Читать книгу: «АГАТА КРЕСТОВА»

Глава 1

ОГЛАВЛЕНИЕ

романа

«АГАТА КРЕСТОВА».

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ 1. Ресторан

ЧАСТЬ 2. Чистоплюйск

РАЗДЕЛ 1.

ЧАСТЬ 1. Топор и ружьё

ЧАСТЬ 2. Муза

РАЗДЕЛ 2.

ЧАСТЬ 1. Козырь и костёр

ЧАСТЬ 2. Слово

РАЗДЕЛ 3.

ЧАСТЬ 1. Трость и шарф

ЧАСТЬ 2. Время

РАЗДЕЛ 4.

ЧАСТЬ 1. Агаты Крестовой

ЧАСТЬ 2. Судьба

ЭПИЛОГ

ЧАСТЬ 1. Вопросы и ответы

ЧАСТЬ 2. Лавочка

ПОСЛЕСЛОВИЕ

СЛОВАРЬ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Рукопись я обнаружил среди прочей макулатуры 08 августа 2026 года в подвале Музея истории Штатского Уголовного Розыска, который сокращается как ШУР, за батареей, которую не красили с 1985 года. Папка пахла ромашкой и дегтярным мылом, которым моют трупы.

На последней странице — засохшее пятно крови.

Архивариус, нашедший её, умер через три дня естественной смертью, что в Чистоплюйске бывало реже, чем убийство по заказу.

На обложке — следы пальцев. Синие. Чернила не отмываются до сих пор. Кто-то держал эту папку очень долго. Кто-то не хотел её отпускать. Кто-то знал: правда, написанная от руки, имеет вес, которого нет у печатного текста.

Но если быть честным до конца — я не обнаружил рукопись. Она создалась за два месяца лета.

Мой как бы соавтор — следовательница и писательница Агата Крестова.

Ну, как Агата Кристи, только в России.

Сюжеты не зарубежные. Только считалки адаптированы. А так всё по-русски.

Эта книга — детектив. И больше, чем детектив. Да, здесь есть чернота, поскольку нуар. Есть трупы, следователи и улики. Но главное преступление здесь — не убийство. Главное преступление — забвение. Когда человека стирают из документов, из памяти, из истории. И единственное оружие против этого — слово, написанное от руки, на бумаге, которую никто не найдёт, если не знать, где искать.

Книга эта, в том числе, о том, как писать книги, но ни на секунду не учебник. Игры тут не детские.

В самом знаменитом романе Достоевского топор — неотъемлемый атрибут преступления. А Чехов заявлял, что ружьё из первого акта обязательно должно выстрелить во втором. Здесь Достоевский и Чехов — персонажи, а не авторы. Как и Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Маяковский, Есенин, Булгаков, Толстой, Ахматова, Цветаева. Все они — живые. И все они — обречённые. Классики в этом романе не стоят на пьедесталах. Они пьют, ссорятся, проигрывают в карты и сжигают рукописи. Они — такие же заложники сюжета, как следовательница Агата Крестова, которая пытается поймать убийцу, не понимая, что убийца — это она сама. Или время. Или слово, которое она не решилась написать.

Все события и персонажи — сказка. Любое сходство с прошлым случайно. Или нет? Например, господин-товарищ Бе представляет собой собирательный образ всесильного чиновника-бизнесмена. Кто это, поймёшь дальше.

Я писал тут не о прошлом — прошлое уже мертво и не нуждается в защите. Я писал о настоящем, которое притворяется, что прошлого не было. О будущем, которое наступает каждый раз, когда мы решаем молчать. О том, что прячется за углами реальности в самом обычном смысле: в подвалах мэрии, в сейфах районных отделов, в блокнотах, которые сжигают вместе с телами. Это не придуманный мир. Это мир, в котором мы живём. Просто мы привыкли не замечать.

Я всегда пишу про любовь и счастье. Но не про те, что продаются в глянцевых обложках и пахнут дешёвыми духами. А про те, что выстраданы. Что выжили. Что смотрят на тебя из зеркала, когда ты красишь седину дешёвым тоником «Ромашка» и понимаешь: ты всё ещё здесь. Ты всё ещё пишешь. Ты всё ещё жива. Потому что любовь — это когда ты пишешь о тех, кого потерял. Даже если они не вернутся.

В первой части каждой главы — реальная столица: сперва Санкт-Петербург, потом Москва. С вымышленными событиями в XIX веке и начале XX века.

Во второй — вымышленная провинция с настоящими событиями 1991–1999 годов. Это городок Чистоплюйск из моей повести «ПОПОЧАСЫ».

Роман состоит из десяти отдельных произведений, не включая предисловие и послесловие. Каждое можете прочитать отдельно, но лучше вместе.

Пролог, эпилог и разделы состоят из двух частей — сна в российской столице и пробуждения в пристоличной провинции.

В каждом разделе своя фигура по Матрице ШУРА: треугольник, прямоугольник, круг, зигзаг. А что такое Матрица ШУРА, узнаешь дальше.

Пролог — это бесплатное приглашение на место преступления. Но настоящая интрига, истинные мотивы и финальный приговор спрятаны в следующих опечатанных делах.

Если ты готов стать не просто читателем, а соучастником — переверни страницу.

Первый выстрел вот-вот прозвучит.

Оставайся со мной. Продолжай читать.

Твой Леонид ШУР

ПРОЛОГ

Какой же ты писатель,

Ведь у тебя нет книг!

И душ ты не спасатель,

Не мэтр, а ученик!

И книга без писателя

Себя не сочинит,

И Ева без Создателя

Адама не пленит!

Неразлучима пара

(Не пара пустяков!) —

Из губ трубит фанфара,

В груди горит любовь!

ЧАСТЬ 1. Ресторан

В шикарном ресторане Дома Литераторов благоухало мясом и ананасом, коньяком и табаком — но под всем этим, тонкой нитью, тянулся запах жжёной бумаги. Никто не обращал внимания. Все знали: в русской литературе всегда что-то горит. Или будет гореть.

За круглым столом пировали девять писателей.

Пушкин, Достоевский, Чехов, Гоголь, Лермонтов, Маяковский, Есенин, Булгаков, Лев Толстой.

Скатерть давно превратилась в карту битв: янтарные или алые пятна, крошки, пустая перечница, рассыпанная соль.

Это было не заседание художественного совета, а шумный шабаш обречённых. Все знали, как умрут, но ещё никто не знал, когда. И поэтому гуляли так, будто завтра не будет. Хотя завтра и не было.

Гоголь смеялся и обнимал Пушкина, пытаясь накормить его креветкой. Пушкин отбивался и пролил шампанское на жилет.

Лермонтов только хмыкнул и щедро долил ему.

Мрачный Достоевский тянулся к графину водки, но Толстой перехватил его руку, по-отечески похлопал по плечу и подвинул тарелку с жареными рябчиками: «Ешь, Федя, плоть укрепляет дух».

Чехов, жуя дольку апельсина, подмигивал Булгакову, а Маяковский громогласно требовал добавить оливье.

Есенин разливал напитки.

Гоголь заворачивал в блины чёрную икру.

— Не переживайте, господа, — у меня чистые руки.

— Спасибо, господин Блинов! — улыбнулся Чехов.

— А всё-таки, друзья мои, — вдруг серьёзно сказал Пушкин, отодвигая рюмку. — Что нам заменяет солнце?

— Луна, — усмехнулся Булгаков и вытер слезу со щеки.

— Парус, — буркнул Лермонтов, допивая рюмку Пушкина.

— Революция, — рявкнул Маяковский, кроша хлебную корку в пепельницу.

— Берёза, — встрял Есенин и стукнул кулаком по дубовому столу.

— Дуб, — прогудел Толстой.

— Бутылка, — вздохнул Чехов. — В ней солнце тонет быстрее всего.

— Шинель, — пропыхтел Гоголь и высморкался в платочек.

Пушкин поднял указательный палец:

— Язык. Русский язык. Тот, на котором даже ссора звучит как песня.

Он стукнул кулаком по столу, чашки подпрыгнули.

— Слышите? Даже гром — и тот на нашем языке звучит как стих. Потому что мы не говорим — мы поём. Даже когда ругаемся.

Лермонтов поднял бокал. Хрусталь звонко стукнул о тарелку. Все замолчали. И почти одновременно выпили — молча, без тоста.

Есенин вдруг вскочил и швырнул в Маяковского коркой хлеба. Маяковский взревел, схватил Есенина, поднял над столом, крепко расцеловал в макушку и прогремел:

— Душа нараспашку, хоть и дырявая!

Гоголь засунул устрицу Пушкину за воротник. Пушкин взвыл: «Ты что, Коля, это же не душа — это моллюск!»

