулами и хищным прищуром. Второй – постарше, с сединой в висках и тяжелым взглядом, будто повидавший уже слишком многое.

– Знакомьтесь, это Аврора, – сказал первый охранник, слегка кивнув в мою сторону. – А это – Лис и Медведь, – добавил он.

Я посмотрела на них в недоумении.

«Лис» – тот самый, с хищными глазами – усмехнулся, обнажив острые клыки.

– Позывные. Так проще.

– А вас как зовут? – я повернулась к первому.

Он промолчал, но «Медведь» хрипло рассмеялся:

– Шрам. Но, думаю, ты и так уже догадалась.

Я протянула термос.

– Чай. Чтобы согреться.

Они переглянулись, и «Лис» первым взял контейнер с сырниками. Отломил кусок, отправил в рот – и его глаза неожиданно расширились.

– Блин. Это… Очень вкусно.

«Медведь» тоже попробовал, крякнул от удовольствия и вытер пальцы о куртку.

– Давно ничего домашнего не ел.

Я переминалась с ноги на ногу, холодный воздух обжигал легкие, но внутри горело что-то другое.

– Можно… мне пострелять?

Трое мужчин обменялись взглядами. Молчание повисло тяжелее, чем мороз.

– Ксандер разрешил? – наконец спросил «Шрам». Его голос звучал глухо, будто сквозь пелену старой боли.

Я прикусила губу. Не совсем.

– Он сам вчера учил. Но мне нужно… больше практики.

«Лис» засмеялся – коротко, резко, как лай. Его глаза блеснули в темноте, словно у настоящего хищника.

– Ну что ж, – он ловко достал из кобуры «Глок», провернул его в пальцах, будто это была игрушка, – давайте устроим тир.

«Медведь» хмыкнул, но уже копался в рюкзаке, доставая пустые консервные банки. Они соорудили мишени – поставили их на старый пень, покосившийся, как зуб в кривой ухмылке.

– Так, – «Медведь» тяжело опустил руку мне на плечо. – Слушай внимательно. Оружие – не палка. Оно чувствует страх, – он показал, как правильно держать пистолет. – Крепче хват. Пальцы – вот так, – его мозолистые руки поправили мои. – Не зажимай, но и не расслабляйся. Иначе или выронишь, или сломаешь запястье.

Я вдохнула. Прицелилась. Будто продолжаю его урок.

Выстрел.

Грохот оглушил, отдача врезалась в ладонь, а банка даже не дрогнула.

– Ты дёргаешь, – сказал «Лис», склонившись ко мне. Его дыхание пахло ментолом и порохом. – Пистолет – продолжение тела. Дыши ровно. На выдохе – плавный спуск.

Я закрыла глаза на секунду. Представила, как пуля летит именно туда, куда я хочу.

Второй выстрел.

Бам!

Банка отпрыгнула, отлетев в кусты с металлическим звоном.

– Неплохо! – «Шрам» одобрительно кивнул, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме привычной суровости.

Я улыбнулась. В груди вспыхнуло что-то горячее, острое. Получилось.

– Ещё, – потребовала я.

Стреляла снова и снова. Грохот выстрелов, звон металла, крики одобрения – всё слилось в единый ритм. Пальцы онемели от холода, но я лишь стиснула оружие крепче.

– Теперь двигайся, – внезапно сказал «Медведь». – Враг не будет стоять на месте, как эти банки.

Я сделала шаг в сторону, подняла пистолет и выстрелила на ходу. Промах.

– Колени чуть согни, корпус вперёд, – поправил «Лис». – И не задерживай дыхание.

Ещё шаг. Ещё выстрел.

Попадание!

Я рассмеялась, ловя их восхищённые взгляды. Впервые за долгое время чувствовала себя живой.

– Прирождённый убийца, – «Шрам» хмыкнул, но в его глазах читалось уважение.

Я улыбнулась.

– Если Ксандер узнает – откусит нам головы, – сказал «Лис».

Они переглянулись, засмеялись – хрипло, по-мужски, но в их глазах проскользнула тревога.

– Я ему не скажу, – произнесла я, обращаясь к «Лису», пока тот перезаряжал пистолет.

Смех сорвался с моих губ, звонкий и беззаботный, когда я ловила прицелом очередную банку, балансирующую на краю пня. Металл блестел в тусклом свете, и я уже готовилась выстрелить, как вдруг «Лис» замер. Его лицо, обычно искрящееся дерзкой усмешкой, стало каменным.

– Мы трупы, – прошептал он, и в его голосе прозвучала та самая нота, от которой у меня похолодела спина.

Я обернулась.

Ксандер стоял там.

Опершись о косяк входной двери, он заполнил собой все пространство, весь воздух, всю вселенную. Но больше всего пугали глаза – они горели. Не яростью, не бешенством. Холодом. Тем самым, что сковывает легкие перед смертью.

Я бросила пистолет «Лису» и рванула к нему, ноги предательски дрожали.

– Ксандер, это я затеяла! Они просто…

– Молчи.

Его голос ударил, как кнут по обнаженной коже. Я замерла, сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку.

Ксандер шагнул ко мне. Медленно.

Каждый его шаг заставлял мое тело напрягаться, будто готовясь к удару.

– Я разберусь с ними позже, – прошипел он, и его дыхание обожгло мою кожу. – А сейчас ты ответишь за ослушание.

Я едва успела вдохнуть, как мужская рука впилась в мое запястье – жестко, без права на сопротивление. Резкий рывок, и мир перевернулся. Я взвизгнула, когда он перекинул меня через плечо, а его ладонь громко, болезненно шлепнула по моей заднице.

– Ай! Ксандер, я же…

– Тихо.

Он швырнул меня на диван, кожаная обивка холодно прижалась к спине, когда я отскочила от удара. Ксандер стоял надо мной, его тень будто поглощала всё вокруг. В уголке его рта дрожала та самая усмешка – опасная, обещающая боль и что-то еще…

– Ты выглядишь чертовски сексуально с оружием в руках, – голос был низким, как гром перед штормом. – Но это не значит, что тебе можно играть в мои игры без спроса.

Жёсткие пальцы впились в подол моего свитшота, в один миг ткань разорвалась с неприличным звуком. Холодный воздух коснулся обнаженной кожи, но тут же его ладони грубо скользнули по моей груди и сжали соски, заставив выгнуться от внезапной боли и невыносимого удовольствия.

– Ксандер…

– Уже мокрая, – прошипел он, и его пальцы грубо подцепили тонкую ткань трусиков, рванув ее. Я ахнула, когда мужская рука безжалостно провела между моих ног, собирая влагу, размазывая ее по коже.

– Шлюшке понравилось играть с мальчиками?

Его хриплый смех обжег, а два пальца резко вошли внутрь, заставив меня вскрикнуть. Я сжалась вокруг них, но Ксандер не давал передышки – его большой палец нашел клитор и начал ласкать его круговыми движениями. В глазах заискрилось, всё вокруг стало казаться каким-то нереальным.

– Но кончишь ты на мои пальцы.

Я не могла ослушаться. Тело вздрогнуло, волны удовольствия накатили с такой силой, что я закричала, сжимая его внутри себя.

Но Ксандер не остановился.

Его рука вцепилась в мои волосы, дернула, заставив встать на колени перед ним. Он приспустил штаны вместе с боксерами, и перед глазами возник его член – большой, жесткий, покрытый набухшими венами. Головка уже блестела от смазки, а я почувствовала острое желание ощутить её вкус на языке.

– Открой рот.

Я послушалась.

Ксандер вогнал его внутрь, грубо, глубоко, заставив захлебнуться. Слезы выступили на глазах, пока он трахал мой рот, заставляя смотреть в его горящие глаза.

Я задыхалась, стараясь расслабить горло, потом резко отстранилась, не разрывая зрительного контакта. В тёмных глазах мелькнуло недоумение, но он не остановил меня, когда я начала взбираться на его бёдра, медленно опускаясь.

Твёрдый член разрывал меня, заполнял до предела, но я продолжала, пока не почувствовала, как крепкие мужские бедра прижались к моим ягодицам. Перед глазами поплыли белые пятна.

Я услышала его рык, от чего внутри всё затрепетало ещё сильнее. Мои соки лились на его член, стекали по бёдрам. Ксандер обхватил меня ладонями и начал двигать, настраивать темп, а затем шлёпнул с такой силой, что глаза заслезились вновь.

Я закачалась, сжимая его внутри, глядя прямо в его темные глаза.

– Кому ты принадлежишь? – его ладонь легла на мою шею, и тогда он начал двигаться сам – жестко, без пощады, подбрасывая мое тело, вгоняясь в меня с такой силой, что я кончила почти сразу – с визгом, содрогаясь.

– Я твоя, Ксандер… – выдавила из себя.

Но этого было недостаточно.

Ксандер перевернул меня, швырнул на спину и вошел снова. Грубо. Безжалостно. Диван стучал в стену, а я кричала, цепляясь за него, кончая снова и снова. Ноги дрожали в мучительных судорогах, но он продолжал.

Воздуха становилось всё меньше, глаза закатились от безжалостной пытки.

– Ксандер…

И тогда он резко вытащил член, горячие струи спермы потекли на мою грудь, окропили живот. Я лежала, задыхаясь, содрогаясь всем телом. Ксандер наклонился и провел пальцами по моей коже, размазывая семя по всему телу.

– Ты моя, – его губы прижались к моему уху, голос был тихим и смертельно опасным.

И от этих слов между ног снова пробежала горячая дрожь.

Ксандер стоял надо мной, все еще с тяжелым взглядом, но напряжение в его плечах уже ушло. Он провел ладонью по моей щеке, грубо, но без злости.

– Ноги не слушаются? – в его голосе вдруг появились нотки чего-то… почти нежного.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Ксандер вздохнул – так, будто я заставила его сдаться – и подхватил меня на руки, прижав к своей груди.

– Нужно добавить тренировки на выносливость, – пробормотал он и понес меня в ванную.

Горячая вода обожгла кожу, смывая следы жестокого наказания. Ксандер поставил меня под душ, разделся сам и шагнул ко мне, закрывая своим телом от ледяных сквозняков.

Я прижалась лбом к мощной груди, чувствуя, как его руки медленно скользят по моей спине, стирая напряжение.

– Мне нечем заняться здесь, – прошептала я в его кожу.

Он хмыкнул, сжимая мои бедра.

– Это не повод убегать из дома за моей спиной.

– Но ты же сам учил меня стрелять!

– Чтобы ты могла защититься, а не развлекаться с моими людьми.

Я откинула голову назад, глядя в чёрные бездонные глаза. Вода стекала по его лицу, по жесткой щетине, по губам, которые только что заставляли меня кричать.

– Тогда пусти меня в серверную.

Его пальцы впились в мою кожу.

– Зачем?

– Я хочу помогать. Искать Давида.

Ксандер замер, изучая мое лицо.

– Ты не представляешь, о чем просишь.

– Представляю, – я прикусила губу и провела рукой по его груди. – Я не хочу сидеть сложа руки, пока ты работаешь.

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– И телефон, – добавила я быстро.

Ксадер рассмеялся – резко, неожиданно.

– Ты серьезно торгуешься сейчас?

– Да.

Он наклонился, прижал губы к моему уху.

– Ладно, черт с тобой, – Ксандер откинулся назад, глядя на меня со смесью злости и восхищения.

Я перебила его поцелуем, вцепившись в мокрые волосы. Он прикусил мою губу, заставив вскрикнуть, но я улыбалась.

Я победила.

Ну… почти.

Глава 27.

Аврора

Наше время

Я проснулась от мягкого, золотистого света, который пробивался сквозь полупрозрачные шторы, словно жидкое солнце, растекающееся по комнате. Лучи ласкали лицо, заставляя моргнуть и на секунду зажмуриться. В воздухе витала тишина, нарушаемая лишь размеренным тиканьем старинных часов на стене.

Мой взгляд невольно скользнул к прикроватной тумбочке – и сердце резко дрогнуло.

– Что?..

Я приподнялась на локти, шелковистая простыня соскользнула с плеча, а в груди что-то сжалось. Там, где ещё вчера был пистолет, лежал новенький iPhone в матовом черном чехле. Без единой царапины. Без намёка на пыль. Как будто он материализовался из воздуха.

Пальцы сжали холодный корпус, и я тут же проверила – да, сим-карта на месте. Даже контакты перенесены. Все. Без исключений.

Откуда у него мои контакты!?

Ксандер не спал эту ночь – провёл её в серверной, среди мерцающих экранов и проводов, ещё и возился с телефоном – с возвращением мне хоть какой-то связи с миром, который я потеряла.

Я быстро авторизовалась. Пальцы дрожали, отчего экран разблокировался не с первого раза. Первым делом – мама.

Гудки. Раз. Два. Три.

– Алло? – её голос прозвучал так знакомо, так тревожно, что в горле тут же встал ком.

– Мам, это я. Всё в порядке.

– Авви?! – её крик чуть не оглушил меня, и я на секунду отвела телефон от уха, словно боялась, что он сейчас треснет от напряжения. – Где ты?! Почему не звонила?! Что случилось?!

Перед глазами тут же возник образ мамы в этот момент: сжатые до белизны пальцы, морщинки у глаз, ставшие ещё глубже за эти месяцы. Она наверняка стояла посреди кухни, одной рукой упираясь в стол, как будто боялась упасть.

– Я… – голос дрогнул, но ложь уже была отточена. За этот месяц я научилась врать так, что сама почти верила. – Командировка. Срочная. За границей. Связь была ужасная.

– Ты хоть нормально питаешься? – её вопрос прозвучал так по-матерински, так нелепо в этой ситуации, что я невольно рассмеялась.

– Да, – в голосе прорвалось тепло. – Даже сырники готовлю.

Пауза. Она дышала в трубку, будто проверяла, не мираж ли это.

– Ты… позвонишь ещё?

– Обязательно. Поцелуй папу от меня, люблю вас!

Я положила трубку и закрыла глаза. Теперь можно было думать о другом.

Кухня встретила меня тишиной, только холодильник тихо гудел, нарушая безмолвие. Я быстро сварила кофе – крепкий, почти чёрный, как любил Ксандер, и с каплей сливок для себя. Аромат разлился по комнате, густой, обволакивающий, и на секунду я снова почувствовала себя той ассистенткой, что когда-то робко стучала в кабинет директора «Дредторна», в строгой юбке и на шпильках, ещё не зная, что за безупречным костюмом скрывается человек, способный развязать войну.

Но теперь я не ассистентка и не пленница. Кто я?

Дверь в серверную была приоткрыта, я вошла без стука. Ксандер сидел за столом, уткнувшись в мониторы, его плечи были напряжены, а пальцы с бешеной скоростью бегали по клавиатуре. На экранах мелькали строки кода, карты, лица.

– Кофе, – прошептала я, ставя чашку перед ним.

Он медленно поднял глаза на меня. Тот самый взгляд – ледяной, бездонный, способный парализовать. Но теперь я видела в нём что-то ещё. Что-то, что заставляло моё сердце биться чаще не только от страха.

– Спасибо, – его голос был хриплым от усталости.

– Спасибо за телефон, – пробормотала я в ответ, довольно улыбаясь.

– Ты звонила матери.

Не вопрос. Констатация.

– Да. Она волновалась.

– Хорошо, – он кивнул и потянулся к кофе.

– Филипп что-то нашёл? – я присела на краешек стола, игнорируя ноющую боль в бёдрах. Мышцы гудели – то ли от вчерашней тренировки, то ли от того, как Ксандер «наказал» меня за самовольство.

Его пальцы резко ударили по клавиатуре.

– Да. Появились следы, – он устало вздохнул, будто это не доставляло ему ни капли удовольствия. – Давид будто перестал прятаться.

Я сжала кулаки. Давид что-то задумал. Это всё может оказаться очередной ловушкой.

– Я пойду с тобой.

Ксандер замер. Потом медленно повернулся ко мне.

– Ты не готова.

– А когда я буду готова? – я встала, чувствуя, как гнев поднимается по спине жгучими волнами. – Когда он прикончит тебя? Или меня?

Ксандер поднялся. Его тело, огромное и опасное, заполнило пространство между нами. Он притянул меня к себе, пальцы впились в бёдра.

– Ты научишься стрелять. Научишься драться. Но не сегодня.

– Я могу помочь, – сказала твёрже. – Я финансовый аналитик. Разбираюсь в базах немного.

Ксандер приподнял бровь.

– Ты бросила учёбу.

– Разве я плохо справлялась, работая на тебя?

Пауза. Потом он отодвинулся, освобождая место рядом.

– Ладно, садись. Покажу, с чем имеем дело.

Я улыбнулась.

Это было начало.

Настоящее.

Я сидела, сгорбившись перед монитором, пальцы впивались в клавиатуру, будто пытаясь вырвать ответ прямо из цифрового хаоса. Экран мерцал, отбрасывая синеватый отблеск на моё лицо, а строки данных сливались в единый поток – транзакции, переписки, координаты. Филипп прислал свежие файлы, и на первый взгляд всё сходилось: Давид скрывался в промзоне под Мальмё. Слишком аккуратно. Слишком… правильно.

Мои пальцы замерли над клавишами.

– Подожди…

Я развернула карту, затем вбила запрос на архивные спутниковые снимки. Завод, указанный в данных, был заброшен ещё пять лет назад – ржавые каркасы цехов, разбитые окна, сорная трава, проросшая сквозь трещины в асфальте. Но на последних фото, сделанных месяц назад, во дворе чётко просматривались свежие следы шин, будто кто-то недавно разворачивал там машину.

