Читать книгу: «Дары инопланетных Богов»

Избранник по имени Антон

Хор-Арх по прозвищу Знахарь

В своих снах он всегда видел себя молодым. Уже проснувшись, Хор-Арх какое-то время не желал расставаться с увиденным. Продолжал лежать с закрытыми глазами. Если бы кто вошёл, решил бы, что он спит. Тело расслаблено, но он чутко слышал всё вокруг, пребывая и здесь тоже одной половиной своего существа. В скальной и довольно сухой пещере цари сумрак. Тихо. Пока. Другая половина его существа пребывала в необозримых густых лесах, где жил один из его Кристаллов – концентратор, накопитель энергии. Он тоже был окутан сумраком, но мглисто-зелёным и влажным. Он жил под слоями травяного покрова. В его информационную кристаллическую сущность входили и прорастали растительные информационные поля сырых и угнетённых трав дремучих глубин континентального леса. И это проявлялось в том, что на теле маленького человека, старого по виду, но не имеющего возраста в понятиях местных людей, прорастали зелёные травинки. Посылаемые в него, волновые колебания и импульсы Кристалла несли в себе генетическую голографическую программу об их структуре. И она входила, вплеталась в спираль его человеческой клеточной ДНК. Приходило время, и травяной покров отмирал, и также он сходил с его кожи с частичками человеческого эпителия. И вновь прорастал. Произошло же это так.

Как-то в его отсутствие в пещеру залез бродяжка, изгнанный или сбежавший сам, то ли от преследования, то ли от безысходности, оттуда, где и располагались концентрическими кругами города и селения Паралеи. Исследователем, а уж тем более заядлым путешественником он точно не являлся. Соседи же Знахаря по пещере, прирученные летучие собаки улетели за прокормом, как они и делали временами, снимаясь всей своей колонией. Воришка долго шарил по инстинктивной уже привычке, по бессознательному алгоритму своего убого существования, даже в дикой пещере ища поживы. Но нашёл только сваленные комья шерсти, да экскременты летучих гадов. Выходя и ругаясь, тряся перепачканными руками, он и нашёл Кристалл. Собственно, его и искать было незачем. Кристалл как раз был поставлен у порога, на свет для подзарядки, а те, что таились в нишах пещеры, вор не нашёл. Этот же схватил и убежал. Что он собирался делать с ним в пустынях? Разве поймёшь. Но на границе диких лесов, где они соприкасались с обитаемой и охраняемой частью континента, его схватила пограничная охрана и увезла с собою для необходимой проверки, поскольку среди бродяг было немало опасных преступников, убийц, убежавших от возмездия. Кристалл даже не столько оказался обронён вором, пока шла его неравная схватка с теми, кто не знал пощады, а ускользнул сам и утонул в лесном покрове.

Где его теперь найдёшь? В бескрайних как океан джунглях? Знахарю это было не под силу. Но связь у них осталась. Они спокойно общались, и Кристалл питал его. Но, к сожалению, хотя и ничтожному, посылал ему вдобавок и информацию трав. Их излучения давали прохладу и тишину. Не мешали, а добавляли ему свои травяные грёзы и их неиссякаемое стремление к свету. Пустяк же, неприятность, заключался в том, что под его хламидой появлялся время от времени травяной покров тоже. Хорошо, что не на лице, думал он. Вот был бы пугалом для детишек. А так, кто увидит, кто и нет. У него было и имя, Хор-Арх. Но никто его и не звал по имени. Знахарь и Знахарь. Он опять стал погружать себя в ускользающий сон.

Из зелёного сумрака, как белая лилия из тихих и стоячих вод, выплывало её лицо, которое он всегда звал в своих снах – грёзах. И Хор-Арх знал, невзирая на его бренное сегодняшнее убожество, что ещё они воссоединятся, что ещё отмерены им годы счастья, – именно здесь на этой планете их совместного страдания и разобщённого пока существования. Пусть это и будет на закате здешних дней. Но он погладит её утратившие пигмент молодости и некогда прекрасные волосы, посмотрит в её любимые, оставшиеся для него единственно – родными, глаза, тронет её покалеченное хрупкое тело… И слёзы полились из глаз Хор-Арха.

– Инэлия, моя девочка, – прошептал он, глотая человеческие слёзы, о существовании которых не подозревал, живя в своём Созвездии Рай.

Она даже не знала, что он устремился за нею следом, едва мудрецы приговорили её к изгнанию. Гордец, самовлюблённый, хотя и прекрасный ликом Хагор, Синеокий как звали его у них, тёмный душой и своим тайным эгоизмом не хотел следовать за влюблённой в него Инэлией, не хотел покидать планету, где познал столько счастья и беспечных, неисчислимых своей бесконечностью, дней. Кто их считал? К чему это было? Но скрыл свой страх. Инэлия отдала ему свою силу, чем и погубила свой Кристалл и себя. Хор-Арх выбрал путь самоотречения добровольно, ради того, чтобы стеречь Инэлию в страшных смертных мирах. Он не верил в самопожертвование Хагора никогда. И он оказался прав. Если бы не отчаянный зов её Кристалла, теряющего силу, когда Инэлия лежала разбитая в пропасти, в горах Архипелага, не выжить бы ей там. Но Хор-Арх услышал и прибыл. Он отдал любимой один из своих концентраторов жизненной силы, она осталась жива, а то, что Хагор потом в Храме Жизни в Архипелаге наложил на её лицо несколько швов, было второстепенно по сравнению с даром Хор-Арха. Сам Хор-Арх зачах, стал сохнуть, пока не усох до размеров небольшого подростка, стал древен ликом, хил и страшен, но Инэлия осталась жить свой положенный тут срок, до исполнения своей, затянувшейся по вине Хагора, Миссии.

Недалёко от пещеры, заросшие лесами, лежали развалины бывшего мегаполиса. Там обитали люди, и Знахарь их лечил. Уже выплывая из сладостного и печального одновременно забытья, он услышал тихое шуршание скорее где-то вверху, за пределами пещеры. Слух его был чёток и тонок. Встрепенулись летучие собаки, сбивая друг друга на лету, истошно тявкая, ринулись на выход, скаля острые зубы. Знахарь встал и вышел следом, чтобы они не напугали кого. Тронуть они не тронули бы. Они рвали зубами только падаль, мёртвую и растительную органику. Но их боялись. Они всё равно нападали для исследования объекта, приблизившегося к их обиталищу, путались в волосах и рвали их когтистыми сильными лапками, что не было приятно.

У входа в пещеру отбивался руками от тучи летунов худой человек в чёрном одеянии. Он еле держался на ногах и, сбивая на лету ту или иную особь, норовил схватить её за лапу, чтобы садануть головой о камни другим тварям для назидания. Он настолько увлёкся своей ловлей, что даже поймал одну из них, самую маленькую и нерасторопную. Невзирая на её укусы, он в азарте махал ею как палицей, так что её истошный визг поспособствовал тому, что прочие отстали.

– Почуяли падаль, – сказал Хор-Арх спокойно, вырывая из рук пришедшего малыша, а это был детёныш. Погладив его и успокоив, убедившись, что особого урона живой твари нет, он отпустил её и присвистнул. Собаки ринулись прочь от пещеры, прочь и от пришлого. Человек же, задыхаясь и кашляя, стал снимать свой летательный аппарат окровавленными руками, бережно кладя крылья рядом с пещерой. Хор-Арх ушёл за исцеляющим снадобьем вглубь своего пещерного обиталища.

– Хочешь сказать, я падаль? – спросил пришлый человек, наблюдая, как Хор-Арх смазывает его кисти рук, больше поцарапанные, чем прокушенные.

– Ты сам это сказал, – равнодушно отозвался Хор-Арх.

– Не чую я боли физической. Абсолютно. А ведь прежде ещё как чуял. Выходит, я и есть падаль уже.

– Что тебе надо, Хагор?

– Помоги!

– А я что делаю? Исцеляю твои раны. Завтра встанешь утром, и следа не увидишь. Только не ополаскивай руки пока…

– Не стоило бы и труда, ибо у меня все раны затягиваются сами по себе…

– А если инфекция? Тело-то у тебя не могучее уж никак.

– Плохой же я себе носитель избрал изначально. Кожа дрянь, кости хрупкие, волосы клоками выпадают, срам смотреть на себя и самому. А уж другие и подавно отвращаются как от той же падали. У меня в доме и зеркал нет. Инэлия как кошка, гулять любит, а в зеркало не смотрится никогда. Как оно у кошек похотливых и водится. Ей всё равно, какова она. Только у Икринки и есть одно в её спаленке. Но я её зеркальце, чистое и мерцающее, в которое она одна лишь на себя и любуется, своим лицом здешнего недоразвитого существа никогда не оскорблю. Проще мне жить так, будто безликий я. Недавно вот, ребро поломали мне, пришлось опять последний уже Кристалл-концентратор энергии на заживление тратить, а он у меня иссякает уже…

– Кто ж на старого напасть посмел? – участливо спросил Хор-Арх.

– Так сбросили сверху из летающей сферы.

Хор-Арх молчал, ждал объяснений.

– Не ожидал я такого никак. Думал, отдадут в один из домов неволи, а уж оттуда я бы ускользнул, коли там выяснилось бы, что не той внешности оказался искомый ими преступник. Ошибочка случилась. Старичка беспомощного захватили вместо настоящего-то злодея, – и он довольно хихикнул, будто этот сценарий и был реализован. Но вспомнив, что всё пошло не по его задумке, плаксиво добавил, – А они потащили зачем-то в пустыню, где и скинули вниз! Недоразвитые существа! Да так стремительно это проделали, что я никак бы не успел крылья свои развернуть. Да и как? Если в тесную машину запихнули? А тут ещё и маска с лица потекла, время не рассчитал. Мог бы и расшибиться совсем!

– Как же ты попал к пришельцам из звёздного колодца?

– Так и попал. Эксперимент я ставил… – тут он смолк, сжав узкие губы в ниточку, – До тебя мои дела не касаются. Как и твои делишки мне не любопытны.

– Прибыл-то зачем?

– Помоги!

– Опять помоги.

Старик сел прямо на камни у ног Хор-Арха.

– Болею я. Ноги уже скоро держать не будут.

– Мудрено ли. Удивительно, как ты ещё и держишься.

Старик заплакал уже по-настоящему, – Как не хватает мне моего Кристалла-родителя! Как мне хочется хоть ещё раз увидеть его сияние. Ощутить его любовь, напитаться его силой.

– Нет его давно. Растворился он там без тебя. От тоски. Исчах.

– Зачем так вышло, скажи? Почему у Инэлии померк Кристалл? Почему именно у неё?

– Кто же это и знает. Почему один болеет, а другой нет.

– Её Кристалл был самым красивым в нашей округе, как и она сама. Они вместе так сияли, так сияли! Все приходили любоваться её нежнейшим лицом, его неповторимой игрой света, а я был так горд за неё, так благодарен за внимание её. Она отражала в себе сияние своего Кристалла. Она была краше всех для меня…

– Не только для тебя.

– И вот её постигла такая беда! И нет у нас, и никогда уже не будет наших Кристаллов, наших целителей, нашей души!

– Зато он будет у её потомков, если, конечно… – Хор-Арх замолчал.

– Какой она была! А какой стала? Видел ты её? Не узнал бы. Изуродована вся. И внутри, и снаружи. Сколько горя, извращений и ужаса этого мира вошли в её нежнейшее некогда существо. Ведь когда она там только что и появилась, они столбенели от её вида, слепли на время от её сияния… Всё не так! Всё не так! Не так уж и совершенен был наш мир, как я думал. Выкинули её, меня…

– Не ной! – грубо сказал Хор-Арх. – Ты кому жалуешься?

Хагор поднял залитое слезами лицо и замолчал, глядя на лицо этого полу ребёнка – полу старика.

– Да, да. Тебе ещё тяжелее, чем мне. Знаю я. Но кто и поймёт меня, как не ты? Инэлия давно уж не слышит меня. Занята лишь своим растительным миром, цветами, саженцами. Она сама перешла душой в мир растений. И внучка не нужна ей. Всю свою любовь отдала она той, непутёвой своей…

– Даже сейчас, даже сейчас ты говоришь такое о ней! Кого не удержал, струсил! Замолчи же!

– Виноват, чего уж… А всё же лучше, что нет её теперь. Хотя как тоскую я, не понять тебе того. Как хороша она была, как хороша! Её земная составляющая давала ей то, что сводило меня с ума! Я терял ум! Моя любимая Икруша, как ни привязан я к ней, лишь её бледное подобие, как бы размытое. В Гелии же было проявлено сияние нашего мира. Как увидел её этот самец с Земли, так и утащил в свою подземную базу. А она, смешная была, любопытная. И стал он там учить её своим премудростям. И не отпускал уже от себя. Повторила она неудачную здешнюю судьбу Инэлии…

– Не уберёг-то от опрометчивого выбора почему?

– Как же убережёшь-то? Видимо, сильна эта человеческая страсть. Убежала сама, а ведь была почти дитя. Он, недоразвитое существо, во всё виноват! Не умел беречь её сразу, не сберёг и потом. По их земным понятиям, вроде как, зрелый муж. Да какой там зрелый! Не было в нём никакой зрелости, лишь круговерть безумных страстей. Не удержал, как стала она хлестать эту Мать Воду. Дескать, не слушалась, всё делала нарочно, включилась программа на саморазрушение. Какая программа? Доживала она, как тень самой себя прежней. Не сберёг красоту нездешнюю, терзал за то, что другие её видели и себе желали. Сколько мог я на страдания эти смотреть? А уж потом она и вовсе лишилась ума. Сама себя показывала местным управителям, желая только одного – мести, как она её понимала. Встанет на искрящийся круг и вертится, чтобы соблазнять местных человекообразных своей красотой. Разгуляться ей он не давал, конечно, боялась она его. Да и лишиться его стабильных даров разве хотелось ей? Но власти над ней, какую имеет муж над женой, он не имел. Правда, брать её никто не смел, коли она не рабыня и никому добровольно не продавалась. Каждый подозревал, что кто-то из того или иного властного клана ею обладает, но скрывает своё счастье. Гелия всегда являла людям свою независимость и телесную неприступность. Как было мне это выносить? У неё ведь, как и у Инэлии в своё время, душа утратила способность радоваться, способность сиять. Только на волшебных снадобьях доктора Франка Штерна и жила она последнее время. А этот Венд слёзы лил как дракон пустыни после того, как её не стало. Спохватился, что упустил, не сохранил, да поздно было…

– Сам ты виноват во всём!

– Да, виноват. Знаю. Напитала её Паралея своим пороком, а она, чистая душой, отразила в себе этот нечистый мир, как зеркало глупое. Что она понимала? Радовалась ещё, вот какая я великолепная да талантливая, все меня любят… порочная, а душой дитя…

Они посидели молча. Хор- Арх глядел ввысь на темнеющее опаловое небо, а Хагор смотрел вниз, в тёмный беспросветный камень.

– Вот что я скажу тебе напоследок, Хагор. Не увидимся мы с тобою более. Инэлия принесла себя в жертву ради тебя. Твой Кристалл был внутри уже в глубоких трещинах, разломах. Решила Инэлия дать тебе часть энергии своего Кристалла. Он у неё был действительно ярче и мощнее других. Она выбрала тебя первая, думая исцелить тебя своей силой, но твой Кристалл, впитав в себя всю её силу, лишил её всего. Она тебя не любила. Она… ты лёгкой игрой был для неё поначалу. Ради красоты твоей она с тобой и общалась. А потом тебя пожалела. Стал меркнуть её чудесный Кристалл. Но не сказала она мне ничего. А то бы я свою силу ей всю и отдал. Она же это знала. И не захотела меня губить. Проснулась однажды и не увидела через его прозрачные стены ни светила нашего, ни лучей его. Поняла она всё. Вышла и пошла на совет Мудрецов. Они и сказали ей: «Иди, ищи себе замену. Должна дитя своё дать Владыке Красной Звезды через посредника, через Зелёный Луч, чтобы смог Он восполнить ущербность нашего мира, вырастить другой Кристалл, новый и мощный, и вместе с ростом его вырастет твой ребёнок в нового, ещё более совершенного Ангела, чем была ты, его мать». Ты же, Хагор, трусил, не хотел идти, но пошёл. Гордый был, боялся прослыть ущербным. По мне лучше бы остался. Сидел бы в своём Кристалле, а с нею кто хочешь пошёл бы вместо тебя. И Миссию она бы выполнила без тебя. И мук своих не испытала бы. Что вынести-то ей пришлось? Душе ангельской? Не помог ты ей, а погубил всё.

– Как же ты тут очутился? – тихо спросил Хагор.

– Как? Не мог я жить без Инэлии. Вот как. Сам и ушёл. Один свою уже Миссию тут несу. Бедных и увечных, кому ещё хуже, исцеляю. Как могу, поддерживаю. Вот и тебя тоже. Чего уж. Помогу.

– Да. Вижу я, как изуродован ты тёмными излучениями Энтропизатора. Знаю и жертвенность твою, до которой мне и не подняться. Ты добровольно ушёл к самым обездоленным, у них никогда не будет здесь будущего. И я преклоняюсь перед величием твоей Миссии, перед тобою. И презираю я себя так, как и представить ты не можешь.

– Не прав ты, что не видишь их будущего. Будет оно у них. И скоро изменится мир этот. И как бывает часто в истории развития подобных миров, долго зло длится, да мгновенно кончается. И тот, кого ты тут, столь распалённый своей ревностью, клеймил, ещё сослужит службу этому миру. Освободится и Паралея от мертвящих её наростов, найдутся и силы, что притормозят точку роста зла, а вслед за этим начнётся возрождение. Набрав силы, мир Паралеи не будет подвластен отсебятине правящих и неправедных сословий.

– Кто ж сможет выправить её пути? Знаешь это?

– Не буду называть его имя. Имён много, а все не те, не родные.

– Загадками говоришь. Подумал было, не о Пауке ли речь твоя? Да быть такого не может!

– Однако ж, он хочет тут остаться ради будущего Паралеи. И ему это позволили.

– Потому и позволили, чтобы он со своим субъективным, а потому и ущербным пониманием добра застрял бы навсегда на своих островах, среди искусственных гор, в своей бесплодной душевной маете. Только и он поймёт, что это вовсе не благо, к которому он столь стремится теперь.

– То, что у тебя с ним вражда, не означает, что и я считаю его своим врагом. Вы оба неправы. А кто там из вас хуже, кто лучше, решит дальнейшее развитие событий

– Что же, – задумчиво произнёс Хагор. Мало озабоченный процветанием Паралеи, он думал только о своём. – Не думай, что тебе тяжелее, чем мне. Хуже, чем мне, никому в этой космической дыре и нет. Поэтому я и пришёл просить помощи как милости. После злодеяний своих как смогу я предстать перед Владыкой Красной Звезды, в лучах всепроникающего света? Как же мягок, как чудесен был свет нашей Звезды! С какой любовью он питал наше существо и входил в каждодневное общение, давая нам счастье жизни в оживляемых им, прекрасных просторах нашей планеты. Мы не ведали зла и боли, страха и убожества, мы были устремлены к бесконечным познаниям бесконечных миров. Как болят мои глаза и сердце, опаляемые резким и беспощадным светом чуждой Звезды Ихэ-Олы. Он кажется мне искусственным и не одухотворённым. Он не в состоянии пробить, разрушить те информационные тёмные купола, что сотворило над планетой их безбожное коллективное человечество за столетия неправедной жизни. Кто сотворил это светило? Какой неласковый и бесчеловечный демиург? Как зла и страшна эта планета, освещаемая своим равнодушным к их бедам, не отзывающимся на их молитвы, Чёрным Владыкой.

– Они отринули своих старых Богов.

– Так и теперь их души не проницаемы для света по-настоящему. Как грязные окна, они впускают в себя лишь малую часть Того, кому они строят свои Храмы. Надмирному Свету, как они говорят.

– Не тебе судить! А сам ты кто, чтобы осуждать чужое зло, творя зло личное? Как ты мог! Как мог пролить столько крови невиновных людей? Ты также стал причастен к загрязнению единого живого поля планеты, ты также стал подобен худшим из числа здешних обитателей, которых ты называешь недоразвитыми существами. Чем ты лучше? Чем лучше ты того землянина, кого столь тут и гвоздил? – лучистые глаза на странном лице, и старика и ребёнка одновременно, смотрели как бы сквозь Хагора.

– Ты жесток ко мне! Ты прав, а всё равно ты жесток. Как более старший, более мудрый, отчего ты не пришёл сразу ко мне, как явился на планету? Почему ты так долго скрывал своё присутствие здесь? Не на кого мне было опереться в моих метаниях и поиске выхода из тяжёлых ситуаций, к коим не был я готов. Разве мог я один противостоять Обаи? Он настолько старше и умнее меня, настолько сильнее, прозорливее в отношении будущего. Он беспощаден и бесповоротно ушёл от нас в своём пути. А я был совсем один, без поддержки и совета.

– Для чего тебе надо было ему противостоять? Ты же первый затеял безумную вражду с ним!

– Он мне угроза!

– Так ты сам погубил тех, кто стал на этой планете родными ему существами!

– А он? Ты забыл, что он натворил?

– Это ты будто бы забыл, что натворил сам, – Хор-Арх горестно вздохнул.

– Если быть прямодушным, каковым я и обязан быть, в последнее время я и сам не понимал, люблю или ненавижу я Гелию. Но своего ангела Икри я люблю так, как меня самого любил мой родной Кристалл. Она хочет счастья только с ним, со своим Избранником, а он был не свободен.

– Он всегда был свободен, – сказал Хор-Арх, – но ты утратил след, потому что душа твоя ослепла от подлости. Он обязательно нашёл бы твою внучку, а девушка Голу-Бикэ отошла бы в сторону и всё приняла. Она любила его, а он её нет. Молодость, одиночество на чужой планете, но это не было любовью.

– Я запутался, а немощь моя нарастает. Я должен восполнить полноту нашего мира. Я отдал земному человеку всё – двум, потому что не понял, кто из них есть тот, кого ждала моя Икри. Они были черны и чудом лишь не обуглены оба. Я отдал всю силу своих Кристаллов-концентраторов, после чего я лишён уже всего, кроме оставшегося головного Кристалла, едва поддерживающего немощный биологический ресурс моего носителя. Надо же было такому быть, что эти недоразвитые существа, свалившиеся сюда из звёздного колодца, оказались столь неразличимы для меня. Благодаря мне они оба возродились после того, как Паук уловил звездолёт людей в гравитационную ловушку.

– Вовсе не благодаря тебе, а благодаря твоим Кристаллам-помощникам. Не ты наделил их силой, а Владыка Красной Звезды.

– Хагор бубнил своё, пропуская замечания Хор-Арха мимо ушей, – Паук надеялся, что загубит окончательно мою Миссию и на этот раз. Знал, что Икри никого уже не полюбит так быстро, как это требуется. Время вокруг меня всё более и более сжимается, а Инэлия, она не знает, как обращаться с крыльями, где место нашей связи и встречи с Зелёным Лучом. Инэлия окончательно выпала из Миссии и слушать о ней не желает. И представь только, каков был мой выбор, как был он страшен! Кого спасать? Гелию или того, кого ждёт Икри? И я отдал всё земным людям. Они выжили, а она нет. Да и надо ли было ей тут выживать? Она обуглилась вся! Её чудесные конечности, сводящие с ума этих самцов, были оторваны от её столь чудесного и, казалось, вечного ангельского носителя. Я метался как сумасшедший вихрь, обжигаясь сам в остаточном излучении упавшего и взорвавшегося звездолёта, выбирая, кого ж спасать-то? Ты же видишь, моё лицо так и не исцелилось от нанесённых мне повреждений. И эти мальчики, они никогда уже не узнают, что я стал их вторым родителем, отдав им свою силу. И вдруг он вместо того, чтобы ждать встречи с моей Икри, полюбил другую? Ради чего же я спасал его? Такой чудовищной ценой все оплатить и всё потерять? Легко ли было мне пойти на убийство невиновной ни в чём девушки? Но она встала на чужом пути, и её сшибла Миссия, высшая по сравнению с ней!