Гоголь обиделся: «А душа, по-твоему, не такая же скользкая?»

Все захохотали. Звон бокалов заглушил даже тиканье часов.

У стены стояли две официантки в белых форменных нарядах. Обе — такие красивые, что посетители оборачивались, забывая про еду.

Блондинка Дуня Дунькина — с лицом ангела, который сбежал с иконы и решил попробовать земной жизни. Светлые волосы, розовый бантик, губы, которые не нужно было красить. Она поправляла укладку и жевала горячий расстегай — соблазнительно, как на картинке.

Брюнетка Агата Крестова — холодная, хищная, с фарфоровой кожей и высоким лбом. Смоляные волосы собраны в тугой пучок. Губы — бледные, без помады, но с той формой, которую художники рисуют всю жизнь и не могут повторить. Глаза — тёмные, как чернила, которыми она писала протоколы. Она прятала руки в карманы передника. Ногти в чернилах, которые не отмывались. И это только делало её не женщиной, а живой гравюрой.

— Сыграй, — шепнула Агата. — Что-нибудь, чтобы они притихли.

Дуня села за рояль. Потёрла ладони о передник — будто собиралась не играть, а лепить пельмени. И ударила по клавишам. Она откуда-то знала каждую ноту. На подставке для нот не было ни одного листа.

В басовых регистрах хрустнул лёд — Зима пнула деку.

Верхние октавы взвизгнули трелями: Весна, пьяная от подснежников, билась лбом о пульт. Дуня вдавила педаль, и Лето рвануло грозой, захлебнувшись в грязных аккордах.

А в районе ля-минор Осень икнула хриплым басом.

Рояль стонал, молоточки били по струнам так, будто это сам композитор, не просыхая, колотил кулаками по крышке.

Писатели замерли.

Рядом застыли бокалы.

Внутри каждого ожидало удивительное трёхслойное вино — белое, синее и красное.

Дуня убрала руки от клавиш.

Стулья перестали скрипеть. Даже муха замерла на скатерти.

Часы на стене остановились на половине шестого.

Чехов медленно встал и захлопал.

Поднялись все писатели, и зазвучали громкие аплодисменты.

Дуня встала, поклонилась и отбежала к Агате. Та приобняла её за плечи.

Есенин вытер лицо рукавом.

— Зал одеялом накрыла мелодия, в которой времена года смешались, но не взбалтывались, — прокомментировал Чехов.

— Все сезоны подрались и подружились, — добавил Гоголь, — Чайковский — это голова!

— Если отделить голову от тела, получится убийство, — прошептала на ушко Дунька Агате.

— Если добавить голову к телу, получится детектив, который раскроет убийство, —прошептала на ушко Агата Дуньке.

— Чайковский не любил дирижировать, — пробасил Маяковский. — Боялся, что во время концерта отвалится голова.

— Оценивать надо не человека, — скривился Достоевский, — а то, что он сотворил.

— Это наше! — рявкнул Толстой. — Всё наше! Я это ненавижу. И обожаю.

Писатели выдохнули. Встали и не чокаясь выпили.

Лермонтов поставил рюмку и сказал тихо:

— За это можно и умереть. И нужно жить.

Писатели сели и продолжили закусывать осетриной первой свежести.

— Вообще-то прозвучало четыре отрывка из Вивальди, у Чайковского — двенадцать месяцев, — признался Булгаков варёной свиной голове на блюде. Голова подмигнула в ответ и зажевала лимон в пасти.

Пушкин отставил рюмку, обвёл взглядом зал и, не поворачивая головы, тихо спросил сидевшего рядом Гоголя:

— А в Казани есть кафе, где заказ поллитра пива приносит официантка без верхней части униформы. Голый бюст, как чистый лист!

— Знаю, — хмыкнул Гоголь, не отрываясь от кулебяки на четыре угла.

— И какую из этих двух, вон тех, у стены, ты бы хотел увидеть в таком виде? — Пушкин кивнул в сторону Дуни и Агаты.

Гоголь медленно поднял голову, посмотрел на официанток, потом на Пушкина, затем снова на тарелку.

— Саша, я пишу про мёртвые души, а не про живые тела. Мёртвые души, сударь, не требуют одежды. Они и так нагие, как правда. А живые – прикрыты грехами, как шинелью. Мне достаточно, что девушки приносят еду и не мешают думать. А если ты так озабочен, спроси у самого себя, что бы сделал твой приятель Кюхельбекер. Наверное, заказал бы сразу две порции, только чтобы на всех посмотреть.

Пушкин расхохотался, хлопнул Гоголя по плечу.

— А ты, Коля, всё-таки монах!

— Я — реалист, — поправил Гоголь и отправил в рот следующий кусок пирога с мозгами.

В дверях показался пожилой метрдотель Кошко. Сухой, как щепка, в безупречном белом фраке. Он поклонился, не сгибая спины.

— Господа, через полчаса закрываемся. Желаете сыграть перед уходом?

— Желаем! — крикнул Пушкин.

— Почему нет? Жизнь — игра! — криво усмехнулся Лермонтов.

— Естественно! В рулетку! — потёр ладони Достоевский.

— Конечно, Федя, ты ж игрок! — буркнул Толстой.

— Тогда разрешите Вам представить хозяина заведения, господина Бе! — взмахнул рукой метрдотель Кошко.

Откуда-то сверху зазвучал гимн «Боже, царя храни!» и из темноты появился лысый господин Бе. Точно глыба льда. Белый сюртук, белый жилет, белые перчатки. Лицо гладкое, без единой морщины. Глаза — узкие щели, в которых тонул свет люстр.

Cел на десятый, пустующий с начала вечера стул. Положил на пустую тарелку револьвер. Холодный металл глухо стукнул о ещё теплый фарфор.

— В обойме десять патронов, — сказал он спокойно, вскинул пистолет к потолку и выстрелил.

Грохот, будто мощными ладонями, ударил каждому по ушам. Сизый дымок поплыл над столом. Гипсовая пыль посыпалась на скатерть. Один крошечный осколок упал в рюмку Толстому. Лев Николаевич спокойно выловил его пальцами и бросил под стол, не проронив ни слова.

— Девять. По одному на каждого.

Гоголь дёрнул плечом:

— Вы блефуете.

— Проверьте. Ну, кто самый смелый, рыцари круглого стола? Или вы в руках ничего тяжелее пера не держали, что ли? Ну, что — вам слабо? Или мне считалочкой назначать счастливчика?

Булгаков побледнел.

Достоевский, наоборот, выдохнул.

Писатели переглянулись.

Чехов медленно протёр пенсне.

— А Вы сами-то стрелять будете?

— Я оплачиваю этот банкет и наблюдаю за вашим поведением. Кому повезёт — умрёт здесь. Кто выживет — будет писать то, что я скажу. Всегда.

Тогда вскочил Пушкин, оббежал стол и встал перед господином Бе.

— Поэт служит лишь искусству!

— Переходите на службу народу. То есть его законному представителю. Не придумывайте то, что не надо. Не возбуждайте людей критиковать, уезжать и бунтовать, славьте отечество наше свободное — и будет вам награда! Это тебе, Пушкин!

Господин Бе достал из-за пазухи увесистый конверт и протянул поэту.

Пушкин взял конверт.

— Что внутри? Деньги?

— И Ваша биография, — ответил господин Бе. — Правильная. С нужными акцентами. Публикуйте, и живите. Откажетесь — опубликую без вас. Посмертно.

Гоголь отвернулся.

— Я пою моё отечество! — развёл руками Маяковский.

— Вова, ты тоже кончишь плохо! — спрятал лицо в ладонях Есенин.

— Саша, не бойся, я за тобой! — кивнул Лермонтов.

— У вас нет выбора! — прошептал господин Бе так, что услышали все.

Пушкин взял конверт. Поднёс к носу. Понюхал. Сунул во внутренний карман. Схватил револьвер. Взвесил на ладони. Пистолет был тяжёлым, как том романа «Война и мир» в кожаном переплёте.

Дуня замерла с открытым ртом. Агата сжала край подноса так, что побелели костяшки. Разжала. На металле остались четыре вмятины. Она провела по ним подушечкой и ничего не почувствовала.

— Умирать в ресторане без публики — дурной тон, — вздохнул Чехов.

Пушкин посмотрел на Бе. Потом перевёл взгляд на Агату. Одну секунду. И кивнул коротко, как секунданту перед дуэлью.

Ствол холодно коснулся кожи. Палец побелел на курке.

И вдруг навёл пистолет на господина Бе.

— Пушкин, щукин сын, у тебя есть честь?

— А у Вас совесть имеется? — встал Булгаков.

— Саша, не играй со злом! — поднялся Толстой.

Внезапно оказавшийся сзади Кошко подпрыгнул и так надавил на плечи Булгакова и Толстого, что оба сели.