Я углубилась в транзакции. Платежи шли через подставные фирмы, обёрнутые в слои фальшивых регистраций, но одна деталь резанула глаз: все счета были активированы в один день. Будто кто-то разложил пасьянс, аккуратно подводя нас к нужной карте.

– Чёрт!

Я резко вскочила, стул с грохотом откатился назад, и уже через секунду я ворвалась в соседнюю комнату. Ксандер стоял у окна, прижав телефон к уху, его низкий голос звучал монотонно – он отдавал распоряжения. Не дав ему закончить, я схватилась за мужское запястье.

– Это фальшивка! – вырвалось у меня, голос звучал резче, чем я планировала. – Давид хочет, чтобы ты поехал в Мальмё!

Ксандер медленно опустил телефон, его пальцы сжали корпус так, что суставы побелели. Глаза, холодные и острые, впились в меня.

– Объясни.

– Слишком чисто. Слишком логично, – я развернула ноутбук, ткнув пальцем в экран. – Все эти следы появились одновременно, будто их разложили по полочкам специально для нас. И вот что… последний платёж был вчера, но IP-адрес…– я переключила вкладку, выводя на экран строку цифр. – Он светится через прокси-сервер в Осло. Зачем Давиду маскироваться под Норвегию, если он, по нашим данным, сидит в Швеции?

Ксандер не ответил сразу. Его взгляд скользнул по данным, затем вернулся ко мне. В тишине комнаты слышалось только жужжание компьютера.

– Ловушка.

– Именно! – я кивнула. – Он знает, что Филипп взломает эти счета. Он ведёт нас туда, куда ему нужно.

Ксандер резко развернулся, его пальцы сомкнулись вокруг рукояти пистолета, лежавшего на столе. Когда он поднял голову, лицо было словно высечено из камня – ни тени сомнения, только холодная ярость.

– Тогда вопрос – где он прячется на самом деле.

Я уже делала шаг назад к двери, мысли лихорадочно перебирали варианты.

– Дай мне час. Я проверю все связанные с ним адреса за последние три месяца. Если он не в Мальмё, значит, где-то есть настоящий след…

Внезапно его рука взметнулась вверх, пальцы вцепились мне в подбородок, заставляя встретиться с его взглядом. Тёмные глаза, обычно такие расчётливые, сейчас горели ледяным пламенем.

– Ты уверена, что сможешь это найти?

Я не отвела взгляд, чувствуя, как дыхание обжигает кожу.

– Попробуй меня остановить.

Уголок его губ дрогнул – не улыбка, а скорее её тень, признание чего-то, что Ксандер не стал озвучивать. Он отпустил меня.

– Работай.

Я уже знала, что найду. Потому что Давид был умён, но у него была слабость – он обожал чувствовать себя умнее всех. А такие люди… они всегда оставляют намёк.

И я обязана его найти.

Мои пальцы лихорадочно выстукивали ритм по клавишам, словно пытаясь угнаться за бешеным пульсом мыслей. Глаза, покрасневшие от долгого напряжения, предательски слезились, но я стиснула зубы и продолжала вглядываться в монитор, где строки данных сливались в единый водоворот. Транзакции, перемещения, уличные камеры – Давид был тенью, но даже тени оставляют следы.

Я углубилась в архивные отчеты «Дредторна», пробираясь сквозь лабиринт цифр и кодов, пока мой взгляд не зацепился за странную запись:

«Ежемесячные расходы: содержание объекта "SL", Осло – 47 000 крон»

– Филипп, – мой голос звучал хрипло от усталости, я провела по строке, выделяя ее на экране. – Что это за объект? Его нет в списке активов.

В наушнике раздалось шуршание, затем голос Филиппа стал резким, почти натянутым:

– Подожди… О, черт. Это помечено как «резервный актив» под личным контролем семьи. Никаких дополнительных данных.

Я быстро открыла карту Осло, вбила координаты. Спутниковый снимок медленно проявился на экране, открывая вид на мрачное полуразрушенное здание, утопающее в спутанных зарослях плюща. Готические арки, некогда величественные, теперь походили на сломанные кости, торчащие из земли.

– Похоже на заброшенный театр, – пробормотала я, прищурившись, пытаясь разглядеть детали.

И в этот момент за моей спиной раздался резкий, почти болезненный вдох, заставивший меня обернуться.

Ксандер стоял в дверном проеме, его пальцы впились в спинку кресла так сильно, что обивка захрустела. Его лицо, обычно непроницаемое, было искажено чем-то незнакомым – не привычной холодной яростью, а чем-то глубже. Болью.

– «Северный лебедь», – прошептал он, и в его голосе прозвучала нота, которую я никогда раньше не слышала.

– Твой? – спросила я, медленно поднимаясь.

Ксандер сделал глоток воздуха, словно ему не хватало кислорода.

– Отцовский. Построил для матери. Она… – его голос дрогнул, – была балериной. Русской. Забытой, но великой.

Филипп присвистнул в наушнике, нарушая тяжелую тишину.

– Вот дерьмо. Последние три месяца расходы выросли втрое. Кто-то активно использует это место.

Я не отрывала взгляда от Ксандера.

– Давид там.

– Он знал, что ты никогда не сунешься в это место, – пробормотал Филипп.

Ксандер замер. Его глаза вдруг вспыхнули – не гневом, а чем-то диким, почти животным. И прежде чем я успела понять, что происходит, его руки обхватили мою талию, подняли в воздух и закружили в безумном, стремительном вихре.

– Ты невероятна, – прошептал он, и его губы нашли мои.

Это был не тот поцелуй, к которому я привыкла – не жесткий, не властный. Он был… другим. Благодарным. Нежным. Мои пальцы впились в широкие плечи, сердце колотилось так сильно, что казалось, вырвется из груди. Когда Ксандер наконец отпустил меня, я едва могла дышать.

– Значит, собираемся? – прошептала я, стараясь звучать тверже, чем чувствовала.

Его лицо тут же окаменело.

– Я еду. Ты остаешься.

– Что? Нет! – я шагнула к нему, сжимая кулаки. – Я нашла его, я имею право…

– Аврора, это не игра, – он взял меня за плечи, его пальцы впились в кожу. – Ты не представляешь, на что способен Давид.

Я не отступила. Подняла подбородок и встретилась с ним взглядом.

– Тогда тем более не оставишь меня одну гадать, жив ты или мёртв.

Его челюсть напряглась.

– И когда ты стала такой упрямой…

– Тебе ведь это нравится.

Тишина.

Затем Ксандер резко выдохнул, его пальцы разжались, скользнули по моим рукам и сцепились с моими.

– Ладно. Но ты делаешь только то, что я скажу.

Я кивнула, пряча улыбку.

– Конечно.

Он хмыкнул – прекрасно зная, что я вру. Но в глазах читалось что-то новое… Гордость?

– Готовься. Выезжаем через час.

– Подожди! – я схватила его за руку. – Если он ждет нас в Мальмё, значит, у него здесь должен быть наблюдатель. Кто-то, кто сообщит, когда мы двинемся.

Филипп зашевелился на другом конце провода:

– Девушка права. Давай я организую фальшивый выезд, пусть думают, что вы купились. А вы тем временем…

– Поймаем его там, где он не ждет, – закончил Ксандер. Его глаза горели холодным пламенем. – В нашем детстве.

Пока он отдавал распоряжения Филиппу, я смотрела на экран – на снимок разрушенного театра, где когда-то звучала музыка, а теперь царила лишь тишина.

Мы идем, Давид. И на этот раз у тебя не будет преимущества.

Ксандер думал, что защищает меня. Но он забыл – я уже не та испуганная девочка, что бежала от него четыре месяца назад.

Я стала равной.

И сегодня мы докажем это его брату.

Глава 28.

Ксандер

Наше время

Ледяной ветер впивался в кожу, как тысячи игл, но я даже не моргнул. Он лишь обжигал лицо, напоминая о том, что я всё ещё жив – хотя давно уже чувствовал себя скорее тенью, чем человеком. В голове, сквозь рёв стихии, стучало только одно имя, навязчивое, как пульс: Давид.

Родная кровь. Предатель.

Я медленно сжал кулаки, ощущая, как кожа натягивается над старыми шрамами – неровными, грубыми, будто карта всех моих поражений. Сколько их было? От ножей, пуль, осколков собственной империи, разлетавшейся на куски? Но самый глубокий шрам оставил не враг, а тот, кто должен был стоять рядом до конца.

«Мы же братья» – говорил он тогда, ещё мальчишкой, в полутьме этого самого театра. Его голос звенел от восторга, глаза блестели, как у ребёнка, нашедшего клад. «Мы всё сделаем вместе, никто нас не сломает.»

Ложь.

Я резко развернулся, шагнул к огромному окну, за которым клубился осенний мрак. Лишь редкие огни мерцали вдали, тусклые и одинокие, как забытые звёзды. Как тогда, в детстве, когда мы с Давидом прятались в театральной ложе, наблюдая за матерью на сцене.

Белое платье, развевающееся, будто паруса. Её руки – лёгкие, изящные, словно крылья. Русский балет, Шопен, её смех – звонкий, редкий, как солнечный луч в норвежской зиме.

А потом – тишина. Пустая сцена. Гроб, слишком большой для её хрупкого тела. И отец, который едва не похоронил себя в на дне бутылки, день за днём растворяясь в виски и безысходности.

Я выдохнул, ощущая во рту привкус горечи – не от виски, а от воспоминаний, которые жгли сильнее любого алкоголя.

– Всё готово, – раздался за спиной голос Авроры.

Я обернулся. Она стояла в дверях, одетая в чёрный тактический костюм, подчёркивающее каждую линию её стройного тела. Волосы, некогда рассыпавшиеся по плечам, теперь были туго убраны в пучок, ни единой пряди не выбивалось из идеального порядка. Ни намёка на ту робкую студентку, которую я встретил почти полгода назад.

«Вы торгуете смертью» – её глаза тогда были огромными, полными ужаса и детской наивности. А теперь? Теперь в них горел холодный огонь, ровный и безжалостный.

– Филипп прислал свежие данные, – она протянула планшет. – Давид усилил охрану. Всё по протоколу – двойные патрули, сканеры, глушилки.

Я взял устройство, пальцы автоматически пролистали файлы. Филипп координировал сеть информаторов, но даже он не смог вычислить Давида раньше Авроры. Я восхищаюсь своей маленькой пташкой.

– Ты уверена, что хочешь туда идти? – спросил я снова, хотя прекрасно знал ответ.

Она не дрогнула.

– Ты спрашиваешь в сотый раз.

– И буду спрашивать, пока не услышу «нет».

– Тогда готовься к вечному ожиданию.

Я стиснул зубы. Упрямая. Как и я. Как… мать.

Внезапно в памяти всплыло её лицо – бледное, уставшее, но всё ещё прекрасное. Она гладила меня по голове, шептала что-то по-русски, а я не понимал, но кивал, потому что её голос звучал, как музыка.

«Не дай злобе съесть тебя, сынок.»

Слишком поздно.

– Ладно, – я резко отложил планшет. – Но если что-то пойдёт не так – ты уходишь. Без споров.

Аврора открыла рот, чтобы возразить, но я перехватил её взгляд, вложив в молчание всю тяжесть приказа. На секунду она замерла, затем кивнула – коротко, резко, будто отрезала этим жестом все возможные возражения.

Я повернулся к оружию, разложенному на столе. Пистолеты, ножи, гранаты – всё, что нужно для семейного воссоединения.

Давид.

Когда-то я прикрывал его. Вытаскивал из драк, спасал от долгов, делился властью. А он…

Он подстроил аварию. Подсунул мне Аврору как козла отпущения. Разрушал мою империю, пока я гнил в тюрьме. В груди закипела ярость, чёрная и густая, как нефть.

Глухой рокот двигателей нарушил тишину ангара, разорвав её тяжёлыми, ритмичными вздохами стали и бензина. Я медленно провёл ладонью по капоту Range Rover Sport, ощущая под пальцами холодный металл бронированного корпуса. Надёжный и неприметный. Тонированные стёкла, непроницаемые, как ночь перед штормом, отражали тусклый свет ангарных ламп, словно бросая вызов любопытным взглядам.

Аврора стояла рядом, скрестив руки на груди. Её пальцы слегка сжимали собственные локти – жест, который я уже научился читать. Не нервозность – нетерпение. Она наблюдала, как последние члены группы захвата, молчаливые, как тени, рассаживаются по своим автомобилям. Их движения были отточены, без лишних слов, без суеты – как у тех, кто знает, что каждая секунда может стоить крови.

– Почему мы не летим? – её голос прозвучал резко, нарушая мои мысли. – На самолёте ведь было бы быстрее. Инга взахлёб рассказывала, как вы на нём летели за мной в Норвегию. Говорила, там кожаные кресла с подогревом.

Я усмехнулся, но не ответил сразу. Вместо этого позволил себе на мгновение задержать взгляд на её губах – они всё ещё были слегка поджаты, но уже не от злости. Скорее, от упрямства.

– Инга слишком много болтает.

– Но она права?

Я вздохнул, делая паузу, будто взвешивая, сколько правды она готова услышать.

– Насчёт кресел – да.

Аврора хмыкнула, но не сдавалась. В её глазах – не просто вопрос. Вызов.

– Так почему не летим?

Я открыл дверцу, жестом приглашая её внутрь. Металл скрипнул под моей рукой, как будто напоминая, что даже броня не вечна.

– Потому что «Дредкорп» знает мой бортовой номер.

Если Давид до сих пор копается в моих активах – а он копается, – то первое, что он проверит, это аэропорты. А я не хочу, чтобы нас встретили ракеты ПВО на подлёте к Осло.

Аврора задумалась, её тонкие пальцы разжались, скользнув по коже сиденья, прежде чем она бесшумно опустилась в кресло. Я сел за руль, захлопнул дверь. Звук был глухим, окончательным. Через секунду двигатель ожил, рыча низким, мощным гулом, будто зверь, которого только что разбудили.

Группа захвата уже выдвигалась – три чёрных внедорожника, сливающихся с темнотой. Мы поедем последними, чтобы контролировать ситуацию.

– Значит, вся операция – наземная? – уточнила Аврора, пока я выруливал из ангара.

Её голос был спокоен, но в нём чувствовалось скрываемое напряжение.

– Да. Незаметно – тихо, как мы любим.

За окном мелькали огни Вестероса – моей крепости. Скоро он останется позади. Аврора молчала, но я чувствовал её взгляд.

– А если бы не Давид… – она начала, но оборвала себя на полуслове.

Я понял и так.

– Если бы не он, мы бы улетели. Куда угодно, – я бросил на девушку быстрый взгляд. – Можешь начать выбирать точку на карте. Когда всё закончится, я покажу тебе всё, что захочешь.

Аврора повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то, чего раньше не было – предвкушение.

– Любую точку?

– Любую.

– Даже если это Бора-Бора?

– Даже если это чёртова Антарктида.

Она рассмеялась.

Настоящим смехом. Не искажённым болью. Не сдавленным ненавистью.

Я нажал на газ, не сумев сдержать улыбку.

Чёрная лента асфальта, бесконечно тянущаяся вперёд, растворялась в густой пелене ночи. По обе стороны, словно безмолвные стражи, выстроились сосны – их острые вершины вонзались в низкое, тяжёлое небо, изредка пропускающее бледные лучи луны. Я держал скорость ровно под сотню – достаточно быстро, чтобы не терять драгоценное время, но и не настолько, чтобы привлекать лишнее внимание.

Аврора сидела рядом, её пальцы нервно перебирали ремень безопасности, то затягивая его туже, то ослабляя. Тишина в салоне была густой, почти осязаемой. Голос девушки прозвучал неожиданно громко, словно вырвавшийся из глубин сознания.

– Твой отец… Сэмуэль, – она произнесла его имя осторожно, будто боялась, что он услышит. – Он знает, что Давид…

Её голос дрогнул на последнем слове, и я почувствовал, как напряглись мышцы спины, будто кто-то провёл по позвоночнику лезвием.

– Нет, – моё слово прозвучало резко, отрезая любые дальнейшие вопросы.

Но Аврора не сдавалась.

– А если узнает?

Я резко перестроился, обгоняя медленно плетущуюся фуру. Фары встречных машин на мгновение ослепили, оставив в глазах жгучие пятна.

– Он не узнает.

Она замолчала, но ненадолго. Её любопытство, словно живое существо, не давало ей покоя.

– А раньше… вы с Давидом были близки?

В памяти всплыли обрывки прошлого: старый театр, запах пыли и дерева, закулисье, где мы с братом прятались, пока мама репетировала. Давид смеялся, дёргал меня за рукав, его глаза блестели от восторга: «Смотри, она же как фея!»

– Были, – мой ответ прозвучал сухо, словно я выдохнул его сквозь зубы.

– Что… что его изменило?

Я сжал руль так сильно, что кожа на костяшках побелела.

– Деньги. Власть. То, что отец выбрал меня.

Сэмуэль никогда не скрывал: старший сын – его наследник. Давид получил бы пост, деньги, но не контроль. Видимо, ему этого показалось мало.

Аврора осторожно коснулась моего плеча, её пальцы были тёплыми даже через ткань рубашки.

– А твоя мама… Она…

– Не надо, – я резко сбросил газ, и машина дёрнулась, будто в знак протеста.

– Ты же сам сказал – когда всё закончится, мы улетим. Но я хочу знать, куда лететь. Кто ты. Кем ты был… до всего этого.

