Читать книгу: «Реки судеб человеческих»

Глава 1

Послеобеденное солнце было все еще очень горячим, таким оно бывает в мае, когда лето только на пороге, и к солнечному жару еще не успевают привыкнуть. Солнце накалило борта деревянной лодки, металл весельных уключин и грудь шестнадцатилетнего юноши, устроившегося на корме. Курт Рихтер лежал с закрытыми глазами, закинув правую ногу на борт, и лениво пошевеливал левой, опустив ступню в скопившуюся на дне лодки воду. Солнце пронизывало его веки, заливая глаза красным цветом, и ему казалось, что он видит свою кровь, свою яркую, красную, ликующую кровь. Красное проникало глубже, растекаясь по жилам, несло энергию, которой он и так был переполнен. Впереди лето, свобода, счастье!

– Эй, на судне! – Курт еще не успел, оттолкнувшись ладонью от горячих досок кормового рундука, встать на ноги, а Иван уже столкнул лодку, нос которой цеплялся за неглубокий желто-серый песок пологого берега, в воду, и она тут же, словно обрадовавшись свободе, стала разворачиваться по течению, слегка покачиваясь на мелкой волне. Курт подал Ивану руку, помогая забраться на борт. Ванька справился бы и сам, но в правой руке у него было ведерко с черноземом, в котором извивались, дожидаясь своей участи, дождевые черви.

Пятнадцатого мая одна тысяча девятьсот тридцать второго года Курту исполнилось шестнадцать. Иван был старше почти на год, и в ближайшие выходные их семьи и друзья будут праздновать его семнадцатилетие.

У ребят было четыре удочки. Срубленные зимой в орешнике, высушенные в сарае под потолком и затем к весне очищенные от верхнего слоя коры, удилища сушили уже на воздухе, после чего протирали смоченной в масле тряпкой и только после этого красили масляной зеленой краской. Получалась удочка не хуже фабричной. Заправлял этим сложным процессом отец Ивана, Семен Сенцов. Ванька с Куртом помогали на всех этапах производства, суетясь часто без толку, но с великим энтузиазмом, и очень радовались финальному результату. Лески были сплетены из конского волоса, а крючки отец Курта купил в Саратове, в Торгсине.

– У нас два дня на то, чтобы мы мою мамку уловом порадовали. Она обещала и пироги с рыбой испечь, и нажарить с картошкой, и нафаршировать ее с… – Иван запнулся. – Ну, она знает чем, ну и уху, конечно, сготовит такую, что не оторвешься.

Ванька поймал насмешливый взгляд приятеля.

– Нет, ну, конечно, и другого всякого на стол соберут: и солений, и мясного навалом будет, не сомневайся.

Он решил, что Курта рассмешило то, что они, два пацана, выступают основными продовольственными снабженцами праздника. Уже смутившись, закончил:

– В общем, накормит она нас – дышать не сможем, – и похлопал себя по плоскому животу. Он был по-юношески тонок, но в мышцах, гладко разлитых под тронутой первым загаром кожей, чувствовалась гибкая сила молодого, хорошо сложенного тела. Светлые густые волосы он зачесывал назад, оставляя широкий лоб открытым, и оттого на худом загорелом лице ярче светились голубые глаза.

Курт был пониже ростом, темноволосый, с широко расставленными карими глазами, и хотя Иван был признанным главным красавчиком в поселке, девушки нередко заглядывались на Курта, даже если ребята были вместе в одной компании. Им была симпатична скромная манера общения молодого человека, не напускная природная деликатность. Все это представляло из себя прямую противоположность бесшабашной раскованности его друга. Их волновала его улыбка, в ней таилась ведомая лишь женщинам сексуальность; верхняя губа в форме лука и нижняя, чуть полнее верхней, были сжаты в момент, когда он был серьезен, и становились беззащитными и притягательными, когда юноша улыбался. Он не был так тонок и гибок, как Иван, но крепкие ноги и широкая грудь говорили о созревшей мужественности.

Ребята вывели лодку к середине той части реки, которая протекала между берегами города Энгельс и островом Казачий. Иван скинул якорь с носа старенькой, видавшей виды плоскодонки и, когда та выровнялась, подчиняясь неспешному течению Волги, зафиксировал ее положение, опустив с кормы веревку с замотанным в проволоку куском рельсы. Ловили на червя и, в расчете на щуку, на живца. Ловили до самого вечера, и когда на дне лодки собралась прекрасная компания из двух десятков окуней и плотвы, нескольких щучек, двух полуметровых, блестевших синими спинами жерехов, толстобрюхого язя, парочки лещей и здоровенного, сантиметров под восемьдесят, судака, решили, что пора и честь знать.

– Да, в запасе у нас завтрашний день есть, понадобится – наловим еще, – успокоил себя и друга Иван.

– Теперь все это сохранить надо, – озаботился Курт. Он укладывал рыбу в две матерчатых сумки, набитые мокрой травой.

– Мать их в подполе подержит, не впервой ей. Солью пересыплет, за сутки ничего не случится, а на другой день уже готовить начнет.

Они возвращались к берегу. Песчаный пляж, вдоль которого они проплывали, длясь вдоль реки, переходил в заросли камыша и ракиты. Среди переплетенья коричневого с зеленым, камышового и желтого с салатовым ракитника пряталась небольшая пристань, и от нее к ним навстречу выплыла другая лодка – выкрашенный в бежевый цвет ялик. В ней двое мужчин в военной форме и женщина. Она вскочила на борт тогда, когда ялик уже немного отошел от берега. Видно, ей захотелось, остужая себя, пройтись по воде. Мужчины подхватили ее, и она, взмахнув белыми ножками, словно спрыгивая с качелей, оказалась на борту. Светлое платье намокло и облепило ее бедра, порыв ветра прижал тонкую ткань к телу так, что обозначилась ложбинка между ног.

Курт замер, уставившись на женщину, которая казалась обнаженной в большей степени, чем если бы была вовсе без платья. Материя не скрывала тонкую, перехваченную узким пояском, талию, небольшие, словно стремящиеся вверх острыми сосками, груди. Она, не обратив внимание на четыре мужские руки, подхватившие ее за талию и круглую попку, не присела, оказавшись в начавшей движение лодке, а осталась стоять. Закинув вверх руки, поправила высоко заколотые русые волосы. Она увидела мальчишек, повернув в их сторону свою аккуратную головку, и вдруг звонко рассмеялась:

– Айда с нами, беленький красотуля! – Иван как-то странно дернулся и сделал вид, что возится с веслом, зацепившим на мелководье тину. – И немчика с собой прихвати.

То ли солнце, до конца не зашедшее, то ли уже луна осветила ее белую шею, яркие зеленые глаза, все такое чувственное, волнующее каждым движением, тело. Курт ошарашенно пролепетал:

– Красавица.

– Ангелина Левандовская, – уточнил Иван.

Один из мужчин, властным движением ухватив ее за руку, усадил на скамейку, и оба военных посмотрели в сторону мальчишек такими мрачными, угрожающими взглядами, что Иван в два гребка достиг берега, а лодка с девушкой ушла к острову Казачьему.

– Ангелина! – Курт произнес имя женщины нараспев, словно пробуя его на вкус.

Иван рассмеялся:

– Что, представил себя вместе с ними, и она у тебя на коленях? – и ткнул пальцем в направлении явственно обозначившегося холмика на черных трусиках приятеля. Курт с досадой отвернулся, приводя свое состояние в норму.

– А ты, можно подумать, не то же самое? – Курт наклонился, перегнувшись через борт, плеснул в лицо воды и закончил: – Не то же самое чувствуешь, я же…

Иван прервал его:

– Ты не тушуйся, можешь о ней помечтать в ночной тишине, а у меня конкретный план есть, как ее расстелить.