— Пушкин, крути уже барабан! — махнул рукой господин Бе.

Агата напряглась, Дуня прикрыла рукой открытый рот.

Пушкин поднял револьвер. Рука задрожала. Губы зашевелились. Он медленно поднёс ствол к виску и нажал на курок.

Щелчок.

Люстра погасла, как солнце русской литературы.

В абсолютной темноте кто-то всхлипнул. Звякнула упавшая вилка. Запахло порохом. И наверху послышался шелест тысяч переворачиваемых страниц.

Свет зажёгся резко, как в операционной. Зал был пуст.

На девяти стульях никто не сидел, словно их никогда не занимали. Десятый отодвинут. Револьвер — на скатерти. Рядом — чернильное пятно, напоминающее очертания виселицы.

Агата вырвала у Дуни салфетку и написала на ней: «2 писателя — 2 символа. 2 следователя — 2 вопроса». Пальцы дрожали не от холода — от ярости. В ресторане было жарко, но руки леденели. А строка легла ровно — будто кто-то водил её рукой. В конце фразы карандаш хрустнул и сломался пополам. Агата швырнула его в пепельницу.

— Кто автор, а кто — лишь чернила на пальцах, — вздохнула Дуня.

— Для меня всё только начинается, — Агата подняла глаза и посмотрела в большое зеркало на стене.

В зеркале отражалась другая женщина. Тот же профиль. Но взгляд хищней, а волосы седые у корней. Улыбка холодная, как лезвие гильотины. А на заднем плане едва колыхалось белое полотнище с красным крестом.

— Это леди Агата Кристи, а за ней — английский флаг, — шепнула сбоку Дуня.

Женщина в зеркале усмехнулась:

— Пиши. Или я напишу за тебя и вычеркну тебя из истории.

Агата моргнула. В зеркале снова была она. Уставшая после сегодняшних трудов, но не убитая. И вдруг поняла: правда — это не то, что случилось. Правда — это то, что ты пишешь. Даже если за это платишь собой. И поэтому все протоколы лгут, а романы говорят правду.

Метрдотель Кошко из полумрака сделал шаг вперёд.

— Кто отражался в зеркале?

— Эталон, соавтор или конкурент — не знаю, — вздохнула Агата.

— А эти гости-господа чем отличились?

— Веселились, хотя походили на мудрецов или художников, — пожала плечами Дуня.

Кошко посмотрел на пустые стулья. Достал блокнот, что-то записал и улыбнулся.

— Крестова, а что ты делаешь сегодня вечером?

— Роман про не последнего императора пишу… и больше ничего мне не надо.

— Что ж… Славно поработали, девочки. Идите домой. Это розыгрыш. Ни один классик не пострадал.

Официантки кивнули и побежали переодеваться.

Кошко сунул блокнот во внутренний карман. Постоял. Посмотрел на пустые стулья. Потом подошёл к телефону, снял трубку и доложил:

— Господин Бе, Крестова и Дунькина в игре.

Свет в зале погас. Теперь — надолго.

***

АНОНС

7 ноября 1990 года. В подмосковном городке Чистоплюйске частные сыщицы Агата и Дуня расследуют убийство Чернова. Сначала по заданию Кошко. Потом для господина Бе, но уже в других обстоятельствах. Появляется Белкин. И заказ готов.

ЧАСТЬ 2. Чистоплюйск

Агата наморщила нос, открыла глаза. На подушке — мокрое пятно. Тронула пальцем — пахло не солью, а чернилами. Будто она плакала не глазами, а текстом.

Виски сдавило тупой болью, которая приходила, если она не писала больше двенадцати часов. Агата нащупала под подушкой огрызок карандаша, вдавила грифель в простыню и провела полосу. Боль отступила. Пальцы перестали дрожать.

Свалка горела третий день. Пожарные не ехали — в Чистоплюйске тушили только то, за что платили. Встала с кровати, шагнула к окну, ударилась коленом о тумбочку, рванула штору — кольцо отскочило — вдалеке плясало оранжевое пламя.

На тумбочке фотография: трое мужчин в милицейской форме у кремлёвской стены. Белкин, Чернов, Кошко. И рядом она — в форме, с глазами, которые ещё умели верить. То дело закрыли. Её уволили в день рожденья Ленина.

Агата перевернула фото. На обороте другая фотография. Две женщины. Одна в форме, другая в платке.

Рядом — зажигалка. Агата чиркнула, но прикурила не сигарету — уголок вчерашнего черновика. Бумага вспыхнула, пахнуло горелым воском и детством. Она затушила пальцами, не обжигаясь: привыкла. Спичка хрустнула пополам. Обугленная головка упала на линолеум.

В треснувшем зеркале — давно не комсомолка, но всё ещё спортсменка. Поэтому красавица.

На мгновение показалось, что оттуда смотрит седая старушка. Агата протянула руку к стеклу. Пальцы коснулись холодной гладкой поверхности. На стекле, словно изнутри, проявилась надпись: «Ищи убийцу. Найди себя».

Агата отдёрнула руку. Там остался синий отпечаток пальцев. Старушка в зеркале подняла голову, посмотрела на Агату и улыбнулась. Агата моргнула. В зеркале снова была она — молодая, злая, живая. Но на стекле всё ещё виднелся синий след. Агата сжала кулаки, вышла из зала, но странный холодок пробежал по спине: интересно, сколько времени я уже пишу эту историю? Или это она пишет меня?

Агата налила себе стакан холодной воды из-под крана и выпила залпом.

Дуня, соседка сверху, влетела без стука. Светлые волосы собраны в хвостик, утянуты розовым бантиком.

— Опять дверь нараспашку? Собирайся, поехали.

Дуня стянула бантик и перезавязала его туже. На мгновение её волосы стали седыми у корней, потом снова светлыми.

— Ты заметила? — улыбнулась Дуня и протянула конверт.

Агата пожала плечами и вскрыла конверт ногтем. Тысяча рублей, скомканных. Записка: «Социалистический, 9. Труп. Жду. Кошко». Буквы «К» продавили бумагу насквозь.

— Ты же это прочла под лампочкой?

Дуня посмотрела на обои, отошедшие у косяка, и надула щёки.

Агата надела синий спортивный костюм, потёртый плащ, резиновые сапоги. Пальцы нащупали на шее материнский серебряный крест.

—Талисман? — спросила Дуня.

Агата спрятала под майку: «Напоминание. Крест — это плюс, когда складываешь». В правом кармане плаща лежала сломанная авторучка Чернова. Золотое перо погнуто. Она носила её не как память. А как гирьку, чтобы не всплыть, когда совесть тянет на дно.

Подруги вышли на лестницу, где пахло капустой и сыростью. На стене кто-то написал карандашом: «Продам совесть, дорого». Ниже — другим почерком: «Даром не надо».

***

«Москвич» завёлся с первого раза. Дуня хмыкнула, протянула сушку подружке в рот. Агата зажала в зубах, выжала газ до отказа.

Чистоплюйск плыл за окнами, как призрак победившего коммунизма.

Бюст Ленина раз в квартал от ветра падал с пьедестала. Старики-коммунальщики ругали капиталистов и устанавливали монумент заново.

Снег лежал на обочинах не белый, а бурый — с вкраплениями мазута и окалины. Деревья стояли голые, как старые зубочистки, воткнутые в мёрзлую землю.

Недалеко от центра ждал открытия недостроенный девяностого года кинотеатр «Октябрь». На афише кто-то изобразил маркером: «Здесь показывают правду. Вход — рубль, выход — бесплатно».

На столбе висел плакат с портретом Ленина. Слово «ОКТЯБРЮ» было оторвано, осталось только «СЛАВА ВЕЛИКОМУ». Рядом, на заборе, кто-то вывел мелом: «Россия без царя — что изба без угла».

На стене морга появился плакат «Храните деньги в Сберкассе».

По радио передавали, что ночью в местном ресторане поубивались девять криминальных авторитетов. Агата убавила громкость, остановилась и огляделась.

В Чистоплюйске было так много вино-водочных магазинов и аптек, что казалось, жители рождаются лишь затем, чтобы вечером напиться и утром прийти за лекарствами.

Но Агата знала: русский человек не пьёт от слабости, а от силы, которую некуда деть.

В этом городе даже ложь пахла по-своему.

У Кошко — табаком и мятой.

У Белкина — перегаром и страхом.

У Чернова — остывшим чаем.

Агата привыкла улавливать запахи, связанные с людьми, — табак, духи, страх, — и по ним понимала, кто врёт.

Эта привычка досталась ей не от природы, а от службы в штатском уголовном розыске, где слова «не знаю» и «не помню» всегда пахли одеколоном «Шипр». Агата не просто читала протоколы. Она вдыхала город, и он всегда врал ей в лицо. Но сегодня город пах иначе. Сегодня он пах кровью.