Я резко свернул на заправку. В зеркалах мелькнули тени машин группы захвата, рассредоточившихся по периметру. Двигатель заглох, и внезапная тишина оглушила. Я повернулся к Авроре, изучая её лицо – тревожное, будто она боялась моего гнева, но жаждала узнать ответ.

– Ты действительно хочешь это услышать? Прямо сейчас?

Она не отвела взгляд.

– Да.

Я глубоко вдохнул, словно собираясь нырнуть в тёмные воды прошлого.

– Мама умерла, когда мне было десять. Онкология, – мои слова звучали плоско, будто я читал чужую историю. – Отец запил, бизнес едва не рухнул. Я в четырнадцать уже сводил его балансы, в шестнадцать – договаривался с поставщиками. Давид… – губы искривились в подобии улыбки. – Давид играл в футбол и целовался с девчонками.

Аврора смотрела на меня, и в её глазах не было жалости. Только понимание.

– А потом?

– Потом отец очнулся. Увидел, что я могу больше, чем он. И… решил сделать меня своим преемником.

– А Давид?

– Давид перестал играть в футбол.

Я резко завёл двигатель – разговор окончен. Но Аврора, кажется, поняла главное: мы с братом когда-то делили одну комнату, а теперь нам не хватит и целого мира.

Темнота за окном сгущалась, как чернильная пелена, поглощая последние отблески городских огней, стирая границы между небом и землёй. Мы уже миновали размытые силуэты окраин Осло, и до «Северного лебедя» оставалось не больше получаса езды – тридцать минут, за которые можно было либо приготовиться к смерти, либо вспомнить, ради чего вообще стоит жить.

Я чувствовал её нервозность, Аврора сидела, сжав кулаки на коленях, пальцы впивались в ткань штанов, оставляя на ней морщинистые следы. Дыхание было чуть учащённым, но ровным – она контролировала его, как и всё в своей жизни. Взгляд, тёмный и острый, прикованный к дороге, казалось, прожигал лобовое стекло. Эта девочка больше не струсит. Но сегодняшняя встреча… это не просто очередная разборка, не рутинная стычка в тени портовых доков. Это конец. Для одного из нас.

Я не стал говорить пустых слов. Не стал обещать, что всё будет хорошо – мы оба знали цену таким обещаниям. Вместо этого медленно положил ладонь ей на бедро – твёрдо, без вопросов, без права на отказ.

Аврора вздрогнула, но не отстранилась.

Я начал поглаживать её ногу сквозь тонкую ткань, чувствуя под пальцами тёплое, живое напряжение мышц, эту знакомую дрожь, которую она так яростно пыталась подавить. Постепенно движения стали жёстче – я знал её тело, знал, как оно отзывается на мою хватку.

– Тебе нужно расслабиться, – я произнёс ровно, впиваясь пальцами в её плоть, оставляя красные полосы даже через ткань.

– Я расслаблена, – бросила она сквозь зубы, но веки дёрнулись, выдавая ложь.

Я усмехнулся, провёл рукой выше, к внутренней стороне бедра, чувствуя, как её нога дрожит под моим прикосновением.

– Врёшь как дышишь, солнышко.

– Ксандер… – голос был низким, предупреждающим, но в нём уже дрожала та самая слабина, которую я искал.

Я резко наклонился ближе, чувствуя, как её дыхание сбивается.

– Что? – прошептал я, губы в сантиметре от её уха. – Скажешь «нет»?

Не скажет. Не посмеет.

Мы оба это знали.

Мои пальцы молниеносно нашли застёжку её штанов, щёлкнули, как предохранитель. Аврора резко вдохнула, когда я проник под ткань, а пальцы сразу нашли её – горячую, влажную, уже готовую.

– Вот же, – я хрипло рассмеялся, чувствуя, как тело моей девочки дрожит. – Вся такая железная леди, а тут… мокрая, как в первый раз.

Аврора резко повернула голову, глаза вспыхнули, но я уже ввёл один палец внутрь – грубо, без прелюдий, заставив её вскрикнуть.

– Ты… невыносим, – она задыхалась, ногти впились в мою руку, но не отталкивали.

– Знаю, – я наклонился, губы почти касались уха. – Но ты течёшь от этого.

Тело ответило за неё – горячее, предательское сжатие вокруг моих пальцев. Я ускорил движения, безжалостно, методично, как будто допрашивал её плоть, выбивая признание.

– Ты кончишь для меня.

– Я… не смогу сейчас… – но её бёдра уже подались навстречу, говоря обратное.

– Лжёшь.

Я добавил давление, круговые движения вокруг её клитора – жёсткие, точные, как настройка прицела. Аврора запрокинула голову, зубы сомкнулись на нижней губе так сильно, что выступила капля крови.

– Ксандер… я…

– Ещё один протест, и в тебе окажутся не только пальцы.

Я усилил нажим, добавил второй палец, проник внутрь – ровно настолько, чтобы она почувствовала растяжение, чтобы её тело вспомнило, как это – быть моей.

И тогда она сломалась.

Тихий, сдавленный крик, судорога в животе, ногти, вцепившиеся в моё запястье – она кончила быстро, почти яростно, как будто её тело копило это напряжение слишком долго, как будто только сейчас позволило себе выпустить пар.

Я медленно вынул руку, наблюдая, как её грудь тяжело вздымается, как румянец заливает щёки.

Тишина.

Только тяжёлое дыхание, стук её сердца, который я чувствовал сквозь кожу. Аврора откинула голову на подголовник, глаза прикрыты, но я увидел, как длинные ресницы дрожат.

Я медленно поднёс пальцы к её лицу, заставив посмотреть на блестящую влагу. Она замерла, следя за моим движением – зрачки расширены, губы чуть приоткрыты от недавнего удовольствия.

– Хорошая девочка, – прошептал я и грубо провёл большим пальцем по пухлым губам, оставляя её же вкус на коже. – Теперь ты готова.

Она смотрела на меня. Глаза – тёмные, но в глубине… та самая искра, которая всегда сводила меня с ума. Двигатель рыкнул, и мы тронулись, оставляя позади последние огни перед въездом в промышленную зону.

Глава 29.

Аврора

Наше время

Двигатели заглохли, но в ушах всё ещё стоял гул – назойливый, как жужжание раненого шершня. Или, может, это была кровь, слишком громко стучавшая в висках, отмерявшая секунды, которых у нас оставалось так мало. Пальцы сомкнулись на рукояти пистолета, холодный металл впился в ладонь, и я отметила, как кожа под перчаткой становилась мокрой. Не от страха – от адреналина, что разливается по венам, густой и едкий, как дым от пороха.

Театр перед нами был похож на призрака из другого века. Когда-то его стены сверкали позолотой, а по мраморным ступеням скользили шлейфы платьев, но теперь от былого величия остались лишь облупившиеся узоры, колонны, изъеденные временем, словно кости древнего исполина, и высокие окна, отражавшие луну пустынными, мёртвыми глазами. Раньше это место было просто заброшенным. Теперь – оно охранялось. И не просто так.

– Изменения, – голос Филиппа в наушнике прозвучал чётко, но с лёгкой статичной рябью, будто он говорил сквозь стену огня. – Тепловые датчики фиксируют минимум восемь человек. Входы заминированы, причём хитро – если пойдём напролом, взрывная волна разнесёт половину здания.

Я перевела взгляд на Ксандера. Его лицо оставалось непроницаемым, словно высеченным из гранита, но в глазах, холодных и острых, как лезвие, бушевала ярость. Такая, от которой по спине пробегали мурашки.

– И какой у нас план? – спросила я, сжимая зубы, чтобы голос не дрогнул.

Он медленно повернулся ко мне, и лунный свет скользнул по точёным скулам, очерчивая жёсткие линии.

– Они ждут нас у главного входа. Значит, мы зайдём через крышу. Группа заходит с тыла и блокирует все выходы.

– Через крышу? – я непроизвольно подняла голову, взглянув на высокий шпиль театра, уходящий в чёрное небо.

– Там всего один человек. Остальные сосредоточены на нижних этажах. Филипп отключит сигнализацию, но у нас будет не больше трёх минут, пока не сработает аварийная система.

Три минуты. Восемь вооружённых до зубов профессионалов. И где-то внутри – Давид, уверенный, что держит все нити в своих руках.

– А если…

– Если что-то пойдёт не так – отходим к точке эвакуации. Без споров, – его голос был твёрдым, как сталь, и в нём не оставалось места для возражений.

Я кивнула, но внутри что-то сжалось в тугой, болезненный узел. Нет. Я не побегу. Не в этот раз.

– И как мы попадём на крышу?

Ксандер достал из кармана небольшой пульт, его пальцы скользнули по кнопкам с привычной точностью.

– Диверсия.

В следующее мгновение где-то в глубине здания раздался глухой, сдавленный взрыв. Окна задрожали, из-за угла повалил густой дым, и почти сразу раздались крики, топот сапог по мрамору – охрана рванула к месту предполагаемого прорыва.

– Идём, – Ксандер схватил меня за руку, и мы рванули вперёд, к пожарной лестнице, чьи ржавые ступени скрипели под нашим весом, будто предупреждая врагов. Сердце колотилось так сильно, что казалось – его удары эхом разносятся по всему зданию.

На крыше действительно был только один охранник. Ксандер сработал быстро, без лишнего шума – одно резкое движение, и тело бесшумно осело на бетон.

– Ты готова? – он бросил на меня взгляд, и в его глазах был не приказ. Вопрос.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как страх сжимается где-то глубоко внутри, уступая место холодной, кристальной ясности.

– Да.

Ксандер кивнул и подал знак группе.

Дверь на крышу открылась с тихим скрипом, словно само здание нехотя впускало нас внутрь. Темнота театра сгущалась, словно живая субстанция – тяжелая, обволакивающая, почти осязаемая. Она липла к коже, пропитывала одежду, проникала в лёгкие с каждым тихим вдохом. Мы двигались бесшумно, как тени, скользя вдоль стен, покрытых бархатистой пылью забвения.

Ксандер шёл впереди, его силуэт растворялся в черноте, лишь изредка подсвечиваясь бледными бликами от далёких аварийных ламп. Он действовал с пугающей, хищной грацией: один резкий удар – и охранник осел на пол без звука; короткая вспышка выстрела с глушителем – и ещё одно тело бесшумно сползло в темноту.

Я следовала за ним, стараясь дышать ровно, но сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из грудной клетки. Его стук отдавался в висках, гулкий и неровный, и я боялась, что этот звук разнесётся по коридору, выдаст нас.

Не мешай. Не споткнись. Не подведи его.

Мы спустились по узкой, крутой лестнице, ступени которой скрипели под ногами, словно шепча предостережения. Заброшенное фойе встретило нас полумраком: когда-то роскошные хрустальные люстры теперь висели, покрытые паутиной, их осколки мерцали на паркете, как рассыпанные звёзды. Где-то впереди, за аркой, слышались приглушённые голоса – Давид явно ждал гостей. Но не таких.

Ксандер резко поднял руку, заставив меня замереть, и жестом указал на массивную колонну, покрытую потрескавшейся позолотой.

– Стой здесь, – его голос был едва слышен, но каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь.

Он растворился в темноте, словно стал её частью, и я осталась одна, прижавшись спиной к холодному мрамору. Пальцы сжимали рукоять пистолета, где-то капала вода – медленно, размеренно, словно отсчитывая последние секунды чьей-то жизни.

И вдруг – шорох за спиной.

Прежде чем я успела обернуться, грубая мужская ладонь больно зажала мне рот, а лезвие ножа прижалось к горлу, такое острое, что кожа уже горела от тонкого пореза.

– Не двигайся, – прошептал чужой голос, и дыхание незнакомца обожгло шею.

Ледяной ужас сковал тело. Я почувствовала, как капля крови скатывается по коже, тёплая и липкая.

– Ксандер! – рявкнул наёмник, и его крик эхом разнёсся по пустому фойе. – Как ты додумался привести с собой девчонку!

Тени шевельнулись.

И он появился.

Медленно, словно возникая из самой тьмы. Его лицо было каменным, но в глазах – в этих холодных, бездонных глазах – вспыхнуло что-то опасное.

– Брось оружие и сдайся, – мужчина прижал нож сильнее, и я стиснула зубы, чувствуя, как сталь впивается глубже. – Тогда, возможно, мы оставим её в живых, после того, как пустим по кругу, – он хрипло рассмеялся.

Ксандер не моргнул, он медленно поднял руки вверх, не выпуская оружие из пальцев.

Нет. Нет, нет, нет!

Мысль пронеслась, как молния:

Ты не та, кем была четыре месяца назад. Ты научилась стрелять. Ты не позволишь так с собой обращаться.

Я резко вдавилась назад, чувствуя, как локоть с хрустом врезается в рёбра нападавшего. Он ахнул, лезвие дрогнуло – и в следующий миг я рванулась в сторону, выхватывая пистолет.

Выстрел.

Грохот оглушил меня, отдался в костях, заполнил всё сознание. Наёмник захрипел, его глаза – такие живые, такие человечные – расширились в ужасе, а потом он рухнул на пол, тяжело, как мешок с камнями. Кровь растекалась по паркету, тёмно-алая, почти чёрная в этом свете.

Я задрожала.

Я только что… убила человека.

Пальцы онемели, дыхание перехватило. Я смотрела на кровь, на тело, на пистолет в своей руке – и мир вокруг поплыл, как в лихорадочном бреду.

И вдруг – сильные руки схватили меня за лицо.

– Смотри на меня, – прошипел Ксандер.

Я подняла глаза. В его взгляде не было ни осуждения, ни жалости. Только гордость.

– Ты всё сделала правильно. Либо они тебя – либо ты их.

И прежде чем я успела что-то сказать, он притянул меня к себе и поцеловал – жёстко, почти болезненно, как печать, как клеймо. Его губы были холодными, но в них горел огонь, и когда он отпустил меня, на языке остался вкус железа – то ли его крови, то ли моей.

– Добро пожаловать в мой мир, Аврора, – прошептал Ксандер.

Темнота театра сгущалась вокруг нас, как тяжёлый бархатный занавес, пропитанный вековой пылью, медным привкусом крови и сладковатым запахом лжи, въевшейся в эти стены. Мы продвигались глубже, шаг за шагом, в самое сердце этого проклятого места – к сцене, где когда-то парила в танце их мать, где теперь скрывался Давид, словно паук в центре своей паутины.

Я шла за Ксандером, едва различая его силуэт в непроглядном мраке. Каждый наш шаг отдавался глухим эхом, будто само здание вздыхало под тяжестью наших шагов, будто стены шептались за нашей спиной, вспоминая былые трагедии.

– Ты уверен, что он здесь? – прошипела я, сжимая холодный металл пистолета. Ладонь вспотела, но пальцы не дрогнули.

Ксандер замер на мгновение, его плечи напряглись под тонкой тканью, обтягивающей стальные мускулы, готовые в любой миг взорваться движением. Он не обернулся, но я почувствовала, как его дыхание стало чуть глубже, чуть медленнее – он собирался с мыслями.

– Брат здесь, – его голос был тише шелеста опадающего листа, но в нем звучала сталь.

Мы продвигались дальше, разбитые декорации валялись под ногами, словно кости древнего зверя, растерзанного временем. И тогда я увидела его.

Давид.

Он стоял в луже лунного света, пробившегося сквозь разбитый купол, словно сама ночь выделила его из тьмы. Его улыбка была холодной и острой, как нож, который он вонзил в спину родного брата.

– Наконец-то, Ксандер.

Голос Давида разлился по залу, мягкий, почти ласковый, но с ядом на кончике каждого слова. Ксандер замер, но не отпрянул. Его пальцы едва заметно сжались вокруг оружия.

– Братец.

– Что, не рад меня видеть? – Давид сделал шаг вперед, руки небрежно засунуты в карманы, будто мы встретились в кафе, а не в этой разрухе. – А я так ждал.

– Ты знаешь, зачем я здесь.

– Конечно, – Давид рассмеялся, и звук этот был похож на звон разбитого стекла. – Ты пришел убить меня. Как хороший сын.

Ксандер не шелохнулся, но я видела, как тень пробежала по его лицу.

– Ты предал семью и думал, я позволю тебе уйти? Отец поймет. Он знал, чем это закончится.

– Семью? – Давид покачал головой, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, почти безумное. – Ты все еще веришь в эту сказку? Отец всё спланировал, Ксандер. Ты просто последний, кто это понял.

Я видела, как пальцы Ксандера сжались на рукояти пистолета, сухожилия на тыльной стороне ладони резко обозначились.

– Врешь.

– Проверь, – Давид развел руками, будто предлагая объятья, но в этом жесте не было ничего, кроме насмешки. – Он уже в самолете. С новыми друзьями.

– Какими друзьями?

– Американцами.

Тишина повисла между ними, густая, как смола.

– Они платят вдвое больше, чем европейцы, – продолжил Давид, медленно обходя нас, как хищник, играющий с добычей. – Но ты… ты слишком честный для этого, да? Настоящий рыцарь картеля. Наследник, который не умеет гнуть спину.

Ксандер не двигался, но я видела, как его взгляд стал острее.

– Отец…

– Отец решил, что ты лишний.

И тут раздался выстрел.

Давид рухнул на колено, его пальцы впились в простреленную чашечку, и я услышала хруст – то ли кости, то ли его сжатых зубов. Он застонал, но звук тут же превратился в хриплый смешок, полный боли и безумия.

– Дьявол! – прошипел он, запрокидывая голову, чтобы взглянуть на брата.