– Ты? Да ты что, Ванька? Ты – сопляк, за ней командиры ухаживают, мужики в полной силе.

– Ну да, ухаживают, вон в тех кустах, – он указал на остров, весь берег которого утопал в густых зарослях плакучей ивы.

– Ухаживают, – повторил и добавил, сузив глаза: – По очереди.

Курт возмутился:

– Ты – как все, если женщина красивая, то сразу – такая, и потом, если она с ними собралась делать, ну, то, что ты говоришь, зачем нас позвала?

Ванька снова рассмеялся:

– Да потому что я ей нравлюсь. Понял, счетовод? Ты хоть всего-то на год меня младше, а понятие про баб, как у пятилетнего. Я тебя классифицирую как человека наивного прямоходящего.

Счетоводом Курта прозвали из-за того, что его отец, человек в городе известный, работал начальником отдела статистики администрации Автономной республики немцев Поволжья.

– Ты что, ее знаешь? – Курт смотрел вслед удаляющейся лодке.

Иван усмехнулся и, ухватив друга за подбородок, развернул его голову к себе.

– Она работает там же, где и твой батя – в доме Думлера.

Так называлось здание администрации автономии.

– Ангелина – гулена, все о ней так говорят, и мамка моя. Она как-то с батей за ужином про нее слово закинула, так аж кипела вся, а батя только усы поглаживал, не возражал. Пацаны тоже промеж себя рассказывали, что видели, как ее по Волге катают, а теперь и нам с тобой, дуралей, посчастливилось вживую эту картинку наблюдать. Она в техническом отделе секретаршей служит. Я с отцом там был несколько раз, видел ее, со мной она веселая всегда была, вроде заметила, ну и вот на той неделе взял да и пригласил ее на свой день рождения. Мамка не знает, а батя… Я при нем ей сказал: «Приходите, Ангелина Каземировна!» Ну и так как-то, мол, не обидите?

– И она согласилась?

– Да запросто. Улыбнулась и головкой кивнула.

– Ага, а батя снова усы поправил?

– Батя аж поперхнулся, но ничего не сказал.

– Ну, а план-то в чем?

– Ну, пока в деталях не придумал, а только я прикоснусь к ней, обещаю, хоть раз, но прикоснусь!

– Всего-то? Прикоснусь? Что ж это за план? Так и я пройду мимо и так, невзначай, тоже прикоснусь.

– Ну ты, парень, и вправду малахольный! Я что ж тебе, как обозначить должен то, что хочу с ней сделать? Это я культурную аллегорию употребил – прикоснусь. У тебя как с литературой?

– Да все у меня с литературой нормально. А в твое прикоснусь не верю, что всерьез у тебя с такой получится, и в то, что такая с любым так может.

– Не веришь – не верь! Все, давай делом займемся.

И друзья, привязав лодку к свае причала, отправились к дому Сенцовых, прихватив сумки с рыбой, удочки и весла.

Отец Курта, Бертольд Рихтер, появился в Поволжье в одна тысяча девятьсот пятнадцатом в качестве проходящего лечение военнопленного.

В одна тысяча девятьсот четырнадцатом, только что окончив Берлинский университет Фридриха Вильгельма, поддавшись патриотическому порыву, словно пожар распространившемуся в студенческой среде с началом вступления Германии в Первую мировую войну, он записался добровольцем в армию. Его родители не успели отговорить сына от принятия такого решения. Отец Бертольда, крупный промышленник, снабжавший войска кайзера амуницией, топливом и продовольствием, пытался как-то повлиять на судьбу новобранца, пользуясь большим влиянием в высших эшелонах армейского руководства. Но события развивались слишком быстро, и пока он хлопотал о том, чтобы Бертольд не попал непосредственно на фронт в самую горячую пору ожесточенного противостояния армий, вступивших в сражения с особым азартом еще свежих, не испытавших всего ужаса самой кровопролитной войны в истории, юноша уже принял участие в битве у города Гумбиннена.

Он очнулся оттого, что сильно тряхнуло повозку, на которой его и еще человек пять везли куда-то, явно удаляясь от поля боя. Канонада еще не стихла, но не была такой интенсивной, как в те часы, когда он только вступил в этот свой первый и последний бой. Рядом с повозкой шло множество безоружных немецких солдат, за ними виднелись сопровождавшие их русские конные казаки. Колонна военнопленных растянулась на сотни метров и, медленно, извиваясь, втягивалась в большое село, улицы которого были заполнены полевыми кухнями, лошадьми, солдатами, повозками с ранеными. Бертольд плохо помнил первые дни в госпитале, операцию, которую провел русский доктор, только коротко поговоривший с ним на настоящем немецком языке:

– Ну что, горе-воин, отнимем ногу или попробуем оставить?

Бертольд с ужасом уставился на усталое лицо наклонившегося над ним уже не молодого хирурга. Этот человек в заляпанном кровью и чем-то желтым халате смотрел на своего пациента, подняв руки в резиновых перчатках, и ждал, видимо, ответа, в котором должна была быть решимость. Старый доктор был человеком чести и для него было важно понять, готов раненый сопротивляться своей беде, трагедии, которая его настигла, или сдался и покорился судьбе? У хирурга было мало времени. Раненых подвозили непрерывно и одно дело – ампутация, быстрое и несложное действие, другое – операция, которая требует терпения, филигранного умения собирать осколки кости, сшивать разорванные сосуды и плоть, и восстанавливать изувеченное тело в той мере, в которой это вообще возможно.

– Умоляю, доктор! Оставьте ногу, умоляю! – вот все, что он произнес до того, как потерял сознание от ужаса, забравшегося куда-то вниз живота, неиспытанного прежде, а на самом деле – от марлевой маски с хлороформом.

«Инвалид! Я инвалид!» – было первое, что обрушилось на него после того, как он очнулся на раскладной койке в палатке с красным крестом, и тут же пришла заполнившая грудь радость, когда он рукой нащупал свою ногу, всю в бинтах, но всю, до ступни, которую почувствовал, до пальцев, которыми сумел шевельнуть. Доктор спас его, но коленная чашечка была раздроблена столь основательно, что передвигаться Бертольд впоследствии сможет только с тростью, прихрамывая, с невозможностью полноценно согнуть ногу в собранном добрым доктором колене. Ему повезло еще и в том, что в начальный период войны к пленным, и особенно к раненым, отношение было в некотором смысле даже рыцарским. Раненый воин! В этом понятии присутствовала честь, воинская честь, ну и еще к нему добавлялось чисто русское – сердобольность, милосердие к несчастным, к страдающим.

Весной одна тысяча девятьсот пятнадцатого года Бертольд после госпиталей, длинных перегонов, теплушек, холодных полустанков оказался в небольшом поселке возле города Покровск. Рихтера поместили в местную больничку и впервые за эти долгие месяцы его окружили по-настоящему теплой заботой. Сестрами милосердия в этой, приспособленной под перевалочный госпиталь, небольшой поселковой больнице, пожалуй, больше подходящей под определение медпункта, работали под эгидой Красного креста немки. Эльза Кристофер, тоненькая светловолосая девочка, летала среди раненых, словно пташка, с неизменной улыбкой на милом, усыпанном веснушками лице. Ей едва исполнилось семнадцать лет и она, пройдя ускоренные курсы сестер милосердия, получив право работать в госпитале «сестрой по уходу», была вся наполнена этой такой взрослой, такой важной и уже вполне профессиональной ответственностью. Несколько небольших палат заполняли в основном русские солдаты и офицеры. Кроме них было трое пленных: один чех, один австриец и один немец, Бертольд Рихтер. Эльза старалась быть одинаково заботливой, внимательной и радушной со всеми своими подопечными, но Бертольд с первой минуты, с первого прикосновения, прикосновения, разумеется, связанного с медицинской необходимостью, запал в ее юную душу, и она, по-детски наивная, ничуть не тронутая открывшейся ей мужской обнаженностью, беспомощностью тяжело раненных и скабрезностью выздоравливающих, провожающих ее гибкую фигурку взглядами, не скрывающими вожделения мужчин, думала об этом молодом парне беспрестанно.