— Хватит мечтать, подруга, — потрясла за плечо Дуня. — Опять дремлешь и чего-то сочиняешь. Трогай.

Проливной дождь хлестал по стёклам «Москвича».

Агата встряхнулась, похлопала по щекам ладонями, проморгалась.

— Издатель, которого называют господин Бе, разузнал, что цеховик Чернов сбежал из Москвы и унёс печатные матрицы — коротко бросила Дуня по лестничной клетке. — Нам передали плату за розыск. Сказал, пускать в ход стволы. Вся касса на кону.

***

Тугой руль увёл машину в Социалистический тупик.

Дом номер 9. Двери в подъезд нет. Внутри пахло сыростью и мокрой штукатуркой.

Агата поднялась на второй этаж. Дуня следом. У квартиры номер шесть дверь приоткрыта. Из щели тянуло запахом остывшего чая и типографской краски. Чернов работал в городской газете и всегда пах типографской краской. Пил только остывший чай, потому что говорил, что горячий чай обжигает душу, а остывший даёт ей согреться вместе с тобой.

— Подожди, — шепнула Дуня. — Там кто-то есть.

Агата разбежалась и влетела в дверь ногой — та распахнулась, ударившись о стену.

В кресле у окна сидел Чернов. Чёрная кожаная куртка. Голова запрокинута, рот приоткрыт.

Горло перерезано. Кровь подсохла, потемнела.

Агата присела – левое колено хрустнуло, прострелило до бедра. Она стиснула зубы, но не оперлась на руку Дуни.

Наклонилась над раной. Края разреза ровные, без рваных волокон. Так режут лезвием опасной бритвы.

Она замерла. На её губах выступила горькая, желчная слюна. Агата принюхалась к подсохшей крови и вдруг прикусила язык, ощущая чужую, металлическую горечь. Так пахнет измена, поняла она. Не смерть. Именно измена.

На стене кровью: «5:30».

Дуня шагнула ближе. Посмотрела на стену. Буквы кривые, наклон влево.

— Правша притворялся левшой. И это не кровь, а краска.

Вытащила из кармана сушку, разломила, одну половину положила на плечо трупа и прошептала: «Это чтобы ты вспомнил, как вкусно жить».

Съела вторую половину, вытерла пальцы о джинсы и, не оборачиваясь, вырвала из блокнота Чернова последнюю страницу. Сунула в карман. Страница была ещё тёплой.

Револьвер на полу, у правой ноги. На правой ладони пороховой налёт.

Дуня подняла револьвер за ствол — тёплый. Открыла барабан: все гнёзда пустые. Кто-то вынул патроны до того, как положить револьвер.

Агата упала на колени, прижала руку к груди Чернова— тёплый. Отдёрнула. Схватила за плечи, потрясла: «Вставай!» Он не встал. Она ударила кулаком по стене — кость хрустнула.

Дуня посмотрела по сторонам, потом Агате в глаза.

— Не ищи улики, Агата. Ищи, кому выгодно, чтобы чай в стакане остыл быстрее, чем кровь. Есть такая методика по раскрытию преступлений. Матрица ШУРА. Надо найти ответы на четыре вопроса.

Дуня стала загибать пальцы по очереди:

«Шрам — где рана?

Удар — чем и как?

Ритм — когда?

Автор — кто?».

Разжала кулак: «Если перепутать порядок, умрёт не жертва, а тот, кто ищет».

Агата опустилась на корточки. Колени хрустнули.

— Первый вопрос — Шрам. Где? На шее, — покачала головой Агата. — На столе стакан чая, который не допили. Но вода испарилась наполовину. Прошло пять часов. Когда осматриваешь место, не смотри на труп — смотри на то, что вокруг него изменилось. Стакан с чаем, окурок, положение тела. Преступник всегда оставляет след в порядке вещей, даже если убирает отпечатки.

Она перевернула окурок дорогой сигареты. На фильтре — отпечаток губ, помада «Балет». Чернов курил «Беломор».

Дуня посмотрела на руки Чернова. Потом на рану. Потом снова на руки.

— Второй вопрос — Удар. Как?

— Рана справа налево, — сказала Агата. — Чернов левша. Правой руки нет. Убийца стоял справа. Резал быстро. Чернов знал убийцу и не ждал удара. Револьвер на полу у правой ноги — театр. Чернов не мог держать револьвер в правой руке. Кто-то положил его после смерти.

— Третий вопрос — Ритм. Когда? — Дуня посмотрела на ходики, которые застыли на половине шестого.

— Мои часы показывают девять утра, — продолжила Агата. — Вода испарилась наполовину — прошло пять часов. Убили ночью. Часы перевели, чтобы сдвинуть время смерти. Всегда проверяй не только часы, но и то, что рядом: высохла ли вода в стакане, растаял ли снег на подоконнике. Время оставляет следы, даже когда его переводят.

Дуня подошла к окну. Посмотрела на улицу. Снег на подоконнике снаружи растаял только с одной стороны — с той, где стоял стакан.

— Стакан был горячим. Горячий чай стоял на подоконнике, когда за окном ещё шёл снег. Снег перестал в четыре утра. Чернов и гость пили чай до четырёх. Гость ушёл после четырёх. Убил между четырьмя и половиной шестого.

— Четвёртый вопрос — Автор. Кто и почему это сделал? — спросила Агата.— Убийца знал про меня. Хотел, чтобы я нашла это. Убийца не прячет улики — подставляет их. Подставлять улики может только тот, кто знает, как их ищут.

Дуня распахнула окно, перелезла на карниз, провела пальцем по следу, потом резко оттолкнулась назад, влетела обратно, врезавшись плечом в косяк.

Агата достала из его куртки ворох размокших блокнотных листов, где буквы плыли чернильным хаосом. На обороте одного из листов — текст, написанный её рукой. «Когда я успела это написать?»

Дуня вырвала блокнот и ткнула в одну из размытых строк.

— Это не бред покойника, Агата. Это манера нашего старого знакомого по кличке Шрифт. Адрес на въезде. Думай головой, мы теряем ритм.

«Москвич» дёрнулся у обочины. Агата выжала сцепление. Под тополем стояла чёрная «Волга». Мотор работал, стёкла тонированные.

Из машины вышли двое. Широкие. Спортивные костюмы. Золотые цепи на шее.

Первый — с монтировкой на плече. Второй перекидывал цепь из руки в руку.

Первый захлопнул дверцу «Волги» так, что стекло задрожало. Второй сплюнул под ноги и наступил на плевок — размазал его подошвой.

— Ну что, красивые, — ухмыльнулся первый, — поехали кататься?

— И водочкой питаться! — оскалился второй золотыми зубами

Агата посмотрела в зеркало заднего вида.

— Кататься люблю, — захлопала ресничками Дуня. — Но только с подружкой. А вы скажите, где Чернов прячет матрицы.

Первый достал «Marlboro», постучал сигаретой о ноготь. Тук-тук-тук. Закурил.

Второй почесал монтировкой подбородок. Металл скрипнул по щетине.

— Там, где вам делать нечего. Мы их уже продали. Езжайте. Пока целы.

Агата нажала на газ. «Москвич» дёрнулся. Она держала сцепление.

Дуня высунулась в окно.

— Спасибо за приглашение. Но мы пас. Мы не пьём, мы едим.

Помахала половинкой сушки.

Дуня вздохнула.

— Врут. Не знают, где матрицы.

Агата отпустила сцепление. «Москвич» рванул вперёд.

***

Заброшенная типография встретила их темнотой. Пуля пробила окно «Москвича». Стекло осыпалось внутрь салона. Запахло горелой шерстью и порохом. Агата скатилась на пол. Дуня среагировала быстрее — рванула рычаг, жёстко протаранила чужую машину в темноте и, высунув в окно револьвер, трижды выстрелила на вспышки. Вражеский огонь заглох.

Дуня вывалилась из машины, перекатилась под грузовик, выстрелила дважды на звук, потом рванула вперёд и выбила дверь ногой. Агата прижала тощего мужичонку коленом к асфальту, наставив ствол в висок.

Скупщик по кличке Шрифт хрипел, глотая водяную пыль:

— Зачем тебе Чернов? Спроси у своей девки. Дуня вчера сама крутилась у его складов. Вас сдали.

Агата медленно перевела ствол револьвера на напарницу. Воздух между ними застыл. Дуня даже не подняла рук. Она посмотрела на Агату с профессиональным презрением коллеги, которая видит плохую работу.

— Текст Шрифта рассчитан на дураков, Агата. Ты веришь первому встречному слову? — Дуня спокойно залезла в карман, достала изорванную страницу из того же блокнота и швырнула её под ноги Агате.