Я видела, как спина Ксандера напряглась – не просто от ярости, а будто под тяжестью невидимого груза, внезапно обрушившегося на его плечи. В его глазах мелькнуло что-то страшное. Не просто гнев. Растерянность?

И в этот момент я заметила движение.

Давид, стиснув зубы, сквозь боль, левой рукой потянулся за пистолетом, валявшимся в полуметре от него. Его пальцы дрожали, но упрямо ползли к оружию, будто даже сейчас, истекая кровью, он не мог смириться с поражением.

– Ксандер!

Я не думала.

Мой палец уже лежал на спусковом крючке, тело действовало на автомате.

Выстрел.

Глухой удар, вспышка. Пуля ударила Давида в плечо, откинув назад. Он ахнул, его тело дернулось, но глаза, полные ненависти, все еще горели.

Ксандер резко обернулся, его взгляд скользнул по мне, потом – по Давиду.

– Он… он хотел… – мой голос дрожал, но руки оставались неподвижными.

– Знаю.

Ответ был холоден, как сталь. Он повернулся к Давиду, шагнул ближе, и тень от его высокого силуэта накрыла брата, словно саван.

– Где отец?

Давид, хрипя, усмехнулся. Кровь выступила на губах, а взгляд стал мутным, но в нем все еще тлела злорадная искра.

– Уже далеко, – он с трудом поднял голову, ухмыляясь. – И ты ничего не сможешь с этим сделать.

Ксандер наклонился, поднял пистолет, медленно, будто взвешивая его в руке. Пальцы сжали рукоять, металл блеснул в тусклом свете.

– Ошибаешься.

Он взвел курок.

Тишина натянулась, как струна, но выстрела не последовало. Вместо этого Ксандер резко развернулся и ударил Давида рукоятью по виску. Тотчас тело брата обмякло, голова беспомощно упала на плечо.

– Мы берем его с собой, – сказал он, глядя на меня. В чёрный глазах читалось что-то тяжелое, невысказанное. – У меня есть вопросы.

Я кивнула, пряча пистолет в кобуру. Но внутри все сжималось от холодного предчувствия. Одно я знала точно – эта игра только начиналась.

И теперь мы играли по-крупному.

Наручники со скрипом впились в запястья Давида, сдавливая бледную кожу до алых полос, будто змеи, вцепившиеся в добычу. Он был без сознания, но я все равно задерживала дыхание, словно даже его неподвижное тело таило в себе угрозу. Казалось, вот-вот его веки дрогнут, губы растянутся в той самой ухмылке – холодной, насмешливой, мерзкой.

– Всё… готово… – мой голос прозвучал чужим, будто его вырвали из самой глубины, где прячется страх, стыд и что-то ещё – что-то, что я не решалась назвать.

Ксандер стоял рядом, его профиль резко вырисовывался в полумраке, подсвеченный мерцанием единственной лампы. Он не ответил, лишь кивнул и поднёс рацию к губам.

– Дело сделано. Приберитесь тут.

Его голос был ровным, будто он отдавал обычный приказ, а не хоронил последние остатки родственных уз. Но я видела, как напряглась его челюсть, как тень пробежала по его лицу – на мгновение, не больше. Миг, за который он позволил себе что-то почувствовать.

Ксандер наклонился, подхватил тело Давида с неестественной лёгкостью и перекинул через плечо. Мы двинулись к выходу, я шла следом, стараясь не смотреть на тёмные пятна на полу, на разбросанные осколки стекла, на эту пустоту, которая теперь навсегда останется здесь – немым свидетелем того, что уже нельзя изменить.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, и я вдохнула резко, жадно, будто могла смыть им вкус крови с губ. Ксандер молча швырнул Давида в багажник внедорожника, крышка захлопнулась с глухим стуком, словно ставя точку в этом безумии.

– Садись.

Голос был твёрдым, но не резким. Почти… бережным. Я забралась на пассажирское сиденье, и только когда двигатель заурчал, а фары рассекли тьму, до меня начало доходить – что-то сломалось. Навсегда.

– Так… значит, это правда? – мой голос дрогнул, словно я говорила сквозь туман. – Твой отец… он действительно предал тебя? Ради денег?

Ксандер сжал руль до скрипа кожи, но ответил ровно:

– Он предал не меня. Он предал картель. А это значит – подписал себе смертный приговор.

– Но… почему? – я не могла понять.

– Потому что алчность – единственный бог, в которого он верит, – его слова были острыми, словно бритва. – Американцы предложили вдвое больше. Я отказался играть в их игры, и тогда он решил, что я – лишнее звено.

Я сглотнула, но ком в горле не исчез.

– А… а что теперь будет?

Ксандер резко свернул на пустынную трассу, его глаза в темноте горели хищным блеском.

– Теперь? – губы искривились в чём-то, что не было улыбкой. – Теперь он узнает, что ошибся.

Я вдруг осознала, что дрожу. Не от холода – от страха, от осознания того, что назад дороги нет.

– А… а что будет с нами? – прошептала я. – Я ведь теперь в этом… замешана.

Ксандер на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня. В его глазах было что-то… почти человеческое. Сожаление?

– Да, ты уже давно в этом, Аврора. С того момента, как встретила меня на парковке «Дредторн Холдинг». Но я со всем разберусь, я не позволю никому тронуть тебя.

И тогда слёзы хлынули сами, я была не в силах их сдержать. Они лились без остановки, застилали глаза, скатывались вниз, образуя тёмные пятна на одежде, словно следы от ножевых ранений.

– Ты думаешь, я не понимаю, что сделал с твоей жизнью?

Его голос прозвучал так тихо, что его едва можно было разобрать – хриплый, сдавленный, будто каждое слово давило ему на грудь. Машина резко свернула на просёлок, колёса взметнули пыль, прежде чем двигатель заглох, оставив нас в гробовой тишине. Она была оглушающей, как после взрыва – ни звука, кроме прерывистого дыхания и бешеного стука сердца в висках.

Я открыла рот, но ответ застрял в горле. Ксандер повернулся ко мне, и в его глазах плясало что-то дикое, неукротимое. Как будто под тонким слоем льда бушевало пламя, готовое прожечь всё на своём пути.

– Ты не должна была оказаться в этом аду, – его голос дрогнул, и он резко сжал кулаки, сухожилия на тыльной стороне ладоней выступили резкими тенями. Он боролся с собой – я видела это по тому, как напряглась его челюсть, как глубже обычного легли морщинки у глаз. – Я тысячу раз прокручивал этот момент, когда впервые увидел тебя.

Ксандер замолчал, будто слова застряли в горле, обжигая изнутри. Его пальцы, всегда такие уверенные, дрогнули, когда он коснулся моего лица, смахнув слезу.

– Должен был оттолкнуть. Должен был заставить тебя бежать. Но я… —голос сорвался, и он резко вдохнул, будто ему не хватало воздуха. – Я оказался слаб. Потому что ты… Ты единственное, что осталось настоящего в этом дерьмовом мире.

Его пальцы скользнули по моей шее, оставляя за собой мурашки. В прикосновении ощущались жестокость и нежность одновременно, будто Ксандер боялся, что я растворюсь у него в руках.

– И если бы мне пришлось снова выбирать – между картелем, властью, даже собственной жизнью… – его губы искривились в чём-то, что могло бы быть улыбкой, если бы не боль, застывшая в глазах. – Я всё равно выбрал бы тебя.

В этот момент я забыла, как дышать. Воздух застрял в лёгких, сердце сжалось так сильно, что стало больно. Его слова вонзились в сознание. Это было слишком. Слишком честно. Слишком страшно.

– Это… это и есть твоё «разберусь»? – прошептала я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, будто пытаясь вырваться наружу.

Ксандер рассмеялся – коротко, беззвучно.

– Нет. Это моё «я не смогу жить, если тебя не станет».

И тогда его руки сжали мои с такой силой, будто он пытался вдавить их в свою плоть, сделать частью себя.

– Ты теперь моя слабость. И единственная причина, по которой я ещё дышу, – слова повисли в воздухе, жгучие и неотвратимые, как приговор.

И вдруг что-то внутри перевернулось.

Я подняла глаза и встретила его взгляд – тёмный, бездонный, полный той же боли, что сидела и во мне.

– Тогда мы оба слабые, – мой голос прозвучал тише шороха листьев, но Ксандер услышал. Его веки дрогнули, в глазах мелькнуло недоверие, а затем – что-то хрупкое, почти беззащитное. Я медленно высвободила руку из хватки и коснулась его щеки. Провела пальцем по шраму над губой. – Потому что я тоже… – голос сорвался, но я сделала вдох и закончила, заставляя каждое слово звучать чётко, – …выбрала бы тебя. Даже зная, чем это закончится.

Ксандер замер. Казалось, даже его сердце перестало биться. А потом руки впились в мои плечи и притянул так близко, что наши лбы соприкоснулись. Горячее дыхание обожгло губы.

– Ты с ума сошла, – прошептал он, но в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Только облегчение. И что-то ещё – что-то тёплое и опасное, от чего по спине пробежали электрические разряды.

Я улыбнулась.

– Да. Но это твоя вина.

В этой тесной машине, пахнущей кожей и порохом, вдруг стало тепло. Ксандер рассмеялся – по-настоящему, глухо, счастливо – и прижал мою ладонь к своей груди, прямо над сердцем.

– Тогда добро пожаловать в ад, соучастница.

Его губы накрыли мои, стирая последние сомнения.

А за окном, в чёрной бездне ночи, мерцали далёкие огни – тусклые, размытые, будто мир за пределами этого автомобиля уже перестал существовать. Они напоминали, что выхода нет.

Но крепкие мужские руки, сплетённые с моими, говорили обратное.

Глава 30.

Аврора

Наше время

Рассвет над норвежским аэродромом разливался бледно-золотым сиянием, окрашивая крыло самолета в перламутровые тона. Холодный воздух был свеж и прозрачен, словно хрусталь, а первые лучи солнца дрожали в каплях росы на траве. Но эта красота казалась мне насмешкой – мы бежали не навстречу свету, а в новые тени.

Ветер, уже не столь резкий, как ночью, играл прядями моих волос, когда мы шли к черному самолёту с едва заметной золотой гравировкой «DT» на хвосте. В утреннем свете самолет выглядел еще величественнее – хищный, но изысканный, как и всё, что принадлежало Ксандеру.

«Это не просто самолет, это летающий особняк», – вспомнился мне восторженный голос Инги. Тогда я представляла себе нечто роскошное, но реальность превзошла ожидания.

– Входи.

Его голос прозвучал за моей спиной, низкий и спокойный, но с привычной нотой приказа. Он не толкал меня, но его присутствие само по себе было давлением.

Я шагнула внутрь – и на мгновение забыла о беге, о страхе, о Давиде.

Чёрные кожаные кресла, мягкие, как облака, свет хрустальных светильников, дробящийся в бокалах с темно-рубиновым вином. Бар, отделанный черным деревом, сверкал стеклом и полированным металлом. В воздухе витал аромат кожи, дорогого табака и чего-то неуловимого – власти, денег, опасности.

– Ну как?

Ксандер прошел мимо, скидывая пальто на одно из кресел. Его движения были привычно точными, без лишней суеты.

– Инга не преувеличивала, – пробормотала я, опускаясь в кресло у иллюминатора. Оно оказалось настолько мягким, что я чуть не провалилась в него, как в пучину.

Ксандер хмыкнул, наливая себе виски. Золотистая жидкость переливалась в стакане, ловя блики света.

– Здесь есть все, чтобы работать, отдыхать… или скрываться.

Я кивнула, но мой взгляд уже скользнул к охранникам, втаскивающим в салон бесчувственное тело Давида. Его светлые волосы слиплись от крови, пальцы безвольно свисали, а лицо было бледным, как у мертвеца.

«Так же, как тогда…»

Воспоминание ударило внезапно – холодный каменный пол подвала, запах сырости, наручники, впивающиеся в запястья. Давид стоял надо мной, его голос звучал мягко, почти ласково, когда он объяснял, что это «необходимость», что он «не хотел», но я «не оставила ему выбора».

А потом – укол.

Пустота.

– Не переживай, он не проснется.

Голос Ксандера вырвал меня из воспоминаний. Он протянул мне стакан с водой, но я лишь сжала пальцы на подлокотниках, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.

– А если всё-таки проснется?

Ксандер отхлебнул виски, не отрывая от меня взгляда.

– Тогда я вколю вторую дозу.

Ни колебаний. Ни сомнений.

Двигатели взревели, самолет тронулся, и через мгновение мы уже оторвались от земли. Я прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как огни аэродрома тают вдалеке, словно последние искры нашего прошлого.

Рассветное солнце, пробивающееся сквозь облака, заливало салон самолета мягким золотистым светом. Я сидела, скрючившись в кресле у иллюминатора, пальцы судорожно сжимали и разжимали подлокотники. Каждый нерв в моем теле был натянут до предела – после всего, что произошло, расслабиться казалось невозможным. Где-то в глубине салона лежал Давид, и сама мысль об этом заставляла желудок сжиматься в болезненном спазме.

Ксандер сидел напротив, длинные пальцы перебирали документы, но я чувствовала, как его взгляд периодически скользит по мне. Этот изучающий, пронизывающий взор, от которого невозможно скрыться. Когда я в очередной раз вздрогнула от звука работающих двигателей, он резко отложил бумаги в сторону.

– Достаточно, – его голос прозвучал как удар хлыста. Прежде чем я успела что-то сказать, он уже стоял передо мной. – Встань.

Мои колени дрожали, но я подчинилась. Ксандер не стал ждать – его сильные руки обхватили мою талию, и в следующее мгновение я оказалась у него на коленях. Мускулистые бедра были твердыми подо мной, а запах – смесь дорогого парфюма, кожи и чего-то неуловимо мужского – ударил в нос, вызывая странное головокружение.

– Ты изводишь себя, – прошептал он, его губы почти касались моего уха. Одна рука легла мне на спину, другая запуталась в волосах, мягко, но неумолимо притягивая мою голову к крепкому плечу.

Я попыталась вырваться, но его объятие только усилилось.

– Не сопротивляйся, – дыхание обжигало кожу. – Ты в безопасности. Здесь. Со мной.

Ксандер начал медленно расчесывать мои волосы пальцами, затем спустился к шее, делая круговые массажные движения. Каждое прикосновение словно вытягивало напряжение, накопившееся за эти страшные дни. Я чувствовала, как мое тело постепенно расслабляется против собственной воли.

– Закрой глаза, – приказал он, и я послушалась. Его ладонь легла на мои веки, мягко прикрывая их. – Дыши. Глубже.

Я вдыхала его запах, чувствовала ритм его сердца под щекой. Мужская рука теперь медленно гладила мою спину большими плавными движениями – от плеч до поясницы и обратно.

– Спи, – его губы коснулись моего виска, голос стал тише, но от этого только тверже. – Я не позволю никому тебя тронуть.

Последнее, что я запомнила перед тем, как погрузиться в забытье – это крепкие руки Ксандера, его дыхание в моих волосах и странное чувство, что в этом жестоком мире есть одно место, где я действительно защищена. И этим местом оказались объятия человека, который сам был воплощением опасности.

Мы приземлились на частной полосе под Петербургом, где уже ждал черный бронированный Maybach. Давида загрузили в багажник, словно мешок с мусором, а мы с Ксандером сели сзади.

– Домой, – его голос был строгим, но водитель даже не кивнул – просто тронулся с места. Машина заскользила по дороге бесшумно, как тень.

Я смотрела в окно, на мелькающие огни города, но перед глазами стояло другое – заброшенный театр, нож у моего горла, кровь на старом паркете, пистолет в моих дрожащих руках.

– Ты слишком напряжена, – Ксандер не глядя взял мою руку, его пальцы аккуратно сжали мои. – Расслабься.

Я попыталась высвободиться, но хватка усилилась.

– Легко сказать.

Ксандер наконец повернулся ко мне, и в его глазах горел знакомый холодный огонь.

– Я всё понимаю – его голос стал тише. – Но сейчас не время дрожать.

Я закусила губу, но кивнула.

Через сорок минут мы въехали в ворота его особняка. Освещенные фасады, идеально подстриженные газоны, безмолвные охранники у входа – всё, как было и раньше.

Только теперь здесь, в подвале, будет новый «гость».

– Тащите его вниз.

Ксандер вышел из машины, даже не оглянувшись на своих людей, которые уже открывали багажник. Я последовала за ним, чувствуя, как усталость накрывает меня с головой.

Морозный воздух подвала впивался в легкие, как тысячи ледяных игл, когда мы спускались вниз по узкой, скрипящей лестнице. С каждым шагом сырость и запах ржавого металла становились все гуще, обволакивая, проникая под кожу. Это место дышало молчаливой жестокостью – будто сами стены, покрытые плесенью и тенями, были созданы для того, чтобы вытягивать из людей правду, выворачивая души наизнанку.

Охранники волокли Давида, его тело – тяжелое, безвольное – скользило по бетону, оставляя за собой едва различимый след. Его руки болтались, пальцы слегка подрагивали – последние отголоски сопротивления, подавленного химией и силой. Ксандер шел впереди, его высокая фигура отбрасывала на стены искаженную тень, которая, казалось, пожирала весь свет, оставляя после себя только тьму.

– Здесь, – его голос прозвучал тихо, но с такой четкостью, будто нож рассек воздух. Он кивнул в сторону массивного стального кольца, вмурованного в стену.

