Читать книгу: «Кадиш»
Посвящается моему сыну
Зачатие моё видели очи Твои;
в твоей книге записаны все дни,
для меня назначенные,
когда ни одного из них ещё не было.
Псалом 138, 16
Глава 1. Подарок, или О чем, собственно, идет речь
Малыш, в будущем месяце тебе исполнится 13 лет. Ты здорово потрудился, чтобы довести до моего сознания один простой факт: ты больше не ребенок, ты – подросток. Даже не поленился заглянуть в «Websters» и показать мне, что, собственно, означает слово «Teenager».
Этот день рождения является, таким образом, очень специальным и заслуживает особого подарка. Я не могу подарить тебе ни большого дома, ни кругосветного путешествия, ни даже обыкновенной собаки – у меня нет денег, нет постоянной работы, нет планов на будущее и чтобы обеспечить себе сегодняшний кусок хлеба, мы с тобой вынуждены жить вместе с психически больным человеком и к нему приспосабливаться. У нас нет родственников, которые могли бы помочь, и все мои друзья и бывшие коллеги живут теперь в других странах. Так много «нет» и «не» во всех главных областях человеческой жизни у меня еще никогда не было, хотя нельзя сказать, что жизнь моя была очень легкой.
Я не знаю, почему так случилось. Мне 42 года, я жила, я грешила, как и другие люди; я выполняла свой долг и старалась принести в мир больше красоты; я помогала людям, как могла, и радовалась, что в состоянии помочь; я любила и меня любили; я много танцевала и прочла много философских книг; я шила красивые платья и создавала научные теории; я любила математику и старинные украшения; я пела. Иногда мне бывало так плохо, что я думала – Бог меня оставил, но откуда-то брались силы жить дальше. Я смеялась, плакала, сердилась и ошибалась, стыдилась, врала и искала истину. Я была человеком. Я тебя родила.
И вот сегодня я хочу сделать тебе очень необычный подарок к твоему тринадцатилетию. Какой? Все дети и взрослые всегда любили получать на день рождения какую-нибудь игру или игрушку. Но самую лучшую игрушку – наш мир – каждый человек на свой первый день рождения уже получил. Эта игрушка такая интересная и такая сложная, что человек играет с ней всю жизнь. Некую замысловатую смесь компьютерной игры и переводной картинки получили мы в подарок.
Поначалу функционирует всё в точности как в обычной компьютерной стратегической игре. Очень упрощённое описание может, к примеру, так выглядеть. Уровень 1, простой: человек учит основные правила игры, а именно: пить, есть, сидеть, стоять, ходить, говорить, писать… Уровень 2, немного сложнее: человек изучает общие подсказки и советы, которые другими людьми про эту игру уже написаны: науки, искусства, религии… Уровень 3: человек играет, т. е. живёт и в некоторый момент умирает. Тогда переходит он на следующий уровень, но так далеко я ещё не заходила и поэтому рассказать, что там дальше делается, не могу. А может и заходила, да забыла, кто знает?
Но есть одна очень существенная разница между нашей игрой – назовём её Мировой – и обычной, компьютерной.
Эта разница связана по сути своей с самим автором игры. Компьютерная игра придумана людьми и те советы или подсказки, которые дают её авторы, всегда верны. За исключением ошибок программирования, понятное дело. Божью Мировую игру никакой человек не создавал. Некоторые из правил, советов, указаний, что за тысячелетия существования игры были людьми сформулированы, могут однажды оказаться просто неправильными. Например, утверждение «Земля плоская» считалось когда-то абсолютной правдой, но сегодня таковою не является.
Другие правила и советы могут потерять свою общность. Ньютонова механика описывала всё на свете, пока теория Эйнштейна не показала нам, что на свете ещё кое-что есть. Раньше люди просто не бывали в этих отдалённых уголках своего мира и поэтому ньютонова механика была для них абсолютной истиной.
А сколько советов, замечаний, предположений написано о самой природе игры! Один автор, несколько авторов, никакого автора; общая цель для всех людей, собственная цель для каждого человека, никакой цели; понятия добра и зла, прекрасного и ужасного абсолютны, эти понятия относительны; количество уровней бесконечно, количество уровней конечно; один человек может сыграть только одну роль, можно сыграть несколько ролей; человек играет один раз, человек играет много раз…
Ты видишь сам, что Мировая игра – штука сложная, и что в ней, как в любой компьютерной игре, нужно ограничить себя каким-нибудь подходящим занятием по вкусу – в твоих играх это называется миссией. Например, быть хорошим мужем и отцом. Или изучать жизнь в качестве учёного. Или Богу служить. Нынешние миссии имеют, по большей части, довольно запутанную структуру. Например, человек должен заработать много денег и тогда он становится автоматически хорошим мужем и отцом. А также выполняет свой долг перед Богом. Некоторые, правда, утверждают, что для того, чтобы Богу служить, человек должен сначала деньги и имущество раздать. Ничего не понятно.
Бывают и ещё более сложные миссии: человек полагает, что у него вообще никакой миссии нет. Он гуляет себе спокойно по своему миру, оглядывается по сторонам, пытается обходить опасные места, и, в общем и целом, наслаждается жизнью. Постепенно – а иногда и сразу – разрушается этот так хорошо знакомый и привычный ему мир. Xoтя нет ни войны, ни землетрясения, ни нашествия инопланетян. Другие люди живут, как прежде, а этот человек видит: стены рушатся, камни летят, всё пылает, огромные части его мира куда-то бесследно исчезли…
В этот самый момент, который может занимать несколько лет жизни, видит человек – если выжил – то самое, что я выше назвала переводной картинкой. Прежние воззрения, идеи, цели представляют собой теперь просто толстый пыльный слой, который исчезает и открывает новую картинку. Этот процесс можно сравнить также с занавесом, который постепенно становится прозрачным. Картина нового прекрасного мира, где тысячи красок блестят и переливаются, мира, который наполнен волшебными ароматами и так непривычно совершенен и соразмерен, что можно испугаться. Может быть, это вообще не мир для жизни, может быть, это конец игры?
В любом случае это пока только картинка. Старый мир тоже превратился в интересную картинку. Прежде всего, изменились масштабы. Картина старого мира маленькая, чётко прорисованная и напоминает больше всего план какого-то дома, на котором показаны все мои пути и дороги. Дом огромен, в нём много этажей, и его помещения, коридоры и лестницы имеют сложную структуру. Естественно, много дверей. Люди там тоже есть, двух типов. Одни находятся там, чтобы дать мне возможность пройти часть пути. Другие, как огромные факелы, освещают весь путь или большую его часть. Некоторые события моей жизни выделяются светящимися пятнами на общем нейтральном фоне. Я вижу эту картинку как в перевёрнутую подзорную трубу.
Вся картина наполнена смыслом и внутренней логикой. То, что я раньше оценивала как бессмысленные и скучноватые блуждания, выглядит теперь как целеустремлённый марш вперёд. Нужен пример? С удовольствием. Это случилось, кажется, в 1985 году. Откуда мой начальник брал свои идеи, я никогда не знала. На этот раз он хотел, чтобы наша группа математиков немедленно занялась изучением теории баз данных и затем объяснила бы программистам, как эти базы данных можно программировать. Реляционные и иерархические базы данных, простые и первичные ключи, таблицы и запросы – это было нетрудно понять и простыми словами объяснить, но лично для меня было это занятие скучным и в тогдашней почти бескомпьютерной русской жизни – бессмысленным.
Математики изучали теорию баз данных несколько месяцев и ещё несколько недель объясняли её программистам. Ещё через пару месяцев первая база данных была готова и математики занимались теперь не базами данных, а Лиспом, Прологом и Лямбда-конверсией. Конец базам данных в моей жизни, думала я.
Это и был конец, но только до лета 1995 года, когда я из Америки приехала в Австрию и обнаружила, что твой отец получает «чистыми» примерно 1.700 $ в месяц, платит 1.000 $ за квартиру и имеет долгов на 20.000 $. Единственной на тот момент возможностью как-то изменить эту ситуацию, стало программирование баз данных. Сегодня я могла бы, пожалуй, сказать, что изучение теории баз данных за десять лет до того было делом скучным, но бессмысленным оно точно не было.
Возвратимся назад к нашей новой картине старого мира. Все вещи изменили своё значение. То, что когда-то было очень важным, не имеет больше никакого значения. Я не могу без значительных усилий вспомнить фамилию моего первого мужа (это заняло у меня вчера почти 8 минут), а Марк, которого я только один раз в жизни видела, является неотъемлемой частью этой картины.
Какие-то мелочи, о которых я лет тридцать не вспоминала, оказываются важнее, чем кровью и потом оплаченные победы. Тот факт, что однажды в продуктовом магазине маленького русского городка закончился кефир, на самом деле важнее всех диссертаций, защит и полученных званий вместе взятых. Красивое платье, научная теория и хорошо спетая песня одинаково важны. Слова и мысли равнозначны деяниям.
Многих людей, которые играли когда-то огромную роль, больше не видно. Другие, как Мани, занимают в этой картине твёрдое место, хотя я с ним только однажды лично беседовала. Но его ученики были всегда поблизости.
Помнишь, что происходит, когда ты в какой-нибудь игре закончил один уровень и отдыхаешь перед началом следующего? Ты слушаешь какую-нибудь приятную музыку или видишь на экране мультфильм или просто красивую картинку и готовишься к следующему уровню. Именно в таком положении я сейчас и нахожусь. Я сижу у экрана и рассматриваю две картинки. Мой старый мир больше не существует – он превратился в картинку. Новый мир пока тоже только картинка и я не вижу двери, в которую можно было бы войти.
Мне дано время подумать о моей старой жизни.
Мне дано время сделать тебе подарок.
Эта книга – мой подарок. В ней описана моя игра – мои пути, мои стратегии и ошибки, мои мысли и занятия, все эти коридоры и двери, через которые я пробегала. Ты найдёшь здесь также и некоторые рекомендации, хотя иногда их не так легко понять. Но ведь в лёгкую игру скучно играть, правда? Некоторых историй здесь нет, а одна история приобрела новую, более подходящую для детей концовку.
Жизнь, которую я прожила, – не твоя жизнь. Ты будешь бегать по другим коридорам и открывать другие двери. Но то, что за этим стоит, всегда одно и то же. Доказательства? Как сказал однажды один знакомый по имени Ицка,
доказательство есть процесс передачи уверенности от человека, который ею обладает, человеку, который готов её воспринять.
Я думаю, ты готов.
Процесс пошёл.