Это была фальшивка — Шрифт пытался стравить их, чтобы подчистить сюжет. Агата нажала на спуск без предупреждения. Ложь была вычеркнута, Шрифт осел в грязь.

Дуня подошла ближе. Её пальцы вырывали листы из блокнота с описанием потасовки и перестрелки на кирпичном заводе.

— Нас водят по кругу, Агата. Это тупик. Слишком много лишнего мусора вокруг него. Избавься от этой грязи, оставь суть.

На самом нижнем, почти прозрачном слое бумаги, который Дуня очистила от клякс, было продавлено только одно слово: «Литера».

***

Магазин встретил их разбитой вывеской. Внутри гулял лишь холодный ветер. Без шума и пафоса. В глубине тёмного зала, среди стеллажей с пожелтевшими книгами, стоял человек. Его плащ был безупречно, неестественно белым.

— Это моя коллекция, — сказал он, не оборачиваясь. — Оборванные мысли.

Книги вокруг не лежали, а стояли, как восковые свечи. Он перелистывал страницу за страницей, отрывая от каждой нижний уголок и складывая их в карман.

— Вы опоздали, Агата, — тихо сказал он. — Чернова больше нет. Теперь я Белкин. Моя история начинается со следующей страницы.

Он протянул руку. Агата молча отдала ему грязный, залитый кровью блокнот Чернова. Белкин спрятал его и положил на полку белоснежный конверт.

— Здесь расчёты издателя. Он нанял вас, чтобы вы нашли матрицы, а потом списали его долги на покойника. Вы должны были погибнуть ещё возле типографии.

Агата посмотрела на конверт. На его чистой поверхности отчётливо виднелся тёмный, свежий след — пятно от краски.

***

Она моргнула. И оказалась в своей комнате.

Запах мазута и пороха исчез. Завоняло только дешёвыми сигаретами «Космос». За окном выл всё тот же ноябрьский ветер девяностого года. Агата сидела за сосновым столом, вглядываясь в лист, торчащий из каретки машинки «Москва».

Никакого автомобиля «Москвич» не было. Только звон в ушах от выстрелов — густой, медный — ещё продолжал вибрировать в черепе, словно кто-то ударил в колокол прямо над её ухом. Из-за спины раздались шаги, и Дуня — её беспощадный редактор — заглянула через плечо на испачканный чернилами лист.

— Ну что? Вырезали главу с бандитами? Так гораздо лучше. Издатель будет в восторге от такого финала. Массы купят детектив, а критики сойдут с ума от глубины, — коротко бросила Дуня.

Агата перевела взгляд на стопку листов справа от себя. Весь этот путаный, грязный бред про Чернова, Шрифта и бандитов — всё это было исчеркано её собственной рукой. Она взяла эту пачку черновиков, под одобрительным взглядом Дуни порвала пополам и сбросила в железное ведро у ног.

— Я вычитала последнюю версию. Штампы есть… Но пора публиковать, потому что совершенствовать уже некогда, — улыбнулась Дуня.

— Издатель хотел детективный боевик для вокзальных ларьков? — Агата резко поднялась и посмотрела на Дуню. — Он его получит. Но в финале он прочитает про собственную подлость. Это его личный капкан. Издатель не прячет свои долги — подставляет меня. Подставлять автора может только тот, кто знает, как он пишет. Кто знает про матрицу ШУРА. Кто учил меня думать.

На столе осталась лежать одна-единственная, чистая папка. Из хаоса и вычеркнутых героев родился идеальный текст. Агата заправила в каретку новый, белоснежный лист, ударила по клавише, ставя точку, и вывела на титульном листе: «Беловик».

— Это не моя книга, а его книга готова к печати.

Взяла новый лист. Написала: «Я знаю, кто убил Чернова». Зачеркнула.

— Завтра меня вычеркнут. Но эту строчку — нет.

Агата посмотрела на фото и вспомнила 22 апреля. Кошко пришёл к ней. Сказал: «Подпиши. Или я подпишу твой приговор». Она подписала. Чернова уволили. Через месяц убили. Заказчик знал, что 23 апреля объявят перестройку в Советском Союзе…

Теперь она видела то, чего не замечала раньше. Белкин стоял чуть позади всех. Рука в кармане. На рукаве — чернильное пятно. Те же чернила, что были у неё во рту утром.

Дуня кивнула.

— Тогда пошли пить чай. Завтра родим новый черновик.

***

АНОНС

Достоевский точит топор. Чехов заряжает ружьё. Агата Крестова ловит Музу, которая сводит гениев с ума. Погоня по мокрому Петербургу. Никакого ванильного детектива. Только кровь, чернила и русская тоска по правде.

Кто без оружия — тот графоман.

Глава 2

РАЗДЕЛ 1.

ЧАСТЬ 1. Топор и ружьё

Поэт не пил, достал чернил.

Дождь в Петербурге слёзы лил.

В мае Петербург намок и нахохлился. А потом съёжился и задрожал, точно непризнанный поэт. Ливень стучал по мостовой быстрее писателя на пишущей машинке.

Фонари горели вполнакала, их лучи тонули в лужах, как недописанные стихи в корзинах цензоров.

Ляпис-Трубецкой сидел на поребрике в луже у Казанского собора. На шее розовой помадой нарисован кривой бантик. Жёлтая кофта вздрагивала на ветру.

Следовательница Агата Крестова, поправив пучок смоляных волос, склонилась над поэтом. Сняла с плеча визитку: «Муза. Прихожу сама. Ухожу тоже сама. Ключи не оставляю».

Понюхала — пахло дешёвыми духами. Сунула в карман.

— Встать, гражданин графоман. Муза по жалобам Достоевского и Чехова всех достала и не чешется, систематически нарушает творческий режим. Ищу третью неделю.

Ляпис поднял мокрое лицо к небу и продекламировал:

— Опустела без тебя душа!

Не осталось рифмы ни шиша!

— Ты щелкопёр, — хмыкнула Агата. — То, что легко даётся, ничего не стоит. Переделывать нужно, добиваясь совершенства.

— Зачем? — удивился Трубецкой. — Я сочинил — уже хорошо. А переписывают только те, кто не уверен.

— Надо совесть иметь, тебя же читать будут. Наверно.

Ляпис всхлипнул: «Меня читают потому, что я кончаю главу до того, как она надоест».

Агата чихнула и шагнула в туман.

Дождь смыл её силуэт, оставив на асфальте только визитку, выпавшую из дырявого кармана.

Ляпис вскочил, поднял визитку, поскользнулся и крикнул:

— А жить по какому протоколу?

Из тумана послышалось:

— По тому, где ты сам себе протокол. А если не понял — по тому, где тебя нет.

Агата вздохнула: «Я не люблю май в Петербурге. В мае даже трупы гниют быстрее, чем я успеваю заполнить протокол. А Муза… Муза — это не вдохновение. Это диагноз. И единственное лекарство — дописать главу до того, как твой собственный сюжет убьёт тебя».

Она зашла в редакцию на Лиговском проспекте. Пожилой редактор жёлтыми пальцами взял её текст, надел очки, начал читать. Взял красный карандаш и вычеркнул первое предложение. Потом второе. Потом полстраницы. Агата смотрела, как её слова умирают на бумаге.

— Что осталось? — спросила она. Редактор протянул лист: три строчки.

— Это — газета, Крестова. Надо писать, чтобы бабе Фёкле было понятно. Не размазывай. Убирай навороты метафор и смыслов.

***

Из тумана появился выпивший жандарм, бережно придерживая уже увядшую веточку белой черёмухи в нагрудном кармане.

Он достал мокрый блокнот, где кляксы заменяли лица. Поставил галочку напротив «Ляписа». Клякса зашевелилась, пытаясь уползти с бумаги, но жандарм придавил её ногтем и прошептал: «Пиши, графоман, пока чернила не кончились».

Клякса затихла, превратившись в жирную точку.

Ляпис чихнул. Жёлтая кофта лопнула под мышкой.

— Я князь Трубецкой, а ты кто такой?

— Околоточный Бе-Бе-Бе-Белкин. Ваши документы!

— Стихи, руки и карандаш — вот мои документы. А прозвище моё «Ляпис» — не ляпсус, а карандаш по-португальски. Я пишу, а значит — я живу.

Князь Трубецкой взмахнул руками и продекламировал:

«Сижу в холодной луже,

Поэзией простужен.

Ищу я рифму, как блоху,

Но ни га-га и ни гу-гу!»

Белкин склонил голову и прикрыл ладонью рот. Челюсть ходила ходуном.

Чайка с возмущением взмыла вверх, не желая быть свидетельницей издевательства над литературой.

Тётка с авоськой перекрестилась, пробормотала «бесноватый».