Мужчины резко приподняли Давида, их пальцы впились в его плечи, и звяканье наручников, сцепившихся с цепью, прозвучало как последний гвоздь в крышку гроба его свободы. Тело осело на колени, голова упала на грудь, пряди волос скрыли лицо, словно вуаль, за которой уже не было ничего человеческого.

Я скрестила руки, чувствуя, как под кожей бегут мурашки – не от холода, нет. От того, что кровь в жилах густела, превращаясь в жидкий огонь.

– Он точно очнется? – мой голос прозвучал резче, чем я хотела. Взгляд скользнул к Ксандеру, который доставал из кармана еще один шприц, тонкий и смертоносный, как жало змеи.

– Очнется, – ответил он, и в его интонации была та же мягкость, с какой говорят с ребенком перед тем, как сделать ему больно. – Просто ему нужно… помочь.

Ксанде резко вонзил иглу в шею Давида, и тот вздрогнул всем телом, будто его ударило током. Сначала – только судорога, потом хриплый, прерывистый вдох, словно он заново учился дышать. Пальцы дернулись, цепь звякнула, и этот звук, металлический и холодный, отозвался эхом в подвале.

– Доброе утро, брат, – Ксандер присел перед ним на корточки, его лицо теперь было на одном уровне с Давидом. Он улыбался, но в этой улыбке не было ничего, кроме ледяного любопытства хищника, наблюдающего за агонией жертвы.

Давид медленно поднял голову. Его глаза – такие же опасные, как у Ксандера, но лишенные той жестокой силы – сфокусировались с трудом, будто сквозь густой туман.

– Где… – его голос был хриплым, словно горло перерезали, а потом зашили обратно.

– Ты дома, – Ксандер провел пальцем по цепи, словно проверяя ее прочность.

Давид попытался пошевелиться, но металл врезался в запястья, не давая даже согнуть руки. Он окинул взглядом комнату – серые стены, тусклый свет, меня – и его губы искривились в гримасе, наполовину боли, наполовину презрения.

– Значит, она все-таки убедила тебя, что не виновата?

Я сжала кулаки, оставляя на коже ладоней полумесяцы. Ксандер встал, медленно обошел Давида, его шаги были бесшумными, как у тигра, загоняющего добычу в угол.

– Папа будет очень разочарован, – он наклонился так близко, что губы почти касались уха брата. – Он верил, что ты справишься.

Давид резко дернулся, его лицо исказила ярость, но в глазах мелькнуло что-то еще – страх?

– Он использовал меня! Как и тебя!

– О-о, – Ксандер выпрямился, делая паузу, словно давая этим словам просочиться в сознание, как яд. – Какое откровение.

Я видела, как дрожат руки Давида – от химии в крови или от осознания, что игра проиграна?

– Ты думаешь, я не понимал? – Ксандер внезапно ударил кулаком в стену рядом с головой брата. Глухой удар, треск штукатурки. Давид вздрогнул. – Я всегда знал, на что способен наш дорогой отец. Но ты… ты решил играть в его игры.

Давид засмеялся. Это был не смех, а что-то ломающееся, нервное, как крик погибающей птицы.

– И что теперь? Убьешь меня?

Ксандер замер. Потом медленно, очень медленно повернулся ко мне.

– Что думаешь, Аврора? – его глаза сверкали в полумраке, как лезвия во тьме. – Стоит ли его убивать?

Я закусила губу до крови, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Казалось, даже воздух вокруг застыл, тяжелый и неподвижный, пропитанный запахом сырости и страха. Ксандер ждал моего ответа, его холодный взгляд буравил меня насквозь, словно рентгеновские лучи, выявляющие каждую ложь, каждую слабость. Но слова застряли в горле, будто перекрытые невидимой рукой.

Ксандер, видя моё молчание, медленно повернулся к Давиду. Его движения были плавными, почти гипнотическими, словно он наслаждался каждым мгновением этой пытки.

– Ладно, – его голос был тихим, почти ласковым, но в этой ласковости таилась угроза, как лезвие под бархатом. – Тогда расскажи ты. Какую роль во всём этом сыграла блондинка?

Давид поднял голову, его волосы, слипшиеся от пота и крови, упали на лоб. Губы растянулись в кривой улыбке, но в глазах мелькнуло что-то нервное, почти животное.

– Маркова? – он хрипло рассмеялся, и звук этот был похож на скрежет ржавых шестерёнок. – О, она была идеальным инструментом. Глупенькая, жадная, падкая на деньги… И такая убедительная, когда нужно втереться в доверие.

Виолетта.

Имя обожгло сознание, как раскалённый металл, оставляя после себя лишь пепелище прежних иллюзий.

– Ты… подослал её ко мне.

– Конечно, – Давид дёрнул цепь, звон металла разнёсся по подвалу, как похоронный колокол. – Она должна была следить за тобой, докладывать мне каждый твой шаг. А ещё – подталкивать тебя ближе к моему дорогому братцу.

Ксандер стоял неподвижно, словно высеченный из мрамора, но я видела, как напряглись его плечи, как сжались пальцы, готовые в любой момент сломать, разорвать, уничтожить.

– Зачем? – спросила я, хотя уже догадывалась. Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из клетки рёбер.

– Чтобы он отвлёкся, – Давид поймал мой взгляд, и в его глазах вспыхнуло что-то почти торжествующее, словно он уже одержал победу. – Чтобы он увлёкся тобой настолько, что не заметил, как его империя рушится.

Тишина в подвале стала густой, давящей, как вода на глубине.

Я вспомнила, как Виолетта смеялась, обнимала меня, шептала: «Авви, ты мне как родная» Её голубые глаза, такие искренние, такие лживые. Вспомнила её брата – Макса, который всегда был где-то рядом, наблюдал, запоминал…

– А вечеринка? – прошептала я, и голос мой звучал другим, разбитым. – Ты подбросил мне это приглашение.

Давид усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что мне хотелось закричать.

– QR-код в лифте? Да. И клуб, куда ты устроилась – всё было спланировано. Виолетта и Макс следили за тобой, докладывали мне…

Ксандер резко шагнул вперёд, его рука сжала горло Давида, пальцы впились в кожу, оставляя багровые следы.

– Ты использовал её.

– А ты полюбил её, – Давид хрипел, но улыбка не сходила с его лица, как маска, приросшая к коже. – И это сделало тебя слабым.

Я почувствовала, как что-то внутри меня ломается, разрываясь на клочья. Всё это время я думала, что случайно оказалась в этой игре. Но нет – меня втянули, как марионетку, дергая за невидимые нити.

– Где она сейчас? – мой голос прозвучал чужим, низким, словно из глубины преисподней. Я не узнавала себя.

Давид медленно поднял голову, и в его глазах, словно в глубине мутного озера, мелькнуло странное, извращенное удовольствие. Его губы дрогнули, прежде чем растянулись в кривом оскале, обнажая зубы, слишком белые в полумраке подвала.

– Эта шлюха? – его голос, хриплый и надтреснутый, рассыпался в коротком, безрадостном смешке. – Она должна была просто следить за тобой, Аврора. Втереться в доверие, докладывать мне о каждом твоем шаге… Но эта дура… – лицо внезапно исказилось, словно его изнутри выворачивало от отвращения. – Она, видите ли, привязалась к тебе. Пришла ко мне, смотрела этими своими мокрыми, преданными глазами… Умоляла отпустить ее из этой игры.

Воздух застрял у меня в горле, сжав его так, что я едва смогла выдавить следующий вопрос:

– И что… ты сделал?

Прежде чем Давид успел ответить, Ксандер резко шагнул вперед, его пальцы сжались в кулаки. Голос прозвучал резко, как удар хлыста.

– Он убил ее. Я видел, как он загружал тело в багажник своей машины.

В этот момент внутри меня что-то лопнуло, разбилось и разлетелось на тысячи мельчайших осколков. Предательские слёзы собрались в уголках глаз.

– Она… – мой голос дрогнул, и я почувствовала, как в груди что-то болезненно сжимается. – Она ко мне привязалась?

Давид рванул цепями, звон железа разорвал тишину. Его лицо скривилось в злобной гримасе, и в этот момент он казался не человеком, а чем-то иным – чем-то, что давно забыло, что значит быть живым.

– До слез! – прошипел он, и в его голосе звучала какая-то извращенная насмешка. – Умоляла меня оставить тебя в покое. Говорила, что ты… ты единственная, кто относился к ней по-человечески, – он фыркнул, и этот звук был отвратителен. – Смешно, да?

Я закрыла глаза. Передо мной всплыли образы: Виолетта, смеющаяся, когда мы красили ей ногти в ярко-алый цвет; ее дрожащие плечи той ночью, когда она прижалась ко мне, пряча лицо, но так и не сказав, что ее гложет.

«Ты должна уйти».

– Ты… – я сделала шаг вперед, и в этот момент в моей груди что-то разорвалось, превратившись в белый, яростный гнев. – Ты убил ее только за то, что она не пошла против совести?

Ксандер резко схватил меня за руку, его пальцы впились в кожу с силой, которая должна была остановить, вернуть к реальности.

– Аврора.

Но я уже не слышала его.

– Она могла просто исчезнуть! Уехать! Зачем…

– Потому что никто не выходит из моей игры! – Давид внезапно рванулся вперед, цепи взвыли, натягиваясь до предела. Его голос гремел, как гром среди ночи. – Никто!

Что-то внутри оборвалось.

Тонкая нить, что ещё держала меня в этом мире, внезапно лопнула – и я сорвалась в пропасть. Не помню, как тело само рванулось вперёд, будто кто-то другой управлял моими конечностями, а я лишь наблюдала со стороны.

Первый удар пришёлся в челюсть – костяшки пальцев вспыхнули жгучей болью, но адреналин заглушил её, превратив в далёкий фон. Второй – в солнечное сплетение. Давид сдавленно захрипел, согнувшись пополам, но я уже не могла остановиться. Руки поднимались и опускались снова и снова, кулаками, ладонями, ребром – неважно, лишь бы попало. Лишь бы он почувствовал хотя бы тень той боли, что разрывала меня изнутри.

– Ты убил её! – голос звучал хрипло, чужим, будто из глубины преисподней. – Ты убил её только за то, что у неё было сердце!

Где-то рядом мелькнула тень – Ксандер схватил меня за плечи, пытаясь оттащить, но я вырвалась с силой загнанного зверя.

– Аврора!

Давид свалился на колени, кровь текла из его носа, размазывалась по лицу. Я тяжело дышала, дрожа всем телом.

И тогда Ксандер улыбнулся.

Не осуждающе. Не с жалостью.

С гордостью.

Но передо мной был только он – Давид, прижавшийся к стене, с перекошенным от боли лицом. Его цепи гремели, руки дрожали, прикрывая голову, но я видела не его. Я видела Виолетту. Её пустые глаза, её бледные пальцы, сжатые в мольбе…

Последний удар – и я отпрянула, внезапно осознав, что задыхаюсь. Воздух обжигал лёгкие, пальцы непроизвольно дёргались, а в горле стоял ком, такой плотный, что, казалось, он никогда не рассосётся.

Я развернулась и побежала. Мимо ошарашенных охранников, вверх по лестнице, через длинный коридор, где тени смыкались за мной, будто пытаясь догнать.

Забежала в первую попавшуюся комнату и захлопнула дверь с такой силой, что стена дрогнула, будто обещая рухнуть – словно отражение того, что творилось у меня внутри.

И только тогда, в гробовой тишине, меня накрыло окончательно. Ноги подкосились, и я рухнула на диван, сжавшись в комок. Слёзы текли сами – горячие, беззвучные, неудержимые.

Ви.

Предательница. Жертва. Девушка, которая вошла в мою жизнь по приказу, но осталась по собственной воле. Она обманывала меня, подслушивала, докладывала каждое моё слово… а в какой-то момент начала чувствовать. И заплатила за это жизнью.

В дверь постучали.

– Уйди, – я сглотнула ком, но голос всё равно прозвучал сдавленно, почти шёпотом.

– Нет.

Дверь скрипнула – Ксандер вошёл без разрешения. Я не стала поднимать голову, не хотела, чтобы он видел моё лицо, размытое слезами. Он сел рядом, не говоря ни слова, и просто протянул платок. Белый, чистый, будто насмешка над всей этой грязью, что окружала нас.

– Я не жалею, – прошептала я, сжимая ткань в кулаке.

Ксандер молча взял мою руку, осторожно провёл пальцами по сбитым костяшкам. Кожа горела, но его прикосновение было прохладным, почти успокаивающим.

– И не должна, – он аккуратно коснулся моего подбородка и повернул меня к себе, заставив встретиться с ним взглядом. – Ты сделала то, на что у многих не хватило бы духа.

Я сжала пальцы.

– Это только начало.

– Да, – его глаза горели холодным огнём. – И я позабочусь о том, чтобы он заплатил за всё. За всю боль, что причинил тебе.

За окном уже темнело – ночь поглотила последние отблески заката. Где-то внизу, в подвале, сидел человек, разрушивший жизни дорогих мне людей. Но теперь он был не просто враг – он приговорён. И Ксандер уже начал приводить приговор в исполнение.

Но сегодня я не могла думать о мести.

Только о том, что среди всего этого ада нашёлся кто-то, кто действительно ко мне привязался.

Глава 31.

Аврора

Наше время

Я очнулась в полумраке, сознание возвращалось медленно, словно сквозь густой туман. Тело было тяжёлым, будто закованным, а голова гудела от остаточного напряжения. Мягкий плед, наброшенный на меня, пах лавандой и чем-то ещё – тёплым, успокаивающим. Кожаный диван подо мной слегка поскрипывал при движении, а из-за плотных бархатных штор пробивался рассеянный свет, окрашивая комнату в приглушённые серо-синие тона.

Как я здесь оказалась?

Память всплывала обрывками, как кадры из старой киноленты, пропущенной через шредер. Холодный каменный пол подвала, пробирающий до костей. Голос Давида – насмешливый, едкий, каждое его слово впивалось в кожу, как лезвие. Виолетта. Предательство. Я помнила, как сжимала кулаки, как била его снова и снова, пока боль в пальцах не слилась с яростью, пока гнев не выгорел дотла, оставив после себя лишь пустоту. Потом – бегство. Темнота. И наконец – эта тишина.

Я приподнялась, и взгляд сразу же упал на низкий столик из чёрного дерева, стоявший рядом. На нём – белоснежная фарфоровая тарелка с аккуратно выложенными картофельными вафлями, тонкими ломтиками лосося и долькой лимона, сверкающей, как жёлтый бриллиант.

Моё любимое блюдо. Ксандер помнил.

Не знаю, почему именно это тронуло меня сильнее всего. Может, потому что после месяцев лжи, крови и бесконечной игры на выживание такие простые, человеческие жесты казались чем-то из другого мира. Чем-то, во что уже невозможно было поверить.

Я поела почти машинально и поднялась на ноги. Тело ныло, мышцы горели от напряжения, но я игнорировала боль. На мне больше не было тактического костюма – лишь свободная серая футболка, прикрывающая тело до середины бедра. Как он переодел меня, не разбудив?

Ноги сами понеслись по широким, погружённым в полумрак коридорам особняка. Тёмное дерево панелей, холодный мрамор пола, строгие линии мебели – всё здесь дышало его присутствием. Властным. Неоспоримым.

Дверь в кабинет была приоткрыта, и сквозь узкую щель пробивалась золотистая полоска света. Я замерла на пороге, наблюдая.

Ксандер сидел за массивным дубовым столом, склонившись над разложенными документами. Его профиль в полумраке казался высеченным из камня – резкие скулы, тень от густых ресниц, плотно сжатые губы. На мониторе перед ним мелькали карты, отчёты, строки данных. Он что-то искал.

Кого-то.

Пальцы сами собой сжались в кулаки.

– Ты планируешь стоять там весь день?

Его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но я вздрогнула, будто от удара. Я вошла, позволив двери мягко закрыться за моей спиной.

– Я не собиралась прятаться, – прозвучало хрипло, будто меня застукали, а теперь приходится оправдываться.

Ксандер медленно поднял на меня взгляд. В его глазах читалась усталость, но что-то ещё – что-то, от чего по спине пробежали мурашки.

– Я заметил, – он откинулся в кресле, скрестив руки на груди. – Ты уже не та робкая девочка, которую я похитил.

– Ты сам этого хотел.

– Да, – уголки его губ дрогнули, но это была не улыбка. Скорее тень чего-то, что он не хотел выпускать наружу. – Но теперь у меня проблема.

– Какая?

– Ты.

Я замерла, чувствуя, как учащается пульс.

– Я не проблема, больше не проблема, – прошептала я.

– Ты моя проблема, Аврора, – Ксандер поднялся, медленно обходя стол. Каждый его шаг отдавался в тишине кабинета, как удар метронома. – Потому что теперь, когда я знаю, что ты способна на ярость, на месть… я не могу просто отправить тебя в безопасное место и забыть.

– Я и не позволю.

– Наверное, я и сам не допущу этого.

Он оказался передо мной, слишком близко. Его пальцы скользнули по моей руке, обнажённой из-под широкого рукава футболки. Там оставались синяки. Следы борьбы.

– Ты хочешь быть частью этого, – прозвучало не как вопрос, а как констатация факта.

– Я уже часть этого.

Ксандер задержал взгляд на моём лице, будто взвешивая каждое слово. Затем – едва заметный кивок.

– Тогда садись, – он махнул рукой в сторону кресла. – Отец не остановится. Но у меня есть план.

– Что будем делать?