– Ты сам выдал Пауку свой замысел, уловив образ земного человека и раньше времени дав для созерцания своей внучке. К чему и были эти, как видишь, опасные игры в её преждевременные грёзы. Она полюбила бы не его, так и другого.

– Я боялся ошибки, повторения того, что было с её матерью. Когда её уловил сильный и ненужный ей человек. И чтобы не произошло этого с моей малышкой Икри, я и дал ей полюбить его лик заранее.

– Вот видишь, что и вышло. Ты недооценил всё ещё большого могущества Обаи. Он научился усиливать свой носитель, проникнув в своё время тайну земных пришельцев, чьи головы он старательно изучал у себя на островах. Что-то понял, что-то нет…

– Он стал подобием всепоглощающего чрева!

– Он их не убивал. Они погибали в боевых схватках с его воинством. Ему доставляли лишь часть их останков. Гелия доверяла Обаи. Он сумел расположить её к себе. Уверял, что в детстве носил её на руках, когда она жила на островах Архипелага. Да ведь так и было. Он любит детей, в отличие от тебя. Он же умолял Инэлию отдать девочку ему, чтобы стать её воспитателем и охранителем. Инэлии на тот момент было всё равно, а ты того не пожелал. Мало того, так придумал какую-то бредятину, что владыка островов подвергал её и мать Инэлию каким-то экспериментам, из-за чего они обе и лишились части своего здоровья. Вот зачем ты такое плёл? Ты уклонился в ложь настолько, что уже и сам не отличаешь, когда ты говоришь правду, а когда лжешь! Потому и Гелия считала тебя больным фантастом. Не верила тебе никогда. Она и поделилась с твоим врагом вашими с ней планами, явив ему образ юного землянина. Она не знала ничего. Инэлия по затмению своей души не могла ни о чём поведать ей связно… – Хор Арх внезапно умолк, а Хагор ничего не спросил. Глаза его были мутны, их затянуло плёнкой, как у птицы.

– Да ты пьян? – поразился Хор Арх, зная о его позорной слабости. Но Хагор тряхнул головой, и глаза его вновь просияли синевой.

– Отключился я. Так это. Силы всё чаще покидают меня, и я порой засыпаю на ходу от слабости. Ветхий я телом своим. А настойка – это так, баловство, ничего уже не меняющее для меня. Договаривай уж.

– И преждевременные грёзы твоей внучки едва не стали причиной гибели того, кого ты ждал, – закончил Хор Арх. Внезапная сонливость Хагора заразила и его. Хотелось лишь одного, чтобы Хагор поскорее исчез с глаз долой.

– Весь этот план придумала бедняжка Гелия. Она так боялась повторения своей судьбы для дочери, что стала просить меня: «Отец, улови его образ и всели в сердце моей дочери, чтобы она уже не смогла вступить своей ищущей душой в западню, обольстившись пустой красотой. Я и подумал, может так и лучше? А видишь, что вышло. Я утратил её, мою Гелию. Как я страдаю без неё! – Хагор опять с лёгкостью заплакал. Обильные слёзы залили его тёмное и старое лицо, вызвав нескрываемую жалость в его маленьком собеседнике.

– Надо же и тебе дать толику утешения. Пауку не удалось окончательно и навсегда ускользнуть от настигающего его возмездия, как он о том мечтал, – сказал он Хагору.

– В чём же видишь ты возмездие, коли он владыка целой страны, он блаженствует, а мы тут с с тобой пресмыкаемся, всё одно что твои пещерные твари…

– Возмездие это его страх, его вселенское одиночество. В чём его блаженство?

– В том, что никто не препятствует ему в его своеволии. Он не чувствует никакой боли!

– Он её чувствует. Он способен к страданию, как и все здешние люди.

– Зато ему всё равно, что от него отвернулись его же сородичи, – возражал Хагор, размахивая руками, ставшими зелёными от снадобья. – Зелёный стал, как ты, – заметил он. – Трава-то из меня не полезет от твоих снадобий? Да, он ничуть не страдает, что ему закрыли вход в наши миры…

– Это не так. Он получил посыл о возможном для него прощении в будущем.

– Так ему послали утешение, а мне лишь и остаётся ждать обещание грядущей кары со стороны Паука? Ему свободу и утешение, а мне ни того, ни другого?

– Ты сам и создал все те риски для себя, которых теперь страшишься. Ты утратил связь с Владыкой Красной звезды, как и понимание языка родного мира. Ты зачем убил Нэиля?

– Разве я? Это были те самые хупы, которых он отловил во время поимки людей для работорговцев. Вернее, те из хупов, которым удалось убежать от поимки их военными. Они его выследили и прикончили выверенным ударом, сломав ему шею. Ведь в числе хупов оказался и разжалованный телохранитель самого Ал-Физа! Не только земляне владеют этим боевым приёмом, не только я способен ломать им хребты своим Кристаллом. Тон-Ат никудышний врач и не производил вскрытия. Кто бы ему такое и позволил? Тело офицера-аристократа из самой охраны Коллегии Управителей сразу же увезли с места преступления. Тон-Ат всего лишь сделал свой вывод по внешнему и торопливому обследованию тела, пока не прибыли военные и не забрали его. Ведь он психиатр и селекционер растительных форм здешней жизни, а не эксперт по криминальным смертям. Он лишь глянул и отошёл, вернее, его оттеснили те, кто и прибыли по вызову соседей. Весь двор сразу же оцепили и посторонних разогнали. Ведь это же Тон-Ат дал тебе свою версию событий?

– Откуда ж ты-то познал все подробности?

– Так я там был. Я видел расправу…

– Видел и не заступился?!

– А каким образом я бы это проделал? У меня нет как у Рудольфа испепеляющего луча. И мой Кристалл в этом случае, когда убийство уже произошло, чтобы изменил в сложившейся ситуации? Ну, перепилил бы я шею тому верзиле, а толку-то? Разве это воскресило бы Нэиля? К тому же того хупа вскоре нашли со сломанным шейным позвонком в одном из злачных заведений столицы. Тоже, видать, отомстили за гибель аристократа его коллеги по воинскому ремеслу. У них там бесконечные битвы, убийства. Они все друг с другом воюют, была бы причина для ненависти. А таковые причины их же жизнеустройство продуцирует без конца. Тогда как на любовь и прощение они всегда скупы.

– Ты мог бы отпугнуть их хотя бы тем, что стал бы свидетелем и препятствием для их преступного умысла. Мог бы созвать криком жителей дома поблизости, вспугнуть бандитов, рядящихся в хранителей уличного порядка.

– Чтобы и меня, если уж не убили одним ударом, так утопили бы в том дворовом бассейне?

– Никто не стал бы препятствием для отчима Нэиля провести собственное вскрытие и исследование. Он нашёл бы возможности проникнуть туда, куда ему и необходимо. И он сделал это, в чём я и уверен. Я не верю тебе, Хагор, зловещий ты сказитель. Ты лжец, а к тому же и трус. И был им всегда.

– Прав ты. Что уличил меня в трусости. Таков я и есть. Что стоило мне тогда, в тот день скинуть того землянина в пропасть, над которой мы сидели? Когда я прочёл в его скрытых и для него самого тёмных глубинах и понял его замыслы о моей Гелии? Она сидела, любуясь, играя его рукой, а он мысленно уже входил в неё в нечестивых своих мечтах. Был он тогда весь изголодавшийся по женщинам, одинок, хотя ещё и горд для того, чтобы опуститься до мутного греха. И вот тогда я подумал, а что если скинуть его в пропасть? Толкнуть в спину? Мой Кристалл – усилитель был при мне, но я испугался его жуткого оружия, его силищи. Вдруг он одолел бы меня? И уж точно убил бы. Как же тогда моя Гелия, моя Инэлия? Здесь и без меня? Струсил. Да. За себя больше, чем за них. Только за себя и боялся. Всегда его боялся. И он это знал. Он постиг мою трусливую сущность сразу и нарочно пугал своим оружием, забавлялся! – тут Хагор с ожесточением засверкал глазами и сжал свои сухие и узкие губы. Слёзы пропали, будто его старческая и столь же сухая кожа впитала их, как песок пустыни. Он и казался красным и тёмным ликом подобен этим пескам. – Что мне и за дело до этого грязного и подлого провала Вселенной? До их жизней и до их смертей? Если у меня своя лишь цель. И смысл существования моего скрыт не здесь. И в ответе я лишь перед своей Родиной, а не пред их выдуманным Надмирным Отцом-Светом. Какому еще Свету есть до них и дело?

– Я помогу. Не заходись ты! Не каркай своей ненавистью! Но никому не принесёт это счастья. Ни ему, ни ей. Знай это! Ты всё испортил уже тогда, когда решил дать Инэлии место в комфортных садах здешних хозяев. Заменил впавшую в летаргию дочь аристократа Инэлией, сведя старика с ума. И то, похороненная дочь приходит в его дом, у кого и выдержит ум?

– Так ведь она задохнулась бы, если б её похоронили! К чему и готовились. Я явил всемогущество, равное по силе лишь местечковым их Богам!

– К чему это было? Вся та поспешная бутафория с громом и молнией, так сказать. Девушка была обречена по любому. Летаргия с неизбежностью перетекла бы в подлинную смерть, ибо от её болезни на планете Паралея исцеления не найдено. Это же я исцелил Инэлию уже после её воплощения в местного носителя, выбранного тобой. Абсолютно негодного, обречённого уже носителя! Ты слышишь? Я! Потому я и усох до состояния ребёнка по виду! Себя я потратил… ради неё…

– На то ты и врач. А я… твоими знаниями не владею…

– Но ты нарушил данную инструкцию. Надо было искать среди обделённых разумом при прочих физически сносных данных. Вот тогда ты бы и явил реальное уже могущество. И реальное благо. А ты? Погрузил ум аристократа в туман иллюзий, чтобы дать Инэлии комфорт. Пристроил в элитное сословие, но погубил её миссию. К тому же вся твоя последующая и безумная самодеятельность… Ты скомкал все задуманные чертежи будущих событий. Образ Антона зачем уловил прежде времени? Из-за тебя «Финист» попал в страшный капкан демона Паралеи, пробивший его насквозь. Если бы «Финист» встретили в горах земляне, всё было бы иначе. Антон встретил бы Икри обязательно, раз уж она дочь ГОРа подземного города.

– Я спас его! И случайно ещё одного…

– Пусть так. Но сколько погибло там и местных, и землян из тех, кто были в звездолёте? А Гелия? Ты тоже косвенно виноват в её гибели. Но ты всё равно не смог бы спасти Антона от удара ножом, что нанесли ему в тюрьме. Там его не спасли бы и земные технологии, заключённые в его земном организме, ибо они утратили свою силу в результате того взрыва, когда он, если по сути, сгорел…

– Какие ещё технологии? Они недоразвитые существа.

– Те, кого ты называешь недоразвитыми существами, сумели очень близко подойти к разгадке скрытых резервов в человеке, во многом преуспели. И преуспели бы ещё больше, если бы придавали больше значения нравственной составляющей своего существования во Вселенной. Это и к тебе относится.

– Ко мне? Ты ставишь знак равенства между мной и этими недоразвитыми существами?

– Недоразвитым существом оказался ты! Если бы наши кураторы не дали мне знать, что парень попал в дом неволи, чтобы я вытащил его оттуда, поскольку ты на тот момент без всяких уже сил валялся в одной из своих пещер в горах…

– Я восстанавливал свой головной Кристалл, истратив едва ли не полностью, его ресурс. Я едва не погиб! Едва не стал уже местным трупом. Я не сумел отличить из-за копоти, где он, а где другой, который с ним был одного возраста и комплекции. Мне пришлось буквально воскрешать двух вместо одного! Я спешил, чтобы опередить бесполезную уже суету местных спецслужб на месте взрыва. Когда крылья дотащили меня до моей пещеры, я уже реально окоченевал и через раз дышал от упадка сердечной деятельности. А ты говоришь, что я не исполнил свою миссию?!

– Но ведь та трагедия есть результат причинно-следственной связи, запущенной твоей же самодеятельностью.

– Когда я вернулся после восстановления к Инэлии, она спросила: «Кто ты, несчастный путник? Пройди и отдохни в нашем тенистом саду». И вынесла мне пакет со снедью, приняв за нищего. Она не узнала меня! Я ссохся и потемнел как мумия. Моя малышка Икри поначалу пугалась меня, не признавая во мне своего любящего дедушку. А потом плакала, что я столь жутко заболел, и никто не может меня исцелить. Если бы не Мать Вода, это их местное и универсальное лекарство баснословной стоимости, конечно, я бы так и не оправился после того ущерба, что и понёс ради недоразвитых существ. Тут уж материальная щедрость избранника Гелии оказалась очень кстати. Он не скупится ради своей доченьки, а я умею вести домашнее хозяйство экономно и разумно. Наливкой собственного изготовления торгую, плоды нашего обширного сада, опять же, продаю перекупщикам, как и диковинные цветы, выращенные Инэлией. Сами аристократы покупают её растительные диковинки. Мои девочки живут в сытости и в баловстве, благо у них умеренные потребности. А всё же… Возмездие настигло нас с тобой, Хор-Арх, за наше беззаветное служение Родине, а не Паука-Обаи, отступника и честолюбивого безумца. Он полон сил и оптимизма, а мы с тобой выглядим, как два устрашающих уродца…

То, что его обозвали уродцем, не произвело ни малейшего впечатления на Хор-Араха, – Теперь твоя внучка более чем наполовину человек земного типа. Она, полюбив, перестанет тебе подчиняться. Она сильнее матери, но даже и Гелия не захотела подчиниться тебе и уйти в Зелёный Луч. Полюбив землянина, она стала другой, не той девочкой, которая смотрела тебе в рот. Ты считаешь его недостойным, но достоинство в твоём понимании, оно какое? А если и внучка не захочет? Ты так и умрёшь тут, без права возврата в наше Созвездие. Ты разделишь участь Паука. Помни. Человеческая составляющая в ней сильнее уже нашей природы. И ты уже не можешь вмешиваться в события. Не будь ты труслив, твоя Избранница не претерпела бы столь тяжких увечий, её возлюбленный остался бы в живых, а её девочка Гелия родилась бы в мире нашего Кристаллического совершенства. И не прожила бы здесь свою невесёлую жизнь, короткую и несчастливую. Инэлия обладает другой, жертвенной природой. Она вошла бы в Зелёный Луч, искрясь от счастья. А теперь можешь ты представить, что произойдёт с более чем наполовину земной природой твоей внучки в Зелёном Луче? Какую муку она испытает, твоя Икри, не будучи такой, как мы?

– Но тебе ведь открыто, захочет ли она войти в Зелёный Луч?

– То мне неведомо. Ибо это зависит уже не от нас, а от земного человека. – Хагор хлюпал носом от горя или от пронзительной сырости близкого озера. Надвигающийся вечер принёс вместе с сизой мрачностью небес холод. Заиленное прибрежное мелководье оглашалось стеклянно-звучащим хором брачующихся земноводных.

– Ну и сырость тут! Затхлость. Скверно! – раздражался Хагор.

– Прохлада. Свежесть. Хорошо, – дышал полной грудью Хор-Арх, с удовольствием прислушиваясь к скрытому от глаз таинству продолжения жизни со стороны малых тварей.

– Туман-то какой прёт от воды. Ты как тут и выживаешь, не стынешь?

– Озеро дышит. Чуешь, какое чистое у него дыхание?

– Как это вода может дышать? – зло перечил Хагор.

– Вода-то не может, да ведь она жизнью наполнена от поверхности своей до самого дна.

– И где ж тут чистота? В чём она? В мерзких лягах, в вонючей рыбе или в вечно гадящих и изъеденных блохами водоплавающих птицах? – Хагор был подобен маленькому ребёнку, выражающему своё капризное несогласие старшему и терпимому.

– Она в самой их безмолвной душе, в их послушании законам мира.

– Где же и безмолвие? Орут так, что вибрация всю атмосферу вокруг сотрясает.

– Безмолвие – это значит отсутствие скверных слов. А их собственное звучание – это их способ проявления себя в мире. Они заявляют о том, что они живые. Своим запахом, своим криком, шелестом и щебетом они и выражают свою суть.

Лес, росший вокруг, накрытый опустившимся с небес сумраком казался сплошной, непроницаемой и чёрно-фиолетовой стеной. Там, за нею уже кто-то тоненько вскрикивал, шуршал, иногда с треском ломались сучья.

– Не страшно тебе тут? Одному?

– Чего ж в лесу может быть страшного? Зверь зря не нападёт. Если его повадки знаешь, сам не сунешься, где он охотится. А деревья не кусаются.

– Лес не сам по себе страшен, а злодеями, которые в нём бродят. Люди страшнее зверей.

– Ко мне не сунется никто. У меня стража. Летучая.

– Как ты можешь жить в этой вони? Эти собаки настолько нечистые…

– Вонь исходит от ужасных человечьих городов.

– Не скажи. Люди, благодаря своим техническим приспособлениям, хорошо научились маскировать свою вонь и прятать от глаз, куда подальше, свои нечистоты. В городах цветут цветы, играют бликами тысячи окон, особенно на рассвете и закате. Резные башни и мозаичные крыши бесчисленных зданий, затейливых храмов нагромождены не абы как, а следуя определённому и продуманному порядку. Дороги гладкие и удобные для ходьбы и для езды на быстрых и сверкающих машинах. По ночам искусственные огни освещают улицы ярче звёзд, благоухают нарядные женщины, для мужчин открыты сотни увеселительных домов, где вкусная и ароматная еда. Города людей очень красивы. Имею в виду внешний фасад. Всё скверное умело скрыто за стенами.

– Чем и не жизнь, а Хагор? Особенно после бутылочки «Матери Воды»?

– Она уже не помогает мне, не глушит мою боль. Как же болит у меня всё! Глаза не различают цветов, рот не чувствует вкуса того, что я вынужден в него пихать, кожа зудит и трескается, внутренности при малейшем неловком движении как тяжелые булыжники бьют изнутри мои вялые мышцы и скрипучие кости. А травы и настои Инэлии приносят только временное облегчение. Поскольку не телесная моя мука, она другого свойства…

– Не ной! Лети! – властно приказал Хор-Арх, и Хагор подчинился. Хор-Арх долго смотрел ему вслед, пока Хагор, похожий на крылана, не растворился в сумеречном небе. После этого Хор-Арх осторожно спустился вниз к воде. Он заметно выделялся белеющей туникой на фоне почти сплошь чёрных зарослей и скал. И только озеро светилось остаточным светом неба, отражая его в себе. Пока ещё малочисленные, звёзды просовывали свои острые щупальца сквозь обесцвеченную атмосферу, ища тех, кто им поклонялся и возносил оттуда, из непроглядного низа вверх своё восхищение их недосягаемостью, их блистающей красотой. Склонив лобастую голову, опустив длинные руки, маленький и нескладный, похожий на пустынника, высушенного постом, Хор-Арх вовсе не молился Вышнему, как могло бы это показаться случайному свидетелю, будь он тут. Он продолжал то, что и прервал настырный соотечественник, то есть плакал, стоя на берегу лесного озера.

Знойное утро

На берегу лесного озера обустроили пляж. Пески планеты имели одну особенность, в зависимости от слагающих местность пород и почв, пески были разноцветные. У озера, расположенного в прилегающей к лесопарку зоне, где сам лесопарк переходил в обычный и дикий лес, пески выглядели розоватыми, и в отсутствии облачности они искрились от включений мельчайшего кварца, отражая в себе молочно-белое светило, если в ясный день. В периоды духоты и жары здесь купались, и моду эту ввели обитатели «Зеркального Лабиринта», они первыми освоили и пляж, и озеро с его неглубоким и песчаным дном. «Мечту» завалили заказами на пошив купальных костюмов и платьев.

Антон предпочитал купаться в горах или в подземном бассейне после тренировок. Проявлял ли он брезгливость, как и Венд, к местным? Нет, конечно. Но обилие людей не располагало к купанию. Зато доктор Франк купался тут часто. Он подсел к Антону, сидящему на поросшем выцветшей травой склоне крутого берега, чуть вдали от песчаного пляжа. Довольный и мокрый доктор растирал себя пушистым местным изделием.

– До чего нежный у них текстиль. Если бы не его чрезвычайная тонкость, я бы сказал, что по своим бактерицидным свойствам он похож на земной лён.

Франк улыбался, и широкая эта улыбка собирала в складки его щёки. Всё же старость доктора временами и проявляла себя. Но отменное тренированное тело вводило в заблуждение в отношении его возраста, весьма солидного. Ткань его купальных шорт не впитывала воду, а жара моментально высушила влагу со смуглой кожи, и доктор выглядел сухим, будто и не купался. Слушая Антона, он одновременно пристально за кем-то следил, глядя с холма вниз. Проследив направление его взгляда, Антон увидел Нэю.

Она, в короткой юбочке и открытой майке, плескалась у берега. Вначале Антон и не выделил её из кучи плескающихся детей. В мокрых косичках мерцали заколки. Она не умела плавать, и Антон видел, как зайдя по пояс в воду, она пугливо стояла, растопырив руки и щурясь на свету. Расплавленное серебро мерцало на зелёной поверхности, подобной светлому нефриту, а Нэя матово парила в этом мерцании.

Франк перехватил заинтересованный взгляд соседа, – Как жаль… – и сразу же перестал улыбаться.

– Что вам жаль? – не понял Антон.

– Её жаль.

– За что?

– Есть за что. Она слишком уникальная девушка, чтобы хоть кто смел относиться к ней так, как… Почему ты один?

– Мне нормально одному. А вам?

– Я стар. Хотя и не думай, что у старых людей атрофированы желания и чувства. Вовсе нет. Всё, как и в молодости. Разве что мы, старики, это таим.

– Доктор, о чём вы печатаете на планшете, как в старину? У себя в медотсеке?

– Удивишься, если скажу, что роман?

– Нет.

– Вот представь, мысль перетекает из пальцев в буквы, буквы слагаются в слова, ну и так далее. Пальцы же связаны напрямую с центрами речи, они же и структуры мышления. И пишется легко. Ощущение такое, будто я плыву по воде, гладкой и неоглядной, но вода не вода, а мои тексты. Я плохо владею способностью строить совершенную структуру текста, и часто возникает чувство, будто я перепрыгиваю с камня на камень, с одного слова на другое, или что-то сродни скачке на лошади по пересечённой местности.

– Вы читаете?

– Да. Много.

– Я слышал, что в пожилом возрасте многие перестают любить чтение. Вроде как, перенасыщенность впечатлениями жизни и глубокий скепсис в отношении всего того, о чём и пишут книги. Какую литературу предпочитаете вы?

– Всякую. Главное, чтобы автор имел талант. А талант это как свет. Свет украшает и бедную, даже полупустую комнату. А если света нет, то изобилие предметов, даже самых затейливых, не спасает. Будешь ходить, да спотыкаться на каждом шагу, чертыхаясь на углы и бесполезную резьбу, коли уж без света она и ни к чему. Так что, предпочтений особых нет. Особенно не люблю два жанра из всех существующих. Когда пишут мудрилы или мудилы. Часто они совмещаются в одном лице. Жизнь глубока, сложна, но проста в своих проявлениях. А у них наоборот. Затейливый узор скрывает пустоту чувств и души. Это такая прослойка среди людей, не обязательно и писателей.

Тут доктор посмотрел вверх, и Антон, перехватив его взгляд, увидел Венда, стоящего на вершине косогора.