Дверь
Глава 2. Начало, или Какие опасности подстерегают нас иной раз в библиотеке
Ухаживать за мной твой отец начал осенью 1980 года. Где? В Государственной библиотеке им. Ленина, в самой большой московской библиотеке. Он учился тогда в аспирантуре МГУ и должен был готовиться к сдаче кандидатского минимума. Я работала в одном вычислительном центре и по вечерам тоже готовилась к кандидатскому минимуму, чтобы сдать его как соискатель и поступить в аспирантуру без вступительных экзаменов. Мои прежние попытки сдать эти вступительные экзамены по независящим от меня причинам оказались безуспешными. Общее мнение было таково, что на кандидатских экзаменах знания важнее происхождения, и я надеялась. Общее мнение, как это часто бывает, оказалось ошибочным, что я своим порядком и выяснила.
Осенью 1980 я этого ещё не знала и старательно грызла гранит науки. Твой будущий отец этим занятием тоже не пренебрегал, однако очень быстро обнаружил он неподалёку от книг новый источник знаний. Меня. Я не знаю, сколько километров прошли мы с ним по коридорам ленинской библиотеки, обсуждая его проблемы. Он считал, что я их все могу решить.
Я вообще не понимаю, почему столько людей всегда думали, что я могу решить их проблемы. В школе, в университете, на работе, в больнице – всегда одно и то же. Иногда я чувствую себя не человеком, а просто одним большим ухом. Моя мать была первой, кто меня так использовал. Почти в каждом трамвае найдётся какая-нибудь старушка – а иногда и старик – которые хотят рассказать мне что-то из своей жизни. На диалекте. Или по-итальянски. Я не понимаю, как правило, ни одного слова, но похоже, что это и не требуется. Я улыбаюсь и в правильные моменты издаю подходящие звуки. Это всё. И этого достаточно. Невыносимую боль человеческого одиночества должен же кто-то облегчать.
Эта проблема с трамваями тебе тоже знакома, хотя с тобой заговаривают чаще старики. Может быть, это у нас генетическое?
У меня бывало, к примеру, так. Общежитие московского университета, 3 часа ночи, раздаётся стук в дверь. Обычно я сплю очень хорошо и студенческая вечеринка с танцами в той же комнате мне не мешает. Тут я, однако, просыпаюсь. Жду немного – вдруг ошибка? В конце концов, открываю дверь и вижу студентку нашего факультета, некую Таню, которая заявляет очень нервно: «Лена, мне нужно срочно с тобой поговорить. Это очень важно.» Я понимаю, что делать нечего – только умыться и что-нибудь на себя накинуть. Чтобы не разбудить мою соседку, выходим в коридор, садимся и тут, наконец, я слышу вопрос: «Лена, вот ты мне скажи: есть любовь на свете?»
Мысленно проклинаю я всё, что вообще на этом свете есть, но усаживаюсь поудобнее и начинаю выяснять, что случилось. После полутора часов и нескольких сигарет всё как на ладони. Во время летних каникул на Чёрном море завела она роман с одним футболистом. Потом они разъехались: он уехал играть в каком-то турнире, а она – навестить своих родителей в маленьком приволжском городке. Встретиться договорились через месяц в Москве. Сегодня ночью она вернулась в Москву и немедленно ему позвонила. «И ты представляешь – он был не очень рад!»
Остальное было делом техники. Я выяснила, что этот бедный футболист только сегодня днём вернулся домой после турнира, что живёт он в однокомнатной квартире со своей матерью, и что он попросил Таню встретиться с ним завтра. «При таких обстоятельствах,» – заявила я твёрдо, – «сам факт, что он твоему звонку в два часа ночи вообще обрадовался, показывает такую большую любовь, какой никто от обычного смертного и ожидать-то не смеет!» Осчастливленная, ушла она на рассвете. Я хотела только одного – спать.
Так что, вообще говоря, твой отец был не первым человеком, который пришёл ко мне со своими проблемами. Но такого, как он, я раньше никогда не встречала – опасности окружали его со всех сторон.
Идёт дождь. Какой ужас! Можно простудиться и умереть.
Идёт снег. Какой ужас! (Смотри выше.)
Экзамены. Какой ужас! Провалишься на экзаменах – потеряешь место в аспирантуре и умрёшь. А ещё от этой учёбы можно инсульт получить и тоже умереть.
Кошки. Какой ужас! Они могут оцарапать, получишь инфекцию и умрёшь.
Собаки и все другие звери. Какой ужас! (Смотри выше.)
Родители. Какой ужас! Он их ненавидит и не хочет жить с ними вместе. Но без их денег он, конечно же, умрёт.
Невеста. Какой ужас! Он её не любит и не хочет на ней жениться. Но если он не женится, друзья его осудят, и тогда он умрёт.
Аспирантура. Какой ужас! Ему не хватает ума, чтобы написать диссертацию. Но сказать это своему научному руководителю, всемирно известному Мани, он тоже не может – потому что от стыда умрёт.
Плавание. Какой ужас! Могут случиться судороги, пойдёшь под воду и умрёшь.
Темнота на открытом месте. Какой ужас! В темноте можно просто от страха умереть.
Писать. Какой ужас! Одну страницу от руки переписать так трудно, что умрёшь раньше.
Неожиданный звук. Какой ужас! Что-то страшное идёт, чтобы со мной разделаться.
Какой ужас!
Какой ужас!!
Какой ужас!!!
Ты знаешь сам, увы, даже слишком хорошо, что конца у этого списка нет. Сначала я не верила, что всё это он имеет в виду серьёзно. Я считала его очень умным человеком. Ещё бы! Он прочёл множество книг и цитировал их наизусть целыми страницами. Он знал с десяток иностранных языков, изучил разнообразные науки и искусства, знал имена писателей, философов, психологов, поэтов, художников, про которых я никогда даже не слышала. Он рассказывал мне истории из китайской философии, которые мне очень нравились. Он пересказал мне множество книг, которые я никогда не смогла бы прочесть, потому что не знала языков, на которых они были написаны. И много чего другого.
Конечно, я думала, что он очень умный. А что ещё я могла думать? Мне понадобилось 20 лет жизни и помощь психолога, чтобы понять, что он психически болен.
Ты сказал мне как-то, что твой отец – это ходячая энциклопедия, и что с такой энциклопедией удобно, например, ходить в гости. Очень удобно не было. Честно говоря, карманный компьютер с дюжиной словарей и энциклопедий мне бы больше подошёл. Компьютер не интересуется алкоголем, наркотиками, другими женщинами, другими мужчинами, промискуитетом и т. п., которые были твоему папе очень интересны и знакомство с которыми он называл «приобретением жизненного опыта». Я же должна была выполнять роль его советчика на этом пути, объяснять ему его ошибки, залечивать полученные шишки и праздновать свершения.
Карманный компьютер и точно был бы лучше, только их тогда ещё не придумали…
Самые главные интересы твоего отца я поначалу не знала и думала, что интересуется он только возвышенными и духовными вещами. Во всём, что касается возвышенного, он был очень умным и имел лишь некоторые проблемы с пониманием вещей простых и материальных. Конечно, я могла ему помочь! Всё, что он говорил про человеческую жизнь, было настолько смешно, что я могла бы за несколько часов навести порядок в его голове. А наводить порядок всегда было моим любимым занятием.
Несколько часов превратились в несколько недель, несколько недель в несколько месяцев, несколько месяцев в несколько лет…
У меня были ещё и другие дела. Я жила тогда отдельно от моего первого мужа, но мы всё ещё были женаты. Я хотела развестись. История этого брака очень простая и очень глупая. В начале 1980 я его встретила и в июле вышла за него замуж. Он был фотожурналист, он весело болтал и хорошо танцевал. Друзья называли его барон Мюнхаузен. У него была замечательная мать – интеллигентная, умная, мудрая женщина лет 80. Я могла часами с ней разговаривать.
Я всегда испытывала необходимость в общении со старыми людьми и никогда не имела такой возможности. Моя мать вообще не умела общаться с людьми. Она всегда делала то, чего хотела в данный момент, и всё другое для неё просто не существовало. Так называемая теория стакана воды (производства Розы Люксембург) в модернизированном варианте была её жизненным кредо. Краткое содержание выглядело так: всё, что хочешь, можно делать так же легко, как выпиваешь в жару стакан воды. Это «всё» включало многое: ложь, взятки, наркотики, все формы секса и др. Теоретические обоснования этому я выслушивала всё моё детство, а практические применения наблюдала во множестве до 1982 года, когда видела свою мать в последний раз. Кодекс законов, понятия морали, какие-либо запреты были для неё не более чем платья, так что в соответствующий момент она просто выбирала подходящее. Так, например, она работала несколько лет народным заседателем, была этой работой очень воодушевлена и делала её хорошо.
Друзей у неё не было и спорадические попытки наладить отношения с родственниками были обречены с самого начала.
Свою бабушку по материнской линии я увидела в первый раз, когда мне было 8 или 9 лет от роду. Я обращалась к ней на Вы. В следующий раз мне было уже 16 лет и я хотела привести всё в порядок, а именно, помирить маму с бабушкой. Я сотворила это чудо, но чуда хватило только на год. Так что я училась в Москве, жила в общежитии и только иногда навещала бабушку. Встречались мы большей частью не у неё в квартире, а в других местах, потому что она очень боялась моей матери. Как правило, я просто звонила ей и узнавала, всё ли в порядке. В тайне от матери. Мой дед по материнской линии был расстрелян в 1937 или 1938 году.
Свою бабушку по отцовской линии я встречала чаще, хотя она и жила в Измаиле. Этот город расположен примерно в 1450 км от Москвы и в 1000 км от Содомово, где я родилась. Мой детский сад каждое лето переезжал на Чёрное море, туда приезжала бабушка, которая была хорошим детским врачом, и работала там каждое лето. Несколько раз приезжала она и в Содомово. Позже я навещала её в Измаиле, и она меня в Москве. Она и её второй муж – единственные мои родственники, которые тебя видели. Мой дед по отцовской линии поссорился с моей матерью задолго до моего рождения, и она твёрдо заявила свёкру, что тот никогда в жизни не увидит своих внуков. Так и случилось. Мне было лет 11 или 12, когда он умер, но мы ни разу не встречались.
Итак, я хотела общаться с пожилой дамой и потому вышла замуж за её сына. Во время своего свадебного путешествия я внезапно обнаружила, что жить я должна вовсе не со своей свекровью, а со своим мужем. Жить же вместе с этим бароном Мюнхгаузеном оказалось абсолютно невозможно. Я поменяла свой билет на самолёт на более раннюю дату и вернулась в Москву одна.
Это были сумбурные времена.
Я сняла себе новую комнату и в очередной раз готовилась к вступительным экзаменам в аспирантуру МГУ. Через две недели всё было позади – как и раньше, безуспешно. Я помню, как после экзамена поехала домой и вдруг сообразила, что ни с кем не хочу разговаривать. Мой отец был как раз в Москве и ждал меня дома. Поэтому я пошла в метро и часа два каталась по кольцевой линии. Когда какой-то пьяный решил составить мне компанию, я поняла, что пора ехать домой. Я встала и пошла к выходу. Он тоже встал и схватил меня за руку. Я развернулась и ударила его. Он упал и закричал: «Милиция! Милиция! Помогите!» Нас забрали в милицию.