Мой голос прозвучал с неожиданной твердостью, отчеканивая каждый слог, будто высекая слова на камне. Пальцы вцепились в край массивного дубового стола, ногти белели от напряжения, оставляя на полированной поверхности едва заметные царапины.

Ксандер не ответил сразу. Он вернулся в кресло, скрипнувшее под его весом. Руки медленно сложились перед собой, пальцы переплелись в замок, костяшки выступили белыми бугорками. Взгляд, тяжелый и непроницаемый, как бронированное стекло, скользнул по моему лицу, будто взвешивая каждую возможную реакцию.

– Ничего.

Одно слово. Сухое, как выстрел.

Я почувствовала, как что-то холодное сжалось у меня в груди.

– Что? – мой голос дрогнул, хотя я старалась держать его ровно.

Он усмехнулся – невесело, с той самой усмешкой, которая всегда появлялась на его лице, когда он знал что-то, чего не знала я.

– Против отца я ничего не сделаю.

Тишина повисла между нами, я затаила дыхание – Ксандер никогда не говорил просто так.

– Но картели не терпят предателей.

Его голос был спокоен. Слишком спокоен. Как поверхность воды перед бурей. Я почувствовала, как по спине пробежал холодный, липкий пот.

– Ты… отдашь его им? – мой вопрос повис в воздухе, будто я и сама не верила в то, что спрашиваю.

Ксандер медленно поднял глаза. В них не было ни сомнения, ни жалости. Только холодный расчет.

– Нет, – он развернул ко мне монитор. Экран вспыхнул, разворачивая цепочку сообщений. – Филипп уже нашел доказательства. Отец встречался с американцами. Подписывал контракты, – пауза. – В нашем мире это смертный приговор.

Я сглотнула. Горло было сухим, как пустыня.

– А Давид?

Ксандер провел пальцем по экрану. Изображение сменилось – темный подвал, дрожащий свет фонаря, лицо, искаженное злобой. Давид, прикованный к стене.

– Он позвонит отцу. Скажет, что поймал меня. Что у него есть доказательства моей «измены».

– И как ты заставишь его пойти против отца?

Губы Ксандера дрогнули в едва уловимой усмешке.

– Поверь, я умею… убеждать.

Картинка в голове начала складываться.

– И Сэмуэль приедет…

– Прямо в руки к тем, кого он предал.

Тишина снова сгустилась, давящая, как свинец. Я чувствовала, как учащается мой пульс, как сжимается грудная клетка.

– И… что с ним сделают?

Ксандер замер. Потом медленно поднял на меня взгляд.

– Ты действительно хочешь это знать?

Я не ответила, боясь даже представить, как мафия поступает с такими людьми, как Сэмуэль.

– Его казнят, – голос ровный, без эмоций, без уточнений. – Никакого шума. Даже пепла не останется.

Я закрыла глаза.

Это было то, чего я хотела, не так ли?

Месть.

Но почему теперь в груди было так тревожно?

– И ты поедешь туда? К ним? – голос сорвался. – А если они посчитают виновным и тебя?

Ксандер резко встал. Шаги были бесшумными, как у хищника. Он подошел вплотную, пальцы впились в мой подбородок, заставив поднять голову.

– Только я могу предоставить им доказательства. Я верен картелю, мне нечего скрывать.

Я попыталась вырваться, закричать, заставить одуматься, но его хватка стала только жестче.

– Не оставляй меня… – предательская слезинка всё же скатилась по щеке.

– Я обязан это сделать. Ради нас, Аврора.

Его глаза горели. Не просто злостью – чем-то древним, неумолимым.

Я резко выдохнула.

– Хорошо.

– Филипп пришлет сигнал, когда все будет готово. А пока… – он бросил взгляд на дверь. – Иди отдохни. Завтра будет долгий день.

Темнота за окном сгущалась, как чернильная бездна, поглотившая последние отблески угасающего дня. Она была плотной, тяжёлой, почти осязаемой – будто сам воздух застыл в напряжённом ожидании, затаив дыхание перед тем, как мир перевернётся. Я стояла перед Ксандером, и каждый нерв в моём теле звенел, как натянутая струна. Мои пальцы, сжимающие его руку, дрожали – не от страха, нет, а от чего-то большего, чего-то неназванного, что пульсировало между нами, как живое, дышащее существо.

Он смотрел на меня своим ледяным, нечитаемым взглядом, но я видела. Видела, как в глубине его тёмных зрачков что-то дрогнуло – едва уловимая трещина в броне, мгновенное предательское мерцание. Натянутая струна, готовая лопнуть.

– Пойдём со мной, – шепот сорвался с моих губ, обжигающий, как искра.

Ксандер не ответил. Но и не отстранился, когда я потянула его за руку и повела по коридору, где тени сплетались в причудливые узоры, а наши шаги звучали глухо, словно мы шли не по полу, а по собственной судьбе.

Дверь в спальню скрипнула – звук, от которого по спине пробежали мурашки. И тогда меня накрыло. Волна воспоминаний, горячих и острых, вонзилась в самое нутро. Эта комната. Эта кровать. Тот самый момент, когда он входил в меня с яростью, думая, что я – предательница. Тогда это было насилие. Теперь я вела его сюда сама.

Я повернулась к нему, накрыла его рот своими губами. Сначала – лёгкое, почти невесомое прикосновение, пробуждающее каждую клетку. Потом – настойчивее, требовательнее, словно я вырывала у него ответ, который он не хотел давать. Ксандер не отвечал сразу, но я чувствовала. Чувствовала, как его дыхание учащается, как напрягаются мышцы под моими ладонями, как тело предательски откликается, даже когда разум ещё сопротивляется.

И вдруг – щелчок.

Он набросился на меня, как зверь, сорвавшийся с цепи. Грубые руки, острые зубы в шее, горячее дыхание на коже. Ксандер прижал меня к матрасу, и на мгновение мир сузился до точки – до его веса, до его запаха, до ярости, которой он дышал. Его пальцы впились в мои бёдра, рвали ткань футболки, но я вывернулась, оттолкнула.

– Нет, – мой шёпот был твёрдым, как сталь. – Не так.

Я заставила его лечь, села сверху, ощущая под собой мужское тело – напряжённое, горячее, живое. Мои пальцы дрожали, расстёгивая пуговицы рубашки, но я не останавливалась. Ксандер не помогал, но и не сопротивлялся – и в этом молчании было что-то порочное, что-то, от чего кровь бежала быстрее.

И вот – он передо мной.

Широкие плечи, рельефные мышцы, покрытые шрамами и тёмными татуировками – карта его боли, его злости, его прошлого. Я провела ладонью по груди, ощущая под пальцами горячую кожу, неровные рубцы, биение сердца, которое, казалось, рвётся наружу.

– Ты дрожишь, – его голос был хриплым, как будто пропущенным через пепел.

Я наклонилась, прижалась губами к самому крупному шраму – над сердцем.

– Не от страха, – прошептала я, ощущая, как крепкое тело вздрогнуло подо мной.

Его пальцы вжались в кожу, оставляя отметины, которые завтра станут синяками-напоминаниями. Я услышала, как Ксандер резко выдохнул, когда мои губы скользнули ниже, к животу, к тому месту, где его тело горело под прикосновениями.

Но я не торопилась.

В эту ночь он был мой.

И я не собиралась его терять.

Мои пальцы дрожали, будто под кожей пробежали крошечные молнии – трепетные, нервные. Они скользили по коже его ремня, цеплялись за металлическую пряжку, и когда она наконец поддалась, звонкий вязг разнесся по тишине комнаты, словно камертон, задающий тон тому, что должно было случиться.

Ксандер вдохнул – воздух со свистом прошел сквозь его стиснутые зубы, но он не двинулся. Не подался вперед, не отстранился. Он ждал, будто испытывал меня, будто хотел увидеть, насколько далеко я готова зайти.

Я не заставила его сомневаться.

Брюки соскользнули вниз, утянув за собой боксеры, и его член высвободился – твердый, тяжелый, уже готовый. Моя ладонь обхватила его, и жар от прикосновения мгновенно отозвался во мне – где-то глубоко, между ног, пульсацией, горячей и ненасытной.

Я провела пальцами вдоль ствола, чувствуя, как под тонкой кожей играют вены, как напрягается каждый мускул его тела в ответ на мое касание. Предэякулят блестел на головке, прозрачный и липкий, и я, не отрывая взгляда от его темных, почти черных глаз, медленно провела языком по капле.

Вкус ударил в нёбо – солоноватый, терпкий. Он заполнил рот, проник глубже, в горло, в грудь, сжал живот горячими тисками.

– Аврора… – его голос звучал низко, хрипло, как предупреждение, как последняя граница.

Но я уже перешла ее.

Губы сомкнулись вокруг головки, язык скользнул по уздечке – и Ксандер дернулся, бедра напряглись, готовые вскинуться вверх. Но я прижала ладонью его рельефный торс, заставив остаться на месте.

– Не торопись, – прошептала я, чувствуя, как его член пульсирует у меня во рту, как набухает еще сильнее.

Жёсткие пальцы впились в простыни, сминая ткань, когда я опустилась ниже, принимая его глубже. Горло сопротивлялось, но я попыталась расслабить мышцы, позволила ему войти до конца, пока низкое, глухое рычание не заставило меня вздрогнуть.

Ксандер хотел приподняться, схватить меня за волосы, контролировать, но я резко отстранилась, оставив его на грани.

– Позволь мне сделать всё самой, – сказала я, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Его глаза горели. В них не было ни тени привычной холодной рассудочности – только животный, неконтролируемый голод.

Приподнявшись, я нависла над ним, чувствуя, как влажность между моих ног превратилась в открытую, стыдную жажду. Белье прилипло к коже, и я одним движением сбросила его, прежде чем опуститься на член.

Головка раздвинула меня, входя медленно, неумолимо, заставляя выгнуться от непривычной полноты. Я замерла, чувствуя, как он заполняет меня, как каждый сантиметр его тела становится частью моего.

Ксандер не выдержал – его пальцы впились в мою талию, сжимая плоть, оставляя жадные отметины.

– Моя девочка захотела власти? – прохрипел он, на лице появился оскал, полный грубого, необузданного требования.

Но я не торопилась.

Я опускалась медленно, пока он не вошел до конца, пока глухой стон не вырвался из моей груди.

Ритм ускорялся сам по себе, бедра двигались в такт нарастающему пожару внутри, каждое движение разжигало его еще сильнее. Мускулы живота напрягались, тело выгибалось в дугу, ногти впивались в мужскую грудь, оставляя на загорелой коже кровавые полумесяцы – следы моей неспособности сдержаться. Воздух был густым, пропитанным потом, кожей, его запахом, смешанным с моим.

– Ксандер… – голос сорвался в стон, когда он внезапно приподнялся, сильные руки обхватили мои ягодицы, притягивая меня ближе, глубже.

Его рот – горячий, влажный, ненасытный – припал к моему соску. Я вскрикнула, когда зубы сжали нежную кожу, а боль пронзила тело, но тут же смягчилась ласковым движением языка. Он дразнил, мучил – то кусал так, что в глазах темнело, то касался лишь кончиком, едва-едва, заставляя кожу покрываться мурашками.

– Ксандер, пожалуйста… – прошептала я, но тело предательски вздрогнуло, когда он повторил движение, на этот раз сильнее, и волна жара прокатилась от груди до самых кончиков пальцев.

Ксандер усмехнулся – низко, глухо, и в тот же миг его бедра резко двинулись вверх, член ударил в ту самую точку, и мир будто взорвался.

Оргазм накрыл с такой силой, что дыхание перехватило. Тело выгнулось, пальцы впились в его плечи, внутри все сжалось, пульсируя вокруг мужской плоти, волна за волной, пока я не рухнула на его грудь, без сил, дрожащая. Но Ксандер не дал опомниться.

В следующее мгновение я уже лежала на спине, его руки раздвинули мои бедра, обнажая перевозбужденное, трепещущее лоно.

– Я не выдержу…

Но он не слушал.

Его дыхание обожгло кожу, прежде чем язык медленно, мучительно медленно провел по мне – от самого низа до чувствительного, болезненно пульсирующего клитора. Я застонала, пытаясь отодвинуться, но сильные руки крепко держали меня на месте.

– Ты сказала – не торопись, – Ксандер напомнил мои же слова, и в его голосе звучала темная, опасная усмешка.

Я хотела ответить, но он снова склонился надо мной, и слова потерялись в крике. Его язык выписывал бесконечные круги – то мягкие, почти невесомые, то резкие, требовательные, заставляющие вздрагивать всем телом. Пальцы раздвинули меня еще шире, и я почувствовала, как кончик языка проникает внутрь, глубже, настойчивее, беспощаднее.

– Ксандер…

Оргазмы накатывали один за другим, как волны во время шторма, не давая перевести дыхание. В глазах сыпались искры, тело вздрагивало, но он не останавливался. Он знал мое тело так хорошо – каждое прикосновение било точно в цель, доводя до исступления.

Я схватилась за простыни, сжала их в кулаках, но это не помогло. Его имя срывалось с губ в бесконечном стоне, но Ксандер лишь прижимал меня сильнее, заставляя принимать каждую секунду этого сладкого мучения.

– Моя девочка, – прошептал он, и его голос, низкий, хриплый, заставил меня содрогнуться снова, – кончает с моими именем на устах, как тогда, в спальне, когда никто не видел.

Он знает.

Но я уже не могла думать – только чувствовать. И понимать, что Ксандер не остановится, пока не доберется до самого дна моих желаний.

Его губы накрыли мои – внезапно, властно, без права на отступление. Горячие, почти обжигающие, они прижались так плотно, что между ними не осталось места даже для воздуха. Влажность его поцелуя смешалась с моей, и я ощутила на его губах свой собственный вкус – пропитанный желанием, интимный до дрожи. Этот оттенок меня, переданный ему, сводил с ума сильнее, чем любое прикосновение. Мой стон, низкий и прерывистый, растворился в этом поцелуе, потерялся в нем, как капля в океане. Его язык медленно провел по моей нижней губе, словно напоминая, что здесь он – закон, и только он решает, когда эта сладкая пытка закончится.

Но передышки хватило лишь на мгновение.

Ксандер оторвался, оставив мои губы слегка приоткрытыми, обожженными его жаром. Я едва успела вдохнуть, едва собрала мысли, как его руки – сильные, уверенные – подхватили мои ноги, резко закинув их на мощные плечи. Пальцы впились в бёдра, его рот скользнул вниз, поцелуи, горячие и влажные, оставляли огненные дорожки на внутренней стороне моих голеней. Нежная чувствительная кожа отзывалась дрожью на каждое прикосновение.

– Ксандер… – мое предупреждение, слабое, уже задыхающееся, сорвалось в крик, когда он резко вошел в меня.

Новый угол, новые глубины. Его член проник так глубоко, будто достигал самого нутра, касаясь чего-то запретного, того, что заставляло мое тело выгибаться в немом шоке. Я впилась пальцами в простыни, ткань рвалась под моими ногтями, но я уже ничего не контролировала. Ксандер не спешил – каждый толчок был медленным, но невероятно мощным, будто намеренно растягивая мгновение, заставляя меня чувствовать каждый сантиметр, каждую прожилку, каждый пульсирующий нерв.

– Ты моя, только моя… – его голос звучал хрипло, почти зверино, и от этих слов по спине бежали мурашки.

Я хотела ответить, но Ксандер раздвинул мои ноги шире. Его пальцы скользнули вверх, к моей груди, и я замерла в предвкушении. Резкое сжатие – и перевозбужденный сосок отозвался острой болью, которая тут же переплавилась в удовольствие. Я взвыла, тело выгнулось, но он не отпускал. А потом… его большой палец нашел мой клитор и начал водить по нему медленными, но безжалостными кругами.

– Нет… нет, я не могу… прошу…

Но он не остановился.

Очередной оргазм накрыл меня, как удар молнии – внезапный, всепоглощающий, лишающий разума. Тело затряслось, мышцы сжались вокруг него так сильно, что Ксандер застонал – низко, глубоко, почти рыча. Его пальцы впились в кожу сильнее, и я почувствовала, как он теряет контроль.

– Аврора… – мое имя сорвалось с его губ как проклятие, как последний якорь перед падением.

Он вошел в меня в последний раз – глубоко, до предела, будто хотел проткнуть насквозь. Я ощутила, как его член пульсирует внутри, как горячая волна заполняет меня, и только слабо застонала, уже обессиленная, но все еще чувствительная к каждому его движению.

Ксандер опустился на меня – тяжелый, покрытый испариной, его дыхание обжигало шею. Губы прижались к моей коже, и я почувствовала, как бешено бьется его сердце – в унисон с моим.

– Ты меня убиваешь… – прошептал он, голос хриплый, почти разбитый.

Я приоткрыла глаза, обвивая его шею руками. Сердце бешено стучало, но уже не от страсти, а от чего-то большего. Чего-то глубже. Опаснее.

– Я люблю тебя, – прошептала я, и слова сорвались сами, без мысли, без расчёта, будто вырвались из самой глубины, из тех мест, куда даже я боялась заглядывать.

Ксандер замер. Его дыхание, ещё не успевшее выровняться, резко прервалось. На секунду мне показалось, что я совершила ошибку – слишком рано, слишком резко, слишком… навсегда.

Но потом его ладонь грубо прижала мою голову к подушке, а губы нашли мои в почти болезненном поцелуе. Не по-джентельменски. Не нежно. Зато отражая суть.