– Им всё кажется, что они невероятно сложны и над всеми вознесены, что им всё позволено, – продолжил доктор, явно забрасывая посыл, что «мудрила» он же «мудила» стоит на макушке холма. – Сверху на всех сморкаться. Только вот кем позволено? Овладев виртуозностью в том или ином жанре жизни, они мнят себя, как и здешние, аристократами духа. Нет никаких аристократов духа. Поверьте как врачу. Есть разумные, добрые, устойчивые психически. Талантливые, но чувствительные и неустойчивые эмоционально. Равнодушные и эмоционально бесцветные. Изворотливые лживые и чёрствые, и наконец, откровенно злые, жестокие, недоразвитые чурбаны. Вот и всё, в общем-то, деление.

– А у злыдней нарушение работы зеркальных нейронов? Как у аутистов – слепота мозга?

– Не совсем так уж и однозначно…

– Нарушение функционирования мозжечковой миндалины?

– Не всё так просто, – доктор отмахнулся от него, не желая читать лекции в столь благодатный час отдыха, – Не пытайся блеснуть тем, в чём не смыслишь.

– Доктор, почему вы не любите Рудольфа?

– Он дисгармоничен, потому и общаться с ним не тянет.

– Разве не прямая ваша обязанность исцелять психопатов?

– Разве я такое сказал?! – тут доктор нахмурил чёрные брови козырьком над усмешливыми глазами, чтобы скрыть своё истинное отношение к замечанию Антона. – Ты с диагнозом поспешил, ботаник! Он соблюдает сам и поддерживает безупречную дисциплину среди весьма непростых ребят космодесантного корпуса. Поднимает также уровень их наличного развития, а среди них, чтобы ты знал, есть и такие, которые подобны медяшкам никчемным по своей человеческой стоимости если. И тут Рудольф прав, когда ругается, что нашу базу превратили в какой-то кошель нищего, куда сбрасывают эту самую никчемную медь…

– Какую медь? – не понял его историзма Антон.

– Милостыня как бы, когда отдают то, что самим не жалко. Вот он их и зовёт медными чушками, из которых ему ставят в обязанность выплавить титановые образцы. Титанов духа, так сказать. Или ты думаешь, что сюда шлют ребят с условно золотой или серебряной аттестацией? Пожалуй, у одного Венда золотой диплом был на момент его присылки сюда. Да ещё у тебя серебряный, но вы ж из тех, кто добровольно сюда прибыли, даже конкурс прошли как одни из лучших…

– Вот почему он обзывает Сурепина Глеба «медяком», – сказал Антон. – И многих, когда ругается. «Медяшки окисленные, я вам начищу ваши медные лбы, чтоб они сияли»! – Антон повторил слова Рудольфа и засмеялся, – А я всё удивлялся. Ладно Глеб, он реально рыжей масти, а другие то вовсе нет. А вот Олега он, хотя и не любит, никогда не обзывает.

– С чего взял, что он Олега не любит? Как раз наоборот. Жалеет его как отец родной.

– Ничего себе жалостливый! – присвистнул Антон. – Так вдарил, что челюсть ему сломал. Ребята говорили, лучше бы отправил на дальний объект до конца срока исправления, чем так…

– А ты в курсе о наличии секретного пункта, что убийц, появись они тут, необходимо ликвидировать?

Антон разинул рот, – Откуда ж… если секретный… неужели, такое тут когда и было? Чтобы свои своих же землян ликвидировали…

– «Свои своих» – пробурчал доктор. – А преступления самих землян против местных уже за таковые не считаются?

– Всё равно. Самодисциплина у Венда не на высоте, в таком случае…

– Самодисциплина у него такова, что всякий позавидует. И не бросайся определениями, если не знаешь их смысла. Тут сам социум патологический, и все живущие здесь в той или иной степени люди искорёженные. К тому же Венд ко мне за психологической помощью не обращался ни разу, и даже обратись он, я бы тебе его диагноза не озвучил! – Франк помрачнел. То ли задел его Антон своей недобрым замечанием в адрес Венда, то ли сама затронутая тема ему не казалась уместной. И вовсе не из-за нелюбви к Венду, доктор угасил свою лучезарную улыбку. Он вообще не любил критиканов в адрес своих же ближних. – У тебя с ним какие-то личные трения? – спросил он.

– С чего бы? – уклонился Антон. Доктор искоса и зорко глянул на тонко выточенный и насупившийся профиль младшего коллеги наземного труженика Рахманова, явно что-то уяснив для себя.

– Арсений тобой не нахвалится, – с Арсением Тимуровичем доктор пребывал в дружеском общении, в том числе сойдясь и на почве садоводческих экспериментов, и уже не желая развивать тему Венда, принялся созерцать Нэю.

Жаркие страсти вокруг Снегурочки

Она, стоя на мелководье, играла с чьим-то ребёнком. Нагнувшись, бесстыдно-наивная, как и окружающие её дети, она всё же не была ребёнком. Мокрая юбчонка натянулась на упругих ягодицах, став совсем прозрачной от воды. Антон отвернулся, невольно разглядев, что под тканью на ней ничего нет. Он ощутил волнение, но сам же себя встряхнул, вводя в целомудренные рамки. Она настолько заигралась и очевидно не осознавала, что открывает себя взорам мимо проходящих троллей, и Антон решил немедленно отвлечь её от игры, защитить от инфлюаций недоброго окружающего мира…

Он издал художественный свист, птичью трель, и она распрямилась, повернулась в его сторону, сразу поняв, кто подаёт ей столь странный сигнал, и вовсе не птица. Ведь Антон сам же передразнивал птиц, сидя за столиком в её цветниках, когда отдыхал после утренней пробежки, поражая её своим умением имитировать голоса пернатых.

Оставив в покое малыша, тут же забыв про своё же баловство, она замахала Антону рукой, обрадовалась и засмеялась. Но и впереди юбчонка не могла скрыть очертаний её очень красивого живота и тёмного лобка. На Земле никто бы и не обратил внимания на такую вот открытость женского тела, да ещё на пляже, но ведь здесь всё было иначе устроено. Нэя как-то просчиталась с выбором ткани. Слишком тонкой та оказалась. Она обладала завидно пышной грудью, с учётом миниатюрной и хрупкой фигуры, так что возникало впечатление некоторой диспропорции в её формах. Антону такая её особенность не нравилась, – он предпочитал девушек высоких и соразмерных, спортивных, – земных, одним словом, а здешние его не впечатляли, если только лицами иногда.

Затейливая одежда, в которую она и обряжалась обычно, рождала иллюзию её, фее подобной, воздушности, едва ли не бесплотности, которую возможно наделить любыми и самыми совершенными очертаниями, а тут… На данный момент Антон сравнил бы её с посиневшей птичкой с ощипанными пёрышками, поскольку слишком бледное тело уж точно не может быть источником настолько уж и непреодолимого очарования. Заметная одержимость Венда сей местной птахой и прежде его озадачивала. Но как намекала сама Нэя, их чувства имели глубокую уже корневую систему, а в своей юности она могла быть и потрясающей красавицей, хотя и теперь выделялась.

Антон тут же отрефлексировал сам себя, – он отвергал её потому, что она его сильно взволновала в данный момент. Эта женщина обладала удивительной притягательностью, не объяснимой рационально. В одежде пленяла зрение, почти без таковой вызвала неуместную сексуальную тягу…

Франк жадно впитывал её в себя ставшими плотоядными глазами, подтверждая свой тезис о не стареющих желаниях старцев. И всё это нисколько не отменяло его возвышенного отношения к местной «цветочной фее», как обзывал её Рудольф, – Она будто хрустальное изделие, Снегурочка…

– А всё же, у неё заметно выражены диспропорции в сложении фигуры, – произнёс опешивший Антон, чтобы скрыть собственное смущение, возникшее при виде бурно проявленной чувственности старика.

Нэя откинула волосы и подняла их вверх, оголив точёные шею и плечи, – в этом смысле она была безупречна.

– Она чудо! И какие лучистые, добрейшие глаза, какой мелодичный голос. Она волшебная женщина. Природный шедевр. Встреть я такую в своей молодости, ноготки бы её целовал…

Антон было подумал, не напекло ли старому голову? Но тот был в шапочке, разумно предохраняя себя от перегрева. Франк осёкся, поняв, что увлёкся.

– Искренность, даже чрезмерная, неумная, Антон, это верное средство никогда не заболеть тем самым, что ты и назвал психопатией. Открытая душа не заболевает даже в неблагоприятных условиях. Именно потому, что токи Вселенной беспрепятственно питают её… – он вскочил, легкий как юноша, и, прикоснувшись к плечу Антона, поспешил в сторону озера, застеснявшись прорыва своего чувства наружу.

Нэя плескалась уже одна на прибрежном мелководье, сидя на песчаном дне и смеясь или окружающим детям, или своей игре, не придавая никакого значения тому, что Антон не сводит с неё глаз. Какая-то маленькая голенькая девочка осыпала вдруг песком плечи Нэи, но она засмеялась и сделала попытку прижать девочку к себе, чтобы поиграть. Антон слегка повернул голову, улавливая присутствие Венда сбоку от себя. Они напоминали точки равнобедренного треугольника, где вершиной была купающаяся внизу Нэя, визжащая, когда дети окатывали её брызгами. Она опять взмахнула рукой, посылая приветствие Антону, вышла из воды и поднялась к нему на боковину высокого, но и пологого холма, неся в руках платье и туфельки, захваченные с того места, где она разделась для купания. Бросив платье и туфли, она, продолжая радоваться, села на траву рядом с ним. Сбоку росло молодое деревце, давая приличную ажурную тень, розоватую на траве своеобразно-голубоватого цвета. Очень мягкой траве, высаженной, по-видимому, местными озеленителями-декораторами окружающих ландшафтов. Хотя слово «озеленители» не совсем было и то. Травы, как и растительность Паралеи, имели настолько многообразные оттенки, что в первое время жизни здесь ошеломляли Антона своим видом.

– Вода настолько тёплая… – при улыбке её губы становились похожими на идеальный полумесяц с ямочками в уголках. Искренняя доброта придавала её облику нечто трогательное и ребячливое, и Антон поймал себя на явственном желании прикоснуться своими губами к её губам, как будто имел на это право, – Она ласковая, будто живая.

– Кто? – пробормотал он, не поняв её и резко отстраняясь, придя в себя от наваждения.

– Вода, – от Нэи пахло речными кувшинками, как будто они в Подмосковье. А тут их и в помине не было. Он заботливо предложил ей сесть на свою сброшенную рубаху, чтобы не досаждали насекомые – отнюдь не декоративные обитатели декоративных трав в том числе. Сам Антон периодически почёсывался от их досаждающих прикосновений.

– Какой же ты стройный, Антон! – с её волос струилась та самая вода, которую она одушевляла. Намокшие пряди прилипли к щекам и лбу. Антон бережно их отстранил с её прохладного лба. Глаза, едва она перестала улыбаться, взглянули с непривычной, хотя и затаённой печалью. Под глазами залегли заметные тени.

– В какой уже раз ты говоришь мне об этом? Ну, стройный, и в чём заслуга?

– Заслуга, скорее, твоих родителей, твоего рода, – она всё с тем же восхищением озирала его, заметно задержавшись на груди, – Ты волосатый? – произнесла она с непонятным оттенком то ли разочарования, то ли изумления. – Окружающие уж точно считают тебя прекрасным мутантом…

– Не знаю, насколько уж и прекрасным, – смутился он, – Никто о том не сообщил.

– Я тебе не устаю о том сообщать. А уж мои девчонки впадают в неподвижность при виде тебя…

– То-то я думаю порой, зачем тебе столько скульптур на территории твоей «Мечты»! – засмеялся Антон.

– А потом, когда мы садимся с тобой за столик, они проползают в кустах как ящерицы, чтобы следить за тобой из зарослей, – смеялась Нэя.

– То-то я думаю порой, что это за зверьки таятся в гущине сада, посверкивая оттуда своими глазами, – веселил её Антон.

– Сознайся, что ты приходишь не ради лишь столичных пирожных и моей утомительной болтовни, но и ради порции их восхищения? – спросила она.

– Ничуть, только ради общения с тобой, – ответил он, – Если несколько дней не вижу тебя, начинаю скучать…

– Ты добрый, Антон, но подозреваю, что ты легкомысленный, – заметила она ласково, потому и не обидно, – Поскольку очень часто стал забывать обо мне.

– Работой грузят, да и тренировки же. Порой приходится жить в подземном городе по несколько дней подряд.

– Тебя Рудольф тренирует?

– Ещё чего! Будет он тратить на меня время. Ребята. Иногда мне кажется, он и о существовании-то моём не всегда помнит. Встречаемся, так он долго смотрит на меня как на вновь возникшего, пока не вспомнит: «Антон, ты чего тут забыл в тренировочном центре»? Я ему: «Так вашу же задачу поставленную выполняю, тренируюсь неустанно». А он: «Не уверен, что ты не теряешь время попусту. Это не твоё. Займись наукой». А иногда увидит и выговаривает: «Почему ты так мало времени уделяешь необходимым тренировкам? Посмотри на ребят и сравни их с собой. Они будто из крепчайших сплавов, едва не сверкают идеальной мускулатурой, а ты? Пряник рождественский, расписной, но сдобно-мягкий». «Так придёт время, зачерствею», – обещаю ему…

– А он что? – вывела его из задумчивости Нэя.

– Он? «Нет, таковым как мои ребята тебе не быть. Сухарём чёрствым станешь, возможно, а воином сомнительно». Поймёшь его разве?

– Так он нарочно тебя обесценивает. Разве не понял? – спросила она.

– Зачем бы?

– Мог бы и догадаться, кажется…

– Вроде, мы с ним не ссорились ни разу. И он сам же меня настоятельно призывал в его воинство из драгоценных сплавов. А сам постоянно обзывает их то медью, позеленевшей от окислов внутреннего разложения, то мягкотелой и никчемной глиной. Тот ещё воспитатель-учитель! Хотя… ребята его почему-то любят…

– Не понимаешь, почему? – спросила она.

– За образцовую мужскую стать, должно быть, – засмеялся Антон. – Как образец для подражания.

– Нет, – она помотала головой. – За то, что он тоже их любит. Как отец. Они же все мальчики, как и его сын…

– Значит, меня не любит. Но мне и отеческой любви Арсения вполне достаточно.

– Он тебя ревнует, – выдала Нэя

– К кому? – свято изумился Антон.

– Ко мне.

Он озадаченно глянул на неё, – Я не давал повода.

– Ты не хочешь плавать? – спросила она, – Тебе не жарко?

– Не люблю здесь. Мути много.

– Мути? То есть, брезгуешь троллями, как вы все нас называете?

– Нет! Просто не хочу. Тут мелко. Я люблю, где глубоко. А трольцы это же не оскорбление, а производное от названия планеты. Трол. Мы так её обозначаем.

– Тут мелко? Да я и на несколько шагов не могу отойти от берега, как проваливаюсь в глубину.

Антон, улыбаясь, трогал её мокрые волосы, вдыхая даже не аромат, а сам образ земного водного цветка, потрясённый странным воздействием на себя со стороны Нэи.

– Иди, переоденься. Там в зарослях никого нет. Остынешь в мокром купальнике… – он проявлял о ней заботу, словно она была его любимой сестрой. Но он так её и чувствовал, как родную. Намокшая ткань ничего не могла скрыть, но Нэе было всё равно. С тех её встреч с загадочным «Морфеем», который вовсе не являлся таковым для Антона, она всё же стала иной. Безразличной отчасти, хотя и по-прежнему дружелюбной.

– Что тогда произошло в подземном городе? – полюбопытствовал он на правах как бы и брата. – Ссора? Ты почему-то избегаешь меня с тех самых пор. Но ведь с тобой мы не ссорились…

Она елозила руками по влажной юбочке, расправляя её и пряча глаза. – Да так…

– А тут я пришёл к тебе на террасу, а твоя подруга вынесла мне те вкусные штучки. Сказала, ты всегда их оставляешь для меня… Я сказал, да я ж забегаю поболтать, а не есть. Без Нэи-то чего я буду челюстями в одиночестве двигать… Она мне; «Так я составлю тебе компанию». Села напротив, таращится, а глаза у неё такие пустые, разговор не получился… А ты так и не вышла.

Антон уловил боковым зрением присутствие третьего рядом. Шагов он не услышал. Венд молча сел поблизости от Нэи, глядя на воду, будто рядом никого. Но это была игра, и игра неумелая. Чувствуя, что надо уйти, Антон упрямо продолжал сидеть рядом с Нэей, игнорируя Венда, подыгрывая его якобы невниманию.

– Если я искупаюсь, пойдёшь со мной? – спросил Антон у Нэи.

– Я не умею плавать.

– Я тебя буду учить.

– Я бы и согласилась, если б мне было шестнадцать, как когда-то… а теперь-то… смешно будет выглядеть… если кто увидит.

– Так ты и в шестнадцать лет отвергла уроки плавания, – сказал Венд, не глядя на неё, – И вот дожив до полного уже взросления, плавать так и не научилась. Вот Антон может дать тебе уроки плавания у нас в подземном бассейне, если уж ты тут стесняешься.

– Тебя что ли? – она отвернулась в сторону, упрямо не желая глядеть на того, с кем и вступила в диалог.

– Да я сам до жути стеснительный, – усмехнулся Венд. – Стесняюсь прикасаться к девушкам на виду у всех.

– Очень похоже на правду, если вспомнить, как сам же набивался мне в учителя… и это при том, что прикасаться к девушке, не достигшей восемнадцати лет, у вас не принято, – ответила она. – Что ж тогда-то не постеснялся?

– В то время ты была раза в два толще, чем теперь, – ответил он, сразу же поняв, о чём речь, в отличие от Антона, для которого их препирательство не казалось понятным, – На двадцать лет точно выглядела. А вот теперь и двадцати не дашь…

Он, конечно, врал, как решил Антон. Нэя выглядела, действительно, очень молодо. Любой человек, не знакомый с ней, просто проходя мимо, истинного её возраста точно не угадает. Но самому Антону был безразличен её возраст, да и пожилого Франка, наверное, юные девушки не прельщают. Что важно, а что нет для Венда, этого Антон тоже не знал. Знал лишь то, что Венда раздражает его присутствие рядом. Знал и упрямо не желал уходить.

Эмоциональный шторм на холме

Она набросила платье на мокрый купальник. Оно сразу промокло. Стараясь не глядеть на Венда, она задеревенела своим лицом, уставив глаза в пустоту. Невзирая на пекло, Венд был в чёрной майке. Он как пират повязал коротко остриженную голову куском ткани на манер старинной банданы. Поняв, что Антон не собирается уходить, Рудольф сощурил глаза и заговорил с ним.

– Следовало бы заставить их вычистить эту лужу, как думаешь?

– Вода чиста. Недавно брали воду на анализ. Можете попробовать искупаться.

– Шутишь.

– То есть?

– Чтобы я плескался с ними рядом? – он засмеялся, видимо, представив себе такую картину. – В этом записанном лягушатнике?

– Да ещё и с инопланетными лягушками! – вставила Нэя.

– Культура поведения в общественных местах низкая. Дети испражняются в воду, а взрослые не обращают на это внимания, поскольку и сами такие же.

Нэя отодвинулась от него, сморщив носик, негодуя на бестактную вздорную речь. Рудольф протянул мускулистую руку к ноге Нэи. Она съёжилась под своим платьем. Антон увидел её дрожь, но вряд ли это было от холода.

– Не только люди, но и сама природа вас не устраивает! Вы всюду видите одну грязь! Вы что же сами свалились из эфирных Надмирных селений? – она отодвигалась от Рудольфа, уже вплотную прижавшись к Антону. Вернулся доктор Франк. Обрызгивая всех капельками воды, он так и плюхнулся на траву. Нэя заботливо вытерла ему плечи мягким пляжным полотенцем, запросто достав его из рюкзака доктора, будто тот был её домочадцем. Франк сиял от удовольствия, млея от её заботы.

– Почему же природа не устраивает? – продолжил Венд, – Как раз природа очень устраивает. Я хожу купаться чуть дальше этого места, там есть ещё одно озеро, дикое и огромное. Вот где раздолье. На другом его еле видном берегу расположены курорты их знати. Туда, конечно, есть вероятность и не доплыть, а хотелось бы. Впрочем, я плавал на лодке. Красота. Там удивительные пески на берегу…

– Я там купалась, в детстве… – неожиданно поддержала его рассказ Нэя. Ощутив себя в зоне недосягаемости от блуждающей руки Рудольфа, да ещё с доктором рядом, она обрела смелость, – Я помню те пески. Однажды я заблудилась. Мне хотелось обойти весь берег целиком, когда мама сказала, что озёра имеют замкнутую конфигурацию, в отличие от рек. Меня нашёл один дядька. Я познакомила его с мамой, и он стал приходить к нам на вечерние беседы с напитками из тех плодов, которые мой дедушка нашёл в горах, а потом их посадил в нашем саду, и они прижились. Тогда, в те времена, многие люди имели смелость путешествовать в горах. Бабушка говорила впоследствии, что именно тот человек, который меня нашёл, когда я заблудилась, оговорил папу. Потом папу убили… И маму, возможно, похитили. Уже потом, когда мы стали изгоями без прав. Так говорила бабушка. Аристократы бывают мерзавцами, как и все прочие люди.

– Ещё какими мерзавцами! Куда уж нам, простакам, до них, ведь у них все качества в превосходной степени. Это их же собственное утверждение, – утвердил её правоту Венд. – Надо бы поговорить наедине, – сказал он тихо, понимая уже, что Антон и Франк уходить не собираются. – Взаимно необходимо…

– Где бы это? – спросила она, не глядя на него.

– В «Зеркальном Лабиринте». А то тут визг и лиц ненужных мельтешение. Да и жара дикая, – он придвинулся к ней ближе.

– Никакой необходимости, да ещё взаимной у меня нет в отношении вас, – ответила она и отвернулась от него.

– Так я хотел предложить просто пообщаться, попить прохладного сока и десерт у меня есть отличный для любителей сладкого. Столичный «Дом лакомок» далековато, а «Зеркальный Лабиринт» рядом же совсем…, – придвигаться ему ещё ближе было уже некуда. Антон продолжал находиться рядом, чувствуя, что надо бы уйти. Доктор пусть сам решает. Но Нэя сама держала Франка за руку.

– О! Зажали со всех сторон! – услышал Антон возглас сзади, – Госпожа Нэя, присоединяйтесь к нам! А то они вас оттеснят с холма вниз! – и поскольку женский голос показался знакомым, то он и обернулся на него. Совсем рядом с ними возникла статная и нарядная дама с юной лаборанткой Иви, служившей в лабораториях Арсения Рахманова.

– Кто это издаёт столь жизнеутверждающий вопль? – неприязненно поинтересовался Рудольф и обернулся. Дама сошла бы и за подругу Иви, но Антон знал, что она мать этой девушки, чему он всегда удивлялся. В силу своей непостижимой надменности, эта особа и запомнилась. Входя в здание «Зеркального Лабиринта», она производила впечатление главной хозяйки всего здешнего хозяйства, включая и всех присутствующих. Хотя работала в Администрации города и что забыла в «Зеркальном Лабиринте», знала лишь она сама. Но Антон тут же забывал о ней, как только отворачивался. Сам вызывающий вид этой особы ничуть не соответствовал окружающим её реалиям. Поэтому в его мнении она была всего лишь больная на всю голову.

Чего они попёрлись на холм, когда «народная тропа» к пляжу пролегала в стороне? Нэя не придала никакого значения приближению посторонних. Всякий ходит, где ему и удобно, раз уж воспитания не хватает, чтобы понять, – люди тут отдыхают, и приглашения присоединиться не посылали. Антон взглянул на нарушительниц чужого занятого пространства с ледяным презрением, и наткнулся на несчастный и умоляющий взгляд лаборантки. Та испытывала неловкость за мамашу, но как послушная дочь вынужденно тащилась следом.