Он отличался от других, от всех, кого она прежде знала, и не только потому, что он немец, настоящий немец из Германии. Он был ученым человеком, она сразу поняла это по его речи, по тому, как он к ней обращался, по книгам, которые ему привозил доктор, наведывающийся по долгу службы из Саратова раз в несколько дней. Доктор, тоже немец, имел собственную библиотеку и ему, также как и ей, было очень интересно поговорить с парнем, окончившим Берлинский университет, с тем, кого он с некоторой натяжкой мог назвать соотечественником, прибывшим к ним на Волгу из той, другой жизни, той, которой жила когда-то покинутая ими родина.

Эльза думала о молодом человеке, но никак не связывала свои мысли с возможностью сблизиться с ним, слишком разными, по ее мнению, были их миры, слишком далек он был от простой сельской действительности, в которой жила она и все ее окружение. Никак эта девочка не могла предположить, что Бертольд с замиранием сердца ожидал каждого ее приближения, каждого, даже самого короткого, с ней разговора. Он придумывал причину для того, чтобы обратиться к Эльзе с какой-нибудь просьбой, но боялся делать это слишком часто, оттого за день позволял себе попросить ее один или два раза.

– Не могли бы вы принести мне… – и что-нибудь такое придумывал несущественное, иголку с ниткой, или листок бумаги, и тогда уж и новое перо, и чернила, которые у него неожиданно быстро заканчивались.

– Да, пожалуйста, конечно, я могу, – отвечала Эльза и незамедлительно выполняла просьбу молодого человека.

И вот, однажды, когда он уже сносно передвигался с палочкой, которую ему передал по наследству выписавшийся сосед по палате, они с Эльзой оказались одни в подсобном помещении, заполненном стеллажами с постельным бельем, полотенцами, коробками с бинтами, с постиранными и поглаженными рубахами, кальсонами и байковыми стиранными-перестиранными халатами, в которых щеголяли ходячие пациенты. Оказались они там неслучайно. Эльза выбрала минутку, когда старшая сестра и нянечки отсутствовали, и позвала Бертольда в подсобку выбрать себе пару нового белья. В какой-то момент в узком проходе тесного помещения они оказались лицом к лицу и Бертольд, ощутив рядом с собой ее дыхание, запах ее волос, испуганный, но зовущий взгляд, охватил рукой тонкую талию, притянул к себе и лишь коснулся губами ее щеки.

Эльза, и так вся напряженная и своей смелостью, и неуверенностью в том, что может произойти, от этого объятия, от прикосновения его сухих горячих губ чуть не потеряла сознания и, не совладав с собой, опустилась на колени. Бертольд в испуге тут же попытался последовать за ней, но несгибающаяся нога не позволила ему это сделать, и он, неловко держась одной рукой за трость, другой приподнял девушку и, уже выпрямившуюся, прижал к себе по-настоящему, прижал всю ее тонкую фигурку так плотно, как только мог. Ее готовность к ласкам затуманила сознание, и он, не сдерживаясь, целовал ее запрокинутое лицо, провел рукой вдоль горячего, дрожащего тела, ощутил в ладони грудь, с удивлением обнаружив, что способен в такой момент что-то оценивать, которая оказалась более зрелой, чем представлялось ему, под затянутым передником и строгим, с воротом под горлышко, платьем.

Не встречая сопротивления, он продолжил знакомство с таким желанным и неизведанным естеством, и лишь когда коснулся металлической застежки на подвязке, окружавшей ее бедро, почему-то остановился. Эта техническая деталь поставила его в тупик. Сестры строго соблюдали форму одежды, которая должна была наименьшим образом смущать мужское окружение, и носили чулки даже летом.

И все-таки он был не в силах оторваться от Эльзы, ее покорность, встречное движение бедер возбуждали его непреходящей силой, и вдруг Бертольд неожиданно для себя прошептал ей на ушко, использовав форму вопроса, ставшую привычной:

– Эльза, не могли бы вы… выйти за меня замуж?

И она в тон ему, не задумываясь, ответила:

– Да, пожалуйста, конечно, я могу.

Тут только до них дошли несуразность формы и самого предложения, и ее согласия. Сначала она прыснула со смеха, а потом рассмеялся и он. Они смеялись, сбрасывая с себя напряжение этих минут, необычного для обоих возбуждения. Привела их в чувство заглянувшая в подсобку старшая медсестра:

– Что тут за веселье? Ну-ка, душа моя, марш в приемный покой, к нам новых раненых привезли.

Любовь, вспыхнувшую между молодыми людьми, скрыть было невозможно. Семья Эльзы приняла Бертольда в семейный круг и потому, что с уважением отнеслась к чувству своей дочери, к ее выбору, и потому, что рада была получить в дом такого мужчину – образованного, сильного и преданного. Этому способствовала и чисто практическая юридическая составляющая, благоприятно повлиявшая на решение домочадцев Эльзы и на согласие местных властей.

Положение о военнопленных к тому времени предполагало возможность принятия в те хозяйства, из которых были призваны мужчины на воинскую службу и отправлены на фронт, помощников из числа военнопленных с проживанием в их подворье и содержание их по усмотрению принявших их семей. В доме Эльзы в армию были призваны двое братьев. Им довелось служить на кавказском фронте, воевать против турок. Оба они оказались во вспомогательных частях, занимались обслуживанием тылов наступающей армии, а с продвижением кавказского корпуса вглубь Турции восстановлением разрушенной войной инфраструктуры. Там по окончанию войны они оба и остались, найдя себе и дом, и занятие по душе. Бертольд и Эльза поженились в том же одна тысяча девятьсот пятнадцатом году. Рихтер был привлечен к работе в управе поселения в качестве экономиста. Он быстро привел в порядок документацию, помог проанализировать работу поселкового хозяйства, и с первых же отчетов, поданных в администрацию районного центра в городе Покровск, был замечен руководством.

В конце одна тысяча девятьсот пятнадцатого года в поселок вернулся после тяжелого ранения Семен Сенцов. Его дом соседствовал с домом Кристоферов. Их семьи, и прежде жившие в добром содружестве, сблизились еще более, и этому способствовали необычные для тех времен обстоятельства. Казалось бы, Сенцов, получивший ранение в боях с немцами на западном фронте, должен был бы испытывать к Бертольду если не ненависть, то по крайней мере неприязнь. Но к тому времени в сознании повоевавших солдат и с той, и с другой стороны отношение друг к другу были уже иным, уже не было того первоначального ожесточения, которое патриотическая пропаганда порождала в их умах на первом этапе военных действий. Уже стали возможными братания русских и немецких солдат, уже появились сомнения в умах многих из них о целях войны, ее бессмысленной жестокости, пренебрежении к человеческой жизни.

Бертольд, к этому времени вполне сносно говоривший по-русски, с первой встречи с соседом почувствовал к нему симпатию, увидел в Семене человека думающего, грамотного, человека широких взглядов. Сенцов закончил саратовское техническое училище и хорошо разбирался в сельскохозяйственной технике, а на фронте ему довелось повоевать в составе взвода бронеавтомобилей английского производства «Остин». Особенно сблизила этих двух мужчин история, как раз связанная с техникой.

В одном из хозяйств, оставленных владельцами, людьми состоятельными, но с началом войны эмигрировавшими в Америку и впоследствии так никогда и не вернувшимися в Россию, в ангаре, кирпичном основательном строении с крытой железом крышей, обнаружился американский трактор. Совершенно новый, в заводской упаковке американский трактор Holt 75. Время было революционное, шел одна тысяча девятьсот восемнадцатый год, и к имуществу бежавших из России господ отношение было соответствующим.