– Дьявол, – Ксандер прорычал это в мои губы, голос низкий, сдавленный, будто слова давили на него изнутри. – Ты вообще понимаешь, что со мной делаешь?

Я улыбнулась, чувствуя, как его пальцы впиваются в мои волосы, будто он боялся, что я исчезну.

– Да, – ответила я просто.

Ксандер закрыл глаза, будто собираясь с силами, и прижал лоб к моему.

– Я тоже. Люблю. Настолько, что это переходит все рамки.

И в его голосе не было ни шутки, ни игры – только сырая, неотшлифованная правда, которая обожгла сильнее, чем любое прикосновение.

Я притянула его ближе, чувствуя, как сердце бьётся в такт моему.

– Значит, мы обречены, – прошептала я.

Он хрипло рассмеялся и укусил меня за плечо, оставляя метку.

– С самого начала.

Глава 32.

Ксандер

Наше время

Ступени скрипели под тяжестью моих ботинок, будто старые кости, трещащие под грузом невысказанных признаний. Каждый шаг отдавался глухим эхом в этом каменном склепе, пропитанном запахом химикатов – резким, как аммиак, с примесью чего-то сладковато-гнилостного, словно испорченный эфир. Воздух был густым, словно пропитанным ржавчиной и подавленными криками, вязким, как кровь, застывшая в шприце. Стены, покрытые потрескавшейся штукатуркой, местами покрывали бурые разводы – то ли от сырости, то ли от чего-то другого.

В центре комнаты, под тусклым светом мерцающей лампы, сидел Давид.

Кресло – не просто металлическое – хирургически точное, из матовой нержавеющей стали, с регулируемыми зажимами вместо подлокотников. Его запястья были не просто скованы наручниками – они зажаты титановыми зажимами, врезавшимися в плоть при малейшем движении. Кровь запеклась вокруг ран, тонкими ручейками стекая по пальцам, капая на пол. Левая бровь рассечена, запекшаяся кровь склеила ресницы, придав взгляду что-то звериное, дикое. Губы потрескались, но Давид все равно ухмылялся.

– О, смотрите кто пришёл, – его голос был хриплым, будто пропущенным через измельченное стекло. Брат растянул губы в ухмылке, но я видел, как напряглись мышцы его шеи, как сжались кулаки, несмотря на зажимы. – Брат-предатель в пальто. Принёс мне завтрак? – он нарочно зевнул, демонстрируя расслабленность, но я знал – его сердце колотится как загнанное. Пульс проступал на шее тонкой жилкой, дрожащей под кожей. – Или пришел предложить сделку?

Я молча достаю из внутреннего кармана шприц с прозрачной жидкостью, кладу его на стол рядом с телефоном. Металлический стук эхом разносится по комнате.

– От тебя нужен лишь один звонок.

Давид плюет мне в ноги. Слюна, смешанная с кровью, растекается по лакированному носку.

– Или что? Вколешь мне эту дрянь? – он смеется, но смех сухой, как треск сломанных ребер. – Ты же знаешь, я не боюсь ни боли, ни химии. Отец научил нас терпеть.

Я не отвечаю. Вместо этого медленно, с театральной четкостью, достаю второй шприц и кладу его рядом с первым.

– Первый – это «Flesh Betrayal». Ты знаешь, что это.

Его зрачки чуть расширяются. Он знает.

«Flesh Betrayal» – наш собственный препарат. Разработан для допросов. Не просто сыворотка правды – это катализатор агонии. Вызывает не просто боль – полный распад контроля над телом. Судороги, недержание, галлюцинации. И главное – через час после инъекции начинается необратимый некроз нервных окончаний.

– Мило. Но ты забыл – я участвовал в испытаниях. Выработал иммунитет.

Его голос звучал надменно, но я заметил, как пальцы судорожно сжались на подлокотниках кресла. Кровь снова засочилась из-под титановых зажимов, капая на пол с монотонным звучанием.

Я медленно кладу первый шприц, беру второй – с кроваво-красным содержимым. Жидкость внутри густая, почти как свежая кровь, но с едва уловимым мерцанием, словно в ней плавают микроскопические частицы металла.

– Это – антидот к твоему иммунитету, – я вращаю шприц перед лицом брата, наблюдая, как в его глазах отражается алый отблеск. – Создан на основе твоей же ДНК, которую мы взяли из крови, пока ты был в отключке. Название пока в разработке, есть варианты?

Его дыхание участилось.

Я возвращаю шприц на стол и медленно, с театральной паузой, достаю черный кейс с биометрическим замком. Прикладываю палец – сканер пищит, крышка отщелкивается. Внутри лежит единственный предмет – фотография.

– Где ты это нашел?! – голос сорвался на хрип.

На фото – старый документ из архива отца. Подпись, которая могла разрушить все его сделки с картелем.

Я улыбаюсь.

– Ты ведь помнишь, что случилось с дядей Люцианом, когда отец узнал о его маленькой афере?

Давид внезапно смеется, но смех тут же превращается в кровавый кашель. Он выплевывает сгусток на пол, губы остаются окрашенными в ярко-алый.

– Ты никогда не решишься! Отец…

Я не даю ему договорить. Нажимаю кнопку на стене. С потолка опускается экран. На нем – прямая трансляция: его личный ассистент Маркус в нашем берлинском филиале открывает сейф с документами.

– Твой человек. Твои схемы. Твои цифры, – я включаю запись.

Голос Маркуса, обычно такого уверенного, теперь звучит прерывисто, сдавленно.

– Давид передавал данные «Drug Enforcement Administration» через швейцарские счета… Операция «Белый Шторм» была слита еще до начала…

Давид рвет кожаные ремни, но титановые зажимы не поддаются. На стене оживает проекция – кадры с его секретной встречи в Цюрихе. Тот самый момент, когда он передает флешку с данными.

– Интересно, когда картель получит эти записи, сколько проживет твой партнер из DEA? А ты сам?

Его пальцы дергаются в кожаных ремнях.

– Как ты…

– Ох, дорогой братец, – я тихо смеюсь, – ты предал всех. Ради чего? Не хватало денег? – вижу, как Давид закипает, не в силах больше сдерживать эмоции. – Я рассчитывал найти любовницу, или тайную семью, что-то, что ты боишься потерять… Но ты дорожишь только собой. Как ты смог пасть так низко?

– Чего ты хочешь?

Голос больше не звучит насмешливо.

– Ты позвонишь отцу. Скажешь, что поймал меня, что мне некуда бежать. Что ему нужно приехать лично.

Давид закатывает глаза, но кивает. Я подношу телефон к его лицу. Face ID срабатывает. Набираю номер. Голос брата вдруг становится ледяно-спокойным.

– Отец, всё готово. Ксандер в сталелитейном цеху. Нужен твой персональный автограф. Приезжай.

Я забираю телефон и разрываю соединение.

– Рациональный выбор.

Давид шипит, рвет кожу о титановые зажимы.

Поднимаюсь по лестнице, поправляя перчатки – ловушка захлопнулась. Осталось только дождаться, когда ледяной ветер принесёт нам запах отцовских сигар.

Я захлопнул дверь подвала с таким грохотом, что эхо прокатилось по каменным стенам, смешавшись с тяжелым стуком моего сердца. Холодный воздух впился в легкие, но я его почти не чувствовал – адреналин все еще пылал в крови, как черный порох.

И тут – стремительное движение.

Аврора бросилась ко мне, словно тень, сорвавшаяся с цепи. Ее пальцы вцепились в рукав моей рубашки с такой силой, что ногти почти прорвали ткань. Глаза – огромные, бездонные – горели тревогой. В них отражались отблески далеких фонарей, дрожащих в тумане.

– Получилось? – голос был едва слышен, прерывистый, как шепот умирающего.

Я медленно провел рукой по ее щеке, оставляя за собой липкую полосу. Только сейчас заметил – кровь. Моя? Его? Неважно.

– Получилось.

Филипп, стоявший в тени у каменной стены, молча кивнул. Его лицо было непроницаемо, но в уголке рта дрогнула едва заметная усмешка.

– Всё готово. Машины ждут.

Аврора вдруг вжалась в меня, обхватив так крепко, что ребра затрещали. Ее дыхание обожгло шею, губы дрожали у самого уха.

– Пообещай, что вернешься. Что мы улетим в Атлантиду, как ты говорил. Пообещай!

Я закрыл глаза, вдохнул запах ее волос – шоколад, вишня и страх. Прижал сильнее, будто мог вдавить ее в себя, унести с собой прямо сейчас.

– Обещаю.

За спиной раздался лязг цепей – мои люди вытаскивали Давида из подвала. Он шел, спотыкаясь, но даже сейчас, с разбитым лицом и окровавленными губами, в его глазах горел тот самый огонь. Огонь, который я так и не смог погасить.

– Поехали, – бросил я, распахивая дверь бронированного Mercedes.

Аврора осталась стоять на ступенях, обхватив себя за плечи, будто пытаясь удержать в груди все то, что могло вырваться наружу. Последнее, что я увидел, прежде чем дверь захлопнулась – ее пальцы сжались в кулаки, белые от напряжения, будто давая слово не плакать.

Машина тронулась.

Близится финал.

Сталелитейный цех, давно заброшенный, но всё ещё хранящий дух былой мощи. Высокие потолки с проржавевшими балками, стены, покрытые копотью и граффити, сквозь разбитые окна пробивается холодный ветер. Воздух насыщен запахом окисленного металла, пороха и чего-то ещё – страха, может быть. Или предвкушения крови.

Аварийные лампы мигают, отбрасывая неровные тени. Стол, собранный из старых ящиков и металлических листов, стоит в центре. Вокруг – люди, чьи решения определяют судьбы городов и целых стран. Главы картелей, их лейтенанты, охранники с каменными лицами. Блеск ножей, тяжелые взгляды, руки на рукоятях оружия.

Я стою во главе стола. Мой голос звучит ровно, но в нём – сталь.

– Вы приехали, потому что знаете – я не трачу ваше время на пустые разговоры, – пауза, взгляды, полные недоверия, любопытства, скрытой угрозы. – Но некоторые вещи лучше увидеть своими глазами.

И тут – грохот. Дверь в дальнем конце цеха срывается с петель. Четверо моих людей втаскивают Сэмуэля.

Он больше не тот безупречный король подполья. Костюм в пыли, рубашка порвана, на скуле – свежий кровоподтёк. Но глаза… Глаза горят холодной яростью.

– Что за цирк?! – его голос режет тишину. – Вы действительно верите этому выблядку?!

Охранник грубо толкает его вперед, заставляя споткнуться.

Я не тороплюсь.

– Он пытался сбежать, когда узнал о встрече, – мои пальцы медленно барабанят по столу. – Как будто боялся, что вы услышите правду.

В зале пронесся шепот. Рикардо Мендоса, матерый глава мексиканского синдиката, медленно поставил бокал на стол.

– Правду? – он прищурился.

Я кивнул одному из своих. В тот же миг дверь снова открылась, и двое охранников втащили Давида. Его бросили на колени передо мной. Лицо брата было бледным, губа рассечена, но в глазах всё ещё тлела ненависть.

Отец замер.

Я видел, как в его взгляде промелькнуло понимание. Он всё сложил.

Я медленно провел пальцами по клавишному блоку, и стена за моей спиной ожила, превратившись в гигантский цифровой экран. Губы растянулись в холодной улыбке, когда увидел, как напряглись все присутствующие.

– Господа, перед вами – хроника предательства.

На экране вспыхнула первая запись: отец в роскошном нью-йоркском пентхаусе пожимает руку Джейкобу Райнеру, легендарному «Серому Кардиналу» американского картеля. Дата в углу – ровно за месяц до первых поджогов наших складов.

– Обратите внимание на подарок в углу кадра, – я увеличил изображение. Старинная шкатулка с инкрустацией – точная копия той, что всегда стояла в кабинете отца. – Внутри – 5 миллионов долларов в безналичных облигациях. Первый взнос.

Следующий слайд – расшифровка переговоров. Голос отца, холодный и расчетливый: «Европейские маршруты будут ваши, когда Ксандер исчезнет». Голос Райнера в ответ: «А другой сын? Давид согласен?» Пауза. Затем ледяное: «Давид сделает, что я скажу».

В зале пронесся гул. Я видел, как Рикардо Мендоса сжимает кулаки, а старый Вук бледнеет. Но самое интересное было впереди.

– А теперь – главное, – я запустил видео с камер хранения в Цюрихе. Давид открывает сейф, достает папку с логотипом «DT» и передает ее человеку в очках. – Наш аналитик опознал этого господина – Майкл Штраус, правая рука Райнера.

Но финальный аккорд был прекрасен. Я включил запись с заседания совета директоров отцовской компании. Безупречно чёткое изображение, идеальный звук.

«После ликвидации европейских партнеров», – говорил отец, разглядывая карту, – «мы передаем американцам 60% каналов, оставляя себе контроль над…»

Громкий стук кулака по столу прервал запись. Мендоса встал, его лицо было багровым.

– Довольно! Я видел достаточно.

Я медленно кивнул, выключая экран. В тишине было слышно, как стучит кровь в висках у всех присутствующих. Отец вдруг зашелся кашлем. Когда он поднял голову, в его глазах я увидел то, ради чего все затевал – страх.

– Ты стал сильнее, сынок, – в его голосе звучало что-то вроде гордости. – Но ты всё ещё не понимаешь правил игры.

Я наклонился к нему, понизив голос так, чтобы слышал только он.

– Нет, отец. Я просто изменил правила.

Потом выпрямился и оглядел всех.

– Дальнейшее решение за вами.

Тишина в цеху висела густая, давящая, словно сама пустота между выстрелами – не предвестник покоя, а звенящая пауза перед бурей.

Главы картелей переглянулись – лишь на мгновение, но этого хватило. Никаких слов, никаких споров. Все было решено в одном взгляде, холодном и беспощадном.

– Сэмуэль давал клятву и посмел влезть в чужую войну. Казнить его.

Вук, серб, произнес это первым, и его голос прозвучал как печать на смертном приговоре. Твердо, без колебаний.

Отец стоял посреди цеха, выпрямившись во весь рост, но в его глазах, бегающих от одного к другому, читалось нечто большее, чем просто страх. Он искал слабину, лазейку, малейшую щель в этой стене обреченности – но пути назад не существовало.

– Вы все – слепые щенки, – его смех разорвал тишину, резкий, почти звериный, и в нем слышалось что-то сломанное, словно последний обрывок здравомыслия уже унесло ветром. – Он предал семью, думаете останется верен вам?

Я сделал шаг вперед. Мой пальцы сжались в кулаки, кровь стучала в висках. Если никто не решался – я сделаю это сам.

И тогда он двинулся.

Быстро. Неестественно быстро для человека его возраста.

Пистолет возник в его руке будто по волшебству – маленький, серебристый, отполированный до смертельного блеска.

Первый выстрел грянул, как гром среди ясного неба.

Давид.

Пуля вошла ровно между глаз. Он даже не успел понять – лишь на мгновение замер, будто удивленный, а затем медленно, почти церемонно, опустился на колени и рухнул навзничь. Кровь растекалась по бетону, темная, отражая тусклый свет ламп, как зеркало, в котором уже не увидеть лица.

Я рванулся вперед, но второй выстрел настиг меня раньше.

Горячая волна ударила в живот, и мир на мгновение перевернулся. Ноги подкосились, пол с размаху встретил плечо, спину. Где-то рядом кричали, но звуки словно тонули в густом тумане, становясь все глуше, все дальше.

Отец навис надо мной. Пистолет теперь смотрел мне в лицо, черный зрачок дула – как вход в вечность.

– Я же говорил… не уйду один…

Его палец сжался на спуске.

И тогда мир взорвался.

Автоматная очередь прошила его насквозь, заставив дергаться в жутком танце, словно кукла на оборванных нитях. Кровь хлынула фонтаном, залив стены, пол, меня. Он рухнул рядом, его стеклянные, уже пустые глаза еще смотрели в мою сторону, но в них не осталось ни злобы, ни торжества – лишь бездонная пустота.

А потом снова наступила тишина, погрузившая мир во тьму…

Глава 33.

Аврора

Наше время

Тишина в особняке давит, как тяжёлые бархатные шторы, которые не пропускают ни звука снаружи. Я сижу на краю кожаного дивана, пальцы бессознательно мнут край пледа – того самого, что Ксандер накинул на меня прошлой ночью. В сотый раз прокручиваю в голове наше последнее объятие – его пальцы тогда скользнули по моему плечу, задержались на мгновение дольше, чем нужно, будто он хотел запомнить очертания моей кости под кожей. А потом – шаги, хлопнувшая дверь, рёв двигателя за окном.

Теперь здесь только я и Филипп, щёлкающий клавишами где-то за моей спиной. Его мониторы горят холодным синим светом, отбрасывая мерцающие тени на стены. Он не говорит ничего, но я чувствую напряжение, висящее в воздухе, – оно острое, как лезвие, приставленное к горлу. Он привык к этому. Его нервы закалены годами в этой игре, годами ожидания, взломов, побегов. А мои… Мои ещё учатся не рваться от каждого шороха, не вздрагивать при каждом скрипе половиц.

– Он вернётся.

Голос сухой и ровный, будто Филипп просто констатирует факт, а не пытается успокоить. Я медленно оборачиваюсь. Мужчина не отрывает глаз от экрана, но его пальцы замерли над клавиатурой, будто даже он, с его железным самообладанием, не может полностью игнорировать тяжесть этих слов.

– В семнадцатом году его чуть не закопали в бетоне под Марселем. Выбрался.