– Здоровья и процветания вам, господин Ан-Тон, – промолвила девушка, опуская ресницы. Поприветствовать всех разом она не захотела отчего-то.

Цветастая, как упавший на траву обрывок радуги, дама произнесла следом, – Процветания вам и благополучия, господин Руд-Ольф! – Антона и доктора она также не пожелала одарить принятой формулой вежливости.

Все дружно проигнорировали их приветствие. Ответить означало бы, что дано разрешение на общение. Такого разрешения никто давать не хотел.

– Нет, не пойду я никуда, – ответила Нэя, продолжая напряжённо вглядываться в сторону озера. Антон решил, что она ответила даме на приглашение следовать за ними, но Нэя добавила, обращаясь к Венду, – От ваших ледяных десертов все внутренности немеют…

– Госпожа Нэя! – дама заколыхала грандиозными полями своей шляпы, так что лицо её рассмотреть не было никакой возможности. О чём никто и не пожалел. Только рот её щерился в явно фальшивой радости. – Как хорошо, что я вас встретила! Как вам это чудо? – она сняла шляпу и протянула Нэе. – Ваши столичные конкурентки вас, похоже, вознамерились обогнать своими придумками! Эту шляпу я бы и не купила как некий абсурд, то есть безвкусицу. Но мне дали её как поощрение за дорогой заказ. Я решила вам показать, чтобы вместе посмеяться. А тут такое пекло вдруг навалилось, что я и подумала, не такой уж это и абсурд. Полноценная крыша на голове, а ничего не весит…

Она протянула шляпу Нэе для изучения, открыв своё лицо. Оно поражало яркостью и отсутствием гармонии черт в то же время. Не глаза, а глазищи со стрекозиным каким-то блеском, при том, что нос маленький, а рот большой. Пышные волны волос забраны на макушке в солидную башню, так их было много. Обычно подобные и вычурно-экзотические фемины, если поднатореют в искусстве обольщения, вызывают сильное влечение, но уж точно не возвышенную любовь. В ней присутствовало нечто ускользающее от определения, но точно низменное, нацеленное на актуализацию нижних, если локально, мужских чакр, как сказал бы доктор Франк. Но доктор молчал, созерцая озеро и не проявив к подошедшим женщинам никакого интереса. Впрочем, и дама вряд ли упражнялась в искусстве обольщения, судя по ледяному и всё также надменному взгляду, ничуть не разогретому жаркой погодой. Она неотрывно смотрела на Рудольфа, будто ошалела от вида его обнажённых короткими шортами ног. Антон невольно поёжился, – такой взгляд уж точно подобен каскаду пронзающих ледяных игл. Но Венд не проявил ни малейшей чувствительности к тому, что его столь откровенно исследуют инопланетные глазищи.

Она с трудом отвела свой пожирающий взгляд от фигуры Венда и обратилась к Нэе сладким голоском, опять же с привкусом холодка, – Я буду сегодня у вас. У меня вечернее мероприятие, так пусть ваши ленивицы уж постараются с отделкой моего платья. А то…

– Кыш отсюда! – свирепо заметил даме Венд, выхватывая шляпу из её рук. – Тут зона нашего отдыха. И впредь не приближайтесь, если видите, что люди отдыхают и вас к себе не зовут! А то я сам так отделаю вам платье… – и он сделал шутливый жест, что хочет схватить её за край подола, изобразив при этом зверский оскал.

– Вы шутник, господин Руд-Ольф! – весьма ласково отозвалась дама на недружественный тон, но подхватила свой цветастый и весьма обширный подол, и её словно сдунуло с холма заодно со спутницей. Она так и не вернулась за своей шляпой. Антон услышал весёлый смех Иви, хотя вряд ли ей было весело. Скорее уж неловко.

– Здесь люди как плазмоид, так и норовят слиться воедино, даже если вокруг необозримой длины пляж. Вот и говори после этого о вреде индивидуализма, как любит это доктор, – поддержал Венда Антон.

– Теперь она будет повсюду болтать, что у меня клиентура не только из числа женщин «Лучшего города континента», но и мужчины из «Зеркального Лабиринта» все до единого мои клиенты. Да уже и так болтают… – шутка Нэи была весьма странного свойства. Так показалось Антону.

Доктор взял шляпу и примерил на себя, – Отличная крыша, как и сказала эта жизнерадостная женщина! – и все засмеялись. В женской изукрашенной шляпе доктор напоминал сказочного гриба-колдуна.

– Тебе идёт этот фасон. Надо бы и себе такую приобрести, – с умышленной серьёзностью сказал Рудольф, и все опять засмеялись, кроме Нэи.

– Лучше мне отдайте, – сказала Нэя, – а то она обвинит меня в её присвоении. Уж точно за ней притащится. Вы не представляете, какая она памятливая…

– Эта фря способна поражать злыми чарами как снежная королева, – подал реплику Антон, неприятно задетый вторжением не столько Иви, сколько её мамаши. – Глазищи как изо льда…

– Она очень влиятельная и опасная, – заметила Нэя. – Мне приходиться с ней общаться по работе, но я тоже буквально стыну рядом с ней.

Венд взял руку Нэи в свою, – Она смеет тебя третировать? Мешать тебе?

– Нет, – ответила Нэя, – Она меня любит, как ни странно это звучит.

– Чего ж тут странного? – спросил доктор Франк. – Тебя невозможно не любить. Даже снежная королева тает от твоей, всех согревающей, доброты…

– Нет. Я вовсе не добрячка. Я тоже злюсь, а иногда так сильно, что швыряю в своих служащих всем, что под руку и попадётся…

– Смотря чем швыряешься, – встрял Венд, – платьями или стульями?

– Нет, – ответила она всё так же искренне, – Платья слишком дорогие, чтобы ими швыряться, а стулья слишком тяжёлые. Покалечить же можно.

– Так чем же тогда? – не отставал Венд.

– Ну, так… Тряпкой какой-нибудь, пустой коробкой или салфеткой столовой. В Элю могу и туфлей запулить. За то, что она всех распустила…

– Туфелькой это очень больно! – сострил Венд. – Особенно с учётом маленького размера твоей ножки… Я, кстати, нашёл твою утерянную туфельку…

– С ноги слетела? – поинтересовался доктор, чтобы не молчать. – Откуда же решил, что Нэя потеряла?

– А я сама в него запулила, – пояснила Нэя.

– За что же? – нескромно поинтересовался Антон.

– Наверняка было за что, – утвердил доктор.

– Всё зависит от приложения силы, – продолжил свой заход против Венда Антон. – А то и башмаком можно шишкой наградить, мама не горюй!

– Твоим башмаком уж точно можно и лоб пробить, особенно если я приложу к тому немалую силу, – ответил ему Венд.

– С чего же такая злость у вас ко мне? – прищурился Антон, видя его раздражение.

– Слишком уж сгрудились вы тут, будто и другого места нет.

– Так места не куплены, и ничьей собственнической крышей не накрыты, – отозвался доктор Франк.

– Не знаю, о какой туфле вы упомянули, – обратилась Нэя к Рудольфу как к постороннему, – мои туфли Олег мне уже давно притащил.

Ни Антон, ни доктор, её не поняли, а Венд ухмыльнулся, – Так это ж Сурепин ворует туфельки у местных девчонок на пляже, чтобы потом они выкупали их за поцелуи. Он часто отсыпается в том отсеке после патрулирования в горах, а я на туфельку женскую едва не наступил…

– Может и так. На то там и ваша приёмная для желанных гостей.

– Вряд ли гости Сурепина могут быть лично для меня желанными. К тому же, у него нет таких полномочий, чтобы принимать там гостей. Рылом не вышел.

– Чем?

– Лицом.

– Да. Его лицо в пятнышках всех отпугивает. Бедняжка…

– Бедняк, уж скорее, учитывая его пол. Коллекционирование женских туфель – местная аномалия передалась и ему.

– Кто же ещё коллекционирует женские туфли?

– Чапос. Да вот и Артур откуда-то притащил женскую туфельку. Говорит, в горах нашёл. Поставил на полочку.

Какое-то время молчали. Разговор уже не клеился.

– Хороша крыша, да маловата для моей большой головы, – произнёс доктор, отдавая шляпу Нэе. – Жарко тут, пойду-ка, окунусь ещё… – после чего бодро сбежал с холма вниз. – Присоединяйся, Антон! – крикнул он.

«Вот же деликатный человек», – решил Антон, но не сдвинулся с места.

– Сиганул вниз как жеребец, – прокомментировал уход доктора Рудольф. – И поплыл как резво. Молоток! Такой уж точно не заржавеет. В то же время подлинный юноша сидит без движения, как старик, и покрывается испариной. Иди уж, искупнись!

– А я, следуя вашему примеру, хожу купаться на лесное глубокое озеро.

– Пошли купаться? – спросил Венд, обращаясь к Нэе, – Я всё же научу тебя плавать, если тебе уже не шестнадцать… Чего тут торчать на жаре?

– Я не согрелась, – Нэя скрыла себя под нелепой шляпой. Видны были лишь капризно надутые губы.

– Купальное платье сними, мокрое же, – не отставал от неё Венд.

– И так высохнет.

– Иди туда, – он указал на стену из высоких кустов, откуда и сам недавно вышел, – Там, как за ширмой, переоденешься. Я подстрахую, чтобы никто туда не ломанулся…

– От тебя самого подстраховка необходима, – ответила она. Он пожал плечами.

– Не думаешь же ты, что мне в диковинку голые женщины? У тебя пузо и без того просвечивает. Антон подстрахует, если уж меня боишься. Да не сиди ты мокрой! Сжалась как…

– Договаривай уж. Так и скажи, как голопузый лягушонок, вылезший из лягушатника, – тут Нэя легла, задрала верхнюю часть своего купального костюма, а юбку приспустила, подставив обнажённую грудь и живот под каскад жарких лучей. – А мне как раз жарко! Так жарко… – она раскинула руки, и одна из рук легла на колени Венда.

Антон невольно отодвинулся, поняв, что стриптиз рассчитан не на него уж точно. Тогда как Венд без всякого стеснения придвинулся к ней впритык уже, озирая её затуманенными глазами и не беря в расчёт присутствие Антона. – Тогда пошли в «Лабиринт». Там хотя бы прохладно…

– Лягушонок хочет как раз тепла, – она закрыла лицо огромной шляпой. Рука Венда прикрыла одну из её бесстыдно раскинувшихся в стороны грудей, лаская её на глазах опешившего от такой вот сцены Антона. Нэя лежала неподвижно, скрыв лицо шляпой. И не препятствовала Венду.

– Ты же хотела, чтобы я пригласил тебя в гости? – он стащил шляпу с её лица и прикрыл ею грудь, догадавшись вдруг, что и Антон видит беззащитно-оголённые перси, будто бы устыдившись за неё, тогда как сама обладательница всего этого добра, синеглазая скромница, вдруг отчего-то утратила всяческий стыд.

– Перестань хулиганить! – произнёс Рудольф уже жёстче, – Ты тут не одна. Вставай и одевайся. Пойдёшь с нами, Антон? У меня огромное блюдо черешни есть. Ребята притащили. А ещё, Антон, те самые любимые тобою плюшки из столичного «Дома для лакомок»,– он уж и не знал, каким образом заманить её к себе в гости, догадался Антон. Задача заключалась в согласии Нэи, а уж по ходу дела он нашёл бы предлог отвязаться от Антона.

– Рад, что ребята настолько вас любят, заботятся, – заметил Антон. – Только ведь я как-то не оценил, если честно, местный и кислый гибрид Арсения, названный черешней. Оскомина-то мне к чему?

– Как хочешь. Нам больше достанется. Идём? – обратился он к ней, но уже без прежней просительности, решительно смахнув дурацкую шляпу в сторону и сделав попытку натянуть верхнюю часть купального костюма ей на грудь. Она отпихнула его руки.

– Не прикасайтесь! Вы, кажется, не мой муж, чтобы заявлять на меня право собственности. Никуда я не пойду! – она, продолжая цепляться за шляпу, вытягивала её из захвата Венда. – Отпусти! Поломаешь, а мне платить Лате за эту безвкусицу! Антон, подтверди ему, что мы с тобой спешим и уже договорились сегодня ехать в столицу, где я оплачу жрецу часть денег для приготовления ритуала в Храме Надмирного Света…

Антон сразу же понял её маневр для защиты от атаки Венда, но потерял дар речи от её спонтанного экспромта. Грудь продолжала ослеплять Антона своей белоснежной красотой Снегурочки, хотя Снегурочки и не целомудренной. Он не мог резко отпереться от всей этой чуши, ощущая её нервозный трепет даже без всякого к ней прикосновения, – трепет перед Вендом и невозможность тому противостоять. Для чего и цеплялась за Антона, как за спасательный круг.

Но Венд тоже не вчера родился. Он оскалился в улыбке, не сулившей ничего доброго, – Антон подождёт, пока не определимся с нашими отношениями. Пошли! – голос звучал уже не просительно, а повелительно.

– Чего определяться? Ко мне вчера приходил один тип из Управления делами по недвижимости города и сказал, что ты ему обещал в скорейшем уже времени освободить здание от всей этой ерунды, что излишняя для такого места…

– Тебя намеренно вводят в заблуждение.

– Такие попытки никогда и не прекращались.

– Вот и повод для того, чтобы обсудить нам твои же насущные проблемы. Необходимо усилить охрану здания с прилегающей территорией более основательно, чтобы не шлялись разные провокаторы, прелюбодеи и воры в том числе. Не превращай своё же предприятие в притон, где покупают себе девок за твоей спиной, мечтательница! Выкини большую часть из этого девичьего сброда и прекрати свои нелепые игры в самодеятельный театр! Нашла себе место для театрализованных постановок. Кто работает и шьёт, – не о них речь. А эти, перелётные птички по чиновным постелям, чего там околачиваются?

– У меня нет ничего подобного! Какой притон? Все мои служащие скромные девушки и задействованы на рабочих местах. Те, кто не обладают мастерством пошива и вышивания, так содержат в порядке и чистоте обширные помещения «Мечты», облагораживают садовую территорию и выполняют прочие подсобные работы…

– Для этого есть садовники и уборщики. Я же знаю, что это Цульф навязывает тебе всю эту перелётную стаю, но подставляет при этом тебя, а сам отмалчивается, когда я потребовал от него прекратить набивать здание ненужными девицами. Ты сама же жаловалась, что тебе предъявляют претензии по поводу их вызывающего поведения в пределах города.

– Но… ведь я девушек сама выбираю, чтобы… чтобы превратить банальную распродажу в театрализованное действо, праздник… – она беспомощно оправдывалась как перед неподкупным судьёй и ждала поддержки от Антона, глядя почему-то на него умоляющими глазами. Но Антон и знать не знал, что там у них и как в этом здании устроено.

– Поначалу ты повелась на эту затею, а потом Цульф уже сам стал навязывать тебе так называемых актрис всем известного жанра. Тебе не жалко разве, что они выжирают приличный куш от плодов твоего честного и нелёгкого труда?

– Ну… так и поговори с ним, а я не могу…

– Я поговорил с ним уже в другом жанре общения, так что он под стол свой залез и долго боялся оттуда вылезать. Потому и сообщаю тебе, что ты вправе выставить этих вертлявых дармоедок прочь и освободить себя от их содержания и ненужных тебе затрат по устроению так называемых праздников с демонстрацией их красот под предлогом показа изделий твоей «Мечты». Для этого витрины существуют. И что же ты не замечала, что ни девушек, ни женщин на твоих показах не бывает? Одни тролли мужского облика и набивают твой демонстрационный зал. Вывернулись, озабоченные скоты-эстеты… и безупречны как бы, и свою неумеренную похоть прикрыли. А все претензии со стороны благонравных жён к тебе, дурочка…

– Тебе Лата-Хонг об этом рассказала?

– Неважно кто.

– Как же нет женщин и девушек? Очень многие приходят, потом распродажа… Ты побил Цульфа?

– Нет. Всего лишь тряханул его слегка. Если бы ударил, он бы дышать перестал, чего доброго. Реанимируй его потом…

– А как же теперь… если он будет мстить?

– Никто не посмеет! Тронуть тебя это всё равно, что меня. А кто тут на такое способен? Сообщаю тебе, никто!

– Тогда, зачем же приходили те чиновники с отвратными лицами, или кто они уж там, не представились…

– Оказывают воздействие на тебя, чтобы ты сама, по доброй воле как бы, отказалась от своей «Мечты». Решили, что ты и есть главное препятствие для того, чтобы им вернули здание. Да я эту хрустальную избушку в пыль разрушу, а им не отдам! И холм срою, раз уж и он моя собственность. И учти, я скорее устрою там для них поле для погребений, чем позволю тебя тронуть.

Вместо того, чтобы уйти как Франк, Антон всё решал, не будет ли выглядеть его поспешный уход за предательство их дружбы? Она уж точно не хотела оставаться с Вендом наедине.

– Пойдём? – Венд протянул ей руку, чтобы помочь встать.

– Никуда я с тобой не пойду! Антон, пусть он уйдёт! Скажи ему… – она вглядывалась в озеро испуганно-расширенными глазами, не видя, что Антон превратился в истукана, ничего не понимающего, да и не желающего становится участником чужой ссоры, где третий всегда лишний, – Где же Франк?

– Ещё одним защитником обзавелась? Не с ним ли решила отправиться в гости к небесному отцу? Куда же подевалось твоё аристократическое достоинство? Чего ты выставляешь тут всем на обозрение свои сиси, стыдливая ты моя мечтательница! Или решила устроить конкурс на самую красивую шлюху «Лучшего города континента»? – Венд с заметной силой схватил её за руку повыше локтя в попытке принудить встать. Как он намеревался поступить дальше при её сопротивлении, если она не собиралась ему подчиниться и пойти в указанном направлении, Антон не понимал.

Венд еле подавлял свою ярость, – Встать, я сказал! – он точно попутал территорию отдыха с дислокацией места своей службы, обращаясь к ней командным голосом как к своим подземным и порой выходящим из режима послушания «космическим воинам».

Реакция Нэи была взрывной. Она стала бить его чужой шляпой, невесомой, но довольно жёсткой от пропитки особым составом, – по рукам, плечам и голове. Лицо исказилось, будто она хотела зарыдать.

– Больно же, очнись! – прошипел он и выдернул шляпу из её рук, запулив в сторону озера. Шляпа белой кружевной птицей плавно опустилась на прибрежные кусты. Рудольф приложил ладонь к шее, с заметным удивлением рассматривая собственную кровь, – Поцарапала, сука…

Вскочив и прихватив верхнюю одежду, она побежала по косогору в заросли лесопарка, размахивая платьем как флагом, будто отмахивалась от приставучих насекомых. Венд попытался скрыть усмешкой свои подлинные чувства. Антон встал, испытывая неловкость от того, что попал в эпицентр их взаимно-неприличной бури. Он пошёл следом, но не за Нэей, а просто потому, что тропинка была одна.

– Эй! – крикнул ему Венд, и когда Антон обернулся, он швырнул ему туфельки. Подняв их, Антон решил её догнать. Внутри они были белые атласные и удивляли своим маленьким размером.

Антон – исповедник поневоле

Но никуда не пошёл, а вернулся, – Рубашку забыл, – а сам сел рядом с Вендом, разглядывая розовую туфельку, – Туфелька Золушки.

– Инфузория-туфелька, как раз твой объект для изучения, – продолжал насмешничать Рудольф, но был задет, и всё его предыдущее поведение напоминало выходку нелепого подростка, испытывающего комплексы перед недосягаемой девушкой.

– Почему же? Она настолько примитивна?

– Они все мнят себя Золушками, пока жизнь не выпихнет их из иллюзорной кареты в пошлую тыкву.

– За что вы так? – спросил Антон.

– Что? – спросил Венд.

– Оскорбили её, – ответил Антон.

– И не думал даже, – ответил Венд.

– Если ваша девушка сука, то вы, исходя из логики, кобель, – с подчёркнуто спокойным безразличием произнёс Антон.

– А ты сам? – презрительно спросил Венд, – Перекрёстным опылением занимаешься с девушками, как цветок? Можешь её брать себе. Я не препятствую. И старина Франк может вступить в конкурентную борьбу с тобой. Фея «Мечты» того стоит. Берите оба, по очереди, как договоритесь.

– Шеф, а вам голову не напекло? – Антон еле удержался, чтобы не сказать чего похлеще. – Если девушка не приняла приглашение, что называется, тет-а-тет, это не повод так себя вести.

– Беги, догоняй! Чего медлишь? Как же надоело всё это лицедейство…

– Зачем мне её догонять, а уж тем более брать? Она сама всё решит…

–«Она, сама», – передразнил он, – решать могу только я! Конечно, я шучу. Я не собираюсь её отдавать ни тебе, ни тайному похотливцу Франку. Она слишком дорого мне досталась. И не в отвлечённо-сердечном смысле так, а в самом что ни на есть материальном смысле! Сумму в местных дензнаках даже озвучивать не буду, чтобы ты не рухнул от потрясения.

– И у кого же вы её выкупили? – Антон не верил своим ушам, принимая его слова за бред. Точно перегрелся.

– У Судьбы. А та разжала свои неумолимые ручищи и вручила участь этой маленькой неудачницы мне, как мою уже добычу. Никому в этом мире она не нужна, кроме меня. Ради неё и выкупил этот аквариум на холме в Главном управлении города. Это теперь они спохватились и принялись оспаривать сделку. А я им пока что деликатно дал понять, кто они есть в сравнении со мной и чем может обернуться для них попятное движение. Вполне реальной перспективой принять позу рака, сугубо в земном и архаичном смысле…

– Но ведь это здание построили земляне, а не трольцы…

– Да. Но его же и подарили здешним воротилам в качестве взятки за некие услуги. И уже эта почтенная шайка коллегиально вознамерилась продать здание жрецам Надмирного Отца, но те поскупились, сочтя цену безумной, требуя себе же безумных скидок, прикрываясь душеспасительной и столь необходимой заботой о здешнем народе. Их послали за стену далеко и навсегда, пообещав и без них справиться. Спустя годы те же дельцы, частично вымершие, а частично замещённые потомками и другими умниками, окопавшимися тут в статусе управленцев, уступили архитектурный и законсервированный шедевр мне, так и не придумав, как его использовать не только плодотворно для общества, но и себе во благо. Красота здания сыграла с ними злую шутку. Назначить реальную цену так и не сумели, боясь продешевить, пока в этой диковине перестали нуждаться те, кто и хотели поначалу. А потом желающие иссякли, когда тут возникла строительная организация из разряда «дёшево и сердито». Из-за неподъёмной аренды к будущей «Мечте», в те годы безымянной, и близко никто не подходил. Здание постепенно приходило в плачевное состояние, заброшенное из-за перекосов клановой, а не плановой, экономики. Но возник сказочный трюкач, Али-Баба, то есть я, и купил его за мешок слёз.

– Каких слёз? – опешил Антон.

– Каменных. Слёз Матери Воды. Алмазов, если ты не в курсе, что это. Так что цена есть у всего.

– Разве алмазы ваша личная добыча?

– А чья? Твоя что ли? Под моим началом экспедиция и обнаружила подземные бункеры, набитые алмазным сырьём, на Хрустальном Плато. Ещё во времена Разумова было… Или ты думал, что мы сами размахнулись тут с разработками кимберлитовых труб, чтобы ребята не ожирели? Ты разве видел в пределах досягаемости вокруг занятой нами территории хоть один карьер для добычи такого вот специфического сырья?