Мальчик лет десяти показал фигу и убежал.

Нищая старушка неподалёку зашевелила губами: «Подайте креста ради марателю тетради. Подайте, чтоб стихов он не читал».

Проходивший мимо Лермонтов швырнул в Ляписа белую перчатку. Но другая чайка подхватила и унесла на память.

Ляпис попытался привстать, завидев на той стороне улицы женщину в белой шубке — Музу, шагнул с поребрика, поскользнулся на окурке и шлёпнулся обратно в лужу.

— Иди… в баню! — трезво заключил околоточный Белкин и удалился.

***

В номере 6 гостиницы «Англетер» пахло остывшим чаем и острым железом.

Достоевский сидел, сгорбившись. Точильный камень ритмично скользил по лезвию топора, издавая «вжик-вжик» и приглашая на новенького.

Чехов с видом охотника за привидениями стоял у печи и действовал с точностью хирурга: клац-щелк. Затвор ружья ходил вперёд-назад. В полумраке тускло блеснула смазанная жиром сталь.

Где-то далеко захлопнула дверь. Половица скрипнула под чужим шагом и стихла.

Агата вошла, присела. Стул скрипнул. Двое обернулись, как школьники, которых застукали за списыванием.

— Вот это номер. Тут никто не помер? Вам бы всё побыстрее, господа, а Муза торопливых не терпит.

— Муза — женщина: пока думаешь, уходит, — буркнул Достоевский. — Жаловалась, что Раскольников — нытик.

— Убить легче, чем закончить главу, — вздохнул Чехов, протирая ствол платочком. — Она позавчера посчитала, что «Чайка» — недостреленная птица. Ушла к Фёдору Михайловичу.

Достоевский поморщился.

— Врёте, Антон Павлович!

— А кто не врёт? Художественная литература на том стоит.

Достоевский отложил топор и сказал тихо:

— Литература и правда — родственники, но не близнецы.

— А я бы сказал — дальние родственники, которые друг друга не выносят, — возразил Чехов. — Писатель омертвляет слова на бумаге, чтобы смыслы воскресли, — и люди прозрели. В России писатель — это крест и способ сказать правду, когда все молчат.

Достоевский поднял голову к потолку и начал читать, медленно, с нажимом:

Пока ещё сияет плоть,

Пока душа стремится к бою,

Не опустись ко мне, Господь,

А подними меня с собою,

Продемонстрируй света ширь

И облака, что птичьи стаи,

А я тебе за целый мир

Стихи сложу и почитаю.

Агата провела пальцем по краю стола. Сосна гладкая, без заноз. Как чистовик.

— Ляпис оказался в луже. Я хочу её посадить. По форме.

— Идите в баню! — воскликнул Достоевский.

— На Лиговском, — добавил Чехов. — Пора париться по каждому поводу. И можжевеловые веники там бывают. Говорит, прочищают сюжетные дыры лучше любого редактора.

Агата кивнула.

— Поехали. Но сперва достаньте чехлы и спрячьте оружие. Я за технику безопасности.

Топор рубит по живому. Ружьё стреляет по правилам. А я должна сделать так, чтобы протокол не стал приговором.

***

Баня пахла старой берёзой и свежими черновиками.

Под синей униформой Агаты оказалась тёмная комбинация. Достоевский скинул сюртук, остался в льняных подштанниках. Чехов обмотался серым полотенцем.

Вошли в парную.

На полках сидел Трубецкой, прикрывая натуральный талант липовым веником.

— Муза здесь?

— Она считает, что мои стихи похожи на бублик без булки, — вздохнул Ляпис. — Вышла окунуться. В купель. Или в тираж.

Агата глянула на наручные часы. Стрелки не двигались. Она раздвинула руками пар. Там было пусто. Только на полке лежал мокрый лист бумаги.

Дверь скрипнула. Муза стояла на пороге в песцовой шубке на голое тело. Светлая чёлка падала на левый глаз.

— Здравствуйте, граждане преследователи.

Чехов прицелился в Музу. Она улыбалась, застыв восхитительной статуей. Он смотрел на неё через мушку, потом опустил ружьё и продекламировал:

Один испытывал к ней нежность,

Другой — одно желание.

Баран любил овцу за внешность,

А волк — за содержание.

Муза расхохоталась.

Чехов вскинул ружьё и нажал на курок.

Осечка.

Все вздрогнули.

Чехов, глядя на Музу, сказал негромко:

— Заряжал вчера. Ружьё, которое не стреляет, просто кочерга. Или палка без ёлки. Как писатель без музы.

— Антошка, Антошка! — улыбнулась Муза, стряхивая капли. — Рассказывай немножко! Или хотя бы предупреждай, когда заряжаешь!

Достоевский дёрнулся вперёд, поскользнулся и упал на колени перед Музой.

— Надо, Федя, надо! — сказала она, хлестнув его дубовым веником по плечам. — Заканчивай с преступлением и наказанием. А то я уйду к Толстому. Он хотя бы с эпилогами не торопит. У него на каждое слово — два, а то и поболе.

Нырнула в пар. Агата — за ней. Скрипнула дверь — и дождь ударил, как пощёчина. Муза уже стояла на крыше дровяного сарая. Ветер трепал подол шубки, как паруса.

— Хватит бегать, — крикнула она. — Садите меня. Но выбирайте тетрадь не в клетку. А в строку.

Спрыгнула. Растворилась в дожде.

В воздухе остался запах типографской краски. Так пахнет только что напечатанная книга, которую ещё никто не открыл.

***

В следственный кабинет Муза вернулась сама. Села на стул из ясеня. Агата защёлкнула наручники. Звук получился сухим и точным.

— Я тебя посажу в клетку, а не в тетрадь.

— Посижу. У меня время резиновое. Но сперва спроси, как избавиться от мучений и драм, чтобы получился шедевр.

Агата кивнула охраннику, чтоб уводил.

Достоевский положил топор на стол. Чехов повесил ружьё на гвоздь в стене.

Когда втроём ворвались в камеру, прочли только следы помады: «Ушла сушить бельё. Медный всадник ржавеет. Повествователь стареет. Крестова, не ставь на себе крест».

Наручники на стуле лежали сложенные крест-накрест.

Возвратились в кабинет.

Агата села и потрогала стакан с кофе. Остыл окончательно.

На столе заметила записку: «Исаакиевский собор. Я наверху. Вспотеете, когда доберётесь до вершины».

— Профессионалы, — пробормотала она. — Пишут лаконично — и гениально.

За мной!

***

После двухсот восьмидесяти четырёх ступеней винтовой лестницы запылали ноги, чугунные перила леденили ладони. Когда Достоевский, наконец, вытолкнул тяжёлую дверцу на площадку под куполом, город внизу показался размытой акварелью.

Золотой купол лоснился от небесной влаги. Муза сидела на кресте, болтая ногами.

Чехов выстрелил — гипсовый ангел раскололся пополам, изнутри выпали клочья газеты.

— Не каждая красивая форма наполнена прекрасным содержанием, — вздохнул Достоевский.

— Мимо! — крикнула Муза. — Учитесь точности!

Прыгнула, оттолкнулась от водосточной трубы и полетела над Аптекарской набережной. Агата неслась следом, задыхаясь. Мокрые булыжники скользили под ногами, дождь хлестал в лицо.

У Египетского моста Муза остановилась на перилах, балансируя над бурлящей Фонтанкой.

— Ухожу к поэтессе, которая пишет шёпотом. Её здесь нет. Только тень. Ах-ха-ха!

Шагнула в воду. Агата схватила за шубку. Муза превратилась в чайку и упорхнула. Пальцы сжали пустоту. В ладони осталась вода. Агата посмотрела на небо. Чайка кружила, и оттуда упала одно белое перо — на плечо Достоевского. И одно чёрное — на плечо Чехова.

Муза вынырнула у берега. Чёлка прилипла ко лбу.

— Ну что, ловцы смыслов, — крикнула, отряхиваясь, — наигрались? Мне надоело быть вашей игрушкой.

Достоевский занёс топор. Она не шелохнулась.

— Федя, кончай. Ты прозаик, а не мясник. Да и лезвие затупишь.

Он опустил топор. Вздохнул.

Чехов навёл ружьё, но Муза взмахнула рукой и отвела дуло.

— Антошка, твой выстрел в третьем акте. Какой сейчас?

— Второй.

— Ну вот. Не торопи композицию. Спектакль ещё не прошёл внутреннюю цензуру.

Агата достала жетон на шнурке. На нём были выцарапан крест и бантик.

— А я? Мне за что хвататься? За протокол, который никто не прочтёт? Или за стихотворение, которое никто не запомнит?

Муза остановилась.

— Ты ждёшь разрешения начать. Вот!