Когда мы пришли в отделение милиции, мой компаньон немедленно заснул, так что его положили на лавочку до протрезвления. Но одна проблема у милиционеров всё же была – что делать со мной? Ситуация была, конечно, очевидная, но, строго следуя букве закона, я устроила драку в общественном месте и мне полагалось как минимум 10 суток принудительных работ. И судимость. Милиционеры потребовали мои документы. Их у меня не было. Они хотели узнать мой адрес и телефон, но я их не помнила, так как жила в этой квартире всего дней десять. Тогда они попросили номер телефона кого-нибудь, кто мог бы подтвердить мою личность. Я помнила на память только телефон моей свекрови, но не хотела звонить ей из милиции. Милиционеры были уже очень раздражены и один спросил сердито: «Да кто вы такая?» «Я математик,» – последовал незамедлительный ответ. В отделении милиции воцарилась нездоровая тишина, и в воздухе явственно запахло сумасшедшим домом.
Неожиданно один из милиционеров воскликнул: «Это-то мы сейчас проверим!» Он куда-то позвонил и спросил: «Что там тебе сегодня задано по математике?» Телефон был очень громкий, и я услышала детский голос, который диктовал условия задачи. Когда он закончил, я автоматически сказала ответ. Милиционер повторил этот ответ в телефон и велел сыну свериться с ответом в задачнике. Счастливый голос ребёнка услышали мы все: «Папа, папа, откуда ты знаешь?!»
Судимости я не получила.
Я решила все эти детские задачки, пришла в себя и рассказала милиционерам про мой экзамен. Счастливый отец лично проводил меня до трамвая, спросил, точно ли я помню, где живу, и посоветовал не принимать всё так близко к сердцу.
В аспирантуру я, следовательно, опять не попала. Зато нашла себе работу в Москве – прежде я работала за 40 км от Москвы. Правда, пару месяцев пришлось потратить на то, чтобы получить открепление от моей старой работы. Дело в том, что по закону я должна была по распределению отработать там три года. Чтобы уволиться, мне необходимо было получить разрешение своего непосредственного начальника. Всё остальное было рутиной, включаяподпись самого директора. Непосредственный начальник заявил: «Ни в коем случае!»
На этот счёт я кое-что придумала. Вычислительный центр, где я тогда работала, находился в большом московском аэропорту. Там работало несколько тысяч человек и, естественно, несколько сотен из них являлись разного рода начальниками. Административная структура была сложной и порядок, в котором я должна была собирать подписи на заявление об увольнении, был не очень-то понятен. Непонятно было также и то, кто именно должен был подписывать. Со своим заявлением об уходе я обошла начальников таких отделов и подразделений, которые вообще не знали, что такое компьютер. Это их и не интересовало. Они должны были только написать, что не имеют ничего против моего увольнения. И до чего же любят люди свою власть демонстрировать и свою подпись разглядывать! Только двое из этих начальников заметили, что, быть может, они не совсем те официальные лица, которые должны были бы подписывать моё заявление. Я ответила просто, что всегда лучше всё делать наверняка, что в данном случае означало собрать побольше подписей. Моя детская физиономия без всякой косметики завершила картину маленькой девочки, растерявшейся в страшных бюрократических джунглях. Эти двое тоже подписали. Когда директор получил моё заявление, украшенное 18 или 20 подписями, он поставил свою без всякой задней мысли. Не заметив, что подписи моего непосредственного начальника там не было.
Я бы сказала, что привычка обходиться без косметики по большей части давала мне преимущества, хотя иногда могла принести и неожиданную проблему – например, мне не продали без паспорта бутылку вина, которую я покупала на свой 24-й день рождения. Я всегда с удовольствием смотрела, как другие женщины красятся, но мне самой это как-то не подходило и я красила только ногти и иногда ресницы.
Теперь я жила в Москве и работала тоже в Москве. Свои обеденные перерывы я часто проводила в одном букинистическом магазине, который находился поблизости от моей новой работы. Это был маленький магазин с директором и двумя продавцами. Директор Гор, приятный молодой человек, бывал там нечасто. Один из продавцов знал про книги только цены по каталогу и на чёрном рынке, но другой, Сур, был очень интересным человеком. Его любовь к текстам – не важно, печатным или рукописным – завораживала меня. Тексты были для него живыми существами. Это могла быть книга стихов, или частное письмо 18 века, или собрание японских гравюр – тексты радовали его глаз так же, как глаз других людей радует их любимая кошка. Или, скорее, первый внук. В конце концов, семь поколений раввинов в семье не проходят бесследно. Его знания в области поэзии, литературы, истории вообще и печатного дела в частности были немеряны и каждая беседа с ним была настоящим чудом. Он был влюблён, я была в восхищении – хорошее начало. Если бы я познакомилась с ним на несколько месяцев раньше, если бы я встретила твоего отца на несколько месяцев позже… Если бы… Как любил когда-то говорить мой отец, если бы у моей бабушки были колёса, это была бы не бабушка, а паровоз.
Второй продавец исчез, как только заработал достаточно, чтобы купить себе место директора овощного магазина. Гор бывал теперь в магазине чаще и поначалу относился ко мне с подозрением: что делает у него в магазине эта чужая девица? Ему понадобилось всего несколько недель, чтобы понять – Бог лично послал ему меня, чтобы спасти от безвременной смерти.
Это было и вправду смешно. Я как-то пришла в магазин и обнаружила на дверях надпись «Инвентаризация». Гор, который сидел внутри, увидел меня через окно, открыл дверь и сказал как-то очень сердито: «Ага, ты вечно говоришь, что ты математик. Вот и хорошо, ну-ка заходи!» Я зашла. Такого беспорядка я там ещё не видела – пол был завален бандеролями с книгами, повсюду валялись какие-то бланки и смятые листы бумаги со следами неразборчивых вычислений.
Гор объяснил мне, что случилось. Оказалось, что магазин получал большую прибыль от различных музеев, которые заказывали здесь редкие книги. Обычно всё было очень просто. Гор собирал бандероль и устанавливал цену – например, 100 рублей, тогда почтовые расходы, которые по закону составляли 2 % от цены, оценивались в 2 рубля. Гор посылал музею счёт на 102 рубля и на этом история заканчивалась. Теперь же закон изменился и почтовые расходы составляли не 2 % стоимости книг, а 2 % от общей стоимости бандероли. С математической точки зрения это выглядело так:
(цена книг) + 0.02*(цена бандероли) = (цена бандероли)
и следовательно, цену бандероли нужно было теперь подсчитывать по-другому:
(цена бандероли) = (цена книг) /(1–0.02) = (цена книг)/0.98.
Государство получило примерно 40 копеек прибыли на каждые 100 рублей, а Гор приобрёл постоянную головную боль, поскольку преобразовать словесную формулировку нового закона в математическую формулу оказалось ему не под силу. Как человек предприимчивый и не бедный, он купил себе карманный программируемый калькулятор за 250 рублей, надеясь, что тот сам всё посчитает. Но калькулятор, к сожалению, этого не мог – сначала кто-то должен был его запрограммировать. Это было уж слишком – за свои деньги ещё и программировать! В любом случае, программировать Гор не умел. Поэтому он просто выбирал какие-нибудь цены для книг и для бандероли – с шагом в 1 копейку! – и проверял на калькуляторе общую сумму. Вдруг совпадёт!
Сизифу было легче.
Больше всего меня поразили эти 250 рублей, заплаченные за калькулятор. Директора букинистического магазина они, конечно, не разорили, но для меня они означали двухмесячную зарплату «чистыми». Я написала формулу. Он долго не верил, что формула подходит для любой общей суммы и проверял её для разных значений. Формула подходила. Теперь страница с формулой лежала в папке с самыми важными финансовыми документами, а я стала и для Гора желанным гостем. Я ходила в этот магазин просто как в клуб – столько интересных людей привлекал туда Сур. А сколько замечательных книг я там купила или просто прочла!
Один из лучших комплиментов, которые я в своей жизни получала, принадлежит Гору. Был конец декабря, я испекла какой-то пирог для Сура и Гора и пошла к ним, чтобы поздравить их с новым годом и показать своё новое платье. Сур не произнёс ни одного слова, только смотрел во все глаза. А Гор сказал: «И зачем я выкладываю такую кучу денег за эти дурацкие порнофильмы, когда можно просто снять, как Ленка ходит по нашему магазину!»
Это платье производило впечатление. Как-то однажды я надела его, когда мы с твоим отцом и одной приятельницей решили пойти в ресторан. Официант не отходил от меня весь вечер и в конце принёс счёт с ошибкой. Сумма была на 3 рубля меньше, что составляло почти 40 % общей суммы. Твой отец сказал, что этот официант получил удовольствия гораздо больше, чем на три рубля, и мы не стали указывать ему на ошибку.
Честно говоря, я и сегодня не знаю, что особенного было в этом платье. Оно было чёрное, прямого покроя, с вырезом под горло, длиной чуть выше колен и с рукавами по локоть. Это было первое моё платье из эластичной ткани, поскольку таких тканей в тогдашней России в свободной продаже не было. Кто-то подарил мне отрез, но на целое платье его не хватало. Поэтому верхняя часть платья и рукавов была сделана из чёрного кружева. Всякий раз, когда я его надевала, я получала столько комплиментов, что думала – все женщины должны носить трикотаж. Тогда большинство из них будет чувствовать себя гораздо счастливее.
Вся эта моя разнообразная деятельность происходила на фоне скандалов с моим всё-ещё-мужем, который не хотел разводиться. Без детей и имущественных проблем мы могли бы развестись прямо в ЗАГСе, без всякого суда – в случае, если оба согласны на развод. Что, к сожалению, места не имело.
Летом 1981 года мы наконец развелись. По суду.
Как если бы мне не позволено было жить без проблем, немедленно возникли новые. Я была вынуждена срочно искать себе новое жильё, т. к. одному сотруднику КГБ понадобилась моя комната. У его жены была своя комната в этой квартире и теперь они хотели вторую. А с сотрудниками КГБ лучше было лишний раз не ссориться. Денег на то, чтобы снять отдельную квартиру, у меня не было, а комнату найти не удавалось. Слава Богу, дело происходило летом, и народ разъехался по дачам. Я жила то тут, то там в квартирах друзей и знакомых и пыталась найти себе комнату.