– Кажется, нет…

– Не кажется, а не видел. И не мог видеть. Такие древние карьеры есть в пределах зоны, что и прозывается Хрустальным Плато. Да и ты и не был никогда на Хрустальном Плато. А это целая страна. Хотя и мёртвая в смысле человеческой живности. Моя инициатива была исследовать подземные уровни заброшенных городов, моя и находка. Так что и малая часть прибыли моя. Можешь вместе с Арсением организовать свою уже экспедицию, якобы для сбора редкой флоры, а уж карты необходимые я тебе подкину. Вдруг и найдёшь ещё какую тайную пещеру инопланетного Алладина? Но учти, духи, охраняющие подобные пещеры не выдумка. Там многие пытались рыскать, да мало кто оттуда вернулся.

– Вам, похоже, даже местные пещерные духи покровительствуют…

– Можно и так сказать. Не трогают, во всяком случае.

– Вы реальный человек-загадка, – не то восхитился, не то пошутил Антон.

– Так и есть. Реальный человек с планеты Земля. Потому и загадка для тех троллей, у кого неплохо работают аналитические зоны мозга, усиленные интуицией. Но редко так бывает. Аналитики, как правило, не обладают интуицией. Это качество развито у тех, кто занимается как раз не анализом, то есть расщеплением реальности, а её синтезом. Чем одержимы как раз люди творческого склада личности. Ты же пока что на здешних социальных весах ноль целых, ноль десятых и ноль сотых тоже.

– Нищеброд во всех смыслах.

– Почему же? Ты волен по своему карману выбирать себе других из тех, кто и живёт в этом «Лучшем городе континента». Здесь всё есть, но за плату, как ты и сам теперь понимаешь. Можешь и на «Мечту» посягнуть, на любую из свиты моей мечтательницы. Моей! Уловил посыл? Их там чуть более, чем достаточно, живых куколок, увлечённо занятых самопродажей. И осуждают их лишь ради внешнего приличия, поскольку тайная закулиса города, мужская и похотливая, как и все трольцы, решила ввозить их сюда под прикрытием развития высоких и сугубо эстетических запросов у здешнего женского населения. Уж ясно, что не Нэя всё это организовала, хотя она, святая простота, может и обольщаться по поводу своих талантов и деловых качеств. Не догадался, чего ради они там толкутся и визжат у всех на глазах? Ни черта не делая? И всех раздражая? Или ты думаешь, что ради того, чтобы местные куропатки стали как Колибри, вся эта затея?

– Как же вы сразу-то такое позволили, шеф? Завуалированный разврат для касты управленцев города?

– А как я такое запрещу? Я всесилен? Этот компромисс изобрёл Инар Цульф, чтобы соорудить внутри этот храм заземлённого, а не небесного благолепия. Иначе не позволили бы. И что теперь прикажешь делать? Всех вышвырнуть прочь и самому там жить как феодал в своём персональном замке? И на хрен мне эта мастерская была бы под одной со мной крышей. И Нэя могла бы там просто жить, да и кто угодно из наших, в том числе и ты мог бы при желании. Но разве она стала бы жить там одна, да ещё бездельничая? Ведь я из-за своей специфической жизни, тебе известной, редко там появлялся бы. Или ты смог бы там жить? А то давай, обсудим эту затею, если уж ремонт всего сооружения и устроения прилегающего ландшафта обошёлся в ещё один мешок, полный каменных слёз.

– Мы к такому не приучены. Как и девушек покупать…

– Вот именно. Мог ли я на Земле и думать, что буду тут всё одно, что шейх-самодур из давности времён. Или вот анекдот, – всё оставить как есть, а самому там заселиться, и пусть думают, что хотят. Весь тамошний пчелиный улей мой! Но чтобы всех трутней женского пола выкинуть оттуда прочь. И никто уже не посмеет туда сунуть своё похотливое рыло. Как тебе такой расклад? – он веселился напоказ, скрывая чувство острой постыдной обиды. Избили, унизили столь позорно и прилюдно. Антону вместе с ним хотелось провалиться под почву холма. И как можно глубже. Он разделял его стыд, но не гнев.

– Олег тут сказал, знай он ещё на Земле, как всё случится, он бы вышел добровольно из структуры ГРОЗ и не обернулся бы даже. Ужасно переживает, похудел настолько, что комбинезон на нём болтается как на жердине. Доктор Франк глядит на него такими глазами, что и мне плакать хочется. И что делать? – бормотал Антон, уже давно привыкнув к откровенному общению с Вендом.

– Однако же, неутешный страдалец Олег поглощает в столовом отсеке двойные порции, спит богатырским непробудным сном, так что постоянно просыпает и на службу является с опозданием на часы. А я не могу ввести его в рамки необходимой дисциплины, ибо Франк над ним крылья распушил как филин над своим раненным птенцом. Не тронь и без того истерзанную душу! А этот птенец болезный постоянно околачивается в пределах изукрашенной «Мечты». Без всяких трат, надо заметить. Его любят из-за побуждений благотворительности, поскольку он молод и хорош собой. И похудел он лишь из-за чрезмерности в сексуальных утехах. Какие там переживания! По ночам шляется, на службе дрыхнет, как утомлённый сытостью бык на лужайке. И ведь слова не скажи! Один ты у нас в отшельничество ушёл. Монашество, что ли, принял?

– Смешно. Только смеяться совсем не хочется.

Испытывая ответное злое чувство к Венду, Антон встал и пошёл, не оборачиваясь, сдерживая себя от желания наброситься на наглого «отца» и распорядителя теми, кто жил внизу. Но спохватился, что оставил на холме свою рубашку и опять вернулся. И опять упрямо сел рядом. Поспешно уйти означало признать превосходство Венда, в чём бы оно ни выражалось.

Как Рудольф раздражал Антона

– Я так и не искупался, – сказал Антон. – Не пойти ли нам вместе на то, глубокое лесное озеро?

– Пожалуй, – согласился Венд, – только давай для начала увлечём за собой двух ундин, чтобы не было соблазна друг друга утопить. Вон они! – он указал на стройную Иви, так и не скинувшую с себя своё платье, чтобы искупаться, и её мать в безразмерной тунике. – Скучают без мужского сопровождения и в воду боятся сунуться. Что разумно с учётом повышенного уровня тестостерона у здешних троллей. Могут ведь и притопить ненароком от усердия. А уж мы-то с тобой будем соблюдать все правила безопасности в водной среде. Ты возьмёшь себе юную лаборантку Арсения, уж коли с ней знаком, а я, так уж и быть, согласен на маму. Если уж быть честным до конца, я что-то засиделся в постниках и молчальниках. Как бы и впрямь не пожухнуть в апогее своей мужской и сочной зрелости. Ты ведь не ханжа, не мальчик, коли в мужьях успел побывать? – Венда несло от еле удерживаемой досады на убежавшую Нэю, а отыгрывался он на Антоне.

– Эта мама как надувной матрас, зацепись за такую и не утонешь, – пробурчал ответно раздражённый Антон.

– Думаешь, старик-боровик Франк любит женщин как-то иначе, возвышенно, в отрыве от этой чавкающей всепожирающей похоти? Да и женщины… думаешь, они любят иначе?

– Не заметил я у доктора никакого устремления в похоть, как вы выражаетесь.

– Ну да. Высокоинтеллектуальный мечтатель, стоящий на вершине своих прожитых лет, на Монблане премудрости. А эта, что внизу распустила свои длинные волосы, якобы почтенная матрона и безупречный местный функционер – ша. Она делает вид, что лишена пола, но её тело живёт своей, почти обособленной жизнью, всё трепещет и взывает к чему? Да к тому же самому. И где тут мечта? Но как им нужна игра, кисея фальши. Всё скрыть так, чтобы всё было очевидно.

– Вы женоненавистник, что ли?

– С чего бы это? Прежде я тоже считал, что местные женщины иные, а оказалось, они от наших ничем не отличаются. Такие же ломаки все. И шлюх, вдохновлённых исключительно природой, а вовсе не бытовой бедой или нуждой, как принято думать, тут полно.

– Шеф, вы с аудиторией просчитались. Мне это не близко.

– Ну да. Ты, как и Франк, высоколобый чистюля. Я видел, как вы с Франком облизывали милую мечтательницу в своих чистых мечтах. Глаза же всё выдают, Антон.

– Красота невольно притягивает даже без всяких особых помыслов. Если вы об этом. Но и само сексуальное влечение, если оно есть у доктора, что в нём гнусного? Нэя молодая, красивейшая женщина. Не замужняя.

– Что для Франка так, можно сделать скидку на его возраст, а ты тоже находишь её красивейшей? Не так уж она и молода по местным меркам. В том смысле, что в их представлении она только рабочая пчела, и уже никогда не найдёт себе мужа. Девушек берут тут для производства детей очень рано. Но она в некотором роде замужняя. Пусть Франк не обольщается.

– Кто же муж? Вы, что ли?

– Что ли, что ли, – передразнил он и выхватил туфельку из рук Антона. – Ты спишь на ходу, что ли, если не внял тому, о чём я тут распинался битый час перед тобой?

– Если вы купили этот холм вместе со строением, то с чего решили, что и живые души, там работающие, все стали вашей собственностью? Кажется, Нэя, творческая женщина, там работает, оплачивает какие-то налоги и прочее, что положено, и ни от кого не зависит.

– Вот именно, что тебе так лишь кажется. Все воспринимают эту «Мечту» как мою персональную причуду, потому и Нэю не трогает здесь никто. Здесь такая скучища, такая сонная одурь у меня от этой жизни за столько лет машинного однообразия внизу и такого же шаблонного жития вверху, всё наизнанку, все мысли. Что думаю, то и говорю. А ты судишь, не понимая ни хрена! – он сунул нос в туфельку, в её глубину. – Даже туфли благоухают. У меня уже дыхательный спазм от такого избытка цветочного аромата. Хочу понять её подлинный сущностный запах, женский. Вот видишь, она тоже лицедейка, как и все прочие женщины. Но я вовсе не считаю, что это плохо. Они маскируют себя в нечто, что выше их довольно-таки убогой природы, откровенно посмеявшейся над женщиной особенно безжалостно. Уподобляют свои голоса птичьим трелям, платья цветочным лепесткам, тщательно прячут в своих пёстрых тряпочках свою природную постыдную суть, пусть она и сильнее их же самообмана. И когда женщина теряет разум, соглашается быть публично уже практически голой, бесстыжей, не скрывая уже ничего в угоду вовсе не мужчинам, а наиболее грубой и уродливой их разновидности – мужским скотам, то становится настолько жалким уже созданием, любить которое уж точно никак невозможно. А ведь она подательница жизни. Не от того ли люди перестают любить друг друга, не ценят саму жизнь, что перестают преклоняться перед той, кто и есть источник самой жизни. Поэтому я не люблю женщин, а жалею их. Ты-то как тут выживаешь?

– Как все.

– А как все? Знаешь разве? Мираж свой нашёл?

– Нет. Но найду.

– Надеюсь, она найдётся не там, где свой мираж нашёл Олег. Вот ты его друг, а ничего не знал. А ещё говоришь, как все. Что ты знаешь обо всех? И эта фея – пряная бабочка? Если бы не я, догадываешься, где бы она сейчас была? Кому нужны тут люди? А красивые девушки они тут товар. Для тех, у кого есть возможность их покупать. Вот и таскают по очереди, у кого власть и деньги, пока не истреплют, после чего им светит свалка за границами их ничуть не обустроенного мира, мало чем от этой свалки и отличающимся. Думаешь, мне их не жалко? Тех, кто за стенами? Но много мы тут смогли? Дали им райскую гармонию? А сколько поубивали уже. Вот ты? Сумел девушку свою сберечь? Да ладно. Не каменей. Я только хотел тебе напомнить, что ты сам здесь не лучше прочих. Не возносись своей гордой душой над теми, кто в отличие от тебя живёт здесь почти два десятка лет. Вот я здесь обитаю восемнадцать лет. Мог я тут остаться прежним? Если Олег изменился за пару лет? На всю базу у нас остались лишь два монолита, без трещин и изъянов, ты и доктор. Как это ты тогда сказал, религиовед по совместительству: «Дурная среда развращает добрые нравы». Ты почему не смог уничтожить личного врага, убийцу жены? Или был рад, что тот освободил тебя от ответственности за ту, кто уже надоела? Позволил остаться твоей совести ясной? Да ещё и благородной страдалицей за уничтоженную жизнь ненужной тебе жены? Ты ведь мальчик. Зачем тебе она была нужна? Сделал благородный жест. Но быстро приелась, и сам ты не понимал, что с ней делать. Ты же вечно торчал в горах. А она бродила тут в садах и лесах одна. Она не та, кто заставляет душу вибрировать, а тело стонать. Ведь верно? Я знаю, о чём я говорю. Я бы с нею дня не пропел. Уснул бы сразу. Удивительно, как ты против Нэи выстоял, не упал в её зовущие объятия? Даже старый пень Франк пустил цветущий побег вверх.

– Шеф, вы ревнуете, что ли?

– Что ли, что ли. А ты что, никогда не ревновал девушку? Был готов уступить её всякому, что ли?

– Думаю, что ни Франк, ни я вам не соперники. А где он, кстати? Не утонул ли?

– Уж, конечно. Соперники тоже. Хрыч и молокосос. Один спит от усталости и видит грёзы уходящей жизни, другой ещё и не просыпался для подлинной жизни, хотя едва не сгорел заживо, упав сюда. Вы не живёте реальным, и ты, и Франк. Вы любите миражи, свои думы о прекрасном и гармоничном мире, но не сам этот мир. В отличие от тебя, он отдыхает на том берегу. Поскольку опыт жизни научил его быть сообразительным в подобных ситуациях.

Антон порывался уйти, но не хотелось уйти нелепым и осмеянным. Бегство Нэи вызвало взрыв раздражения у Рудольфа, и он не мог никак остановиться, как многие нервные люди, даже устав от гнева, не могут быстро успокоиться.

– Вы бы сами, шеф, прошли курс восстановления психики. Мне советовали, а о себе подумать некогда?

– Я всего лишь даю выход негативу, потому что его слишком много в жизни.

Антон явил в своём лице помеху для их примирения, в чём и не сомневался Рудольф. Если бы он слинял как Франк сразу…

Антон не ушёл умышленно. Он мешал Венду, вовсе не нуждаясь в фее «Мечты», как подозревал ревнивый обидчик. В последнее время она осунулась, в глазах грусть, и надо было быть камнем, чтобы того не замечать. И ревность грубияна шефа происходила от его же собственной нечуткости, непонимания, что для прекрасной модельерши из зеркального кристалла не существует других, подобных этому, запорошённому «звёздной пылью» «звёздному воину», и давно тут упавшему в уже местную пыль.

Бирюзовая вода, казалось, отражалась как в зеркале в недобро насмешливых глазах Рудольфа. Он щурился от света, отражённого озером. Антон поднял две розовые туфельки с вышитыми на них цветочками. Они были трогательно подобны своей изысканностью хозяйке. Даже не верилось, что их носила живая девушка, что они созданы для ходьбы, а не для витрины сувенирной лавки.

– В «Мечте» целая комната занята обувью. Эти женщины ни в чём не имеют чувства меры.

– Проверял, что ли? – процедил Венд. – Уже и вхож в интимные покои?

– Нет. Олег рассказывал.

– Олег? – Венд присвистнул. – И этот тоже стал ночным стражем «Мечты»?

– Нет, – опять же простодушно ответил Антон. – Его подружка Эля как-то провела для него экскурсию по этому хрустальному дворцу. Олег очень любопытный, а та похвасталась ему, каким богатством обладает их модное заведение. Любая девушка из «Мечты» имеет право подобрать себе любую обувь, какую и привозят для них всех из столицы целыми фургонами. Буквально так. Олег так и сказал: «Не стоило бы тратить столько средств на избыточную роскошь, когда многие женщины Паралеи не могут порой купить себе и своим детям и одной пары обувки». Девушка сообщила, что хозяйка постоянно отдаёт часть прибыли в «Фонд процветания страны». Как тут и положено для всех, кто не бедствует. Но весь вопрос в том, кто именно распоряжается всеми этими фондами? Олег посоветовал помогать лично, из рук в руки, так сказать, поскольку бедных людей и искать не надо. Стоит лишь покинуть пределы стен этого «Лучшего города континента». Олег страдает почти физически от их социальных перекосов. И если на Хрустальном Плато обнаружены такие залежи сокровищ, почему бы не оказать поддержку бедным слоям населения? По возможности, конечно…

– Так с чего взял, что мы никому тут не помогаем? Можешь и сам этим заняться. Кто мешает? Обратись к Франку. Он в этом смысле очень деятелен. Только ведь, не в этом и проблема. Система тут порочная.

– Хозяйка «Мечты» так и сказала Олегу, когда он и ей выговаривал за избыточность потребления, тогда как многим людям не хватает и минимально необходимого. Дескать, можно целыми машинами привозить еду и одежду в бедные кварталы. Все деньги и все наличные силы на это потратить, но это не спасёт народ от бедности. Тогда как ей за целую жизнь никто из посторонних ничего не подарил и не отдал за просто так. Но выходит, это не совсем и так. Вот вы же подарили ей настоящий дворец, еда у них отличная и бесплатная, как я понимаю, не за счёт каких-то там фондов…

– Так Олег ходит туда обрабатывать их невежественное сознание? – рассмеялся Венд.

– Так отнесёте туфельки? – спросил Антон, делая попытку уйти.

– Я не лакей, чтобы таскать ей обувь.

– Лакей? Это-то кто ещё? Словечки у вас в ходу странные весьма.

– Историзм, – пробурчал Рудольф, – человек-невольник, если никогда не изучал историческую литературу.

– Чего я буду изучать то, что стало прахом. Мне на мысли о собственной жизни времени не хватает.

– Наш земной прах неведомым образом кто-то воспроизвёл в живую модель на космическом принтере на Троле.

– Кто бы это мог быть? Зачем?

– Может быть, неведомый Творец-программист наказал их за неправедные прошлые воплощения на нашей Земле, создав для них Трол? Я-то уж точно знаю, за какие прошлые мерзости тут замурован.

– Пойду, – повторил Антон, ничуть не имея настроя на метафизическую волну, – Занесу ей башмачки, хотя я тоже не этот, как вы сказали, «лаковый невольник». А чего он был лаковый? Расписной, что ли? Вроде живого сувенира для украшения?

– Сам ты расписной сувенир.

– Ага. Пустоголовый то есть? Может, желаете ей что передать?

– Что бы это ей передать?

– Ну, например, попросить прощения.

– За что это? – спросил Венд, отворачиваясь.

– Вам виднее. Это не моё и дело.

– Именно. Исповедник. Ты давно стал ей как подружка. Антуанета ты, а не Антуан. От скуки, что ли, играешь в подружку? Скорей, давай ищи свой мираж, чтобы стать всё же мужиком. Если уж твоя жена не сумела разбудить тебя от детства. А кстати, ты знаешь, как в старину на Руси называли любовника замужней женщины? Однодырник! – и он захохотал.

Вернулось желание ударить, и Антон повернул к Рудольфу побледневшее лицо. Но уткнулся в остро заточенные лезвия его зрачков. Рудольф просчитал его импульс и был готов ответить. И Антон отступил назад. Дело было не в трусости перед Рудольфом. И понимание, что ответный удар будет сильнее, чем его собственный, не было той причиной, что удержала его. Нанести удар старшему по званию и по возрасту было невозможно, если только отказал бы самоконтроль. А он сработал. Воспалённый взор Венда также утратил своё металлическое острие. Он засмеялся, но над кем? Над собой? Над Антоном?

– Хороши бы мы с тобой тут были, как скатились бы кубарем вниз с косогора в грязную лужу, да ещё и на детей! – и он захохотал. Антон не разделял его неожиданного веселья. Но тоже остыл. Смех Рудольфа всё перевёл на уровень несерьёзной перепалки. Представить драку на глазах местных жителей было невозможно. И что могла изменить драка в характере этого человека? Ничтожный повод мог стать причиной грандиозного скандала.

Назойливое мельтешение Латы

– Насколько же эта тролиха недурно сложена, – без всякого перехода произнёс Рудольф, переключив внимание на ту самую женщину со шляпой, мать Иви. Она сама, или помог кто-то, достала шляпу с макушки куста и держала её в руке. Иви покинула мать одну, уйдя вдоль протяжённой полосы песков в поисках места для купания, где не столь теснились купающиеся. Насколько знал Антон, Иви отлично плавала. Будучи девушкой раскрепощённой, – в меру местных установок, конечно, – она и Антона не обделяла своим, порой назойливым, общением в рабочие часы. Мать Иви расхаживала вдоль кромки озера в коротком и облегающем купальном платье, скинув где-то свою объёмистую ширму. Она распустила длинные волосы, выставив их ради привлечения внимания к себе, но делая вид, что устроила их просушку от влаги. Тогда как не окунулась ни разу. Но может, и окунулась, а он не заметил, не имея ни малейшей склонности наблюдать за местными «ундинами».

– Ждёт вас, – поддел Рудольфа Антон, – чтобы вместе с вами и окунуться в манящие воды. А моя ундина уже уплыла, не дождалась…

Сливочные, женственные, гладкие плечи, округлые руки и очень стройные ноги, а также выпуклые и девические по виду полусферы впереди, наверное, и могли очаровать мужчин зрелых, но уж точно не Антона.

Женщина заметила их внимание и заметно взволновалась. Она бережно положила свою чудовищную шляпу у своих ног, гордо расправила плечи, тряхнув волосами. Приподняла руку, как бы посылая знак приветствия наблюдателям, сидящим на холме. Но поскольку никто и не собирался её ответно приветствовать, она повернулась к ним спиной. Купальное платье оголяло её спину до самой талии. Аккуратная ложбинка, в которую и был уложен её позвоночник, и та же безупречная бежево-сливочная кожа, которую она продемонстрировала, убирая волосы в узел на макушке, заодно открыв и высокую шею. Со спины она бы и за девушку сошла. Зад умеренный, спортивно подобранный. Из воды вышел доктор, и женщина завела с ним разговор, смеялась, указывая на шляпу у своих ног. Доктор разводил руками, а потом увлёкся беседой с женщиной, и они уже вместе направились по кромке пляжа в сторону, уводящую от холма.

– Ишь, любезник, – прокомментировал Рудольф, – Всюду ищет общения.

Шляпа сиротливо осталась белеть на песке. Маленький мальчик тут же поднял её, попробовал носить в ней воду, чтобы поливать песок. От тяжести воды шляпа превратилась в бесформенную медузу, поля её обвисли, и мальчик бросил никчемную уже вещь на песок. Антон совсем по-детски засмеялся, отчего-то радуясь, что неприятной и собой красующейся тётке причинили такой вот ущерб. Пустячок, а приятно.

– Бедный гуманист и троллелюб Франк, – сказал Рудольф, провожая взглядом удаляющуюся пару, Лату и Франка, – Тут такая фигня, что она точно заболтает его до расстройства мышления вообще. У неё, как и у многих женщин, живущих в режиме аскетизма, произошла сублимация неудовлетворённых желаний в чрезвычайную якобы любознательность, с уходом в мистику и запредельность. Помню, как-то она залезла ко мне в машину, чтобы со мной ехать в столицу, и я реально чуть не сдох от её бесконечных и до одури бессмысленных рулад. Жаль, что тогда я не знал, как хороша она под своим балахоном, а то бы я быстро нашёл, чем заткнуть её рот.

– Чем? – опешил Антон.

– Тем, чего ей и не хватает, – усмехнулся Венд, – переживаниями острого сексуального характера.

– Вы бы смогли с такой? – поразился Антон.

– Нет, конечно. Но женщине порой достаточно и собственных иллюзий, что она внушает восхищение мужчинам, которые в действительности в ней не нуждаются. Такие игры бывают порой взаимно увлекательны…

– Талия у неё несколько заплыла, – дал свою оценку Антон.