Я чувствую, как сжимается горло.

– А в двадцать первом? – мой голос звучит хрипло, будто я только что проснулась или не спала неделю.

Филипп на секунду отрывает взгляд от монитора.

– Взорвал склад с собой внутри. Выжил. Очнулся в морге, – его губы искривляются в чём-то, что должно быть улыбкой, но выглядит скорее как оскал. – Если бы картели могли его убить, он бы уже лет десять как гнил в земле.

Дверь распахивается с такой силой, что воздух в комнате вздрагивает. Врывается Инга, вся в воде из-за ливня, с тремя бумажными стаканами в руках.

– Чёрт, тут хоть кровь с носа выжми – горячего кофе не найдёшь, – она сбрасывает куртку на пол, небрежным движением, будто это тряпка, а не дорогая кожа. – Пришлось греть в машине.

Я беру стакан, и он обжигает пальцы, но это хоть что-то настоящее, хоть какая-то точка опоры в этом безумии.

– Ты выглядишь как смерть, – заявляет Инга, плюхаясь рядом так, что диван вздрагивает. – Перестань. Он не даст себя убить. Особенно теперь.

– Теперь?

Она прищуривается, будто я только что спросила что-то очевидное.

– Теперь, когда у него есть ради кого возвращаться.

Я закрываю глаза. В голове – его руки, сжимающие моё лицо перед отъездом. Его дыхание, горячее и резкое, когда он прорычал: «Ты остаёшься здесь. Это не обсуждается.»

Но если он не вернётся…

– Филипп, – резко открываю глаза. – Ты можешь вывести их разговор?

Он медленно качает головой.

– Собрание вне сети.

Пауза. Потом Филипп переключает экран.

– Но… если что-то пойдёт не так, мы узнаем первыми.

Я вцепляюсь в стакан так, что картон рвётся, и горячий кофе обжигает ладонь.

– Почему мы сидим здесь?

Инга хватает меня за запястье – резко, почти больно.

– Потому что он попросил тебя ждать. И ты будешь ждать.

Я стискиваю зубы.

Вернись. Чёрт возьми, просто вернись.

Особняк молчит.

А мы слушаем тиканье часов.

Каждый удар секундной стрелки раздавался в кабинете, как тяжёлый молот, вбивающий гвоздь в крышку гроба. Звук проникал в виски, пульсировал в крови, настойчивый и неумолимый. Я больше не могла сидеть. Ноги сами подняли меня, заставили зашагать по комнате, а пальцы сжались в кулаки, оставляя на коже полумесяцы боли.

Где он?

Почему молчит? Почему не выходит на связь? В голове крутились десятки вариантов, и каждый – хуже предыдущего.

Я подняла голову и поймала взгляд Инги – быстрый, тревожный, словно она пыталась прочесть мои мысли, но не хотела, чтобы я заметила. Наше зрительное столкновение длилось лишь мгновение – она тут же отвела глаза, но я уже видел, как её пальцы нервно переплелись, сжались в замок, суставы побелели от напряжения.

Филипп сидел неподвижно, его поза была безупречно спокойной, но я видела всё. Напряжённая челюсть, едва заметное подрагивание височной мышцы – он стискивал зубы, сдерживая что-то.

– Что-то не так, – прозвучало громче, чем я планировала. Голос сорвался, стал резким, почти обвиняющим.

– Всё в порядке, – слишком быстро ответила Инга. – Просто… нервничаем.

Филипп не сказал ни слова.

Я медленно подошла к нему, остановившись за его креслом. На мониторах застыли те же данные, что и час назад. Ни новых сообщений, ни сигналов, ни даже намёка на активность. Только мёртвая тишина и эти проклятые часы, отсчитывающие секунды, которых, возможно, уже не осталось.

– Филипп, – произнесла я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало чётко, как приговор. – Ты что-то скрываешь.

Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах было что-то, от чего внутри всё сжалось в ледяной ком.

– Ксандер… предусмотрел сценарий, если что-то пойдёт не по плану.

– Какой сценарий?

Инга резко встала, сделала шаг вперёд, будто готовая в любой момент броситься между нами.

– Он оставил инструкции, – голос Филиппа был низким, почти механическим. – Если связь прервётся дольше чем на три часа… мы должны вывезти тебя из страны.

Кровь ударила в виски, мир на мгновение поплыл перед глазами.

– То есть… он уже не рассчитывает вернуться?

– Он всегда рассчитывает, – резко встряла Инга, её голос дрогнул. – Но он не идиот. Если его взяли в кольцо…

– Если его взяли в кольцо, то он уже мёртв, – я закончила за неё, и собственный голос прозвучал чужим, сдавленным.

Филипп поднялся, его лицо внезапно стало старше, жёстче, будто годы навалились на него разом.

– У нас есть два часа, чтобы собраться. Вертолёт ждёт в ангаре.

Я отступила на шаг.

– Нет.

– Аврора…

– Нет! – крик вырвался сам, обжигая горло. – Я не убегу, пока не узнаю, что с ним!

Инга попыталась схватить меня за руку, но я дёрнулась, с силой высвобождаясь из её хватки.

– Мы не поможем ему, если нас тоже накроют, – голос Филиппа впервые за всё время звучал не как холодный расчёт, а как что-то почти человеческое. – Он приказал.

– А мне наплевать на его приказы! – я задыхалась, в глазах темнело. – Он не имеет права… не имеет права бросить меня опять…

Голос сорвался, слова растворились в горле.

И тогда Инга внезапно обняла меня – крепко, почти до боли, как будто пыталась склеить осколки.

– Он не бросает. Он борется. И ты должна дать ему этот шанс.

Темная, почти осязаемая тишина особняка разрывается моим отчаянным рывком. Я выскальзываю из цепких пальцев подруги, ее ногти впиваются в мое запястье, оставляя на коже тонкие красные полосы, но я не чувствую боли – только жгучую, всепоглощающую потребность найти его. Пока не стало слишком поздно. Пока последние следы его присутствия не растворились в этом проклятом доме, как дым. Сердце колотится в груди с такой яростью, что кажется – вот-вот разорвет ребра, выплеснется наружу вместе с криком, который я еле сдерживаю зубами.

– Аврора, стой! – голос Филиппа гремит за моей спиной, резкий, как выстрел.

Но я уже не слушаю. Мои пальцы сжимают холодную ручку двери, металл впивается в ладонь, и я рву ее на себя, но тут… Дверь распахивается сама. Легкий сквозняк, пахнущий железом и дождем, врывается в прихожую. Я замираю.

Ксандер.

Он стоит на пороге, весь в крови. Так много крови. Она стекает по его костюму, капает на мраморный пол, образуя темные, почти черные лужицы. Его лицо – бледное, как пепел, губы побелели от напряжения, но в мутных, затуманенных глазах еще теплится сознание. Он еле держится на ногах, одна рука прижата к животу – сквозь пальцы сочится алая жидкость, густая, липкая.

– Ксандер… – его имя срывается с моих губ шепотом, хриплым, как будто кто-то сжал мне горло.

Он делает шаг вперед – и его колени подкашиваются.

Я не думаю. Просто бросаюсь.

Мои руки ловят тело, тяжелое, обмякшее, горячее от крови. Ксандер падает на меня, и я едва удерживаю его, чувствуя, как вес пригибает меня к полу. Его дыхание – хриплое, прерывистое – обжигает шею.

– Ты идиот! – мой голос срывается в рыдание, губы прижаты к его плечу, и я не знаю, злюсь я или просто умираю от страха. – Как ты мог так меня напугать?!

Он хрипит, но его рука – ослабленная, дрожащая – поднимается, пальцы запутываются в моих волосах, слегка дергая за пряди.

– Получилось… – голос едва различим, слова выходят с трудом, будто каждое – последнее. – Отец… Давид… мертвы.

Филипп уже рядом, его сильные руки подхватывают Ксандера под плечи, помогают мне поднять ослабшее тело. Мы волочим его к дивану, кожаная обивка хрустит под тяжёлым весом. Ксандер падает на подушки, его дыхание неровное, прерывистое, но в глазах – ледяное, безжалостное удовлетворение.

– Теперь… всё мое, – шепчет он, и в уголке его рта появляется капля крови.

– Молчи, прошу, молчи! – я прижимаю ладонь к его ране, чувствуя, как тепло просачивается сквозь пальцы. – Ты истекаешь кровью!

Филипп уже говорит по телефону, его голос резкий, отрывистый. Где-то вдалеке слышны быстрые шаги – это Инга мчится за аптечкой, ее каблуки стучат по паркету, как пулеметная очередь.

Ксандер смотрит на меня. Его взгляд теряет четкость, зрачки расширены, но он цепляется за сознание, будто боится, что если закроет глаза – то больше не откроет.

– Ты… не послушалась, – его губы искривляются в подобии улыбки, болезненной, но все равно его. – Опять.

– А ты что думал? – мой голос дрожит, но я сжимаю зубы, чтобы он предательски не сломался. – Я не брошу тебя. Никогда.

Его пальцы слабеют в моих.

– Врач едет, – резко бросает Филипп, опуская телефон. – Держись, брат.

Но Ксандер уже не слышит. Его веки тяжело опускаются, тело обмякает, будто из него выдернули стержень. Я стискиваю его руку.

Не смей умирать.

Не смей.

Особняк больше не молчит.

Теперь в нем – только звук моего бешеного сердца и хриплого дыхания Ксандера.

Тени сгущались за окном, клубясь в предвечернем сумраке, словно сама ночь неторопливо обволакивала местность своими бархатными крыльями. Лампа на столе едва боролась с наступающей тьмой, отбрасывая неровные блики на бледное лицо раненого. Врач, устало выпрямив спину после долгих часов операции, медленно кивнул, вытирая окровавленные руки о полотенце.

– Пуля извлечена. Теперь всё зависит от него.

Голос звучал устало, но без тени сомнения – он сделал всё, что мог.

Я не отходила от кровати ни на шаг. Сидела, вцепившись в холодные пальцы Ксандера, словно боялась, что если разожму руку – он растворится в этом полумраке, уйдёт туда, откуда нет возврата. Каждый его хриплый вдох отзывался во мне эхом, каждый выдох заставлял сердце сжиматься.

– Ты должен проснуться.

Мои губы шептали эти слова беззвучно, как молитву, как проклятие.

Он не имел права уйти. Не после всего, что мы прошли. Не после всех тех игр, что судьба вела с нами.

И вот – его пальцы дрогнули. Слабо, едва заметно, но я почувствовала это.

– Моя пташка…

Голос был хриплым, разбитым, но его. Настоящий.

Я вскинулась, сердце врезалось в горло, будто пыталось вырваться наружу. Его глаза – те самые, ледяные и бездонные, как северное море – смотрели на меня. Усталые. Затуманенные болью. Но живые.

– Я тебя ненавижу! Я чуть не умерла тут вместе с тобой!

Слова сорвались с губ прежде, чем я успела их обдумать, но тут же рассыпались в смехе, в слезах, в поцелуях, которыми я осыпала его лицо, лоб, щёки, словно пыталась убедиться, что он здесь. Что он реальный.

– Я тебя убью самолично, если ты ещё раз так меня напугаешь!

Ксандер слабо ухмыльнулся, уголки губ дрогнули, а рука медленно поднялась. Крепкая мужская ладонь скользнула по моей щеке, смахивая слезу.

– Загляни… в тумбу…

Я нахмурилась.

– Что? Нет, ты должен отдыхать…

– Аврора, – в его голосе прозвучало мягкое, но непререкаемое «слушайся».

Я вздохнула и потянулась к тумбочке. Деревянная поверхность была ледяной под пальцами, словно впитала в себя весь холод этой ночи. Я открыла ящик – и воздух застрял в груди.

Кольцо.

Оно лежало на чёрном бархате, сверкая в тусклом свете лампы, будто звёздный осколок, упавший с небес. Огромный бриллиант, обрамлённый кроваво-красными рубинами – как капли на снегу, как раны на белой коже. Его выбор. Роскошное. Холодное. Безупречное.

– Это…

Я не могла выдавить больше ни слова.

Ксандер слабо приподнялся на локте, его лицо исказилось от боли, но он не остановился.

– Ты… готова стать женой оружейного барона?

Голос был тихим, но в нём не было ни капли сомнения.

Я смотрела на Ксандера, на это кольцо, на его перевязанный живот, пропитанный кровью, – и мир вокруг поплыл.

– Да… – шёпот сорвался с губ, и слёзы снова хлынули, горячие, солёные, как море, в котором мы тонули. – Да, чёрт возьми, да!

Он рассмеялся – хрипло, с болью, но искренне. Его пальцы дрожали, когда он взял кольцо и надел его мне на палец.

– Теперь ты моя… официально.

Я прижала его ладонь к губам, целуя каждый палец, каждую царапину, как будто могла вдохнуть в него жизнь своими поцелуями.

– А ты – мой.

За дверью стояли Филипп и Инга, врач что-то бормотал про покой и отдых, но мне было плевать.

Он выжил.

Он выбрал меня.

И теперь… у нас была целая вечность, чтобы отомстить этому миру за все его удары, за все раны, за все потери.

Вместе.

Как два демона, поднявшихся из ада, чтобы сжечь его дотла.

Эпилог

Аврора

Год спустя.

Целый год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней, которые перевернули мою жизнь с ног на голову, вырвали из привычного хода вещей и заставили переродиться. Раньше я была той, кто боялся собственной тени, кто вздрагивал от резких звуков, кто предпочитал оставаться незамеченной, лишь бы не привлекать внимания. А теперь… Теперь я сижу в кабинете с панорамными окнами, за которыми раскинулся холодный, дымчатый Петербург, и перебираю документы с логотипом «Дредторн».

Теперь это мой кабинет.

До сих пор странно это осознавать. Когда Ксандер впервые сказал, что доверяет мне холдинг – легальное прикрытие его империи, – я не поверила. Мне казалось, это шутка, испытание или даже ловушка. Но в его глазах не было ни капли сомнения. Только та самая ледяная уверенность, которая когда-то пугала меня до дрожи. Теперь же она давала мне силы.

«Ты справишься» – всего два слова, но в них было больше веры, чем я слышала за всю свою жизнь.

Я решила вернуться на учёбу, сдать экзамены и наконец получить диплом. Было бы странно возглавить компанию без образования, даже имея куда более ценные знания чем то, что написано в корочках с печатями.

За этот год я действительно научилась многому. Не только вести бухгалтерию и подписывать контракты, но и стрелять. Не просто нажимать на курок – а попадать в цель. Ксандер научил меня чувствовать оружие как продолжение тела. Помню, как его большие руки поправляли мои пальцы на рукояти, как его дыхание обжигало шею. «Не бойся отдачи», – шептал он. – «Прими ее как часть себя».

Я научилась бить. Не махать кулаками в панике, а чувствовать удар, направлять силу так, чтобы он достигал цели. Ксандер не просто показал мне приемы – он заставил меня понять, что тело может быть оружием, если им правильно пользоваться.

Город за окном все такой же: серый, холодный, пропитанный влажным ветром с Финского залива. Но теперь его улицы не кажутся мне враждебными. Теперь я знаю, что опасность есть везде, но я больше не беспомощна перед ней.

А самое главное – Ксандер научил меня любить. Жестоко. Беззаветно. Так, как умел только он.

Дверь открывается резко, без предупреждения. Такое позволяет себе только мой будущий муж. Его присутствие всегда ощущается физически – тяжелое, плотное, как грозовая туча перед ливнем. Он входит, и воздух в кабинете словно сгущается. Ксандер останавливается у моего стола, и я вижу, как его глаза – обычно ледяные – смягчаются, когда находят меня.

И в этот момент в его глазах появляется что-то.

– Все готово? – голос низкий, размеренный, но я уже умею различать оттенки.

Я киваю, откладываю бумаги в сторону.

– Экзамены через неделю. Инга уже замучила меня с планами на свадьбу.

Она осталась моей подругой – единственным человеком, кроме Ксандера, которому я доверяю безоговорочно. Трудности только закалили нашу дружбу. Инга уже вовсю рисует в голове сценарий нашей свадьбы, и, судя по ее горящим глазам, это будет не просто торжество – это будет событие.

«Это будет шикарная мафиозная свадьба! Представляешь, черные лимузины, все гости в смокингах, ты – в платье с декольте до полуночи и разрезом до бедра, а он – ну, он все равно будет выглядеть так, будто готов кого-то убить. Но для тебя – улыбнется», – мечтательно вздыхала она вчера, размахивая перед моим носом глянцевым журналом. «И обязательно – салют из автоматов вместо конфетти! Ну или хотя бы пару выстрелов в воздух для атмосферы!»

Я тогда фыркнула, но… в глубине души мне начало нравиться это безумие.

Вижу, как уголок губ Ксандера дрогнул – такая редкая, драгоценная улыбка. Но вдруг его лицо становится серьезным. Он делает шаг ко мне, пальцы касаются моего подбородка, заставляя поднять взгляд.

– Ты уверена, что хочешь это? – в чёрных глазах таится буря.

Я знаю, о чем он. Не о свадьбе.

О крови, что еще прольется. Об опасности, что всегда рядом. О том, что однажды кто-то может попытаться отнять меня у него.

Я кладу руку на его грудь, чувствую под пальцами бешеный ритм сердца.

– Я твоя, – говорю я просто.

Крепкие мужские руки сжимают мои плечи почти до боли, а губы находят мои в поцелуе, который не оставляет сомнений – я его. Навсегда.

Потому что мы – две половинки одного целого.

И этого достаточно.