Большую часть проблем создавал мой любимый диван. Помнишь ещё этот замечательный тёмно-красный диван в югенд-стиле, на котором ты всегда спал до самого нашего отъезда из России? Такой несимметричный, такой низкий – ножки были утеряны в незапамятные времена – и такой милый, что терять его я не собиралась. Он ко мне сам с неба прилетел – вернее сказать, с восьмого этажа. А случилось это так: я сидела у себя в комнате и читала книгу Аверинцева «Византийская поэтика». Может быть, впрочем, называлась она и «Поэтика ранней Византии». Не помню. Московские интеллектуалы тогда много про неё говорили, а я была ещё слишком наивна и думала, что всё, о чём люди разговаривают, они должны сначала хорошенько изучить. Кругом лежали словари и энциклопедии, но понять эту книгу и с ними было не легко. Я устала.
Внезапно на лестнице в подъезде зазвучали громкие мужские голоса. Они ругались, но как! Контраст с возвышенными рассуждениями о византийской поэтике был столь велик, что не отреагировать было нельзя. Я подскочила, подбежала к входной двери и открыла её. Трое незнакомых мужчин спускались с этим замечательным диваном с восьмого этажа. Дело было, очевидно, нелёгкое, так как добрались они пока только до моего седьмого этажа и решили устроить перекур. Когда я открыла дверь, большой подлокотник дивана упирался в притолоку моей двери, малый – в дверь лифта и восхитительные контуры его спинки, хотя и представшие моему взору вверх ногами и немного под углом, напомнили мне огромную ракушку. Я обомлела.
Это была любовь с первого взгляда!
Парни, желая извиниться, начали было наперебой объяснять мне, что на восьмом этаже умерла одна старушка, что мебель нужно выбросить, что она вся очень большая и не помещается в лифт… Я сказала только: «Заноси!!»
Они решили, что я их ангел-спаситель, я решила, что их мне сам Бог послал. Так что говорили мы на одном языке. Аверинцев был забыт, и мы начали переставлять мебель в моей комнате, чтобы найти место получше для моего нового сокровища. Сокровище было 222 см в длину и 120 в ширину, но места у меня хватало. Несколько коробок с книгами, швейная машинка, коробка с посудой и пара чемоданов с одеждой составляли все мои пожитки. Хозяин комнаты добавил к этому только кровать, стол и два стула. Короче говоря, мы нашли место не только для этого дивана, но также и для большого одежного шкафа, и для верхней части буфета, которую я просто поставила на пол. Я бы с удовольствием перетащила к себе весь буфет, но он был слишком большой – почти 6 м в длину и поместился бы в моей комнате разве что по диагонали. Минуту-другую я размышляла над этой идеей, но благоразумие взяло верх. Что касается верхней части этого буфета, длина которой была всего лишь 4,5 м, то она вместила впоследствии всю мою посуду, а сверху на ней стояли книги. Фасад напоминал средневековый замок.
Вся эта мебель в последствии долго украшала мою жизнь, но диван был чем-то совершенно особенным. Моим гостям он тоже очень нравился и все всегда хотели сидеть именно на нём, а некоторые даже купить его. Как о любимом домашнем животном, о нём часто разговаривали. Ты спал на этом диване с двухнедельного возраста, и другой детской кровати у тебя не было. Несколько первых месяцев своей жизни ползал ты вдоль и поперёк по этому дивану и старательно изучал все извилины и загогулины своего царства…
Свою жизнь мой любимый диван закончил в 1996 году, когда мы все уже жили в Австрии и моя московская квартира была сдана. Съёмщица зажгла свечку, поминая какого-то умершего родственника, и заснула. Единственным, что при пожаре полностью сгорело, был мой диван. Может быть, он просто не хотел больше жить без нас – было в нём что-то от большой добродушной собаки. Настоящих домашних животных или растений у меня не было, так твой отец не переносил никакой живности в доме.
Что с нами случится через 15 лет, в 1981 году мы ещё не знали, и я носилась по Москве, как сумасшедшая, с диваном под мышкой и пыталась сообразить, что же делать.
Проблема разрешилась сама собой.
Уже несколько месяцев не общалась я со своей московской бабушкой – не до того было. Сегодня я уже не помню, что это был за день, квартиру же мне организовал Сур. Я должна была там кормить кошку. С этой кошкой оказалось много сложностей. Сначала она подхватила где-то блох, а потом родила четырёх котят. Все пятеро жили теперь у меня на балконе, я их кормила и пыталась вывести блох. Приехав домой, я вошла и внезапно остановилась посреди комнаты. Что-то случилось. С бабушкой. Нужно немедленно ей позвонить. Я позвонила. Бабушка была дома, но говорить не могла и из телефонной трубки доносились только какие-то неразборчивые звуки. Покормив своих кошек, я полетела к бабушке.
Как я позже узнала, примерно за час до моего приезда она упала во дворе, потом поднялась и пошла домой. Соседка, наблюдавшая всё это из окна, ничего особенного не подумала. Я вызвала «Скорую помощь». Врач «Скорой» выяснил, что у бабушки инсульт, вследствие чего она частично парализована и не может говорить. Мы поехали в больницу.
Несколько месяцев находилась она то дома, то в больнице, но после четвёртого инсульта, когда её полностью парализовало, её отправили умирать домой. Я жила теперь у бабушки (со своим любимым диваном!), ухаживала за ней, работала и пыталась у неё прописаться, что было нелегко. У бабушки была собственная квартира, и я имела законое право там находиться, но без прописки. Это означало, что в случае её смерти, которая была не за горами, я – вернее, моя мать – могла бы получить деньги за эту квартиру, но не саму квартиру. Квартира была старая, деньги мизерные, а мне необходимо было какое-то жильё. В противном случае единственным местом для проживания оставалась комната моего, теперь уже бывшего, мужа. Я всё ещё была у него прописана и если бы я там регулярно не появлялась, то автоматически потеряла бы право на московскую прописку. А тогда терялась и работа в Москве.
Что это за штука такая – московская прописка, и сколько взяток, фиктивных браков и других разнообразнейших преступлений ради неё совершалось, уже стократ описано и без меня, так что обойдёмся без деталей. Мне нужно было выписаться из квартиры моего бывшего мужа и прописаться в квартиру собственной бабушки. Специального разрешения Моссовета мне пришлось ждать почти целый год. Того факта, что бабушка была парализована и не могла обходиться без посторонней помощи, оказалось недостаточно. И потому вся её долгая жизнь была изучена во всех деталях и подробностях.
Ветеран второй мировой войны, 8 орденов и медалей, два ранения – она была фронтовой медсестрой.
Довольно известная советская писательница – романы и повести, преподавание в Литинституте, работа в качестве критика в нескольких литературных журналах.
Активная работа в общественном совете при областной московской милиции – артистическая интеллигенция вместе с милицией пытались разобраться в причинах детской преступности.
Достаточно ли она хороша, чтобы получить такое важное разрешение? Достаточно ли много сделала она для советского государства, чтобы позволить ей жить в собственной квартире вместе со своей собственной внучкой – особенно теперь, когда она уже ни двигаться, ни говорить не может? Ответ оказался положительным, хотя выдан он был уже после её смерти. Своего рода посмертное признание.
Весной 1982 года я получила эту квартиру.
Глава 3. Семейная жизнь, или Как я крота отмывала
Квартиру я получила, а вот покой – нет. Нарушительницами покоя являлись две постоянно действующие проблемы – не новые, но теперь развернувшиеся в полную силу.
Первая проблема была связана с моей соседкой по подъезду, той самой, которая видела, как бабушка упала на улице, и не вышла ей помочь. Дело в том, что эта соседка – назовём её Иезавель – хотела заполучить бабушкину квартиру для своей дочери. Пока бабушка болела, а я ухаживала за ней и одновременно пыталась получить разрешение на прописку, что все считали делом абсолютно безнадёжным, эта Иезавель только посмеивалась. Дело и было практически безнадёжным и, если бы не отец, я скорее всего не справилась бы. Он приехал тогда в Москву на несколько дней и нашёл в Союзе писателей одного адвоката, который и организовывал все мои дальнейшие действия. А их следовало организовывать. К примеру, ходатайство из Союза писателей. Тот, кто должен был его подписать, был одновременно и секретарём Союза писателей, и членом Моссовета. Ходатайство, подписанное только секретарём Союза, можно было сразу выбрасывать на помойку. Другое дело, членом Моссовета. Как в анекдоте про советскую дипломатию.
Как простого русского Васю женить на дочке Рокфеллера? Да очень просто. Идёшь к Рокфеллеру и говоришь:
– Выдашь свою дочь за простого русского Васю?
– Вы что, с ума сошли?
– А за директора швейцарского банка?
– Ну, это же совсем другое дело.
Теперь идёшь в швейцарский банк и говоришь:
– Хотите иметь директором простого русского Васю?
– Вы что, с ума сошли?
– А зятя Рокфеллера?
– Ну, это же совсем другое дело.
Идёшь, наконец, к дочке Рокфеллера и говоришь:
– Хочешь выйти замуж за директора швейцарского банка?
– Вы что, с ума сошли?
– А за простого русского Васю?
– Ну, это же совсем другое дело!
Примерно так я и получила разрешение. Иезавель не могла этого перенести. Она врывалась ко мне в квартиру и устраивала скандалы, она терроризировала меня по телефону, она орала на весь дом, что всё равно меня отсюда выселит. Однажды мне пришлось даже вызвать милицию. Весело было.
Эти мои домашние развлечения были просто милыми шутками по сравнению с той проблемой, которую я имела теперь на работе. Поначалу я чувствовала себя на этой работе не очень уютно, поскольку заведующий моей лаборатории не понимал этого поветрия, брать университетских математиков на работу. Что это за профессия такая – математик? Вот инженер – это профессия. Был он чем-то на моего отца похож. Но директор института придерживался других взглядов, и я изучала теперь технические отчёты о работе какого-то завода под Волгоградом, чтобы потом её – эту работу – автоматизировать. Мой завлаб, Петрович, относился ко мне и ко всей идее скептически – но только до тех пор, пока не получил от меня конкретную пользу. М-да, конкретная польза заключалась в следующем. Ему понадобилась как-то пара недель на то, чтобы сделать на компьютере хорошее приближение решений кубического уравнения решениями квадратного. О существовании точной формулы для решения кубического уравнения он не знал. А я знала.
После этого мы стали лучшими друзьями, и он решил, что меня нужно послать в заочную целевую аспирантуру. Мне было безразлично, но почему бы и нет? Мои представления о науке были тогда устроены очень просто – есть настоящая наука, которой занимаются на мехмате МГУ, и есть всё остальное. В настоящую науку меня не брали.