– Эстет, – усмехнулся Рудольф. – Видишь ли, юношеская оценка подлинной красоты женщины часто ущербна. Даже на Земле она бы не затерялась в толпе. На такую вот яркую фактуру всегда есть ценители. Не имею в виду себя, всего лишь даю объективную оценку.

– Она холодна к сексу, – выдал Антон.

– Про секс-то откуда сведения? – Рудольф с любопытством развернулся к Антону, не веря собственным ушам.

– Так вокруг неё абсолютная пустота, как возле полюса холода. Её все в городе боятся. Мужененавистница. И никакая выгода, как и нелёгкое существование без всякой поддержки, не те причины, чтобы толкнули её прижаться к грубому мужскому телу.

– Так я не понял, ты же её не знаешь или как?

– Иви мне о том как-то разболтала, когда мы вместе завтракали в доме яств «Зеркального Лабиринта». Она и сказала, что очень устала от матери, а та к несчастью питает отвращение к мужчинам. И нет надежды, что свалит из дома, найдя себе, пусть и уличного, кота, займётся им, а её оставит в покое.

– Отвращение это самообман, выстроенная защита, вплоть до истерических проявлений. Истерика тоже род защиты для женщины, не ощущающей в себе точки опоры. Но никакая одинокая женщина на самом-то деле и не имеет в себе точки опоры. Если есть дети, она опирается на них, хотя они и сами нуждаются в опоре. Поэтому так непросто живётся детям, особенно мальчикам, в семье, где нет отца. Мать давит, а по сути, заваливается на ребёнка как на шаткую изгородь. Может и повалить, сделать неустойчивым на всю жизнь.

Затронутая тема детства без отца, была болезненной для Антона, – Моя мама никогда меня не давила. Наоборот, слишком баловала…

– Это тоже не очень-то нормально.

Антон не стремился обсуждать тему неполной семьи.

– В юности я, как и ты, тоже любил лишь худышек, – Венд вдруг переключился на тему о красоте женщин, – Но с возрастом начинаешь ценить и другие типы женской красоты. Например, Ренуар. Знаешь такого художника? Он был француз. Тебе это должно быть известно.

– Почему же?

– Раз уж ты потомок галлов по линии папаши, мог бы и ознакомиться с культурой своих же предков. Взбитые как пирожные, а одновременно воздушно-изысканные женщины Ренуара впечатляют по сию пору. Такие картинки отлично подходят для оформления коробочек для сладкого десерта. Вот что я всегда думал, разглядывая их в музеях. Женщины для потребления, своего рода лакомство, но лишнее для любителей здорового образа жизни, избыточное, как всегда избыточны сладости и прочие зефирно-шоколадные десерты… Холодная, говоришь? Так это потому, что её жизненные обстоятельства заморозили, хотя… и холодный десерт желателен в жару…

«Вот же альфа-самец»! – возмутился Антон, как бы и не за себя, а за Нэю.

– Но эти нелепые одеяния, что тут в заведении, не всегда позволяют дать объективную оценку женщине, – продолжал Рудольф. Вот если бы они так и по улицам фланировали, как здесь… хотя у них и без этого секс бурлит во всех затенённых углах и укромных местечках. Реальная свобода нравов зашкаливает, как и общественное лицемерие…

– Она старая. У неё взрослая дочь.

– Так и у меня взрослый сын и дочь выросла. Я что же, старый, по-твоему?

– Вам виднее, – раздражался Антон на то, что его втянули в обсуждение достоинств и личных тайн ненужной тётки. Никаких достоинств он в ней не видел, все её тайны тут же и отбросил. – Судя по вашему интересу к фигурам трольских женщин, уж точно старческим бессилием вы не омрачены.

– Ну, спасибо, что в сорок лет не причислил меня к старикам. На то и глаза даны, цветовод Кубани, чтобы созерцать окружающий мир во всей его многоликости.

– При чём же тут Кубань? И я никакой не цветовод.

– Почему ты назвал лаборантку любимой Арсения? Он что, опять пустился во все тяжкие?

– Арсений Тимурович никогда не заводит близких связей с девушками на работе. Девушка Иви всего лишь очень исполнительна и трудолюбива. Я это имел в виду.

– Да ну! Арсений не заводит? Он-то как раз тот ещё заводила…

– Пустопорожние разговоры. Или и у вас эта самая… сублимация.

– Всего лишь практика в родном языке, чтобы его не забывать, болван ты лаковый!

Женщина вернулась, где-то потеряв доктора Франка, или он сам её покинул. На холм он не вернулся, хотя его рюкзак и верхняя одежда так и валялись на траве. Лата устроилась неподалёку на свободной скамье, задрапировав ту своим пёстрым снятым балахоном, в свободной позе, как натурщица в ожидании своего художника, в тени дерева, не желая портить кожу загаром. Красота её ног притягивала взгляд даже без особого желания ею любоваться. Возраст в этом смысле ничуть её не затронул. Где ещё и показать себя окружающим, свою столь удивительно сохранившуюся молодую телесную упругость, думал Антон не без язвительности, но в целом равнодушный к длинноволосой тётке.

Венд поднял руку в жесте одобрения, посылая знак той, кого обозначил «ундиной». Определить её ни как толстуху, ни как эталон стройности, было невозможно. Вся красота сконцентрировалась в ногах, в выточенных коленях, удлинённых лодыжках, даже в ухоженных ступнях, аккуратно устроенных самой природой, – не маленьких, но и не крупных, а как раз ей подходящих. Антон отметил, что скамья расположена подозрительно близко к ним, и явно далековато от воды. Тётя точно не случайно тут уселась, а жаждала мужского внимания, уж коли его уловила. И как женщину одинокую, временем не потраченную, кто бы её и осудил? Она заметила прямое внимание к себе и сразу подобралась, неуверенно послав Венду на холм жест ответного приветствия. Улыбка казалась преувеличенной какой-то, из-за огромного рта, наверное.

Антон, испытал острое неприятие этой тётки, ни в чём перед ним не виноватой, – Похоже, что своего художника – оценщика в вашем лице она дождалась…

– Оценивать женщину не есть эквивалент желанию погрузиться в неё по-настоящему глубоко, – отозвался Венд, не сводящий взгляда с «натурщицы».

Антон поморщился, – Эта свирепая тётка вас и близко к себе не подпустит!

– Да ну? Весь вопрос в том, подпущу ли её я. Поторопись и ты, дело к вечеру. А то жрец закроет Храм бескорыстного небесного владыки, так и не дождавшись обещанных денег. Всё же советую тебе найти Франка и отправиться туда вместе. А то фея «Мечты» затащит к священной зелёной чаше тебя самого. И обретёшь ты себе ещё одну ягодку, но уже не пресную голубику, а черешню с твёрдой косточкой…

– Без моего согласия?

– Ты столько общаешься с ней, а так и не уяснил, какова она? Снимет с себя шляпку с ягодками и погонит в храм у всех на глазах. И попробуй сопротивляться… Не думаю, что ей нужен старина доктор с его молодым азартом. Другое дело ты, друг старый, но молодой по возрасту.

Антон подумал, что гордец ГОР никогда не простит ему сцену собственного унижения. Избиение шляпой это тянуло на вечное уже изгнание не только Нэи, но и его как свидетеля из круга приближённых. Но что он мог с этим поделать? Прощения, что ли, просить за их же собственные нелады? Антон встал и ушёл.

Как Нэя раздражала Антона

Недалеко от сиреневого кристалла на заветном бревне сидела Нэя. Она чертила на земле босой ногой загадочные узоры и быстро их стирала. Она ждала Антона, зная отчего-то, что он придёт. Антон протянул туфли. Она взяла и положила их в свой подол: – Что он сказал обо мне?

– Почему он должен был говорить о тебе?

– Говорил, я знаю. Что-то грубое?

– Почему так думаешь?

– Он же злится. Он очень эмоциональный, хотя и напускает на себя вид каменного бесчувствия.

– Злится-то за что? За пустяковую царапину…

Она взмахнула красивой рукой, как бы устыдившись собственной несдержанности, некрасивой драки, – Я его ненавижу! – она прижала ладонь к губам, пугаясь своих же признаний.

– Ты же любишь его.

– Никогда! Уже не люблю…

– Если ты здесь останешься, как ты спрячешься от него? Где? Он не из тех, кто прощает. Я знаю, что говорю. У нас там все те, кто осмелились ему перечить, быстро возвращались…

– Куда?

– На Родину. Откуда прибывали. Если такое происходит, то из профессиональных структур парня уже отчисляют без шанса возврата. Боюсь, и тебя ждёт возвращение в вашу столицу.

– Ты думаешь, он сможет так поступить? Опять приходил местный и злющий бюрократ. Сообщил, что добьётся закрытия этой безделицы по имени «Мечта». Сообщил, здание слишком уж дорогое и необходимое для более важных проектов, а он уже заручился поддержкой влиятельных лиц. Мне и Лата говорила, что есть люди, питающие надежду оттягать у нас это здание. Тот тип так и сказал: «Мы только Главу хозуправления Администрации города на место поставим, чтобы не лез нам поперёк дороги, а поддержка свыше у нас есть, уж будьте уверены. Владелец здания и этой территории также дал намёк, что такие вот активы его обременяют скорее. Он подумает о предложенной сделке, суть которой вам знать не обязательно». Неужели, Рудольф уступит им эту территорию и само строение? Но я и в этом случае ни за что не переберусь в его хрустальную башню, как он хочет… – она запнулась. – Ты же знаешь, что здание «Мечты» его собственность?

– Не уверен, что он так поступит. Это точно интрига.

– Да, – согласилась она. – А если нет, то я не боюсь. Люди не только в этом «Лучшем городе континента» живут… – но голос её дрожал. – Или ты думаешь, что я боюсь возврата туда, за стену, вкусив благополучия и комфорта…

– Да ты не переживай. Он в реальности вовсе не собственник, а лишь числится таковым. Для удобства нашей уже корпорации так решили. Никто и ничего у тебя не отнимет…

– Я нравлюсь доктору. Даже больше, чем можешь представить. Выберу его. И ваш шеф будет бессилен меня отсюда выпроводить. Буду законной женой доктора. А доктор сказал, что он, если бы его полюбила местная женщина, ради неё сделал бы всё и пошёл бы в Храм Надмирного Света. Тогда Рудольф не сможет уже ничего, доктор ему не подчиняется.

– Доктор сам сказал тебе о том, что хочет этого?

– Да. Доктор влюблён. В меня. Это странно, но факт.

– Как раз не странно. А ты?

– Я? В моём возрасте смешно говорить о любви. Мне надо думать о собственном устройстве, пусть на время. Но и сама наша жизнь не на время ли нам даётся? Когда-то в детстве я думала, что старые люди особый вид существ, что они всегда такие, и я не верила бабушке, что она была юной красавицей, как она меня уверяла. А теперь я понимаю, как быстро стареют люди, как незаметно это происходит. Просто однажды ты просыпаешься никому не нужной, не желанной. А доктор говорит, что уже купил ради меня дом в чудесном месте, на живописном берегу реки, где мы с ним… Ай-ай! Сколько же у меня теперь будет домов! Инар Цульф говорит, что около столичный дом моего первого мужа тоже в моём распоряжении, появись у меня желание сбежать отсюда. И Рудольф тоже купил мне дом! – она засмеялась вовсе не к месту, а потому что сильно нервничала, – Только Рудольф купил его мне на случай моего отселения отсюда. Сам-то он там жить и не собирается. Зачем ему? А Франк сказал, что в случае моего согласия будет отдыхать в уютном доме от своих подземелий, от вас всех, будет лечить местных людей, как делал это мой первый муж. Франк за долгое время стал тут сказочно богат по местным меркам. А я могу работать, могу бездельничать. Но мне скучно бездельничать. И вообще… я могу открыть салон в любом месте континента. Опыт уже есть. Но как говорила моя подруга из прошлой моей жизни, когда женщина оказывается на светлой стороне, у неё всего вдоволь, – и поклонников, и домов, и прочего добра, так что не знаешь, кого выбрать, где поселиться. Но стоит оказаться на теневой стороне, как всё пропадает неведомо куда. Ничего и никого…

– Значит, Рудольф не сочинял про доктора? Далеко же зашли ваши разногласия…

– Да, Франк мне говорил о своих намерениях, когда мы гуляли вечером у озера, что останется на Паралее навсегда ради меня. Как странно, что он тоже врач и не молод, как был мой муж. Но хочу ли я повторения того застывшего, хотя и красочного сна?

– Какого сна? – Антон перестал слушать, вдруг утратив интерес к ней и к её метаниям.

Его накрыло будто волной или внезапной стеной дождя. А когда ошеломление ушло, он увидел скалу в пространстве, которое отсутствовало здесь, но простиралось в его личном измерении. Девушка со скалы улыбалась ему, хотя тогда она этого не сделала. Она прикасалась к нему и сегодня на рассвете, перед самым его пробуждением юными утренними руками, обещая роскошный грядущий день. Она не лгала, и он ждал их встречи. Он сразу забыл, встав утром, и вдруг вспомнил это. Или она напомнила ему о себе, живя где-то в нём. Антон, даже не понимая, что это Нэя сидит рядом с ним, перебирал исколотые пальцы в чём-то несчастной, а ещё недавно такой счастливой швеи и художницы. Мало ли. Поссорились. Характер у Венда как погода над океаном. Лучезарная тишина может трансформироваться в чудовищную бурю. Накаты тёмных валов опрокидывали многих из тех, кто обманывался вначале и по неведению его мирным обличием, усмешливой искоркой глаз, всегда готовых явить с ног сшибающий гнев, если давали повод. Его боялись, хотя и любили. Поддавались отеческому обаянию, искренней задушевности. Люди любят сильных, легко прощая им обиды, снисходя к их порокам. Венд не поддавался однозначной оценке. Чем могла противостоять ему смешная, и как считал раньше Антон, избыточно засахаренная, недалёкая, как считал он же раньше, девушка. Но она была, как понял он впоследствии, добра, отзывчива, изысканно украшена не только снаружи.

– Жаль, – повторил он как эхо вслед за доктором. Соглашаясь с его оценкой.

– Что тебе жаль? – спросила Нэя, ловя его глаза, будто надеясь на то, что он даст разрешение её запутанным мыслям и чувствам. Но ведь это был её выбор, за который она и несла свою личную ответственность.

– То, что вы поссорились…

– Да не ссорились мы! Мы расстались. Во всяком случае, я так решила. Ты же видел, как он ко мне относится? Как будто я особая дева. А я потомственная аристократка!

– Тем более… Я пойду, – и он встал.

– Мне тоже жаль, Антон.

– Чего тебе жаль?

– Что ты не смог полюбить меня.

– Зачем тебе это? – и он ушёл, забыв о ней почти сразу, едва повернулся к ней спиной. Она была наполнением не его жизни. Её смех, её боль, всё это разве его касалось? Её волнующая, только когда он видел её, красота была утешением вовсе не ему, а другому. Даже жёстче всё. Она неприкосновенная собственность другого. И чего именно не хватало этому другому, ему-то, Антону, что до этого? А ведь в ней всё взывало к внутренней тишине и гармоничному слиянию, лишь прикоснись и затихни на её груди, обещающей счастливчику только покорную ласку. А буйному вояке только отдохновение, отрыв и воспарение, но уж никак не соскальзывание в бурный водоворот, грозящий разбить голову. И было бы неплохо, зло думал он, Венду столкнуться с подобным опытом, чтобы оценить «мудриле» не заслуженную им фею «Мечты» с её любовью – даром. И это не было завистью, а только спокойным размышлением на тему о…

Как же они надоели!

Сбоку всё также бесшумно, будто он летал на крыльях как дух зла, возник Рудольф из зарослей кустарника, мерцающего соцветиями своих верхушек.

– Почему она плакала? – спросил он с видом виноватым и сожалеющим. Даже не верилось в то, что только что они ударяли друг в друга молнией взаимной напряжённой агрессии, готовые схватиться.

– Пошёл бы и узнал… – буркнул Антон себе под нос. – С чего бы ей плакать?

– Я же видел, как она прятала своё лицо в шарфик. Я позади вас стоял, неподалёку.

– Ей в глаз попала мушка, – ответил Антон первое, что и пришло в голову. Он не заметил, чтобы Нэя рыдала. – Или лицо вспотело. Жарко же…

– У неё никогда не потеет лицо, болван! И никакая гнусная мушка не смеет прикасаться к её нездешним глазам! Потому что она не потливая троллиха, а Фея Мечты. И то и другое с большой буквы. Это и есть её настоящее имя. Её истинная суть.

– Вы, шеф, напрасно подавляете столь чувствительную женщину своим командным голосом. Честно, я едва не оглох от вашего рычания. Не удивительно, что она и сбежала…

– Так зачем же ты околачивался рядом с ней? Раз уж я подошёл, сваливать надо было!

– Она меня удерживала. Прежде я не верил, что военные очень грубеют от своей службы, даже если от природы обладают рафинированной натурой. Мне есть о чём подумать. Вряд ли я останусь тут надолго. И вряд ли поступлю в ваш десант. Стать безликой единицей вымуштрованного стада мне как-то расхотелось.

– Считаешь, что я как волчара для овец?

– Я не понимаю ваших историзмов.

– Я ведь не только для них, мне навязанных сынков, охранная система. Если бы не мы, в том числе и я, на этой части планеты уже и не было бы этого «Лучшего города континента».

– А что было бы?

– Местная резиденция Паука, должно быть. Ты у Нэи спросил бы, какие лютые то ли маги, то ли факиры, проживают в Архипелаге. А она там жила семь лет…

– Я никогда не лезу в душу, если меня туда не зовут.

– За что тебя и ценю, цветовод Кубани.

– Далась вам эта Кубань! Что это означает-то?

– Родители моей земной жены там жили. И всё хвалились, какие чудные цветы там растут. Бескрайние поля растительных солнц, уходящие за горизонт. Подсолнухи называются.

– Я никогда не разводил подсолнухи, – совсем по-детски обиделся Антон, – я же не аграрий…

– Разве нет? А ведь вместо тебя хотели прислать именно что агрария. Некоего Ксенофана Зотова. Но прибыл ты. И что смешное, тот Ксенофан тоже был моим соперником, но на Земле.

– Однодырник? – поддел его Антон.

– Дурак же! – невольно засмеялся Венд. – Не о жене моей речь.

– И сколько же у вас этих жён и прочих было-то? Со счёта не сбиваетесь?

– Для такого боевитого и молодого парня, кем я и был тогда, очень умеренное количество, надо тебе заметить. Одна невеста, женой не ставшая. Другая жена, не успевшая пройти фазу невесты. Вот и всё, пожалуй. И тут, на Троле, лишь пара. Для столь зрелого моего возраста это не та летопись, которой можно упиваться при её прочтении. Тряхнёшь своей памятью, а там пустынно как-то в смысле её заселения женскими персонажами. Ты ведь и представления не имеешь, какие богатые коллекционеры в этом смысле бывают… Вот доктор Франк. Думаю, он и лиц своих бывших жён не помнит. Его детьми и их потомством можно целый город заселить. А он опять припас эту летопись для нового заполнения её страниц.

– Не думаю, что летопись доктора в его-то возрасте готова вместить в себя хоть кого, – засмеялся Антон.

– Ты не веришь в молодую полноту его старческих чувств? А зря. Я как раз верю. Но в молодости человек воображает, что всё способен понять и испытать так, как это не дано старшему поколению. На самом деле ни черта ничего не ценит. Даже саму жизнь молодость не ценит. И подлинная глубина чувств или понимание этого приходит к человеку лишь в зрелости, когда развивается способность оценить себя и других вокруг себя. Понимаешь? Ты, как и все юные, возрастной шовинист по отношению к тем, кто старше. Я и сам был таким.

– Что же вы не искупались с той ундиной? – Антону надоела его болтовня, но как отвяжешься?

– Место не располагало. Слишком уж многолюдное.

– Так пригласили бы в «Зеркальный Лабиринт», если уж потратились на элитные лакомства.

– Обойдётся без элитных лакомств. И так похожа на сдобную булку. Живёт сытно. Я лучше пирожные каким-нибудь худышкам отдам, студенткам, убирающимся в «Зеркальном Лабиринте». Ты что же, не замечал, какое тут царит сословное расслоение? Одни жиреют не в меру, другие сохнут не по возрасту, а от избыточных трудозатрат и нехватки средств даже для пропитания. Так что и подкармливать надо не всех подряд. А эта привлекательная по виду, но ядовитая по своей начинке, жаба повадилась бродить и на территорию «Зеркального Лабиринта», чтобы девчонок там отлавливать за их вольные художества.

– Какие художества? – опешил Антон. – И как жаба может быть привлекательной? У вас и вкус…

– Есть же такие люди, что спят на ходу и ничего не видят у себя под носом, – усмехнулся Венд. – Ты же там работаешь днями, в отличие от меня. И как только работаешь, если хронически отсутствуешь своими мыслями в реальности. Злиться на тебя всё равно, что на ребёнка, Антон. А опасные земноводные обладают порой очень оригинальной и приманчивой для зрения фактурой, и тебе как биологу должно быть о том известно.

– У вас все женщины или бабочки или птицы, ещё и земноводные. Вы точно шовинист!

– Доктор Франк считает меня расистом, ты кобелём и шовинистом, а она и вообще оборотнем. Вот как мне оставаться добряком при таком предвзятом отношении?

– Шеф, как вы умеете так бесшумно и непредсказуемо появляться там, где вас никогда не ожидаешь? – спросил Антон, усмехаясь забавному наложению собственных размышлений на откровения Рудольфа, но не желая дискуссий на темы о…

– У меня хорошо работают мозговые центры, отвечающие за локомоцию, за бесшумное и быстрое передвижение. Да нас всему учили в Академии ГРОЗ, и не только учили, но и подвергали определённой стимуляции перед броском в глубокий Космос, хотя не всем консерваторам, вроде старика Франка, это по вкусу. В каком-то смысле это же происходит за счёт боле важных и чисто человеческих, более тонких структур, так он считает. И прав, конечно. Приобретая одно умение, взамен платишь чем-то другим, и не исключено, что более ценным. В человеке просто нет настолько бездонной энергоёмкости, чтобы быть всеохватным совершенством, как выдумывают это фантасты. Ты же «ксанфик» – ботаник, тебе учиться и учиться ещё всему. А ведь порывался на меня наскочить. Чудила же! Да я бы тебя с того холма закинул в центр той лужи одним броском.

– Может, попробуете сейчас?

– Отсюда, пожалуй, не докину. Слишком высокие деревья вокруг растут. А ну как ты застрянешь в их вершинах? Придётся доставать при помощи нашей техники, а это уже нарушение строжайших инструкций.

Антон смеялся, даже не желая того. Рудольф как-то совсем по-отечески наблюдал за ним, – Ни разу не видел, чтобы мой Артур так же смеялся, – вздохнул он, – Хмурый парень, как считаешь?

– Артур? Да вы что! Он весёлый.

– Я прекрасно к тебе отношусь. А так, стал бы я с тобой и общаться? Понимаешь, любя тебя, я хочу иметь в твоём лице, если и не друга, то человека, кого мне вовсе не хотелось бы собою коробить…

– Подружку? Антуанету?

– Сам-то понимаешь, чего ляпнул, болван раскрашенный!

– Вы же прекрасно понимаете, что я не могу ответить на оскорбление старшему по возрасту и званию. Зачем же…

– У тебя нет звания, потому и старших над тобой нет. Ты же ботаник-нарцисс бледнолицый, как и те цветочки, которые ты тут исследуешь…

Антон обрадованно решил, что есть повод убежать от него. Но зря и надеялся.