Хозяева, американцы немецкого происхождения, волею судьбы заброшенные в начале века в колонию немцев Поволжья, выписали чудо-машину прямо перед войной и уехали в самом ее начале обратно к себе на родину в надежде вернуться после того, как прекратится этот кошмар. Их испугала вероятность ухудшения отношения к российским немцам со стороны властей, но еще больше – со стороны русских соседей.

Все инструкции к этой громоздкой полугусеничной машине были написаны на английском языке. Сенцову, как лучшему специалисту, знакомому ко всему и с бронетехникой иностранного производства, поселковое товарищество поручило этот чудесный американский механизм освоить и применить по назначению для пахоты.

В колонии на территории в пять тысяч десятин выращивали пшеницу и рожь, и трактор представлялся сельчанам просто фантастическим богатырем, который ускорит и облегчит их труд. Да и дорогу зимой расчистит, и лес вывезет с делянок. И хоть трактор был новым, без повреждений, и в полной комплектации, эксплуатировать его, приготовить к запуску, обслуживать надо было поучиться, и Семен попросил Бертольда помочь ему с переводом толстой книжки инструкций по его эксплуатации. Бертольд свободно говорил по-английски, и если каких-то специальных технических слов не знал, то вместе они дополняли этот пробел, прибегая к своей сообразительности и логике. Оба молодых человека, увлекшись необычным техническим агрегатом, просиживали в ангаре до глубокой ночи. Жены приносили им домашнюю снедь, и ужин превращался в посиделки. Женам тоже было интересно посмотреть на блестящего коричневой краской, невиданного ими прежде железного коня.

Первый запуск двигателя и первый проезд по поселку до края полей вылился в большой праздник. Отметить это событие собрался весь поселок. Друзей чествовали как героев.

Дружба родителей передалась и детям. Подрастая, Иван и Курт были неразлучны. Им в полной мере были доступны все развлечения сельской жизни. При этом Курт посещал театральный кружок и изостудию, он хорошо рисовал и мечтал стать художником, Иван при общей их школе – секцию гимнастики.

Положение Бертольда после революционного одна тысяча девятьсот семнадцатого года изменилось. Власть рабочих и крестьян посчитала бывших солдат, ставших военнопленными, пострадавшими от развязанной капиталистами войны и наделила общими гражданскими правами тех, кто пожелал остаться в новой России на постоянное проживание. Бертольду была предоставлена возможность вместе с баварскими немцами, оказавшимися в плену, вернуться на родину, но он, к ужасу своих родителей, отказался, предпочел прожить жизнь в России с любимой женщиной.

Письма из Германии доходили до них с долгими задержками, чаще с оказией, но все-таки связь с родиной Рихтер не прерывал.

В двадцать первом – двадцать втором годах, когда на Поволжье обрушился страшный голод, посылки с продовольствием от родных из Германии, пересылаемые с помощью Красного креста, оказались большим подспорьем, и Рихтеры делились, чем могли, с Сенцовыми. Семен старался не оставаться в долгу, благодаря тому, что был незаменим в обслуживании техники, он получал усиленный паек, что-то перепадало и от тех его клиентов, у которых дела шли получше и которые нуждались в его помощи. Так они, поддерживая друг друга, пережили страшное время.

В конце двадцатых Бертольд с семьей переехал в Покровск и занял должность начальника отдела статистики. Семен был у них частым гостем, приезжая в город по делам, и просто для того, чтобы навестить друзей. Он создал центральную станцию технического обслуживания сельхозтехники, позже преобразованную в МТС, которую и возглавил.

Курт все лето проводил в поселке с Иваном. Кроме рыбалки, которая была их любимым занятием, были и другие увлечения. Курт участвовал в постановках местного драмкружка. В немецких поселениях театру уделялось большое внимание. Вокруг этих самодеятельных постановок собиралась веселая шумная компания. Завязывались отношения у ребят с девочками, часто это были серьезные любовные истории. И если Курт был в этом плане очень застенчивым пареньком, его друг, Иван, хоть и не участвовал в театральной жизни, был принят в компанию молодых людей и пользовался у девушек повышенным вниманием.

Он был красив, остер на язык и легко сходился с противоположным полом. В первый же вечер мог совершенно непринужденно поцеловать свою подружку, и его руки легко достигали тех потаенных девичьих прелестей, до которых другим тающая в его объятиях девчонка дотронуться никогда бы не позволила.

В одна тысяча девятьсот тридцатом году Сенцовы получили квартиру в Покровске, но день рождения Ивана, его семнадцатилетие, отмечали в поселке, в деревенском доме. Гостей собралось много, и в зале пришлось поставить второй стол. За ним, шумно двигая наспех собранные у соседей разношерстные стулья и табуретки, расселись одноклассники, ребята из драмкружка и приятели Ивана из спортивной секции. За взрослым столом было не так тесно, присутствовали коллеги и родственники Сенцовых, их общие с Бертольдом друзья.

Ангелина появилась на пороге тогда, когда уже прозвучали поздравления и напутственные речи взрослых, когда уже началась веселая застольная суета, по-второму и третьему разу наполнились граненые стопки за родительским столом и опустела распробованная молодежью бутылка массандровского портвейна. Уже унесли тарелки, распрощавшиеся с плескавшейся в них наваристой, наполненной пряностями ухой, уже закусили ветчиной, специально припасенной Кристоферами из полученной заграничной посылки, и на очереди дожидались своего бенефиса фаршированная и жареная рыба.

Еще никто не мог представить, что всего через несколько месяцев в Поволжье начнется катастрофическая нехватка продуктов и вновь, почти как десятилетие тому назад, обрушится на людей голод, который унесет сотни тысяч жизней.

Но в этот день за столом, обильно уставленным разносолами, царило безмятежное веселье. Впрочем, Ивана безмятежным назвать было бы опрометчиво. Он был внешне весел, разговорчив, с удовольствием принимал поздравления от друзей и снисходительно отвечал на влюбленные взгляды девчонок, но то и дело оглядывался на входную дверь. Он ждал ее, приглашенную как бы мимоходом, почти шутливо, эту женщину, ответившую ему согласием. Его подозвал к своему столу отец, хотел представить своим друзьям и налить рюмочку, как он считал, настоящей выпивки, а не какой-то предназначенной для женщин сладенькой «Массандры».

В этот момент и вошла Ангелина. Она была в сером, прямого покроя платье с высоким, окружавшим шею воротом. Задержалась на секунду у порога, обвела зеленоглазо собравшихся в зале, и после бархатного «здравствуйте «поклонилась всем обернувшимся к ней гостям и улыбнулась. Не задерживаясь более у входа, прошла к столу, за которым притихла секунду назад шумливая компания молодежи, и уселась рядом с Куртом на освободившееся место Ивана. И хоть была она в самом скромном своем наряде, все-таки к совсем молодому человеку, практически мальчику, на день рождения шла, а хватило тех нескольких шагов к столу, нескольких ее движений, чтобы не осталось сомнений ни у кого, кто обернулся к этой женщине, в том, что, увидев такую раз, не забудешь и не спутаешь с другой никогда. Ей ничего не нужно было делать специально для того, чтобы вызвать к себе интерес сильного пола, она этот интерес вызывала каждым своим движением, непринужденным, безо всякой цели. Эта врожденная грация первоклассной самки била наповал.

В комнате повисла тишина. Мужчины уткнулись взглядом в тарелки, женщины поджали губы. Эта девушка, попытавшаяся скрыть себя под серой, ничем не приукрашенной материей, словно жаром от раскаленной печки наполнила пространство такой притягательной женской силой, что присутствовавшим потребовалось время для того, чтобы совладать с нахлынувшими на них чувствами.