Когда Петрович представил меня моему будущему научному руководителю, какому-то профессору, возглавлявшему несколько проектов, тот сказал: «Эта? Да ей в кино сниматься надо, а не математикой заниматься!». Я очень рассердилась. Всё это выглядело как-то несерьёзно. Но с десяток учебников – по какой-то физике, электротехнике и автоматическому управлению неизвестно чем – я в библиотеке взяла, всё, что было нужно, выучила и в аспирантуру поступила. А один мой коллега, сдававший экзамены вместе со мной – не поступил. Хотя был по образованию физиком и тоже имел университетский диплом. Правда, не МГУ, а Университета дружбы народов, тоже находящегося в Москве. С экзамена его отправили после того, как он не смог ответить на вопрос, от постоянного или переменного тока работает обыкновенная электрическая лампочка в люстре под потолком. Так что моё желание учиться только в МГУ и писать диссертацию тоже только в МГУ не было чистым снобизмом.
Теперь моя специальность называлась «автоматизация процессов химико-технологического производства» и тема диссертации совпадала с тем, что я делала на работе. Рай! Следовательно, ненадолго.
Проблема заключалась в том, что один из начальников средней руки воспылал ко мне нежной страстью и старался изо всех сил завоевать моё сердце. Это была тёмная лошадка. И начальник-то небольшой, и только член парткома института, а не парторг, но он имел большое влияние в институте. Поговаривали о родственнике, который был большой шишкой в КГБ. А может и сам… Звали его Поп и похож он был больше всего на грузного борова, вставшего на задние ноги и зачем-то нацепившего маленькие круглые очки. Зрелище неприятное, соседство опасное.
Пока бабушка была жива, я часто находилась на больничном по уходу за ней. Заочная аспирантура давала мне один свободный от работы день для занятий в библиотеке. При этих условиях мне удавалось удерживать ситуацию в некоторых рамках. После смерти бабушки я осталась одна в собственной квартире! Поп как с цепи сорвался. Приглашения пообедать, поужинать, покататься на машине обрушивались на меня лавиной каждый день. Я отказывалась. Он сделался моим непосредственным начальником и усилил напор. Я написала заявление об увольнении, но начальник отдела его у меня просто не принял. Петрович помогал осторожными советами – в основном, чтобы я поменьше болтала об этой истории.
Наш институт по большей части располагался в небольшом административном здании, но некоторые научные отделы находились в раскиданных по всей Москве местах – тут этаж, там несколько комнат. Поп получил для своей группы новое помещение – подвальный этаж какого-то здания – и немедленно со всей своей группой туда переехал. Группа состояла из двух человек – меня и Попа. Я пошла со своим заявлением об увольнении в отдел кадров, но без подписи начальника моего отдела заявление у меня опять не приняли. В юридической консультации я узнала, что в принципе могу подать заявление при свидетелях и тогда его, скорее всего, примут. Вот только свидетелей в такой ситуации найти было трудно.
Сдаваться я не собиралась. Я взяла нож. Это был нож для открывания писем, когда-то купленный отцом в Одессе, куда моряки привозили много всякой всячины со всего света. Сделан он был как испанский стилет, с деревянной ручкой и в деревянных ножнах с кисточкой на конце. Очень элегантный и очень острый. С этим ножом в сумке автоматизировала я теперь процессы химико-технологического производства.
Попа я недооценила. Однажды в пустой подвал, который являлся местом моей работы, забежала секретарша и бывшая подружка Попа, завела какой-то неожиданный разговор про Сталина и культ личности и так же неожиданно убежала. На следующий день со мной беседовал лично парторг института. Сказал он мне две вещи. Одну – строго: про такие мои разговоры он обязан лично доложить в КГБ. Вторую – по-отечески: только Поп и может мне помочь.
Я позвонила отцу. Он немедленно приехал в Москву и пару дней объяснял мне, что жизнь – очень сложная штука. Когда он уехал, то оказалось, что вместе с ним уехал и мой стилет, вместо которого теперь в моей сумке лежал длинный железный гвоздь. Больше ничего не изменилось. Когда Поп узнал, что я вышла замуж, меня немедленно отправили на месяц в командировку под Волгоград. Через день после свадьбы.
Воистину неисповедимы пути Господни, но ещё менее – цели Его.
Из месячной командировки я вернулась через три дня. Первый день я провела на заводе, деятельность которого собиралась автоматизировать, во второй объездила половину волгоградских степей в поисках хотя бы одного врача, а на третий уже прилетела назад в Москву. Со справкой о том, что у меня «в командировке наступило ухудшение состояния здоровья».
Этот завод производил специальные белково-витаминные добавки в корм для скота. Ключевым является слово «белковый». Белок получали из дрожжей штамма Кандида, которые могли питаться отходами процесса нефтепереработки (парафином, например). Их разводили, затем сушили при высокой температуре и добавляли в корм скоту в качестве дешёвого белка. Считалось, что по окончании процесса сушки дрожжи уже не жизнеспособны. Автоматизация этой сушки и составляла тему моей диссертации.
Завод и городок вокруг него больше всего напоминали декорации к фильму «Сталкер», с той только разницей, что всё было настоящим. Включая живших и умиравших там людей. Бегающие по улицам тараканы размером с небольшую мышь, беззубые семнадцатилетние девчушки, средний возраст похороненных на местном кладбище, составлявший 38 лет… Лучше не вспоминать. Эти дрожжи могли, конечно, питаться парафином, но явно не отказывались и от чего-нибудь более питательного. И после сушки тоже не полностью теряли свою жизнеспособность.
Городок назывался Солнечный берег.
Моя болезнь называлась генерализованный кандидоз.
Она являлась неизлечимой и давала мне возможность получить инвалидность второй группы в результате травмы, полученной во время выполнения производственных обязанностей. Это означало в частности, что до самой моей смерти институт должен будет платить мне пенсию. Неприятности, которыми история грозила институту, оказались достаточно велики, чтобы со мной начали торговаться. Когда я пообещала не затевать никакой истории, моё заявление об уходе было, наконец, подписано.
Таким образом проблема с Попом заменилась на проблему с кандидозом. В Риге нашёлся ветеринар, который лечил кандидоз у коров, получавших эти добавки, и я стала лечиться у него. Деньги на лечение и на жизнь присылали мои родители. Через пару месяцев мне стало лучше, я начала неофициально шить на заказ, а кроме того, твой отец нашёл мне и официальную работу – вписывать формулы в отчёты научного отдела какого-то вычислительного центра. Работа была непыльная, выполнять её можно было сидя дома – настоящая работа для замужней женщины, считал твой отец. Аспирантуру я в какой-то момент бросила – да и так ли уж нужно было автоматизировать это и без того вредное производство?
Через пару месяцев в вычислительном центре неожиданно организовали теоретический отдел, и новоиспеченный начальник уговорил меня бросить эту ерунду и заняться настоящим делом. Моё настоящее дело заключалось теперь в разработке дизайна больших компьютерных программ. Поскольку зарплата была гораздо больше, а ходить на работу каждый день было не нужно – научные работники тогда вообще не слишком часто бывали на работе – то твой отец согласился. Теперь я опять работала математиком и была замужем за твоим отцом.
Наш так называемый брачный договор состоял из двух пунктов, которые он сформулировал, а я приняла:
1. Не экономить на еде.
2. Не считать измену причиной для развода.
История нашей свадьбы – вернее, двух наших свадеб – очень сложная. Твои бабушка и дедушка по отцовской линии вообще были настроены против брака собственного сына и хотели, чтобы он навсегда остался в родительском доме. А на случай, если ему уж очень захочется жениться, был у них запасной вариант. Они собирались сами найти ему невесту: скромную, простую, деревенскую девушку, которая будет готовить, убирать и ежедневно благодарить судьбу за счастье жить в Москве, в семье двух профессоров. Естественно, девственницу. Я совсем не подходила. Мне было сказано, что твой будущий отец ничего не умеет делать по дому и деньги зарабатывать тоже не умеет. Ему был предложен ящик коньяка – 12 бутылок по 0.5 л каждая – за обещание не женится на мне. Коньяк не помог. Может, просто мало предложили?
Когда стало ясно, что мы поженимся, мои будущие свойственники захотели побольше разузнать про меня. Это оказалось большой проблемой, поскольку среди моих многочисленных недостатков два были абсолютно неприемлемы: первый брак и еврейская кровь. Первый брак означал, что я больше не девственница, а что означала еврейская кровь, лучше всего видно из одной шутки тех времён.
Два простых советских человека разговаривают по дороге на работу. Первый говорит: «Я сегодня в новостях про новый закон слыхал: будут забирать евреев и велосипедистов.» Второй отвечает: «А почему велосипедистов?»
Смейся, кто может.
Таким образом, еврейскую кровь следовало скрывать как можно дольше, что, в частности, означало, что мои родители и мои свёкры не могут встретиться. Что поделаешь, мои прадеды и прабабки тоже не были друг другу представлены. Прадед по материнской линии, Владимир, носил погоны гвардейского офицера и до своего брака служил в личной охране последнего русского императора. Прадед с отцовской стороны, Абрам, носил пейсы и имел собственную деревообрабатывающую фабрику в Одессе. Одна прабабка танцевала на придворных балах, другая готовила кошер и воспитывала пятерых детей. Звали обеих, впрочем, одинаково – Мариями.
Смерть всех уравняла: еврейские родственники были расстреляны фашистами, а русские умерли в советских лагерях. В одном и том же году. Жизнь, однако, не принимала никаких компромиссов, голубая кровь не хотела иметь ничего общего с еврейской, и мои бабушки не были знакомы.
Не хочу описывать всё то враньё, которым пришлось объяснять отсутствие моих родителей без упоминания настоящей причины. Твои бабушка и дедушка с отцовской стороны так никогда и не узнали, что приобрели еврейских свойственников. Насчёт дня свадьбы тоже пришлось соврать. Твой папа очень боялся, что его родители устроят в этот день что-нибудь такое, в результате чего я в последний момент откажусь выходить за него замуж. Поэтому мы тайно поженились в мае, поселились у меня и сказали его родителям, что хотим попробовать семейной жизни перед свадьбой – может, жениться и правда не стоит? Фальшивая свадьба была назначена на август.
Несколько месяцев выслушивала я «тонкие» замечания своих новых родственников относительно своего морального уровня, работала все выходные у них на даче и выискивала хоть какие-нибудь возможности мирного сосуществования.
Ничего хорошего из этого не вышло. Скандал, которого так боялся твой отец, состоялся, связав в клубок, помимо всего прочего, следующие острые (в прямом и переносном смысле) моменты:
– Моё обручальное кольцо, которое за день до фальшивой свадьбы было украдено из моей квартиры, а через несколько дней чудесным образом нашлось, после посещения моих новоиспечённых родственников.
– Новый замок, внезапно появившийся на двери квартиры твоих бабушки и дедушки, ключ от которого никто из нас так никогда и не получил.
– Полную перечницу, опрокинутую в кастрюлю с мясом, которое я приготовила.