Она шагнула к Агате, поймала за подбородок и губами коснулась губ — горячо, как печать на рукописи. Отступила и исчезла в дожде.

Муза скрылась за углом.

Писатели опустили оружие.

Агата уперлась руками в холодный чугун решётки, глядя в чёрную, взбитую дождём Фонтанку. В дрожащем отражении на мгновение мелькнула причёска с розовым бантиком.

Моргнула. В воде отразилась только её злая физиономия.

Опустилась на гранит, выудила из кармана размокший протокол. Чернила расплылись в бесформенное пятно.

— Чего застыла? — спросил Достоевский.

Чехов подошёл, тяжело дыша.

— Жива?

— Пока не написала финал, — выдохнула Агата. — Значит, жива.

Агата поднялась. Мокрый протокол в кармане прилип к бедру. Она направилась к проспекту Медиков. Достоевский и Чехов молча пошли следом.

Дождь омывал город, но очистить не мог.

***

Агата вернулась в кабинет, сняла чумазые ботинки.

Топор лежал на столе, ружьё прислонилось к печке.

На столе — визитка. На обороте — след от чашки.

— Ну и чёрт с тобой, — сказала вслух.

Достала чистый бланк. Обмакнула перо в казённые чернила и вывела: «Протокол осмотра». Зачеркнула. «Постановление». Зачеркнула. «Глава первая». Тоже не то. Но уже теплее.

Посмотрела на свои заляпанные пальцы.

Вспомнила первую ночь в архиве: трое бессонных суток с переписыванием начисто старых дел по поручению Кошко. Чернила не отмывались. Как будто стали частью кожи. Это и есть подписка о невыезде из литературы.

И поняла: предательство — это не когда ты продал. Предательство — это когда ты молчал. Долго. Слишком долго.

— Достоевский точит топор, Чехов заряжает ружьё, я переписываю по десять раз. Ляпис выдал — и забыл. И его читают. Потому что он врёт легко, а я ищу трудную правду.

Писательство — это обязательство страдания. Сперва попробуй сочини, потом ещё продать попробуй. Получилось — начинай, как в первый раз. Не получилось — тем более.

Сложила листок треугольником, послала это письмо вслед за остальными в мусорное ведро под столом и начертала на новой.

— Может ли крупный автор издавать что угодно?

Но тут же зачеркнула.

Непогода порычала и унялась.

Агата взяла новый лист и написала: «В Петербурге поэт Ляпис-Трубецкой попал в лузу...»

Зачеркнула и исправила «сидел в луже». Лужа — это начало любой прекрасной истории. Потому что может стать облаком. Или тучей, если история плохая.

А в лузу попасть может только биллиардист или счастливый случай.

***

Дверь открылась. Вошёл босой Ляпис, обмотанный полотенцем до пояса.

— Мой веник не видели?

— В баню иди, — ответила Агата. — И плащ синий твой там же.

— Агата, ты всё переписываешь. А я — нет: у меня уже три тома в издательстве, а твоих — ноль.

— Потому что ты лентяй, Ляпис!

— Зато я спокоен! — он радостно помахал чистой и гладкой ладонью, попятился и, споткнувшись о порог, исчез в коридоре.

Агата перевернула бумагу и продолжила: «Ляпис пропал. Его рукописи никто не дочитал до конца. Даже он сам».

Из открытой форточки на подоконник выпала визитка с надписью: «Следовательница, брось протокол. Жизнь преврати в искусство».

Агата встала и провела пальцем по надписи — чернила размазались.

В двери появились две тени. Достоевский молча взял топор. Чехов взял ружьё. Каждый знал своё оружие. И каждый знал, что Муза не боится ни того, ни другого.

— Кто такой Ляпис, почему у него такие тиражи? — крикнула им вслед Агата.

— Обычный бумагомаратель! — ответил Чехов.

— Художественный вымысел, — не оборачиваясь, буркнул Достоевский.

Дверь закрылась. Каждый отправился в своём направлении.

— А вы, гении, вымысел или реальность? — крикнула она, но дверь уже закрылась.

***

На последней полосе «Петербургские ведомости» опубликовали считалку без подписи, как у той английской детективщицы, что любила считать жертв.

Десять литераторов вышли из тумана.

Один сел в лужу — и стало девять.

Девять литераторов ждали у Казанского.

Один исчез в черновике — и стало восемь.

Восемь литераторов точили топор.

Один зарубил лишнее — и стало семь.

Семь литераторов гнались за Музой.

Один ушёл к Толстому — и стало шесть.

Шесть литераторов парились на Лиговской.

Один сгорел без остатка — и стало пять.

Пять литераторов целились в ангела.

Одного сразила осечка — и стало четыре.

Четыре литератора за тенью устремились.

Один свалился с моста — и стало три.

Три литератора лезли на Исаакий.

Один сорвался с креста — и стало два.

Два литератора составляли протокол.

Один зачеркнул себя — остался один.

Один литератор сидел у окна.

Дождь смыл границы — и никого не осталось.

***

Достоевский выбросил сто набросков и закончил роман. Топор всадил в пень. Достать никто не смог.

Чехов перед отъездом в Ялту пальнул в стену, а вокруг изобразил: «Работай, когда музы нет».

Ружьё осталось в театре. Иногда стреляет само.

Галоши Ляписа нашли в луже у Казанского собора, в левом — последняя рукопись. Текст обрывался на середине.

Ляпис объявился в Крыму.

Как-то проходя мимо деревянного забора, не выдержал и написал чёрным карандашом на белых досках:

Три медведя, три лося...

Стёр —

и вышла сказка вся!

Он перечитал, довольно крякнул и удалился.

Две местные козы проводили Ляписа взглядами и подбежали к забору, чтобы приобщиться к прекрасному.

Из-за поворота вышел Чехов. Остановился, прочитал, поморщился. Достал платок, стёр надпись и написал взамен:

Стыдно остаться дурой,

Страшно всего лишиться.

Боже, не дай натурой!

Не искушай лисицу.

Сложно устройство мира,

Ложно и беспардонно.

Не сотворю кумира,

Не нацеплю корону.

Боже, не дай мне сыра!

Быть не хочу вороной.

Сунул платок в карман и ушёл. Ляпис вернулся, прочитал, вздохнул и побрёл за Чеховым. Козы одобрительно заблеяли.

***

Агата сидела в кабинете.

— Свидетель показал... — зачёркивала.

— Шёл дождь... — оставляла.

Дождь был единственным свидетелем, который не врал.

Она поняла, что Музу не посадишь рядом. Муза приходит только тогда, когда ты перестаёшь её ждать. Можно лишь переносить мысли и чувства на бумагу. А что написано пером — следует править. Первые пробы пера — не последняя редакция.

Агата приподняла и опустила стопку листов, готовых превратиться в новеллу.

— Может, пора вовремя остановиться?

Белый лист перевернулся. На обороте уже проступали строки: «В Петербурге капал дождь. Следовательница Агата Крестова сидела в кабинете и ждала...»

...Усмехнулась и завершила: «...и ждала, пока появится свидетель, который поможет разобраться с делами».

Агата встала к окну и потянулась. На подоконнике высохла лужа.

За окном по Невскому проспекту вприпрыжку шла Муза в белой шубке.

За ней — десять негритят. И все они улыбались. Потому что не знали, что их тоже кто-то придумал.

— Это литературные негры, которые мне помогут. Замысел, сюжет, жанр, герой, язык, конфликт, стиль, эпизод, пролог и финал, — подумала Агата.

И аккуратно закрыла форточку.

***

Дверь открылась. Шеф полиции Аркадий Францевич Кошко зашёл, сел, положил на колени папку. Достал протокол, который Агата не дописала. Перечитал, сложил пополам и разорвал.

— Готово. Дело закрыто. Муза убежала. Осталась писательница.

— А писательница — это дело открытое, — сказала Агата.

Он встал. На пороге обернулся:

— Только не делай меня в романе красивее, чем я есть.

Уже взявшись за ручку, добавил через плечо:

— Кстати, тот, кто сталкивает писателей, ещё на свободе. Любит смотреть на чужие муки. Будь осторожна, Крестова. Господин Бе следит за тобой.

Агата смотрела ему в спину. Он не обернулся. Никогда не оборачивался. Как тогда, когда уходил из её квартиры, оставив на тумбочке пачку денег и записку: «Прости. Это единственное, что я могу тебе дать». Она сожгла записку. Деньги потратила на похороны отца. А его — не простила. И не перестала любить. Это было самое страшное.

— Агата, — сказал он тихо. — Если бы я мог переписать — я бы не подписал тот протокол.

— Но ты подписал.

— Да. И теперь я прошу только одно: «Прости». Каждый день. Каждый год.