Глава 2. Курт

Черный лакированный мерседес остановился у двухэтажного кирпичного дома. Сопровождающие Курта мужчины вышли из машины первыми, пригласив Рихтера к ним присоединиться. К парадному входу через аккуратно подстриженную лужайку вела выложенная серой плиткой дорожка. Площадка у двустворчатой высокой двери была заполнена людьми, оживленно переговаривавшимися между собой. Как только Курт вышел из машины, все они развернулись в его сторону и зааплодировали. Его ждали, и юноша остановился в замешательстве, не зная, как себя вести в этой ситуации.

От группы встречающих отделился молодой мужчина в кожаной куртке, в брюках цвета хаки, заправленных в короткие сапожки, и быстро подошел к Курту, протягивая руку для рукопожатия:

– Меня зовут Ханс Ешоннек, я твой двоюродный дядя по отцу.

Он обнял племянника, почувствовав замешательство молодого человека, похлопал его по плечу и улыбнулся.

– Не смущайся, тебе тут все рады, и привыкай к неожиданным открытиям. Вам, юноша, много чего придется узнать и о своей семье, и о своей родине.

Вся компания поднялась на второй этаж в апартаменты, которые занимал Ханс. В залитой солнечным светом комнате с большими окнами был накрыт стол. После того, как все заняли свои места и шампанским были наполнены бокалы, Ешоннек произнес короткую речь:

– Господа! Этот молодой человек – мой родственник, сын моего двоюродного брата, человека необыкновенной судьбы. К великому сожалению, несколько дней назад он скончался, не выдержало сердце. Бертольд Рихтер – герой Германии. Он ушел добровольцем на фронт со студенческой скамьи, был ранен, попал в плен и там, в России, встретил нашу по крови девушку из давно осевших в России поволжских немцев. Его любовь к этой девушке оказалась такой сильной, что он остался в России, пережил многие тяготы послереволюционного времени и там нашел свой покой. Но он успел завещать своему сыну, этому прекрасному юноше, вернуться на родину к своим деду и бабке, уважаемым всеми Элизабет и Герберту Рихтерам.

Имя Герберта Рихтера хорошо известно военным Германии. Этот человек оказывал и оказывает неоценимую помощь нашей армии и государству. Это на его предприятиях сшита форма, которой могут гордиться наши пилоты, это через его склады к нам поступают все виды горюче-смазочных материалов, и это из его посуды ест приготовленную в полевых кухнях кашу большая часть личного состава нашей армии. Все эти годы Герберт и Элизабет мечтали о том, чтобы Бертольд вернулся домой. К сожалению, этого не случилось. Но они будут счастливы принять в родной дом его сына их внука и единственного наследника.

После того, как застолье завершилось, Ханс увлек Курта за собой.

– Поедем, я тебе кое-что покажу, тут совсем рядом, – и сразу же передумал, – нет, после такого обеда полезно будет пройтись пешком.

Они прошли по выложенной той же серой плиткой тропинке вдоль длинного оврага.

– Эта канава называется у русских Каменный Лог.

Ханс чувствовал себя экскурсоводом и с гордостью показал племяннику чудесный парк с беседками и фонтанами, в создании которого немцы принимали участие вместе с рабочими городской управы. Через пятнадцать минут они подошли к аэродрому. У края обширного, уходящего к далекому лесному массиву поля расположились ангары, мастерская, склад ГСМ, вещевой склад и несколько строений помельче. В одном из них находился пункт управления полетами, со второго этажа которого были хорошо видны самолеты, аккуратно выстроенные вдоль взлетной полосы. Туда Ханс и пригласил племянника. Курт видел, как светились глаза неожиданно приобретенного родственника, когда он рассказывал о диковинных, блестевших сталью и дюралем, машинах. Курт ни разу не видел вблизи эти чудесные изделия, способные летать, словно птицы, лишь изредка они с ребятами, наблюдая, как над ними проплывали редкие в те времена аэропланы, задирали к небу головы и долго затем спорили о том, какой марки и каких характеристик эта машина.

– Вот, видишь, два самолета со знаком эдельвейса на носу? Это последние модификации истребителя Юнкерс К-47. Смотри, какие формы, какая обтекаемость, а рядом – это уже легкие бомбардировщики Юнкерс W-34, на сегодняшний день лучшие самолеты в мире.

Курт смотрел на все эти бипланы и монопланы, на их серебристые бока и внушительные, увенчанные огромными пропеллерами звездообразные моторы, он понимал, что нужно проявить большую заинтересованность в том, о чем так увлеченно говорил Ешоннек, но был не в силах заглушить переполнявшую его тоску по только что оставленной, теперь уже прежней, его жизни. Он еще не осознал в полной мере потерю отца.

Все те несколько дней до отъезда, просыпаясь в опустевшей квартире, он пытался уловить привычный звук, который сопровождал суету папы, готовящего на кухне завтрак. И тут же обрушившаяся тишина возвращала его к действительности. Курт, едва успевая натянуть на себя брюки и майку, выбегал из дома, словно его домашний уют охватывал пожар, и бежал к Волге. Там, сидя на берегу, смотрел на воду, и река, словно смывая с его души невыносимую тягость, уносила всплывающие из глубин сознания мысли к другой бередящей сердце драме, к необходимости расставания со всем привычным укладом прожитых лет, с лучшим и, может быть, единственным другом и с той первой его женщиной, которая с каждым новым днем казалась все менее реальной, все более эфемерной, сказочной принцессой из волшебных снов.

– Смотри, какой красавец, – и Ханс указал на стоящий в сторонке от основной линии выстроившихся истребителей и бомбардировщиков большой, с корпусом, выполненным из гофрированного металла, с несколькими рядами круглых иллюминаторов, самолет, – Ю-52. Последняя модель, только что прибыл прямо с завода. Транспортник, но в нашем с тобой случае – пассажирский ковер-самолет. Вот на нем мы и полетим прямо в Гамбург.

Ханс Ешоннек оказался в одна тысяча девятьсот тридцать втором году в Липецке не случайно. Несмотря на свой молодой возраст, он достиг больших высот в иерархии возрождающейся немецкой военной машины. К моменту прибытия Курта в расположение секретной немецкой летной школы он как раз закончил курс обучения летчика-истребителя и занимал должность советника инспекции вооружений Имперского военного министерства. Его задачей на этом посту было негласное воссоздание ВВС Германии.

Ханс был разочарован тем, что не увидел у племянника того интереса, который обычно вызывает в молодых людях авиация, да еще так широко представленная в этом потаенном для всего мира месте.

«Но, с другой стороны, – подумал Ешоннек, – мне меньше забот. Пусть мальчиком займется дед».

А вслух произнес:

– Тебе, парень, предстоит многому научиться, надеюсь, потянешь университет. Ты нам нужен в бизнесе, дед уже в возрасте, а я видишь, чем занимаюсь.

Курт почувствовал, что Ешоннек ожидал от него чего-то другого, и напутствие по поводу университета – не то предложение, которое было для него приготовлено. Но, качнув головой в знак согласия, заверил дядю, что готов ко всему, что может быть полезным семье.

– Я, к сожалению, ничего не понимаю в самолетах, но если потребуется, то буду счастлив оказаться когда-нибудь за штурвалом одного из них.

«А мальчик-то непростой, – с удовольствием отметил Ханс, – умен и тонок».

Он потрепал Курта по щеке:

– Хорошо сказал, парень! Если проявишь характер, то при твоей интуиции далеко пойдешь.

Курт понял про интуицию, но не смутился, ведь он был искренен. И Ешоннек ему нравился: гладко причесанные черные волосы с аккуратным пробором, умное мужественное лицо, глаза, в которых отражался интеллект потомственного аристократа. Во всем его облике, крепкой изящной фигуре чувствовалась командирская струнка. Такому человеку легко подчиняться, в него хочется верить.