– Не обижайся! Будь ты в моём подчинении, как мои подземные и угнетаемые дисциплиной сынишки, ты никогда не удостоился бы моей дружбы. Субординация, вещь такая… А среди моих сверстников у нас повальный индивидуализм, доходящий до аутизма порой, предельное отстранение друг от друга. Так уж сложилось. И не мне ломать этот сложившийся задолго до моего прибытия алгоритм совместного существования. Даже Разумов не смог оздоровить нашу затворническую жизнь, а как стремился. Всякий заперт в своей сугубо сложной сфере деятельности, где нечего делать непосвящённому в тайны профессии. Мальчики – космодесантники дружны опять же в рамках своего коллектива, а и там не всё гладко. Есть слаженные группировки, а есть изгои. Я деспот, отец и психолог в одном лице. Деспот лишь по видимости, психолог никакой, как отец не всеми любим. Здесь тяжело жить долго одному. И проблематично позволять себе то, в чём отказано тем, кто обитают рядом со мной.

– Почему проблематично?

– Не слышал, что обо мне говорит тот же Сурепин? Феодал, мол, позволяет себе все радости, тогда как прочим их добыча запрещена. Да и для того же Олега я, вроде как, уподобился архаичному божеству, а обязан быть личным примером стойкости и воздержанности во всём. Раз уж я ГОР.

– Я не понимаю Олега и того же Сурепина. Они что, авторитет для вас? Сурепин и его друг Соколик и вообще не из тех, кто сами образцы. Это вы для них авторитет и образец.

– Авторитет – да, но образец ли?

– Кому какое дело, есть у человека потребность в близкой девушке или нет? Да и всё равно, она у вас уже есть. Но вы третируете её, воображаете, что приняли аскезу. Стали настоятелем подземного монастыря? У нас разве монастырь?

– А если все захотят подобного? И что будет? Все мы дружно превратимся в какую-нибудь страну Блаженных, в подземную Аркадию? А кто будет нести службу? Одно дело – иногда, для разрядки, а так?

– И вас это серьёзно заботит?

– Да. Заботит. Тролли её уже травят, исподтишка, боятся открыто проявлять своё отношение к ней. Понимают, кто за нею стоит. А ты думал? Они спят и видят, чтобы её унизить, использовать и выкинуть из своего «Лучшего города континента». У них тут страшная конкуренция за удобное местечко. И что мне стать её мужем? По их дикому обряду?

– Почему нет? Очень красивый обряд…

– Ты играл в этот обряд, потому что ты мальчик-игрун в силу возраста. А я не выдержу этого маскарада в их Храме и оскверню ещё, чего доброго, их Надмирный Свет. А вдруг Он и есть? А то и они прибьют меня на месте за кощунство, как начну заходиться в хохоте над собою же. Я же знаю себя. Я и на Земле-то не любитель был подобных условностей и пережитков. Или поселить её у себя, внизу ли, вверху ли, это тоже вызов. И уже двойной. И своим, и местным. Тебе странно, что я этим озабочен?

– Нет. Не странно. Это как раз нормально. По сравнению с тем, как вы выкручиваете ей душу сейчас.

– С чего взял? – он остановился, перекрыв ему путь, ища в его глазах ответ на вопрос, который не был задан. – Она тебе что-то говорила?

– Что? – спросил Антон.

– Обо мне? – спросил Венд.

– Я что же, подружка? – спросил Антон

– Тогда скажи честно. Как мужчина. Поскольку ты уже прошёл тут свою настоящую и даже огненную инициацию, став из оранжерейного мальчика мужчиной космической выплавки. У тебя была с ней близость? – его зрачки опять уподобились заточенным остриям. Разве что не царапали. – Она же льнёт к тебе настолько очевидно…

Антон не ответил. Дикий допрос соответствовал столь же дикому поведению, какое он позволял и на пляже.

– Поверь, мне легче уступить тебе, чем мучить и её, и себя…

Антону вдруг пришло в голову, не хлебнул ли Венд местного опьяняющего напитка, раз настолько неадекватно и навязчиво себя ведёт?

– Шеф, очнитесь же! Не я, а вы не видите очевидного, будто лишились трезвости восприятия. Она никогда ко мне не льнула! Мы просто дружим с ней. Любим поговорить на разные мировоззренческие темы, хотя она и смешная такая…

– Смешная? Да она умнее тебя и куда как развитее! Сам ты смешон в этом своём чувстве превосходства! Зачем тогда ночью околачивался вокруг «Мечты»?

– Да просто гулял. Там же пролом в ограде был, вот я и решил искупаться в их лягушатнике…

– Водоём для лягушонка… – пробормотал Венд, – Куда ты попёрся-то купаться, если озеро рядом?

– Да так. Душно было, я весь пропотел, подумал, чего не окунуться? – Антон таращил свои чистые, абсолютно лишённые двусмысленности, глаза, как невиновный школьник перед вопрошающим педагогом. – К тому же она плохо себя чувствовала накануне, не вышла на вечернюю прогулку, я и встревожился…

– В каком смысле плохо себя чувствовала?

– Не знаю. Её тошнило в последнее время, и она как-то едва не потеряла сознание, голова закружилась, но немного посидели на поваленном дереве, и ей лучше стало. Я подумал, что это от перегрузки, от возможного малокровия. Она всегда же работает без выходных, аппетит не очень. Вот я и дал ей восстанавливающие препараты, для укрепления иммунитета…

– Заботливый ты парень. А я даже не подозревал, что она… – Рудольф изобразил странную страдальческую гримасу.

– Да у неё всё уже отлично. Вот и Франк как доктор взял над ней опеку.

– Франк не рассказывал тебе, чем она… ну… болела?

– Нет. Зачем бы ему выдавать врачебные тайны?

В порывистой, нервной откровенности Венда ощущалось нечто жалкое, плохо с ним увязывающееся. Он словно оправдывался перед Антоном, хотя Антон и не нуждался в его оправданиях. Оправданиях в чём?

– Разве она против вашей привязанности? И неужели вам, действительно, необходимо всеобщее одобрение всех наших? Мне лично, случись такое, как и Олегу, было бы не до высших разрешений, ни до всяких там одобрений.

– У нас же тут не казарма в привычном смысле, а семья. Земная семья. Мы пребываем в немыслимом отрыве от породившего нас мира, от Родины. Здесь нельзя враждовать внутри нашей замкнутой системы. Поэтому важно всё.

– Зря вы выбросили за стену ту девушку Олега, Колибри, – сказал вдруг Антон, устав от его навязчивости и тронув трагедию Олега с умыслом. В трагедии двух влюблённых людей был виноват Венд. Собственно, он и породил эту трагедию.

– Она была проститутка! – Рудольф резко изменил свой задушевный тон, – Олег чистый мальчик, землянин, а не земляной червь, как эти тут. Он и не ведал о том, что бывает продажный секс. Но если не любила? Просто пряталась от своих дружков, неизвестно, что они там не поделили. Впускать к нам духовную заразу из притонов? Ты шутишь? Что ли, – выражение «что ли» он произнёс, уже издеваясь над Антоном. Он вмиг утратил свою доверительность, внезапно ожесточившись и за свою искренность, и на Антона, и на Олега заодно. – Он нарушил настолько серьёзную инструкцию, что только такой добряк как я и не вывесил его сушиться в вакууме. Он стал откровенным преступником – убийцей после того, как не сумел справиться вначале с сексуальным инстинктом, утаив на закрытом объекте «девушку по вызову», – щажу твой деликатный слух и не называю её сущностным определением, а потом он просто провалился в омут примитивной агрессии. А если бы убили уже его? Убили Артура? Кто бы за это отвечал?

– Олег говорил, что «девушки по вызову» у них внизу и не являются редкостью.

– Именно что по вызову, а не на совместное с ними обитание. Ты что не понимаешь разницу?

– Нет. У меня никогда не было «девушек по вызову».

– Счастливчик, если можешь так жить. Ладно, ищи свой мираж и женись на ней, если хочешь. В конце концов, мы никому там, в ГРОЗ, не давали присягу на безбрачие. И не обязаны отчётом ни перед кем, если это касается наших интимных потребностей. И вся эта семейная этика, если хочешь, это моя блажь. А ты… да живите вы, как хотите! Хоть друг с другом, как это и бывало, если верить историкам, в монастырях и древних закрытых воинствах. Но я историкам не верю. Ни в чём. Низкие писаки – они даже летающих птиц пытаются поселить в болотной тине. И жабу, случайно затянутую смерчем в облако, объявляют гением высокого полёта. Не верь низкому человеку, если он повествует тебе о том, кто высок. И возвышенному умом не доверяй, если он судит о низком человеке. Так что можешь и дальше жить в своих миражах. И спать при этом спокойно.

– Чего и вам желаю, – подытожил Антон, пятясь от его налёта. Заклевал!

– И тебе счастливых снов! – Рудольф направился в сторону, противоположную той, куда шёл Антон. Антон обернулся с любопытством, неужели пойдёт в сиреневый кристалл? Но нет. На дорожке, ведущей к «Мечте» его не было. Он скрылся где-то в боковых зарослях.

На цветочных террасах Нэя в цветной косынке радостно смеялась вместе с Элей над чем-то, что рассказывал им молодой абориген – их охранник, дворник и грузчик в одном лице. Её смех настолько не вязался с её тоской только что, на бревне и на пляже недавно, что Антон тоже невольно улыбнулся над непостижимой загадкой женской души, где бы эта душа ни обитала. И чего спрашивается, они с шефом тут высекали друг из друга искры? Когда всё незамысловато и просто у этих местных обитателей. У Нэи, у вертушки Эли, у пустых и всегда готовых отдаться любому желающему девиц из сиреневого кристалла. Злость на шефа перетекла на здание-кристалл и всех, кто в нём обитал. Антону захотелось в горы, в холодное глубокое синее озеро, чтобы отполоскать в нём свою душу и остудить тело, изнемогающее от пота и жары, от тоски по девушке, не желающей быть найденной, не желающей выходить из своих миражей и своей неизвестности. Где он её найдёт? Как? Скука имела тяжесть и плотность зноя вокруг. И был непонятен Венд со своей тоской по женщине, которой обладал, и которая звонко щебетала в цветниках как птица, забыв быстро и совсем по-птичьи о своих стонах и слезах.

Пасмурные раздумья ясным утром

О своих стонах и слезах перед посторонними вспоминать всегда стыдно. Почему она вообразила, что равнодушный, в сущности, мальчик Антон ей настолько и близок, едва ли не как родной брат? Да и с братом откровенной она никогда не была. Брат был старше и в откровениях её не нуждался. Об Антоне вспомнилось потому, что сегодня Инар Цульф не приедет из столицы и не привезёт сливочные бомбочки. Об этом сообщила вчера Эля. У Инара забот столько, что лучше о них не знать.

– Даже само представление о его умственных и психических нагрузках нам с тобой не по силам, – сказала Эля.

Стало привычным для всех, что Антон по утрам сидит за столиком на террасе у стен «Мечты» или гуляет вместе с Нэей вечером по устоявшейся уже привычке. Он всегда соглашается с ней, улыбается, что-то и отвечает, зачастую невпопад, потому и кажется, что ему неинтересны затрагиваемые темы. И беря за руку свою собеседницу, он не всегда осознаёт, кто с ним рядом. Она или Голу-Бике? Он хочет внушить себе, что Голу-Бике по-прежнему жива? Какие чувства питал он к несчастной Голу-Бике? При жизни бывшей как раз счастливой Голу-Бике.

Этот ангел-пришелец показался ей поначалу бесполым, созданным лишь для любования, а в силу своей разумности отлично осведомлённым о собственной уникальной красоте, милостиво позволяющим собой восхищаться всякому, мимо проходящему. Однако… иногда он озирал её с таким очевидным мужским вожделением, что ангельская гармония черт сразу же нарушалась. Но он всегда держал не столько внешнюю, сколько внутреннюю дистанцию, ни разу не попавшись на прикосновении, наэлектризованным сильным желанием.

Но она-то чувствовала, он вовсе не настолько и бесстрастен, каким стремится казаться. Он наделён сильным темпераментом, развитой чувствительностью. Но такой вот особый и оригинальный стиль поведения, когда человек умеет отменить влечение, если оно неуместно в его понимании. Хотя, к чему ей его влечение, если оно ни к чему не приведёт в будущем? Стоило бы им оказаться в его жилище в тот вечер, когда они направились к жилым корпусам «Зеркального Лабиринта» и прощай выдержка! Всё повторилось бы с той же безысходностью, как в машине с Рудольфом, разве что в удобной постели юного вдовца. Наложница приобрела бы своё законное ложе, а также отменную эрекцию своего нового и очень красивого потребителя, сумасшедшей силы разрядку, а потом… безразличие к её судьбе. И она опять одна…

Мысли о Рудольфе, не подчиняясь насильственному заточению, вырвались на волю, опутывали уже снаружи, властно отпихивая Антона прочь. Пользуясь её же воображением, он воссоздавал для неё сладостные картины уже пережитого. Она ощущала, он о ней думает именно в данный миг. Их мысли и ощущения сливаются в единое раскалённое целое, и потому он столь властен над ней, даже находясь где-то в отдалении. Почему-то представился тот самый подземный отсек, ибо другого опыта у неё не имелось. Но она видела едва ли не отчётливо, что он, проснувшись, лежит на той же самой обширной постели, скрывая белым и невесомым пледом своё устремление к ней, воплощённое в телесном своём великолепии, но при мучительной невозможности его осуществить. Она скользила горячими же губами по его телу, хотела того же, что и он…

Изысканное плетение его слов как паутина для мухи, из которой паук высасывает сладкие для него соки. Вот ножки её умело и с мягкой властностью распялил, вот ласково опутал всё тело целиком едва ощутимыми прикосновениями, проведя вдоль чувствительной спинки ещё одну ниточку для кокона послушания. Особенное старание в искусстве обворожительно нежного массирования груди, затем постепенный спуск всё ниже и ниже, всё откровеннее прикосновения, хотя и еле уловимые, как бы и случайные… и вот уже жадные уста впиваются, смакуют любовное истечение глупой и околдованной полонянки, отключая столь естественный стыд. И только потом раскалённый глубокий прокол внутрь! Чтобы высосать ещё одну порцию её жизненных сил, её истощающейся молодости, взамен накачав наркотиком иллюзорного счастья. Он же сам сказал, что у функции могут быть любые лица. Ему никто не нужен по-настоящему. Лишь на данный временной промежуток он зациклился на ней по неясной причине, далёкой от того, что она понимает под истинной любовью.

Пригожим и розово-ранним утром, предшествующим тому самому дню, когда она и подралась с Рудольфом на холме, Нэя вынырнула из своих эротических, но с горьковатым привкусом, грёз. И на этом стыке сна и реальности возникло предчувствие не только встречи с ним, но и неосуществимости всего того, к чему она стремилась. Что касается его отношения, то реальность обычно осмеивала её самонадеянность.

Хотелось дождя, прохлады и пасмурности вокруг. Она вяло раздумывала о том, а не выбросить ли все свои комнатные безделушки, мерцающие из витрин встроенной мебели? Рудольф прав, никчемности пожирают пространство вокруг. Отдать куклы первым попавшимся детям, содрать со стен все эти свои картиночки, выбросить пошлейшие подушечки с красочной вышивкой. А каждая подушечка есть обличительница не только её прошлой дурости. Это и зримое воплощение её безвкусия, её бездарности, её ничтожности. Тщета полуобразованной нищенки создать в себе, вокруг себя подлинную роскошь вселенской гармонии, настолько и далёкой от тряпичной и прочей каждодневной суеты, облезающей уже на следующий день и негодной ни для чего. Зато, какой праздник она устроит своим служащим, раздарив им якобы аристократические сокровища!

Порадуйтесь хотя бы вы, мои бедные девочки, труженицы, у которых от рождения ничего не было, нет и теперь, но которых обитатели «Лучшего города континента» отчего-то назначили, всех скопом, быть здешним средоточием зла и отвратительного порока. А где же они, зло и порок? Ау! Отзовитесь. Вокруг тишина, чистота и хрустальный свет, мерцающий разноцветными искрами в затейливо украшенных витринах. Опрятные ловкие служительницы аккуратно скользят по, также отражающим свет от потолка, идеально вычищенным полам, а в цехах все заняты работой, а вовсе не бесчинством и воспроизводством зла и разлада в городе. Любой, кто входит впервые, вначале растерянно, а потом и восхищённо, оглядывает всё, что его и окружает. Так что ей, Нэе, есть чем гордиться, и нет ничего такого, чего стоило бы стыдиться.

Слегка утешившись такими раздумьями, она вспомнила, как и сама впервые переступила через открытую дверь в этот чистый и пустой сияющий резервуар. Вначале охватила паника, неверие, – это всё мне во владение? А потом, танцуя и повизгивая от радости обретения своей многоцветной удачи, в изнеможении от избытка впечатлений легла на пол и долго созерцала полупрозрачный потолок. То был миг наивысшего взлёта её любви к тому, кто одарил её столь внезапно и.. заслуженно. Потому благодарности-то не возникло. Её и теперь нет. К роскоши, которую не сама добывала, она привыкла уже в Архипелаге, к безделью так и не смогла. И поэтому каждодневный труд, к чему она и приготовилась, не порождал мыслей, что она не заслужила такого вот несопоставимого с затратами дара.

Она призналась себе, – всё приняла как должное. И Рудольф не стал для неё существом, перед которым надлежит преклоняться и мысленно целовать его стопы. Почему так? Потому что он ни разу не дал понять, что всем этим чудесам, невозможным для прочих женщин, живущих и работающих с ней рядом, она обязана ему.

Поэтому она просто обязана отдать своё избыточное барахло своим служительницам, чтобы поделиться с ними тем, что задаром получила сама. И будет только лучше. И она опять воспроизвела первоначальный облик «Мечты». Как изумительно розовато-зелёные блики окрашивали пустые углы, отражаясь в зеркальных вставках потолка и в блестящем покрытии новеньких полов. Так нет! Захламила своей потугой на аристократическое великолепие, рядом с которым и близко не стояла. А в детстве – чего там и помнилось из детства, кроме того, что от стены до стены можно было бегать как по садовым дорожкам. Помнились огромные окна в бескрайний мир, полный чудес и ангельского птичьего пения в растительных облаках душистых садов. Здесь возникло подобие того утраченного чуда, совпадение мечты и реальности.

А ведь даже во владениях Тон-Ата такого не произошло. Поскольку счастье заключалось не в диковинных интерьерах. Не в цветниках и тенистых аллеях окультуренного леса, а в наличии рядом того, кто и был единственным, притягивающим и смысловым центром этого мира, вдруг открывшего ей свои двери в длинной-длинной и тускло-серой неприступной стене. Неужели, и это ещё один обман – очередной в их бесконечной череде?

Она потянулась с рефлекторным по своей сути наслаждением, когда просыпаешься окончательно. Когда ничего, к счастью, не болит, и не томит тело недугом. Её пронзило буквально физиологическое удовольствие, – нет! Не пришло её время быть старой и бесплодной. Шуршать омертвелыми чувствами и ни к чему не стремиться, готовясь к главному и неотменяемому путешествию в Надмирные селения, куда можно и не попасть ввиду неизвестности их месторасположения. Она взглянула в перспективу лесных пространств под зеленеющим ясным небом, окружающих холм, где и мерцала в утренних цветниках её «Мечта». И вынужденно признала, что с последним умозаключением она поторопилась. Мир по-прежнему прекрасен, а она молода и хороша собой.

Да и подушечки вместе с куклами и прочими хрупкими изысканными вещичками настолько пригожи, насколько и дороги. И не потому лишь, что не дёшевы, а памятны. А иные сотворены их творцами в те особые минуты и часы, когда руки приобретают небесную лёгкость, а душа воздушную фактуру. И она как художник это прекрасно понимала. А вот со слезами, жалобными стонами и плаксивыми откровениями пора заканчивать. Вот уж этого больше не повторится. Она навсегда стряхнёт с себя сладкую пудру, девического самообмана. Она давно уже не юная девушка, кому простительно раскисать.

После завтрака она передумала делиться сокровищами со своими служащими.

Лата и её странности

– Вы такая счастливица, госпожа Нэя! – ворковала Лата, придя за заказом, как и обычно. На этот раз хотя бы не ради привычной ревизии всего наличного хозяйства, с тонким выманиванием очередного подарка.

– Вы всегда окружены завидным всеобщим обожанием. Уж умолчу о том, как оно весомо и в материальных благах, о чём вы умалчиваете по вполне понятным причинам, за что вас и не осуждаю. Жалею лишь о собственных упущенных возможностях, когда не всегда использовала свою привлекательную внешность для будущего обеспечения.

– То есть, всё же использовали, пусть и редко? – подцепила Нэя её за язык.

– Как и сказать. «Использовала» не то определение. Кое-что свалилось свыше от щедрот полубога на бескорыстную абсолютно, юную дурочку, то есть на меня, – поначалу. А потом-то уж я вкалывала годы и годы, живя, как и положено законопослушной жене при муже, полностью от меня закрытом и скупом по необходимости как бы. На самом деле, вы же знаете, поскольку все это знают, Дарон всё тащил в параллельную семью. У меня нет обольщений по поводу мужчин, но согласитесь, желать их обожания это же в природе женщин.

– Вас тоже не обделяют вниманием. Вы настолько заметны, а уж ваши роскошные волосы с вашим умением создавать столь затейливые причёски, когда вы освобождаете голову от шляпок или тончайших накидок, вызывают такой всплеск восхищения…

– Женской зависти, так будет ближе к правде. Тогда как животный рефлекторный «всплеск восхищения», как вы обозначили, со стороны мимо проходящих самцов, разогретых жарой, плотной едой или бодрящими напитками, меня не греет.

– Как вы ко всем беспощадны, госпожа Лата!

– Пустое дело такое вот внимание, потому разговор о том пустой. А тот седовласый господин отменной наружности, хотя и не юн, тоже ваш знакомец? Вы сидели с ним на бревне в лесопарке, а потом пошли по направлению к «Зеркальному Лабиринту». Вы были столь увлечены беседой, что меня не заметили. Впервые его увидела. Он тут недавно?

– Кажется, он тут давно. Но он коллега Рудольфа, и я мало что о нём знаю.

– Наверное, работает на каком-нибудь засекреченном объекте? – Лата тут же забыла о вопросе, утонув восторженным лицом в своей обновке, обнюхивая её как букет цветов. – Что за чудо! Ваша «Мечта» пропитывает своим ароматом абсолютно все изделия. У вас внутри здания стойкий и такой тончайший аромат, как в аристократическом цветнике.

– Вам виднее. Я не вхожа в аристократические цветники, – ответила Нэя.

– Как же нет? – спросила Лата.

– Вам же известно, я лишь по происхождению аристократка, а не по образу жизни, – ответила Нэя.

– А ваш бывший муж? – спросила Лата.

– Он вовсе не был континентальным аристократом, – ответила Нэя.

– И господин Руд тоже не аристократ? – спросила Лата.

– Нет, – ответила Нэя.

– А настолько похож… только лучше любого из аристократов, – дальнейших вопросов не последовало. Лата замкнулась в своей тайной, но очевидной для Нэи печали о том, кто недостижим как свод небес над её головой. Задумчивость, охватывая Лату всегда внезапно, спасала не одну лишь Нэю от настырного лазанья по всем помещениям и самым затемнённым углам предприятия, а всех служительниц «Мечты», в души которых она тоже заглядывала, если чуяла там не прибранность.