– Выброшенный мною в ночную тьму свадебный подарок моих свёкров: компактную пудру и детскую соску.
– Живописную августовскую ночь на даче – с ураганом, раскатами грома и вспышками молний в качестве фона для грандиозного выяснения семейных отношений.
– Много чего другого.
Отношения, таким образом, были выяснены, мы уехали с дачи и более четырёх лет со свёкрами не встречались.
Я, как всегда, работала, а твой отец сидел дома и страдал по поводу своей алгебраической диссертации, вернее, по поводу её отсутствия. Это были последние месяцы его аспирантуры, но ни публикаций, ни результатов, которые можно было бы опубликовать, не было. И мужества, чтобы обсудить всё со своим шефом Мани, не было тоже. Так что днём он обычно страдал, а по вечерам к нам часто приходили друзья. Праздники отмечались тоже у нас, поскольку я была лучшей поварихой и имела к тому же собственную квартиру. Все остальные жили с родителями. Общество было разнообразное: психологи, математики, учителя, философы, поэты, писатели, художники, филологи. В основном, евреи. Обсуждались интересные книги и фильмы, политика и искусство, лёгкий диссидентский душок присутствовал, но только лёгкий – все присутствующие собирались делать карьеру в советской России и были осторожны. Необычные или смешные события из жизни компании мы описывали в форме японских танка и хокку – один из филологов был специалистом по японской лирике и преподал нам основы японской поэзии. В этих стихотворных формах рифма отсутствует и нужно только считать слоги. Знаменитый японский лирический роман 12-го века «Исэ моноготари» был общей настольной книгой, а также источником японского колорита, который очень украшал наши истории. К сожалению, рукописное собрание этих танка, которые я лично записала и украсила иероглифами, с течением лет где-то затерялось.
Честно говоря, наши вечеринки были не очень весёлыми, т. к. на них не танцевали: кто-то где-то прочёл, что в Оксфорде – или дело было в Кембридже? – никто не танцует. Этого оказалось достаточно. На вечеринках теперь только ели, пили, беседовали и иногда пели. Дамы, по большей части лет 25–26, роптали. Как хозяйка дома и большая любительница танцев, я пыталась изменить ситуацию. Но когда однажды один из моих гостей стал мне объяснять, что танцы – это просто способ сублимировать нерастраченную сексуальную энергию, я сдалась. Его подружка, впрочем, написала однажды танку, из которой следовало, что ему лично сублимировать было вообще нечего. Вскоре после этого она эмигрировала в Америку в гордом одиночестве – вероятно, эмиграция была её личной формой сублимации нерастраченной сексуальной энергии.
Раз в неделю мы проводили дома философские семинары. Разнообразные домашние семинары были тогда в Москве делом довольно обычным и общались на них гораздо свободнее, чем в университете. Я была единственной дамой, принимавшей участие в семинаре – остальные считали это мужским занятием. Поначалу я была очень воодушевлена – учёные мужи очень возвышенными словами рассуждали про очень возвышенные вещи. Пары месяцев, однако, оказалось вполне достаточно, чтобы насытиться возвышенными словами и понять, что они только затемняют суть дела. Я называла теперь всё это мероприятие греко-латинской академией и хотела перевести беседу на нормальный русский язык. Но оказалось, что тогда по большей части терялся смысл самой беседы. Мои оппоненты считали, что тонкие нюансы смысла проваливаются в щель между значениями русских, латинских и греческих слов. Я же не видела никаких оснований полагать, что слово «образ» чем-то хуже, чем слово «имидж», и считала, что все важные вещи можно объяснить простыми словами. Методолог Пинский, который первым из нас стал кандидатом наук, рассказал мне однажды историю про Альбрехта Великого, знаменитого алхимика.
Альберт Великий гулял как-то по саду со своим учеником и вел научную беседу. На тему, если ли у крота глаза. Садовник, который работал в саду, по истечении нескольких часов был этими многомудрыми рассуждениями сыт по горло. Вытащив крота из норы, он принёс его учёным мужам и сказал: «Господа почтенные, что это Вы тут так долго обсуждаете, когда достаточно просто взглянуть на этого крота?» «Эта грязь нас не интересует – мы обсуждаем крота вообще, с глазами вообще», – услышал он в ответ.
Великому алхимисту, интересовавшемуся душами веществ, эта точка зрения вполне подходила. А мне нет. Я хотела наполнить наши философские беседы осмысленным содержанием. Как я сегодня понимаю, я просто пыталась получше отмыть своего бедного крота и предложить учёным мужам для обсуждения. Учёные мужи недовольно морщили массивные носы и продолжали нести ерунду.
Ты не представляешь себе, как я была сердита. Почему они не видят того, что на самом деле важно? Почему я не могу им ничего объяснить? Почему они не хотят со мной согласиться? Твой отец напомнил мне недавно, как однажды после семинара я вдруг закричала: «Их всех только потому и помнить будут, что они жили в одно время со мной, а они не хотят даже постараться меня понять!» Я не знаю, как у меня вырвались эти слова – сама я, естественно, ничего такого не думала. Первый раз в жизни я была страшно испугана! Мой страх, моё отчуждение и полное неучастие в произнесении этих слов были так очевидны, что даже твой отец – против своего обыкновения воспринимать каждый произнесённый мною звук как приглашение к очередному бесконечному монологу – никак моё заявление не прокомментировал и только с удивлением таращился на меня.
Мне кажется очень интересным, что вплоть до сегодняшнего дня эта ситуация была единственной в моей жизни, когда я испытывала страх. Все другие представляли собой просто работу, которую следовало сделать. Эта работа бывала часто не слишком лёгкой и временами я чувствовала себя несчастной, расстроенной, покинутой, униженной и что там ещё бывает. Но страха не было.
Что касается нашего семинара, то через несколько месяцев я потеряла к нему интерес, только готовила что-нибудь для участников и уходила в другую комнату. Без меня семинар как-то сам собой прекратился.
И всё другое тоже постепенно прекратилось.
Разнообразные эксперименты твоего отца на пути приобретения жизненного опыта нельзя было скрыть. Да он, собственно, и не видел причины их скрывать Приличные дамы и некоторые учёные мужи покинули компанию, другие всё еще оставались, но не с жёнами или постоянными подружками, а с более подходящими к новой обстановке особами. Мой дом наполнился новыми людьми: профессиональные проститутки и шлюхи по доброте душевной, продавцы наркотиков и укрыватели краденого, дети партийных боссов и домушники, только что вышедшие на свободу из мест, как говорится, не столь отдалённых… Возвышенное больше не обсуждалось и речь лилась чисто русская, потому что крепкие русские выражения на греческий или латинский так сразу не переведёшь.
Когда твой отец набирался жизненного опыта, я уходила из дому. Я возвращалась назад стирать простыни. Он расспрашивал меня о возникавших проблемах, я объясняла причины. Всё это было далеко от моих представлений об идеальной семейной жизни и больше всего напоминало жизнь в родительском доме. Я хотела развестись, ещё задолго до твоего рождения. Я его выгоняла, он возвращался. Я его выгоняла, он возвращался. После его попытки покончить с собой я поняла, наконец, что это навсегда…
Итак, я считала своим долгом навести порядок в его голове. Тогда всё будет хорошо. Со времени нашего знакомства прошло уже два года, я старалась изо всех сил, но результаты были мизерными. Всё, что только было можно, я делала сама: я была для него жена, мать, старший брат, банкир, кухарка, домработница, психиатр, портниха, друг, добрый дядюшка, нянька, нерушимая стена, прикрывающая его от всех ужасов жизни… Твой отец делил время между приобретением жизненного опыта и беседами со мной. Беседы эти длились обыкновенно по нескольку часов – иногда впрочем и по двое суток почти без сна – и касались только общей картины мира и всего в том же духе. С мелочами ежедневной жизни я должна была справляться сама.
Мелочей было много, и все требовали денег: бесконечные гости – иногда до тридцати человек – много ели и ещё больше пили. Рестораны и путешествия, которые твой отец так любил, тоже не были бесплатными. Моей зарплаты на всё это не хватало и мы продавали старые книги и картины, оставшиеся в наследство от бабушки. Этого хватило тоже ненадолго и твой отец пытался придумать для меня какой-нибудь способ раздобыть денег. Его самая безобидная с моральной точки зрения идея заключалась в том, что я должна зарабатывать игрой в покер, поскольку я знаю, о чём люди думают. Некоторые другие его идеи не только нельзя повторить – в них и поверить-то невозможно.
Я начала вечерами шить как частная портниха, поскольку шить я умела и любила. Через полгода после свадьбы у меня было уже достаточно клиенток и я зарабатывала шитьём больше, чем на своей работе математиком. Но всё это требовало больше сил, чем у меня было, и мне иногда хотелось спать. Твой отец давал мне тогда фенамин – такое средство, с которым можно работать без еды и сна. Что-то вроде кофеина, только посильнее и в свободной продаже отсутствует. Считалось, что у него нет побочных действий. Это-то как раз не совсем так. Однажды после 32 часов непрерывного шитья я должна была делать какой-то научный доклад. После доклада я внезапно почувствовала слабость, прислонилась к стене и медленно сползла на пол. Мои коллеги положили меня на составленные стулья и хотели вызвать скорую. Я, естественно, сказала: «Нет!» – с таким количеством фенамина в крови… Минут через 30 или 40 я почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы уехать домой. До сегодняшнего дня у меня сохранилось воспоминание об этом случае – шрам, который оставила иголка на большом пальце левой руки. Я должна была тогда сшить зимнее пальто, ткань была слишком толстой для швейной машинки и большую часть я шила руками. Шить с напёрстком безболезненно, но медленно, фенамин же делает человека нечувствительным к боли, и я шила без напёрстка.
Я считала, что было бы неплохо, если бы твой отец тоже немного зарабатывал. Аспирантуру он оставил, даже не простившись с Мани, потом месяц преподавал математику двум школьницам, а ещё были попытки заработать английскими или немецкими переводами, но дело как-то не пошло. В общем, нужно было найти ему работу, в чём он вовсе не был уверен, но если уж я настаиваю, то эта работа должна быть обязательно связана с компьютером, биологией и химией. И занимать не слишком много времени. И давать возможность для занятий наукой. И ещё много других «и» стояли в этом списке…
Поиски продолжались примерно 10 месяцев и закончились в Институте электроники. Лаборатория нейробионики оказалась очень хорошим приближением к желаемому раю. Математика, физика, химия, биология, электроника – там можно было изучать все эти науки и любые их комбинации. Однако не слишком утруждая себя этими занятиями, поскольку бывать в институте нужно было только полтора дня в неделю – в четверг и в субботу до обеда. Честно говоря, и субботы-то по большей части были свободны, так как приходить нужно было только тогда, когда ожидалось появление ректора. Предполагалось, что всё прочее время сотрудники лаборатории прилежно штудируют в библиотеке новые журналы или обсуждают на различных семинарах полученные научные результаты. Оптимистично.