Да, Курт обладал той душевной тонкостью, которая дается человеку с рождения. Способность почувствовать истинные мотивы поведения приблизившихся к тебе людей, их скрытые от глаз переживания, искренность произнесенного ими. Все это было доступно заложенному изначально душевному строю юноши.

Как устроен механизм этой невидимой паутины причинно-следственных связей нейронов человеческого мозга и таинства души, известно, пожалуй, лишь Создателю.

В чем проявляется эта тонкость, если уйти от многословия ее оценок? В простых житейских вещах.

В данном конкретном случае в обстановке, когда молодому человеку, прожившему свои первые годы в одной системе координат, пришлось сменить ее на совершенно иную, когда нужно заново учиться элементарным вещам. Так, по крайней мере, показалось Курту в первые дни пребывания в доме своих предков.

Впрочем, деда с бабкой предками называть было несколько странно, предками принято считать вроде бы тех, кто уже покинул этот мир, но на стенах двухэтажного особняка, который назывался непривычным Курту словом «вилла», висели портреты как раз тех, кого с полным правом можно было называть именно этим седым словом «предки». Но о них Курту стало известно позже, а первые впечатления от встречи с родителями отца оказались настолько сильными, что на время его переживания об утере привычного мира отошли на второй план.

Его встретили родные люди. И если Герберт Рихтер был сдержан, правда, лишь до того момента, как обнял внука и представил ему свою жену:

– Ну, а это, Курт, твоя бабушка Элизабет, – тут голос деда предательски задрожал, и ему пришлось незаметно, как ему казалось, провести по глазам ладонью, убирая набежавшую слезу, зато Элизабет, мужественно выдержав мужнино вступление, кинулась на шею внуку, не скрывая слез, и, прежде чем что-то произнести, осыпала его лицо поцелуями, изрядно намочив, так что Курт чуть было не рассмеялся от щекотки:

– Боже мой, какой красавец! Как ты похож на нашего мальчика. Ой, – замахала руками Элизабет, – ты и есть наш мальчик! Вы наши замечательные, чудесные, наши любимые…

Герберт обнял жену за плечи, успокаивая, а она не могла сдержать переполнявших ее чувств. Рыдания сотрясали ее полные плечи, вызывая тревогу у обоих мужчин. Но Элизабет сумела себя остановить, и дальше все развивалось так, как принято у людей, встречающих своих близких.

Курт сразу и безоговорочно проникся к обоим старикам самым нежным, по-детски доверчивым, уверенным в их абсолютной искренности, чувством. Так любила его мама, такими теплыми были ее объятия, оставившие в его душе неизгладимый след и вечную тоску, и словно перепрыгнув через поколение, это чувство вернулось в объятиях матери его отца. Курт испытал невероятное облегчение от этого узнавания, ему не придется притворяться, вести себя каким-то специальным образом, к чему он готовился, пребывая в сильном напряжении от ожидаемой неизвестности.

Герберт был очень похож на отца.

«Правильнее было бы, – подумал Курт, – сказать, что отец похож на деда, но так уж получилось, что Бертольд опередил его с уходом из жизни. – И еще от первого впечатления, от знакомства с Рихтером-старшим с горечью подумалось Курту: – Бертольд в свои сорок лет выглядел чуть ли не старше своего отца, которому исполнилось уже полных шестьдесят шесть».

Герберт был сух, подтянут, старили его разве что две неглубокие складки, шедшие параллельно друг другу от носа к губам, да седая, хоть и густая, шевелюра. И еще в глазах, ясных, живых таилось что-то, чему не решился дать ясное определение юный наследник: печаль, тревога, настороженность…

«Но с этим я разберусь позже, – проносилось в его голове. – Ну, а Элизабет…»

Ее глаза излучали одну лишь любовь. Высокая, под стать мужу, чуть располневшая, но не потерявшая гибкой грации и стройности женщина. Чистое, без вмешательства, по крайней мере явного, косметики, продолговатое лицо с миндалевидными серыми глазами, уложенные в высокую прическу черные волосы, лишь искрами пробитые сединой. Серебряный поясок вокруг талии и серебряная брошь в виде лилии украшали ее темно-синее бархатное платье. Элизабет никак не укладывалась в представлении Курта в понятие «бабушка». Тетушкой ее назвать можно было, но бабушка?! В России бабушки выглядели иначе, да и дедушки… Эти мимолетные, очень быстрые мысли, запутавшись в голове молодого человека, смешались в клубок. Но бабушка все-таки бабушка, решил Курт, вытянула из этого клубка нить и повела внука в гостиную, и так, держа в своих тонких пальцах эту нить, повела его и дальше в новую жизнь.

Она научила Курта бытовым вещам, от правильно выбранных приборов за столом до розжига газовой колонки в ванной комнате. Привила ему вкус к гардеробу, сразу приготовив весь джентльменский набор одежды, бритвенных принадлежностей и парфюмерии. Элизабет познакомила его с кругом своих друзей, очень остроумно комментируя особенности их характеров, взаимоотношений в кругу их семей и, особенно смакуя, впрочем, вполне добродушно, некоторые странности их поведения, их индивидуальные привычки.

Дед, признавая приоритет супруги в ознакомлении внука с новым окружением, выждав пару дней, начал с того, что привел его в подземный гараж особняка.

Солидные Mercedes-Benz Typ 770 и Horch 670 Sport Cabriolet вызывали бесспорное уважение и восхищение. Курту было сложно представить, что такие автомобили могут находиться в частной собственности, но то, что ему показал Герберт Рихтер, аккуратно свернув серое полотно с машины ярко-красного цвета, вызвало у юноши восторг, который он не в силах был скрыть.

– Боже, невероятная красота!

Герберт удовлетворенно хмыкнул, что для в высшей мере выдержанного человека было знаком особенной благосклонности, а в данном случае удовлетворения произведенным эффектом.

Alfa Romeo 8C 2300, сверкающая красным лаком элегантного кузова и никелем колесных дисков, доставленная прямо с завода всего за несколько дней перед прибытием наследника, была великолепна.

– Это мы с Элизабет хотим преподнести тебе в качестве нашего подарка по случаю твоего вступления в круг нашей семьи и возвращения на родину.

Герберт, сам почувствовав высокопарность произнесенного, попытался ее снизить и, похлопав машину по переднему крылу, протянул Курту ключи, добавив уже по-простому:

– Сядь, мальчик, посиди в ней, эти итальянцы понимают толк в комфорте, кресла очень удобные.

Курт, понимая, что отказ обидит деда, действительно испытал удовольствие, оказавшись за рулем одуряюще пахнущей новизной машины.

– Но я никогда не водил машину!

– Об этом не беспокойся, – Герберт, успокоившись, с удовольствием смотрел на внука.

Он почему-то волновался, ожидая реакции мальчика, только что прибывшего из России. Наслышан был о том, что там воспитывали молодежь в презрении к обладанию предметами роскоши и самому понятию личного богатства. Нет, у него не было абсолютно ясного представления об этом, так, отрывочные сведения из газетных статей и бесед с редкими в его кругу эмигрантами из России. Но искреннее восхищение Курта подарком деда успокоило.

– Наш водитель – очень опытный человек, научит тебя управляться с автомобилем в два счета.

Курт погладил никелированные обводы панели, провел рукой по тугой коже сидений, подержался за руль.

– Я, конечно, научусь водить эту чудесную машину, но вначале позвольте мне воспользоваться транспортным средством попроще, – и он указал на два велосипеда, прислоненные к стенке гаража, – мне хотелось бы вначале познакомиться с городом, проехаться по его улицам, тогда и с машиной справиться будет легче.