Вышел. Дверь закрылась от сквозняка. Агата подошла к двери. Положила ладонь на ручку. Ручка была тёплой — от его руки. Подождала, пока металл остынет. Убрала руку. Вернулась к столу. Села.

— Я поняла! — подпрыгнула Агата, — Муза уходит, когда ждёшь. Остаётся, когда пишешь. Я знаю, о чём писать. Не протоколы — жизнь!

***

В дверь постучали.

В кабинет вплыла сперва широкая улыбка, потом её обладательница.

Агата посмотрела ей в глаза и увидела узкие зрачки, как у озорной кошки, которая смотрит сквозь время. Но девушка моргнула — и Агата подумала: «Показалось».

— Добрый день, — сказала блондинка и поправила розовый бантик в волосах, — меня сверху направили ассистенткой. Зовут Дуня Дунькина.

— А сверху — это от кого?

— От шефа жандармов — господина Бе. Это подарок за расследование смерти Лермонтова.

Дуня поставила на стол и раскрыла чёрную бархатную коробочку, где на дне светились четыре розовых агата разных форм.

Агата посмотрела внутрь, откинулась в кресле и вздохнула:

— Чем ты поможешь? Поэты убивают чаще, чем бандиты. Просто их орудия — не нож, а незаконченная глава. И я ловлю не маньяков. Я ловлю смысл, который сошёл с ума.

Я следовательница по особым делам, по литературным преступлениям. Они сложные...

— Упрощу!

— И я писательница, сочинения длинные…

— Сокращу!

Агата машинально взяла со стола ножницы.

Дуня схватила агат и сказала:

— Камень, ножницы, бумага.

Агата невольно улыбнулась, разрезала протокол пополам и отдала Дуне ту половину, где было написано «свидетель, который поможет разобраться с делами».

— Свидетель — это ты, — тихо сказала Агата. — Кстати, сейчас обеденный перерыв.

Дуня спрятала половинку бумаги в карман.

— Ага, ты правильно решила. Не пора ли нам немного подкрепиться?

***

Нераспроданные опусы Ляписа пошли на макулатуру. Её использовали, чтоб напечатать крестовский детектив — без реальных персонажей, с настоящим сюжетом. Шеф Кошко скривился, хотя раскрываемость выросла: преступники узнавали себя в чужих историях и приходили сдаваться от стыда. Первый тираж разлетелся за неделю.

На обложке не было ни имени, ни фамилии — только розовый бантик и чёрный крест.

Следствие установило: двое мужчин, назвавшихся Достоевским и Чеховым, проходили свидетелями по делу об убийстве женщины по имени Муза. Их личности не подтверждены документально. В протоколе они значатся как «лица, использующие литературные псевдонимы».

***

АНОНС

Чистоплюйск, 1991 год. В бане труп. На шее — розовый бантик. Трое пьяных придурков с топором, ружьём и стихами. Агата знает, кто убийца. Но доказать не может. Участковый крышует и ворует правду.

Это не детектив. Это приговор системе.

РАЗДЕЛ 1.

Бессмертна Муза,

умирают люди,

когда вино закончилось в сосуде.

ЧАСТЬ 2. Муза

Сновидения, как известно, не все записывают. И всё же этот сон оказался чересчур вместительным для одной ночи.

Агате приснился Достоевский. Он сидел в пустой комнате, перебирал чётки из канцелярских скрепок и бормотал: «Преступление без наказания — это не роман, это черновик. А черновики, знаете ли, не публикуют».

Чехов стоял у окна, смотрел на заснеженный сад и говорил: «Если ружьё не стреляет в первом акте, не заряжай его во втором. Просто напиши пьесу, где ружьё так и не выстрелит». Потом они оба повернулись к Агате и сказали хором: «Ты тоже не выстрелишь».

Она проснулась в холодном поту.

Стук в дверь раздался ровно четыре раза. Агата открыла глаза, потянулась, встала и вышла в прихожую.

Глянула в зеркало и отшатнулась — потёртый синий спортивный костюм, под глазами —тёмные круги от бессонницы.

Открыла дверь.

На пороге стояла Дуня. «Варёные» джинсы по фигуре. Розовый бантик в светлых волосах съехал набок. В руках чёрный пакет.

— Я прочла, — сказала Дуня, ставя пакет на кухонный стол и доставая рукопись. — Это не Агата Кристи. Пусть отлежится. Потом перепишешь. И нам задание. Милиция в запое — первое мая. А разобраться надо срочно. Труп в бане на Коммунистической, убита дочь самого товарища Бе.

— Знаю, из Политбюро, — вздохнула Агата и вспомнила, как Белкин выносил из магазина «Берёзка» ящик с баночками чёрной икры для товарища Бе.

— Товарищ Кошко дал штуку на двоих, — продолжала Дуня, выуживая из кармана мятые купюры.

— Я в прошлом сыщица, — сказала Агата, глядя в окно. — А теперь не уборщица. Хотя ещё не писательница, не закончила рукописи.

— Ты пенсионерка, — Дуня наклонилась завязать шнурок на кеде и уронила ключи. — На пальцах чернила. В кошельке кошка наплакала. А кошка, между прочим, тоже писала, да никто не издал.

Агата вздохнула, сняла с вешалки синий плащ, обулась в резиновые сапоги и кивнула Дуне.

— Погнали.

***

Агата выжала сцепление. Дряхлый «Москвич» чихнул, проглотил глубокую яму, заполненную мутной жижей, и выпрыгнул на разбитый бетон Коммунистической улицы.

В салоне пахло бензином, сыростью и въевшимся запахом дешёвого одеколона «Тройной».

Справа, на покосившемся столбе, трепался на ветру остаток первомайского плаката: слово «ТРУД» было оторвано, осталось только «МИР, МАЙ» и портрет Ленина с выколотым глазом. В конце дня труда город дышал перегаром и перекуром. Машина притормозила перед переходом. Три алкаша обрадовались встрече с девушками, как дети, один протянул бутылку к окну машины.

Агата нажала на газ.

Дуня включила кассетный магнитофон.

Из динамика великие артисты Стояльников и Оленев хрипло запели:

«На броневик Ильич, сжимая кепку влез,

„Аврора" выстрелила, и пошёл процесс,

Он взял бревно и свет зажёг,

И нам он стал родной, как бог,

И наступила нахрен власть КПСС!

Но в январе наш вождь маненечко того,

Тогда всю правду мы узнали про него,

Что он стрелял, а не грозил,

Во мглу Россию погрузил

И всё разрушил, не оставив ничего!»

Дуня выключила.

— Нахрен эту историю. Нам всегда врут сверху.

Дождь заливал стёкла. Агата включила дворники, но они не справлялись.

— Врут все и со всех сторон, — сказала она. — Но не всякому вранью можно не верить.

Дуня достала из чёрного пакета остывший пирожок и протянула Агате.

— Ешь. С капустой.

Агата наморщила нос, не убирая рук с руля.

— А где колбаса? Мэр же обещал к празднику «Докторскую».

Дуня фыркнула, достала из кармана мятый талон на сахар и помахала им перед носом Агаты, как фокусник.

— Колбаса в Чистоплюйске — это миф, как и справедливость. Либо украли, либо она ещё на пути из перестройки. Ешь пирожок, милый дружок, пока он не превратился в камень.

Агата молча дожевала пирожок и притормозила у светофора. Дворники смахнули воду, и на секунду стало видно серое, безнадёжное небо — такое же, как в тот год, когда Кошко впервые протянул ей протокол и сказал: «Подпиши, или я подпишу твой приговор».

— Помнишь Зойку Рыжую? — спросила Дуня, жуя. — Когда мы сами, без Кошко, дело повели? Осень, дождь. И от бухгалтера Берлаги уже тогда пахло страхом. Не тем, что перед смертью, а тем, что бывает у людей, которые слишком долго носили маску.

— Ага, — ответила Агата, —

Я стою на перекрёстке,

и глаза мои глядят то налево, то направо,

то вперёд, но не назад.

— У светофора четыре цвета, — заметила Дуня, — красный, желтый, зелёный и черный, когда не работает.

Светофор мигнул и погас. Агата тронулась. Медленно. Как человек, который впервые научился ходить вперёд.

***

Та осень была липкой, как недопечённое тесто. Агата шла по мокрому асфальту к мэрии, и каждый шаг отдавался болью в левой ноге — той самой, которая потом будет ныть каждый раз, когда она вспоминала Фёклу.

Зойку нашли в кабинете мэра Гарина. Она сидела в начальническом кресле, откинув голову, будто рассматривала потолок, на котором кто-то вывел мелом: «Здесь начинается ад». Горло перерезано ровно, без брызг — будто убийца знал анатомию. Кровь затекла под ковёр, и по комнате плыл сладковатый запах переспевших вишен.