Первый персональный компьютер твой отец получил именно в этой лаборатории. Сказать, что он был воодушевлён – это вообще ничего не сказать. Он немедленно узнал в персональном компьютере своего персонального Спасителя! Этот спаситель будет делать то, чего я всё ещё ожидала от твоего отца – он будет работать!
Как сказал один наш приятель Мик, бывший математик, а по нынешним временам профессиональный игрок в бридж и большой любитель писать и переводить лимерики,
Зачем, скажите, Мартин Лютер
Швырял чернильницей во тьму,
Коль в наши дни пришёл компьютер
И поклонились все ему?
Дверь
Глава 4. Компьютер, или Как вредны бывают достижения прогресса для слабой головы
Ты хорошо знаешь, малыш, какая хорошая штука компьютер. Он стал такой же обычной частью твоей жизни, как стол или пара ботинок. А так было не всегда. Двадцать лет тому назад компьютер был таким же чудом, каким 200 лет назад оказалась первая паровая машина. Или большим. Лучше даже сравнить создание компьютера с созданием колеса: колесо послужило основой новой цивилизации, а паровая машина только ускорила существующую. Сотни лет пытались люди найти способ упростить сложные вычисления. В допотопные времена для этой цели был придуман абак, ближайшего родственника которого – обыкновенные русские счёты – ещё лет 10 назад можно было увидеть в кассе любого российского магазина. Каждый русский первоклассник учился на них считать. И ты тоже. А профессиональные счёты были тогда замечательным подарком какому-нибудь иностранному туристу.
Бывали, конечно, в истории и другие попытки сконструировать вычислительную машину. Например, одна очень необычная модель описана Х. Нильсеном, включала в себя систему фонтанов, соединённых трубами, каких-то насосов и ещё чего-то. Интересного много, полезного мало.
Так продолжалось до 1937 года, пока английский математик А. М.Тьюринг не придумал кое-что новое, что позже стало называться машиной Тьюринга. Это была, конечно, не настоящая машина, а только математическая модель компьютера с неограниченной памятью, т. е. собственно новый метод вычислений. Этот метод впервые позволил применять одни и те же алгоритмы для решения разных задач. Тут же возникли новые области математики: теория алгоритмов, теория конечных автоматов, и т. д. и т. п. И во мгновение ока, которое составило примерно лет десять, перед глазами поражённого человечества возник первый компьютер. Новорожденного встретили оглушительными апплодисментами и немедленно отправили на работу.
Первые компьютеры были очень большие – один компьютер занимал иногда целый этаж большого здания. Доисторические дискеты к советскому компьютеру М-4030, близкому родственнику американского IBM-360, весили 27 кг. Мы шутили тогда, что советские микросхемы – самые большие микросхемы в мире. Чтобы перенести информацию с одного компьютера на другой, мне требовалась помощь коллег мужского пола или специальная тележка – такие тоже были – т. к. эти 27 кг содержали только 32 К памяти.
Ты смеёшься и не можешь себе представить, что вообще полезного можно было сделать с этими дурацкими старинными компьютерами. А сделать можно было много. Прежде всего, они могли считать. Их для того и придумали, а вовсе не для твоих любимых игр. Всего за несколько минут машина выполняла работу, на которую у квалифицированного математика раньше уходило несколько месяцев. Прекрасно! Математические проблемы, за которые математики раньше из-за недостатка времени просто не брались, стоило теперь изучить подробнее. Это касалось не только вычислений, но, скажем, и автоматического вывода теорем – почему бы и нет? В конце концов, вывод теоремы – это тоже всего лишь последовательный алгоритм, ничего больше. Например, элементарная геометрия, которую мы все учили в школе, содержит только несколько определений и пять аксиом, которые принимаются без доказательства. Все остальные известные нам геометрические теоремы выведены из них в соответствии с некоторыми логическими правилами вывода. Это означало – как показало ближайшее будущее, только теоретически – что с помощью простого перебора можно построить все возможные логические цепочки. И каждая такая цепочка является доказательством какой-нибудь – вполне возможно, что и неизвестной человечеству – теоремы!
Воодушевлённые математики резво взялись за программирование, т. к. без программы, которая объясняет компьютеру, чего от него хотят и как он это должен делать, компьютер ничего не может. Сразу же стало ясно, что для некоторых задач памяти не хватает, так что инженеры тоже не остались без работы. Для решения некоторых проблем оказалось удобнее придумать специальные языки программирования – и на месте единственного Ассемблера появились сотни известных сегодня языков программирования. Ассемблер – это язык, который обращается непосредственно с ячейками памяти компьютера. Его команды выглядят примерно так: содержимое ячейки № 1245 сложить с содержимым ячейки № 8943 и результат записать в ячейку № 1177. Утомительное занятие. Программа, написанная на Ассемблере, длинная, зато работает она быстро и поэтому даже теперь все программы, которые должны действительно быстро работать, пишутся на Ассемблере. Но новоиспечённые пользователи компьютера были не очень-то прилежны и предпочитали более лёгкие языки. Это означало новую работу для математиков – и они придумали так называемые языки программирования высокого уровня. ALGOL, COBOL, FORTRAN, Basic и т. д., и т. п. Текст программы выглядел теперь проще и напоминал смешную смесь сильно урезанного английского и школьной арифметики, например: go to 10; if (i›0) then i=5; do j=j+1, j=1,6; write («Hello, World!»). Нужно было только быть предельно внимательным и не забывать опускать английские артикли. Программирование стало гораздо проще, но нужно было как-то объяснить компьютеру, что означают эти программы, написанные на таких странных языках. Появились программы нового типа – интерпретаторы и трансляторы (нынешние компиляторы), которые переводили программу с языка высокого уровня на язык ячеек памяти.
Примерно в это время профессии математика и программиста разделились. Математик, как гениальный лингвист, создал новый язык. Теперь каждый мог этим языком пользоваться – совсем не нужно быть лингвистом, чтобы говорить по-английски или по-французски.
Специалисты прикладных наук – физики, химии, биологии… – немедленно бросились к компьютеру со своими задачами, требовавшеми для своего решения сложных и дорогостоящих экспериментов. А вдруг всё это можно просто на компьютере смоделировать? И немедленно появилась на свет новая часть математики – математическое моделирование. Довольно быстро вступили в игру директора складов и заведующие отделами кадров. Мы что, не люди? Почему мы должны делать столько работы вручную и после одной ошибки всё заново переделывать, если эту работу можно доверить компьютеру? На самом деле, компьютер мог гораздо больше, например, быстро находить нужную информацию. И теория баз данных, возникшая из из ничего, быстро превратилась в одну из важных и развитых частей математики. Дольше всего держались банкиры – всё-таки страшно, ведь это же деньги, как же без личной ответственности – но сегодня сдались уже и они.
С течением времени компьютеры становились меньше, дискеты легче и память больше. Но только Гат смог совершить тот принципиальный шаг, который принес компьютер в каждый дом и миллиарды долларов в его карман. Как обстояло дело до Гата и его любимого детища «Даата»? Фирма или университет, купившие компьютер, должны были пригласить специалистов для загрузки в компьютер Ассемблера и прочих важных вещей. Процедура длилась иногда несколько дней и часть её нужно было повторять при каждом включении компьютера. Перед экраном нашего М-4030 лежали несколько замусоленных страниц с соответствующими командами, которые нужно было без единой ошибки ввести в компьютер. Одна ошибка – и начинай опять всё с самого начала. Не думаю, что многие ездили бы на автомобилях, если бы перед тем, как повернуть ключ зажигания, нужно было бы каждый раз заново монтировать часть мотора.
Как кто-то однажды сказал, всё гениальное просто – Гат автоматизировал и эту процедуру. Нажимаешь на кнопку «Старт» – и всё. Последнее препятствие на пути прогресса – наша собственная лень – было устранено. Каждый ребёнок и каждая домашняя хозяйка могли теперь пользоваться компьютером, и тут он, наконец, узнал, что такое настоящая работа.
За полвека этот неутомимый компьютер столько всего понаделал, что мы недавно всемирную катастрофу ожидали – я имею в виду так называемую проблему 2000-ного года. Что это за проблема? Всё очень просто: многие из ныне работающих программ были написаны в те доисторические времена начала компьютерной эры, которые имели место лет 10 или 20 назад. Память ценилась на вес золота и её экономили, в частности, оставили только две ячейки памяти для записи года. Доисторический программист поразмыслил и пришёл к выводу, что вместо 1976 или 1978 можно без проблем писать 76 и 78, что даёт ту же информацию и требует вдвое меньше памяти. Теперь же возникла серьёзная проблема: что означают эти «00» – 1900 или 2000 год? Выплачивать деньги на новорожденную или готовить место на кладбище для пожилой дамы? Высчитывать проценты по неоплаченному счёту с 2000 года или с 1900-го? Ответы на эти и многие другие вопросы пришлось искать очень быстро, чтобы предотвратить катастрофу.
Вопрос – почему? Как могло случится, что какое-то техническое изобретение – не бомба, не наркотик, просто «вычислитель» и «хранитель» – так быстро и глубоко вошло в нашу жизнь и теперь грозит нам такими опасностями? Изобретение колеса или паровой машины ничего подобного не принесло.
Ответ непрост и лежит в самой природе задач, которые можно решить с помощью компьютера. Вернее, ответ лежит в природе самого человека. Выражение «человек есть вершина творения» все мы слышали, правда? Означает оно только то, что человек считает себя умнее всех прочих созданий, Бог знает почему. Птица летает – сделаем самолёт, рыба плавает – сделаем корабль. И автомобиль тоже сделаем, и телевизор, и лазер, и разные другие штуки. Все эти машины могут что-то, чего человек не может. Но это никого не волнует. Человек умный, он умеет думать и это самое главное.
Компьютер отличается по сути своей от всех других машин. Функции, которые он выполняет, всегда принадлежали к тем, которые выполняет непосредственно человеческий мозг. Если кто-то умеет быстро считать или за несколько минут запомнить много незнакомых слов, или хранить в голове тексты нескольких книг, мы всегда говорили: «Этот человек очень умный!» А теперь получили мы проблему на свою голову – компьютер может делать всё это и ещё много чего другого гораздо лучше нас. Что же он, умный? Может быть, он и думать умеет? Может быть, компьютер – это наш маленький железный брат? Я отвечу тебе, детка, сразу: «Нет, нет и нет. Компьютер – это просто некоторое количество лампочек, микросхем и проводов. Программа, написанная человеком, управляет электрическими импульсами. И это всё».
Не все люди могут так легко принять такое положение вещей. Подумай-ка сам, что оно означает.