– Да, конечно! – Герберт был доволен, юноша говорил дельные вещи. Он и умен и тактичен, такой вывод сделал глава огромной бизнес корпорации, глядя на своего наследника Курта Рихтера.

Весь остаток лета был поделен между необходимым и удовольствием. Необходимостью были занятия, которые организовала Элизабет, пригласив преподавателей по основным школьным предметам. Ему нужно было адаптироваться к требованиям при поступлении в университет. Занятия давались ему легко, это удивило преподавателей, не ожидавших такого уровня знаний математики, физики и химии, которое молодой человек получил в советской школе. С гуманитарным объемом знаний внука познакомила Элизабет сама.

Тем увлекательнее после «необходимого процесса обучения» были поездки, исследовавшие город вдоль и поперек. В этом ему никто не мешал, но дед все-таки дал несколько советов, какие места следует посетить в первую очередь, и рассказал, как связана история семьи Рихтеров с особенно значимыми районами Гамбурга. Поэтому Курту был изначально определен маршрут, который и стал для него самым любимым и который он проезжал уже и после того, как ознакомился с другими районами большого города, проезжал, чтобы побыть наедине с собой, осмыслить все то новое, что пришло в его жизнь, и просто отдохнуть.

Он начинал движение от своего дома, расположенного на берегу озера Альстер, как позже ему стало понятно, самого, пожалуй, респектабельного городского района, и достигал за двадцать-тридцать минут Шпайхерштадта, места, где расположились шести-восьмиэтажные склады, сложенные из красного ганзейского кирпича.

Это был практически город в городе, склады ровными аккуратными кварталами тянулись между Эльбой и Верхней гаванью более чем на километр. Одна их сторона выходила к реке, другая – к улице, что позволяло подходить к пакгаузам и с реки, и с суши.

Эти строения, украшенные узорчатой кирпичной кладкой готического стиля с башенками и причудливыми фронтонами, были не просто функциональны, они были красивы. Дед рассказывал, что их строительство началось тогда, когда ему только исполнилось семнадцать лет. Район, в котором жила их семья на острове Кирвидер, для того, чтобы увеличить зону беспошлинной торговли у порта, попросту снесли, переселив в другие части города почти двадцать тысяч человек.

Но прадед Курта уже тогда торговал восточными пряностями, кофе, чаем и табаком. Он имел накопления и вложил немалую их часть в строительство первых складских помещений. Герберт живописно рассказывал о том, как забивали в русло реки первые дубовые сваи, которые стали деревянным фундаментом сооружений, как были спроектированы и устроены внутренние помещения, снабженные лебедками, лифтами, пристанями и подъездными путями к повозкам и первым автомобилям.

С обладания обширными площадями в этом складском царстве началась империя Рихтеров. К торговле добавилось производство: фабрики, занимающиеся изготовлением консервированных продуктов, упаковки, металлической посуды, бумаги, рабочей одежды, а затем, ко всему этому, Рихтеры заключили контракты на поставку для армии обмундирования, провизии, горюче-смазочных материалов и целого списка сопутствующих товаров.

Торговля и производство стали международными, и компания закупила несколько многотоннажных судов, в конце концов превратившихся в собственное пароходство. Но пока два огромных восьмиэтажных пакгауза визуально олицетворяли для Курта могущество семейного бизнеса. Знакомство, как он полагал, со всем остальным у него впереди.

Побродив возле зданий, словно выросших из вод реки и каналов, он уезжал в район Штайнвердер, район доков и верфей, пересекая Эльбу по подземному туннелю «Санкт-Паули». Огромный лифт опускал всех, кому нужно было добраться в этот район, к самой трубе туннеля, и уже через полчаса Курт, поколесив среди грохочущих кранов, разгружающих бесконечные грузы у пирсов, среди раскинувшихся на сотни метров зданий верфей, находил на берегу Эльбы среди кустов и деревьев тихое место, где почти никто не бывал. Подолгу лежал в траве или, если попадались маленькие пристани с весельными лодками, садился в одну из них и тогда лишь позволял себе вспоминать.

Перед ним проплывали лица покинутых им друзей, он беседовал с ними, рассказывал, что приключилось с ним, оказавшимся в совсем другом мире, приглашал их в этот мир, мечтал поделиться тем, что теперь стало его обычной жизнью и что являлось совершенно недоступной, невероятной жизнью для них.

Ему представлялось, что каким-то чудом рядом с ним окажутся родители Ивана, Семен с Алевтиной, и он поведет их в ресторан на набережную озера Альстер, где официанты во фраках принесут им селедку Матьес, которую маринуют по пять дней в бочках. Об этом ему рассказала Элизабет. Она всегда, заказывая новое блюдо в тех ресторанах, которые они посещали, подробно рассказывала ему о том, что за кушанье подавали на стол. Да, или вот еще супом из угря он бы их угостил. Это, ему казалось, должно понравиться Алевтине. А может, потому эти рыбные блюда приходили ему на ум, что, отпробовав их, Алевтина могла бы сохранить свое достоинство и сказать:

– А наша-то ушица понаваристей будет, – и для пущей уверенности подпихнет локтем мужа, а тот крякнет и опрокинет стопку русской водки.

– Нет, – тут же поправлял себя Курт, – конечно, ему нужно выпить пиво, замечательное пиво Holsten. Да! И потом Семену мы подберем что-нибудь мясное. Ну, во-первых, немецкие колбаски и сосиски, и еще запеченную свиную ножку, например, или жаркое из говяжьей печени.

К этому моменту у Курта самого начинало сосать под ложечкой, и он отправлялся в ближайшую закусочную.

Но чаще все-таки ему представлялся в гостях Иван, и тут мысли уносились в такие дали, из которых непросто было возвращаться в действительность. Он представлял, как Иван сядет вместе с ним в шикарную Альфа-Ромео, но тут же вместо Ивана на черном кожаном сиденье оказывалась Ангелина. Зажмурившись, Курт брал себя за горло, причем реально сжимал его рукой, без этого движения воображение не срабатывало в момент, когда он заставлял себя переменить этот сюжет. Ивану он отдавал место за рулем, а Ангелина пусть остается на прежнем месте. Да, он подарит им эту машину, ведь она ему по праву принадлежит… а вот представить, что будет происходить дальше, у него не получалось или не хотелось. Представлять этих двоих самых для него дорогих людей, исчезающих в красном кабриолете где-то за горизонтом, и не иметь возможности влиять на то, что между ними может происходить, а он ясно осознавал, что именно может происходить между Иваном и Ангелиной, когда они окажутся так близко друг от друга в тесной кабинке чудесного автомобиля… Нет, это было свыше его сил…

Однажды на исходе лета Курт оказался на тихой улочке в районе Альстерзее. Он шел под накрапывающим дождиком по скользкой от редких капель брусчатке, намереваясь выпить кофе с булочкой в находившемся неподалеку кафе. Еще горячее солнце сквозь неплотные тучи нагрело мостовую, и дождевая вода, испаряясь, наполнила воздух запахом теплого камня, смешанным с ароматом свежесмолотого кофе, сдобы, легкого дымка из трубы расположившейся рядом пекарни. И таким теплом, таким домашним уютом повеяло на него от всего этого, от окруживших его старинных домов с черепичными крышами, от тихой умиротворенной жизни их обитателей, пения птиц в небесной вышине, что впервые после его приезда в Германию Курт почувствовал всем своим естеством: «Я дома».

Курт поступил на юридический факультет Гамбургского университета. Так решил дед, и у Курта не было причин возражать. В управлении делами всегда нужен хороший юрист, а в том, что внук займется делами семьи, Герберт не сомневался.

Курт с удовольствием погрузился в студенческую жизнь, ушло ощущение неопределенности, стали понятны задачи на ближайшие годы. Он перестал чувствовать себя иждивенцем на содержании у дедушки с бабушкой, он стал человеком, перешедшим в ранг полноценного члена семьи, занимающего определенную, уважаемую всеми ступень, позицию, на которой он готовился стать специалистом, способным на равных зарабатывать хлеб насущный.

Окружающая действительность мало интересовала Курта, да он и не разбирался в политической ситуации, которая, тем не менее, была очень острой и в конце концов не могла не затронуть каждого, кто находился в социуме, тем более в студенческой среде. Дед вовсе избегал с ним разговоров на эту тему. Элизабет, как только ей приходилось касаться происходящего на улицах, в рейхстаге и на страницах газет, хмурила брови и меняла тему разговора, лишь иногда бросала:

– Молодежь перебесится, и все успокоится.

Из чего Курт делал вывод, что где-то кто-то все-таки бесится. Но ему настолько это было неинтересно, что он отмахивался от информации, будоражащей общество.

Впервые ему пришлось столкнуться с действительностью в университете, когда к нему подошел студент предпоследнего курса Йоганн Леманн. Первое, что пришло в голову Курту, как только Леманн протянул ему руку, как он похож на Ивана. Светлые волосы, зачесанные наверх, умные с искрой голубые глаза, загорелое, чуть вытянутое лицо, спортивная фигура. Он, конечно, видел его не раз в коридорах университетского кампуса, слышал, что этот парень всегда в центре внимания, легкий, общительный, спортсмен, на хорошем счету у преподавательского состава. Но непосредственного общения с этим человеком прежде у Курта не было. Он был удивлен неожиданным вниманием, которое Леманн проявил к нему, первокурснику, ничем не примечательному, скромному студенту.

– Рихтер, – начал Йоганн, – ты ведь из семьи тех самых Рихтеров? – И он многозначительно поднял брови. Курту это не понравилось. Ему не хотелось выделяться среди студенческого сообщества принадлежностью к богатой семье, но Йоганн так дружески сжал его руку, с такой непринужденной теплотой произнес эти слова, что обидеться не получилось.

– Ты, я надеюсь, в курсе, что наша ратушная площадь теперь носит имя Адольфа Гитлера. Вот по этому поводу там завтра, двадцатого апреля, состоится митинг, на который придут все наши ребята. Я думаю, твое место среди нас.

Йоганн закончил и, слегка наклонив к левому плечу голову, вопросительно взглянул на Курта.

Многие студенты носили специальную форму: коричневые рубашки, галстук, бриджи. Но все они были со старших курсов. Курт видел, как они часто собирались на спортплощадках, пили пиво, о чем-то громко кричали. Вот они, по его мнению, и должны были участвовать во всех этих митингах, напоминавших Курту похожие мероприятия в России, на которых он обычно скучал и не поддавался всеобщему восторгу. Но ответить отказом было бы в такой ситуации бестактно, и Курт согласился:

– Конечно, раз так, то я приду.

– Действительно, следующим вечером площадь Ратхаусмаркт была заполнена до предела. Переносная трибуна у входа в ратушу была увенчана огромной, в полтора человеческих роста, свастикой. Курт не знал тех, кто выступал. Один за другим они подходили к микрофону, разносившему их речи по всему городу. Некоторые из выступавших были в штатском, но большинство носили коричневую форму штурмовиков СА и черную форму СС. Их встречали громкими криками одобрения, свистом и рукоплесканиями. Курт чувствовал себя неловко, он не понимал, чем эти господа, форсируя голос, так заводили публику. Они не сообщали ничего, кроме простых банальных лозунгов:

– Нас унижали, но мы встали с колен, мы – великая нация, мы сплотимся и накажем всех своих врагов.

И в конце все обязательно, все без исключения, славили Гитлера. Впрочем, суть была не в речах, а в самом действии, в единении тех сил, которые поддержали Адольфа Гитлера, человека, который собирался навести порядок в стране, и от этого, как все ожидали, должна была улучшиться экономика и материальное положение немцев. К тому же всем надоела предвыборная чехарда, конец которой в январе этого года положил приход Гитлера к власти, назначение его рейхсканцлером.

После митинга Йоганн пригласил Курта и еще нескольких своих друзей в пивной бар на улице Репербан. За большим длинным столом уместилось около двадцати человек. Курт один среди всех был в штатском и был единственным первокурсником, остальные или заканчивали университет в этом, тридцать третьем году, или находились на предпоследнем курсе. Йоганн рассказывал о том, как принимал участие вечером тридцатого января в факельном шествии в Берлине перед Бранденбургскими воротами в честь назначения Гитлера Рейхсканцлером.

– Я никогда не забуду те чувства, которые испытывал в том строю с такими же, как я, как вы.

Йоганн обвел рукой всех сидящих за столом, его глаза горели, щеки от выпитого пива и от охватившего воодушевления пылали.

– Мы впервые по-настоящему поверили, что над Германией распростер крылья ангел. Мы плакали! Да! – Йоганн поднялся, держа перед собой кружку. – Мы, мужчины, плакали от восторга, всем нам стало ясно, во главе немцев встал человек, который возродит нацию, он вселил в нас абсолютную уверенность в том, что с этого дня, с этой ночи, озаренной факелами, начнется подъем духовности народа, подъем во всех областях жизни страны, впереди воистину светлое будущее для каждого из нас.

Так Леманн говорил еще некоторое время. Когда он закончил, все вскочили, громогласно выражая восхищение сказанным их товарищем и, по всеобщему признанию, вожаком. Курт слушал его со смешанными чувствами. С одной стороны, ему претил запредельный пафос звучавших слов, но с другой, он позавидовал той непреклонной, абсолютной уверенности светловолосого красавца в правильности того, о чем он говорил.

Он был из тех, недоступных пониманию Курта людей, которые точно знали, как должно быть, как правильно надо поступать, отвергая всякие сомнения. Он-то сам сомневался во всем, он жил среди полутонов. Так, смешивая краски перед тем, как нанести их на холст, он избегал радикальных цветов, предпочитая недосказанность, предлагая каждому самостоятельно решить, где истина.

А потом Леманн подсел к Курту, занявшему скромное место у самого края стола, и, дружески обняв его за плечи, прошептал:

– Ну, как я зажигал? Смотри, как всех проняло.

И Курт рассмеялся, ему вдруг стало легко. Этот симпатичный парень вовсе никакой не упертый долдон, он артист и циник, а это намного предпочтительнее фанатиков-патриотов, которых так много окружало его и его близких в России. «Может быть, я не разбираюсь в политике, – подумал Курт, – но в человеке отличить лукавство от искренности в поведении и высказываниях вполне могу. Значит, и в этом блондине я не ошибся».

– Что смешного я сказал? – насторожился Йоганн.

– Я не над твоими словами, я над собой смеюсь.

Курт посерьезнел и посмотрел Йоганну в глаза.

– Ну и ладно, – тот после короткой заминки хлопнул Рихтера по плечу, – споемся. А теперь я тебя представлю обществу, – и он поднялся, предложив наполнить кружки.

– Друзья, примем в наши ряды новичка. И чтобы много времени на этого юнца не тратить, скажу так: пусть войдет в нашу компанию под мою поруку.

И под всеобщее ликование Курта заставили выпить полную кружку пенящегося светлого.

С момента знакомства с Йоганном Леманном жизнь Курта изменилась. Он перестал быть сторонним созерцателем происходящих вокруг него событий и стал их участником. Йоганн оказался, при совсем еще молодом возрасте, ему только исполнилось двадцать пять, весьма сведущим в разных областях светской и богемной жизни Гамбурга. Кстати, он не праздновал свои дни рождения, это была одна из его странностей. Как-то за кружкой пива, в момент откровений, он объяснил Курту эту свою позицию.