Если компьютер умеет думать, то человек стал как Бог! Человек создал, наконец, своего гомункулуса, которого столько алхимиков безуспешно пытались создать ещё в средние века.
Если же компьютер не умеет думать, то человеку нужно гораздо больше смирения, чем раньше: то, что он прежде оценивал как мыслительные способности и ум, оказывается по преимуществу просто механическими возможностями человеческого мозга. Электрическая машина, компьютер может делать всё это гораздо лучше.
Трудное решение – равен ли я Богу или я просто дурак, который себя вечно переоценивал. Разные люди принимают его по-разному.
Некоторые писатели фантастических романов приняли версию гомункулуса и пугают публику страшными картинами будущего.
Другие имеют смирение. Или самоуверенность? Или ещё что-то? Если компьютер столько скучной работы сделать может, пусть его делает. Чем больше, тем лучше. Всегда найдётся то, что можем сделать только мы.
Фридрих Энгельс как-то написал, что работа сделала из обезьяны человека. Взяла, мол, работящая обезьяна камень – первое орудие труда, чтобы сбить кокос с пальмы, и первый шаг на пути превращения обезьяны в человека был сделан. Не верю. Я думаю, что её скорее матушка-лень заставила. У работящей обезьяны не было времени камнями кидаться – она как раз на пальму карабкалась. В любом случае похоже на то, что скучная и нудная работа, которую теперь выполняет за нас компьютер, составляла раньше большую часть нашей жизни. Такую большую, что теперь мы боимся катастрофы, если он вдруг начнёт ошибаться. Но с ленью трудно бороться.
Я с удовольствием порассуждала бы при случае о том, какое влияние оказал Гат на человеческое сознание. Оно никак не меньше влияния, скажем, Фрейда или Эйнштейна, как бы неожиданно это ни прозвучало. Но сейчас не будем отвлекаться.
Знаешь, что ещё, кроме лени, лежит в основе человеческой натуры? Вера в чудо. Создание философского камня, вечного двигателя, гомункулуса всегда были привлекательными занятиями для некоторых людей. Современные алхимисты занялись созданием искусственного интеллекта.
Эти люди находятся где-то посередине между испуганными фантастами и самоуверенными лентяями. Они принимают тот факт, что компьютер не умеет думать, и пытаются создать новый тип компьютера. Который это умеет. Компьютер с искусственным интеллектом.
Эти современные алхимики препарируют лягушек и моллюсков, чтобы измерить электрические импульсы их нейронов. Они сажают новорожденного котёнка в коробку, стенки которой предварительно раскрашивают вертикальными полосками, чтобы изучить их влияние на изменения его зрительной памяти. И проч. На основе данных этих экспериментов создаются сначала математические, а потом и численные модели и называются они, например, модель зрения или модель памяти. С этого момента речь идёт уже о человеческой памяти и человеческом зрении. М-да. Теперь пришло время на основе этих моделей построить компьютер нового типа. Время-то, может, и пришло, да ничего не выходит, Бог знает почему.
Уже созданы различные компьютеры с элементами искусственного интеллекта, которые могут в определённых пределах распознавать человеческую речь или почерк. Пределы вот только невелики. Какой был фурор, когда коллеги твоего отца сконструировали приспособление для распознавания голоса. Вернее, оно могло распознавать голос ректора, если тот медленно и отчётливо произносил десять цифр. Идея состояла в том, что теперь ректор не должен был утруждать себя набором телефонного номера. Он мог этот номер просто произнести. Была бы та московская зима потеплее или ректор помоложе, может быть, и сегодня занималась бы часть лаборатории этой штуковиной. Но через несколько дней ректор простудился и охрип. Машина перестала распознавать его голос и ректор осерчал. Соответствующий научный проект был закрыт.
Тому уж лет 15, и я уверена, что за это время было сделано много нового. Но компьютер, который умеет думать, так и не появился. Вместо него появилось множество шуток о создателях искусственного интеллекта: кто создаёт искусственный интеллект? Кому своего не хватает. Обидно. И постепенно понятие «искусственный интеллект» исчезло из научной литературы, а вместо него появились более нейтральные понятия «распознающих систем» или «нейроподобных элементов». Алхимисты смешались с химиками, чтобы без помех и оскорблений возиться себе дальше со своим любимым гомункулусом.
В чём причина неуспеха? Плохи ли модели? Или техническая база недостаточно созрела? Или есть у человека бессмертная душа, которую из металла никак не сделать?
Всё это напоминает мне случай из моего детства. Как-то жарким летним днём захотелось мне выпить кефира. Я пошла в магазин. «Кефира нет», – сказала мне продавщица. Я знала, что его можно сделать дома, но как? Я спросила соседку. Она ответила, что это очень просто – нужно поставить на солнечное место стакан с молоком и добавить туда ложку кефира. Через несколько часов кефир будет готов. У неё, к сожалению, кефира тоже не было.
Мне было тогда лет семь или восемь, я вернулась домой в шоке, бродила кругами из комнаты в комнату и бормотала:
чтобы сделать кефир, нужен кефир.
Чтобы сделать кефир, нужен кефир!
Чтобы сделать кефир, нужен …
Дверь
Это был первый раз, когда я увидела Бога во всём его величии. Человек может многое. Но не всё. Осознание этого факта меня нисколько не расстроило, скорее дало мне какую-то безграничную отвагу: я должна просто делать то, что могу. А если что-то не выходит, то мне помогут. Ведь кто-то же сделал для меня этот кефир!
Быть может, у этих людей, которые бродят кругами и бормочут про искусственный интеллект, просто кефир в холодильнике никогда ни кончался?
Что касается холодильника твоей бабушки с папиной стороны, то ты знаешь его содержимое не хуже меня: две или три бутылки кефира разной степени заплесневелости там всегда были. Не моё дело разбираться в том, как этот факт повлиял на мозги твоего отца, но внешний результат мы знаем. Он занялся искусственным интеллектом. Я была не против – алхимики сделали много полезного для современной химии, они её, собственно, основали. Процесс его работы протекал теперь так: он получал задачу, изучал соответствующую литературу, придумывал численный алгоритм и объяснял его программистам. После чего они писали программу и получали результаты численных экспериментов. Точка. Конец.
Последний шаг – написать текст, статью, который мне всегда казался самым лёгким – для твоего отца оказывался абсолютно невыполнимым. Я не могла этого понять. Он придумывал очень сложные, иногда просто гениальные алгоритмы, которые работали быстро и правильно. А скорость алгоритмов была делом важным во времена медленных компьютеров с маленькой памятью. Он придумал однажды алгоритм, который на РС 386 за несколько минут решил задачу, для которой одному аспиранту в университете Инца требовалось несколько часов работы на Cray.
Короче говоря, он умел алгоритмы придумывать, но не умел их простыми человеческими словами описывать. И вообще ничего конкретного описывать он тоже не умел. Выглядело это так: предположим, ему нужно описать розу, стоящую в вазе на столе. Его описание будет всегда бесконечным и начало может выглядеть следующим образом.
– Вот эту красную розу я должен описывать? Закат солнца вчера был такой красный, это точно к дождю. Я всегда мёрзну, когда дождь идёт. Может, горячего чаю выпьем? Ты уже два дня никаких пирогов не пекла. Ты больше вообще никогда не будешь готовить? Значит, ты меня больше не любишь… И так далее, и тому подобное. До стола дело вообще никогда не дойдёт, разве что случайно, и это будет совсем не тот стол.
Он просто не мог следовать одной теме. Его ассоциации были непредсказуемы и только одно я знала наверняка – что к заданной теме он больше никогда не вернётся. Слова имели для него волшебную притягательную силу, он нанизывал их, как бусинки на ниточку, и с восхищением любовался результатом. Это восхищение было единственной целью его речей.
Он до сих пор очень гордится историей, которая случилась с ним в университете. Это был обязательный семинар по истории КПСС, на который все пришли, но никто не подготовился. Зная способности твоего будущего отца, друзья попросили его вызваться самому и говорить как можно дольше. Обычно каждый семинар длился два академических часа по 45 минут с переменой между ними по 5 или 10 минут. Он начал с какой-то статьи Ленина, говорил 50 минут и привёл преподавателя в такое блаженное состояние, что тот отпустил всю группу со второго часа.
Я должна признаться, что волшебная сила этих речей действовала когда-то и на меня. Система функционировала в точности как музыкальный автомат: бросаешь слово, как монетку, получаешь бесконечный текст. Иногда удавалось ограничить тему некоторыми дополнительными словами. Но не всегда и ненадолго. Я слушала эти речи как музыку сфер и думала, что только настоящий гений может всё это знать и связывать в единое целое.
Так что и для меня это было когда-то большим удовольствием.
Удовольствие удовольствием, а работа работой. Они не всегда ходят парой. А статью, написанную в таком духе, не опубликовал бы никакой журнал. Это, впрочем, было неважно, поскольку твой отец всё равно ни одного текста не мог закончить. Чаще всего первое предложение становилось всё длиннее и длиннее, количество причастных и деепричастных оборотов превышало все мыслимые и немыслимые пределы и ручка вываливалась из рук…
Лучшее описание подобной ситуации, которое я встречала в мировой литературе, дано у Булгакова в романе «Мастер и Маргарита». Иван, один из главных персонажей романа, пытался описать свою встречу с дьяволом. Твой отец пытался описать собственные компьютерные алгоритмы. Следуя лимерику Мика, эти занятия – для слабой головы – по существу совпадают. Но одна большая разница всё же есть: Иван находился в психиатрической клинике и под присмотром специалистов. Твой отец был дома, и я специалистом не была.
Я была фурией.
Кажущееся несоответствие – возможность делать такие сложные вещи и невозможность делать элементарные – приводила меня просто в бешенство. Я была абсолютно уверена в том, что он просто слишком ленив, просто не хочет сконцентрироваться, просто надо мной издевается. Я пыталась научить его писать научные статьи. Я заставляла его составлять планы будущих статей. Я писала эти планы сама. Всё впустую. Ничто другое – видит Бог, у меня хватало других забот – не стоило мне стольких нервов, сколько эти планы. Твой отец говорил, что сама инквизиция не смогла придумать такой пытки, какую придумала для него я – планы составлять. В конце концов я оставила эту затею.
Была и ещё одна проблема. В те времена мы должны были все тексты сначала писать от руки, затем печатать на пишущей машинке и – опять вручную – вписывать математические формулы. Писать от руки он практически не мог. Он рассказал мне как-то одну историю из своего детства. Ему было семь лет, когда учительница дала ему задание исписать целую страницу предложением «Утки плавали в пруду, утки искали корм». Это было одно из самых страшных воспоминаний его детства – он был уверен, что занятие это бесконечное и писать ему придётся до самой смерти.
Бесплатный фрагмент закончился.