Вместо привычной прогулки Нэя прибрела к заветному бревну. Посидела на нём, сгорбившись как старушонка, от наплыва довольно бесформенных раздумий обо всём и ни о чём конкретно, благо никто не видел. Но это она так решила, не заметив Лату, скрытую зарослями. Лата не пряталась, так вышло, но очевидная и проявившаяся в самой позе тоска хозяйки «Мечты» привела её в то характерное возбуждение, когда тайны не просто чужой жизни, а приближённой женщины её недоступного кумира, требовали своего раскрытия. Зачем? Лата и сама не понимала. Она вовсе не принадлежала к тем обыкновенным женщинам, кто и населяли здешний условный остров, оцепленный стеной от прочего мира. Но к чему обыкновенным о том знать? И Лата сделала попытку, используя своё наследственное особое умение – дар матери, ухватить за край неуловимые образы Нэиной души.

На миг она ощутила её лёгкое тело как своё, но это не являлось настоящим состоянием Нэи, а было как бы отзвуком, туманным оттиском недавнего прошлого, где душа её словно бы парила выше крон. Лата почти отчётливо увидела панораму лесопарка сверху. Он пребывал где-то совсем в других измерениях…

Лата поспешно выскочила из этого состояния с сильным сердцебиением. То были опасные опыты, – не санкционированный взлом чужой души! Усилием воли Лата погрузила себя в созерцание тех цветастых нарядов, в которых и порхала красавица из «Мечты». Подобные одеяния, как ни окутывали ими плечи и бёдра женщины из «Лучшего города континента», заодно и модницы из столицы, отчего-то не наделяли их столь же неодолимой привлекательностью. И странно, отчего умолкли те потрясающие и незримые птицы в ветвях, ласкающие слух Латы только что? Когда она воспарила над кронами леса, используя эманацию чужой души? Лата прислушалась, но трели птиц казались плоскими, однообразными, смазанными какими-то и утратившими своё полифоническое великолепие.

Внезапно кто-то возник на дорожке лесопарка. Лата угнездилась в гуще зарослей чуть глубже, решив, что это тот самый парень, что и приходит к владычице «Мечты» пить с нею вместе утренние напитки. Нэя сама выносит ему поднос на террасу, красуясь перед ним своими воплощёнными в текстиль и паутинное кружево фантазиями, насылаемыми, как мнилось Лате, из высших миров. Ей как-то в голову не приходило, что подобному воплощению предшествует бесконечный и поедающий живое время нелёгкий рабочий процесс.

Казалось, кроме Нэи, никто этот уголок парка и не выделял. Он всегда пустовал. Но сегодня сюда кто-то направлялся. Тот самый седовласый и очень осанистый высокий мужчина, ей неизвестный ни по имени, ни по роду своих занятий. Откуда он, обладатель пронзительных и в то же время светлых глаз? Только не синих как у госпожи Нэи, не лазурных, глубоких как океан, глаз Руда-Ольфа, а подобных насыщенно-пасмурному небу перед периодом дождей. И как ни удерживало любопытство, кто он и почему она его прежде тут не встречала, она всполошилась при мысли о неотменяемых и сложно-нудно-бюрократических делам, касающихся оплаты всех наличествующих счетов, доверить которые никому нельзя. Лата сразу же ощутила, как раскалённая жара давит снаружи, а тягостные мысли изнутри, но двинулась в сторону центра города, к зданию Администрации, ругая себя за то, что отпустила водителя. Ноги заплетались, как будто навалилась преждевременная старость. Так проявляла себя отдача от того самого состояния погружённости в мир другого человека, всегда опасно непредсказуемого. К счастью Латы, Нэя легка и светла, а будь на её месте человек тяжкий и тёмный, можно и частью здоровья расплатиться, а уж головной болью точно. Не имея сил на то, чтобы пойти напрямую к Администрации через открытое пространство города, она свернула в спасительную тень леса Лучше лишнее время потратить, чем перегрев получить.

Позднее цветение сердца Франка

Франк подошёл к Нэе и сел рядом. На его плече висело полотенце, – Где бы вы ни спрятались, всегда вы под наблюдением, – сказал он, внимательно вглядываясь в заросли лесопарка. Послышался шелест потревоженных ветвей, и кто-то незримый, то ли человек, то ли зверь, явно покинул то место, куда и вглядывался Франк. То, что это была Лата, Нэя и в голове не держала,

– Какой-нибудь зверёк залез и там шуршал, – сказала она, наполненная безразличием к факту некоего слежения. Антон никогда следить бы не стал. Он просто пришёл бы и уверенно уселся за столик в ожидании завтрака. Стиль поведения Антона это быть родным и необходимым всем. Рудольфа же она учуяла бы и на расстоянии всей своей обострённой интуицией. К тому же он не стал бы унижаться до такой степени, чтобы таиться как зверь. Он бы стоял и пялился открыто, гипнотизируя как паук свою обречённую добычу. Как всегда и делал. К тому же добыча давно помечена не только его секрецией, но и глубоко надкушена. Его стиль поведения был предельно открытым и самоуверенным.

Франк же сразу учуял слежку, – Жить здесь явно нелегко, – вздохнул он. – Любовь одних, зависть других, неумеренное любопытство третьих. Подозреваю, что не только мужчины, но и женщины представляют для вас опасность. Если девушка красива и талантлива это всегда дополнительные риски для её жизни.

– Здесь никто и никого не любит, – ответила Нэя.

– Так не бывает, – возразил он. – Люди, где бы они ни обитали, обладают чувствами.

– Очень плохими чувствами они наделены. Злыми и тяжёлыми. Лучше бы просто жили как птицы или насекомые, одними инстинктами, автоматизмами, легче бы жить было… без мыслей…

– И каков же смысл такой вот жизни, лишённой разума? – спросил Франк.

– А какой смысл в существовании птиц и насекомых? – спросила Нэя.

– Они есть живые функции природы, – ответил Франк, излучая настолько яркую и физически ощутимую доброту, что ей показалось, её можно потрогать руками как ткань.

– Пришли за пластиной? Но я ничего не записала и не буду, – капризно и по-детски надув губы, произнесла Нэя голосом любимой, но неисполнительной ученицы перед лояльным к непослушанию учителем. Франк умильно улавливал звучание её чарующего голоса, не особенно придавая значения смыслу самой речи. Рудольфу есть от чего впадать в безумие страсти рядом с этой феей Паралеи из кристаллической коробки. Ради такой женщины на Земле устраивали бы битвы не одни лишь половозрелые юнцы. А здесь явно не ценили ни её природной тонкой выделки, ни личной уникальности. Завидовали не её таланту, а обольщающему богатству витрин этого текстильно-творческого учреждения. Тем возможностям преуспеяния, которыми она обладала, полученными негодными, как многие тут думали, методами. От понимания чего и страдала её чувствительная психика. Доктору хотелось прижать её голову к себе и погладить по мягким пушистым волосам, как обиженного ребёнка.

– Да я понял. Я просто гуляю. Здесь хорошо. – Франк проницательно осмотрел её всю и, остановившись на её лице, словно бы бережно гладил его взглядом. Его тёмно-серые глаза не были старыми. И смотрел он как мужчина, не чуждый человеческих радостей.

«Влюбился, что ли»? – удивилась она без всякой ответной радости.

– Соскучился, – сказал он честно, – после той нашей прогулки в лесу опять захотелось увидеться. Если ты думаешь, что я тогда шутил насчёт дома у реки, то подтверждаю, что нет. Я был абсолютно серьёзен.

Она напряглась, поскольку его словам о некоем доме не придала никакого значения, поняв их так, что ему нужна зона для уединённого отдыха, как человеку немолодому и уставшему от собственных трудовых затрат, от людей, от суеты. И почему она должна думать о том, что он шутил о собственном намерении отдыхать где-то у реки? Её не интересовали никакие его намерения. Он предложил врачебную помощь, она её приняла, уступив лишь просьбе вместе прогуляться вечером возле озера. Ему хотелось поговорить, она вежливо выслушала, тут же обо всём забыв. И всё. Или уж и этот теперь прицепится, не отвяжешься…

– Ни в коем случае не стоит воспринимать моё предложение как мою навязчивость. Всю инициативу и неограниченное время для раздумий я оставляю тебе.

Какую инициативу? О чём речь? Но она ничего не спросила, вспыхнув и сразу поняв, что он таким вот завуалированным образом предлагал ей… что? Стать наложницей или законный брак? Ни то, ни другое не казалось возможным. Если осуждаемое всеми и всегда кратковременное сожительство, то лишь Антон для того и годился, а как законный муж… только один Рудольф.

– Не принимала моё лекарство? Ведь нет? Но почему? Стало бы гораздо легче. Ведь душа болит?

– Да, – созналась Нэя.

– Твоя психика получила сильнейшую травму. Надо принять то, что я и дал. Перестанешь тосковать. – И он разжал свою ладонь. Там лежали два подобных шарика. – Примешь их?

– Можно сейчас?

Доктор кивнул. Она положила их в рот, и они мгновенно растаяли. Не было ни малейшего вкусового ощущения. Она прислушалась к тому, что будет происходить. Но ничего не происходило. Франк, довольный, похлопал себя по голым коленям. Он был в шортах от жары. Крепкие как не у старого мужчины ноги его были жилисты и покрыты тёмным волосом. Нэя внутренне вздрогнула, вспомнив невольно ноги Рудольфа. По сравнению с ногами доктора они были более мускулистыми и сильными, а волосы были золотисто-русые… И воспоминание это не вызвало в ней отвращения. Красоту земного человека Рудольфа она отвергнуть не могла, даже в своей глубокой обиде. Доктор ему уступал значительно. Хотя и был весьма привлекателен, совсем не стариком. Он, казалось, читал её мысли, потому что смотрел с лёгкой и не обидной улыбкой.

– Хочешь искупаться? Давай перейдём на взаимное «ты». Так проще.

– Я разрешаю вам это. Но можно я буду звать вас на вы? Мне так проще.

– Как знаешь, – доктор прикоснулся к её колену, вернее, к ткани её платья, потому что касания Нэя не уловила. Они встали и направились в сторону озера. Нэя никогда там не купалась. Почему? На окраине «Крутой Берег», где и прошла её юность, купались лишь те, кто были совсем молоды, – девушки и парни до своего похода в Храм Надмирного Света. Был и так называемый мужской пляж «Дальние Пески», куда девушкам вход был запрещён в силу опасности, а женщины и вообще никогда уже не купались в открытых водоёмах на виду у всех прочих, – такова была традиция. Только в закрытых помещениях для вполне понятного бытового омовения. А тут… в общем-то купались все, кому и хотелось. Но в том-то и дело, что ей купаться здесь не хотелось. К тому же она не умела плавать. Она мысленно произвела ревизию своего нательного белья. Оно вполне годилось для купания. Да и в прохладу воды залезть было бы так здорово.

– Ты можешь приходить ко мне всегда, когда захочешь. – И доктор дал ей ещё одну пластину для входа и выхода. – Она откроет тебе двери. Сим-сим, – он широко улыбнулся.

– Сим-Сим? Как же расшифровать это слово?

– Никак. Сказка. Видя тебя, я ощущаю себя в пространстве сказки.

– Но там внизу ваши машины, я их не понимаю.

– А ты будешь мне давать знать о своём приходе, и я тебя буду встречать. Я покажу тебе наши теплицы и оранжереи в горах, свои новые гибриды. Я увлекаюсь садоводством. У меня много свободного времени, по счастью. И я скрещиваю ваши сорта с нашими. – Как ей было это знакомо! Кто-то уже обещал ей мир гор.

– У вас есть хрустальная пирамида?

– Пирамида? – удивился он, – А! Это смотровая башня на крыше? Есть. Но я там и не бываю. Я люблю гулять в горах.

– А Рудольф спит в пирамиде? Ну, в этой башне?

– Рудольф? Не знаю я, где он спит. Не вхож. Забудь ты о нём! – Он взял её запястье с контактным браслетом и нажал в нём один из сегментов. – Вот тут видишь? Нажмёшь, и вот он я! – и он радостно продолжал улыбаться, скаля большие белые зубы, – Я покажу тебе наши плантации также. Озёра там – роскошь! Будем купаться. И вообще, давай с тобой просто и по-человечески дружить. Не отменяя этой дружбой моего условия о твоём решении по поводу того разговора. А решение может быть любым, это не повлияет на моё отношение к тебе. Я пойму тебя, если оно будет отрицательным, и всегда буду твоим другом. – Он остановился, протягивая ей широкую, мужественную ладонь с подвижными, красивыми пальцами. И ладонь не была старой, его пожатие несло ей некий посыл. Нэя поняла его без слов. Она почувствовала, как стало жарко щекам. Нет. Она не вернётся в ужасную прежнюю жизнь, где нет, и не может быть для таких как она, подобных мужчин. Рудольф здесь не один, внушала она себе, вон как они в холле «Лабиринта» остолбенели от её вида. Никакому Чапосу, как пугал её Рудольф, она не достанется. Нет! И к нищей бесправной жизни она не вернётся.

– Ты поймёшь, какие хорошие люди у нас там живут. В основном. Есть, конечно, всякие и у нас. Не один и Венд там такой, если быть справедливым в своих суждениях. Такие есть, к сожалению, везде. Они служат друг для друга самооправданием для их порочности. Вот де, все мы такие. Но не все. Не мы, это точно. А Антон, Артур? Превосходные парни, да? Да тот же Олег…

– Да, – соглашалась Нэя, не зная Олега. Вернее, она его видела издали, он иногда подходил к Эле.

– Хотя с Олегом такая вышла трагедия. Но это уже наши внутренние дела.

– Что же с Олегом?

– Беда, – вздохнул доктор, – настолько тяжёлая беда, что… но я не имею права быть болтуном. Хотя я ужасный болтун. От природы. И затворничество мало меня изменило. Я тут провёл своё исследование твоих данных… Скажи, Нэя, кто были твои родители?

– Папа был военным. Аристократом, – объяснила она с гордостью. – А мама сирота. Её воспитывал один человек. Он потом стал моим мужем, после смерти мамы. Правда, мама исчезла ещё в моём детстве, а замуж я вышла девять лет назад.

– Ты была замужем? – весело удивился доктор, – Да нет! Не похоже. Ты же девочка на вид. В детстве, что ли, выдали замуж?

– Почему в детстве? Мне было семнадцать. Но мой муж, он … он не совсем был для меня мужем, если честно.

– Как же это?

– Он… – Нэя зашла за спину доктора, стесняясь его глаз. – Он был мне защитником, понимаете? Но не как отец. Потому что он любил меня не как отец. Понимаете? Но и не был мужем, как….

– Как кто?

– Он, – призналась Нэя.

– Рудольф? – удивился доктор – он был тебе муж?

– Да.

– И за что же выкручивал тебе душу? Как это может быть?

– Не знаю. Он мстил.

– За что?!

– За побег. Я знала его ещё девять лет назад.

Доктор ни о чём не спрашивал какое-то время, но не выдержал. – Любила его?

– Да.

– А сейчас?

Нэя молчала. Ей было трудно дышать. Щеки порозовели ещё сильнее.

– Прости. Я больше не буду тебя пытать. Идём! – и доктор взял её за руку. – Ты должна знать. Я всегда готов тебе помочь. Во всём. И наш вчерашний разговор во время прогулки остаётся в силе. Хочешь считать меня другом?

– Хочу.

Доктор, довольный, пожал её ладонь. Неожиданно он увлёк её к скамье, спрятанной в тени цветущего дерева. Спинка скамьи была сделана местным умельцем в виде целующихся птиц. Наивно, но красиво, а главное, само место как бы и говорило о своём предназначении – только для влюблённых. – Давай, присядем. На пару минут, – доктор с улыбкой погладил птиц, выточенных из кружевной древесины. – Как трогательно, а главное, как знакомо. Милующиеся птички как символ влюблённых сердец, – и Франк качнул рукой такую же резную кормушку для птиц над головой. – Сколько чистоты и наивного простосердечия проявляют местные люди в любом своём ремесле. Почему же они так трудно живут?

Расспросы или допрос? О Кристалле Хагора

Нэя присела на край, не имея желания миловаться тут с доктором, а именно так она поняла его приглашение усесться на «скамью для влюблённых». Вдруг кто увидит и решит, что она доступна всем и каждому как Эля? Но для доктора не были понятны местные традиции. Скамья и скамья. Только расположена она была очень удобно и скрытно от посторонних глаз.

– Скажи мне, Нэя, не видела ли ты у Рудольфа такую странную вещь в виде перстня с огромной и переливчатой друзой. У неё ещё грани такие острые и многочисленные, угрожающие, одним словом.

– Видела, – ответила она, не видя смысла в том, чтобы это отрицать. – А что?

– А ты никогда не сталкивалась с таким… – доктор замялся, – ну как бы, миражом, когда из этого камня как из непонятной и глубокой расщелины, вроде того, кто-то глядит на тебя страшным взором, от которого леденеет кровь. И призрак этот очень похож на жуткое привидение, что ли, с тою особенностью, что может покидать своё убежище, или что оно там? Например, входить в общение, что-то говорить, и вроде как отдельно и независимо от присутствия самого Рудольфа рядом в этот миг? Не было этого? Ни разу? Мне это очень важно уже для личного самоуспокоения.

– Вы это тоже наблюдали? – поразилась она, вспомнив старика, который плакал и обнимал её в подземном отсеке. Значит, он не был только сном?

– Вот оно что! «Тоже».

– Он не был жутким. Хотя… Он бывает разный, это правда. И страшный тоже. То, что вы назвали привидением. Он вроде невольника, я так думаю. Но это такая тема, доктор, что я не хочу её касаться. Даже при одном только разговоре об этом, у меня возникает удушье. – И она встала.

– Не сочти меня бестактным и прилипчивым, но я однажды подвергся странному воздействию этого кристаллического артефакта, и должен уяснить себе лично, что я не страдал тогда временным психическим расстройством.

– А что вы видели?

– Да как тебе сказать… Чудовище какое-то. Я чуть не грохнулся оземь, поскольку чувства отказывались мне служить. А впоследствии у меня распухло запястье, за которое тот призрак меня схватил. Рудольф же искренне ничего не понял, ничего не увидел. А я по роду своей профессии всегда вычисляю ложь. Я думаю, что иногда он и сам, Рудольф, подпадает под воздействие этой штуковины и не может себя контролировать. Поэтому я рад, что ты ничего не записала на ту пластину. Я тебя просто тестировал, знал, что ты откажешься. Если бы он, Рудольф, не был настолько самонадеян и любопытен, а то существо, или кто он там, не так самообольщался собственным могуществом, не было бы этого неразрешимого их взаимосвязанного узла. Причём узла живого, страдающего и мыслящего с обеих сторон. Он, природное ли это образование, искусственно ли созданное, или же он разумное живое существо, не невольник и не жертва. Как и Рудольф не его палач. Они оба попали в ловушку, взаимную и для той и другой стороны. Понимаешь? Я так это понимаю.

– Вы хотите, чтобы я выкрала у Рудольфа кольцо Хагора? А для этого помирилась с ним? Я не буду этого делать. Ни мириться, ни воровать.

– Кольцо Хагора!? Так ты знаешь Хагора?

– Нет. Я его не знаю. Название кольца я узнала случайно. Рудольфу самому нравится его воздействие, я так думаю. Ведь он свободен в том смысле, носить его на себе или нет. Он также волен отдать его настоящему владельцу. Но он же этого не делает. И вообще, он мне настолько невыносим, что я даже мыслью его касаться не хочу! Я вышла бы замуж за любого столяра, каменщика, грузчика, садовода, наладчика швейного оборудования и даже обслугу из самого простонародного дома яств, но только не за него…

– А за врача? Я и не собирался принуждать тебя к воровству. Ещё чего! Да его и не выкрадешь. Оно, это нечто или некто, уж и не знаю, вполне может покалечить любого, а то и уничтожить напрямую. Оно как-то соединено с такими необъяснимыми источниками инопланетной силы, что никому постороннему к нему прикасаться нельзя. А рассказал затем, что поначалу я решил, что как-то тронулся умом. Не знаю, но отчего-то чувствую, что ты будешь тем самым исключительным фактором «Х», который и поможет в разрешении сего, не побоюсь этого определения, психиатрического уравнения со многими неизвестными. Но не сразу, понятно, а во времени. Избранница, – добавил он.

– Избранница чья?

– Хотел бы, чтобы моя. Да не верю в это. Хотя и надежду в себе лелею, – и он засмеялся весело и не очень подходяще к теме беседы. Нэя пошла по дорожке одна, подавленная упоминанием о Кристалле Хагора, а радостный доктор тронулся вслед за нею, едва не вприпрыжку, норовя прикоснуться к ней, то так, то этак по ходу движения. Но делал это настолько мягко и стеснительно, деликатно и едва-едва, что она тоже засмеялась просто из желания поддержать его беспричинную радость, хотя и не находящую ответного усилителя в её душе.

– Ты даже не понимаешь, Нэя, свою тут уникальность. Тебя ещё изучать и изучать. Я послал твои данные на Землю, В ГРОЗ. Они шокированы. Ты же не являешься человеком полностью местной антропологии. Ты гибрид. Но как это? Значит, гибридизация возможна? Значит один вид – и мы и местные? И кто же была твоя мама? Отец местный, а мама?

– Уже не спросишь. Тон-Ата нет.

– Кто это Тон-Ат?

– Муж. Я никогда не спрашивала о маме, о прошлом. Почему? Не знаю. Но он будто провел запретную черту. Нельзя! И я молчала.

– Помнишь маму?

– Да. Она была…

Как доктор Франк стал соперником

Нэя расширила глаза, перед ними возник Рудольф.

– Доктор? – сказал он, не глядя на Нэю. Чёрная безрукавка облепила его как вторая кожа. Шорты открывали те самые ноги, о которых она вспомнила только что на бревне, сидя с доктором. Бритую голову он замотал какой-то косынкой от жары, и это не выглядело смешно, но было непривычно. Но она прыснула как идиотка от внезапного смеха.

– Вы тоже тут гуляете? – опять спросил Рудольф.

– Конечно, – равнодушно отозвался доктор. – А что ещё можно делать в лесопарке? Идём вот купаться.

Рудольф, загородив дорожку, не пропускал Нэю, как бы не видя её.

– Вы купаетесь в этом мелком и противно-тёплом озере? С ними вместе?

– А что? Они не люди? Или уж так нечисты?

– Да нет. Я имел в виду… – но что он имел в виду, он не смог объяснить. Нэя обогнула его, пройдя по траве и царапая открытую шею и руки о кустарники, росшие впритык к дорожке. Кустарники были древовидные. Сверху посыпались прозрачные круглые жучки. Она завизжала, стряхивая их с себя. Рудольф стал собирать тварей с её волос, нежно касаясь кожи шеи и открытой части плеч, вызывая в ней почти наслаждение этими искусными касаниями, но по-прежнему не глядел в лицо и обращался к доктору. – Вообще-то, я имел в виду, что вода не очень чистая по нашим стандартам…

Нэя замерла, ловя его ласку и желая её продолжения, почти отключившись от восприятия всего прочего, поражаясь самой себе. Он притронулся к её губам ладонью, и Нэя – как могло это быть? Отозвалась, шевельнув ими в стремлении поцеловать эту ладонь, забыв о гадких жуках, которых он почти давил. Его фигура тянула неким скрытым и мощным магнитом, ей хотелось к нему прижаться, от знакомого запаха возникло головокружение, как было в тот вечер, когда он вышел неожиданно из сумрака навстречу им с Антоном. Те же самые ощущения вернулись к ней, та же отменяющая всякий самоконтроль тяга к нему. Разум погружался в некие сумерки, в которых растворялось всё, кроме и не думающего её оставлять влечения. Вернее, она сама полностью этим влечением стала, – на миг, но миг определённо сумасшедший. Ей хотелось оказаться с ним наедине, без доктора, но отменить доктора было невозможно. Франк же с проницательным любопытством наблюдал сцену их спонтанного безмолвного милования. Ещё минута, и деликатный врач ушёл бы в сторону, всё поняв, но Нэя отшатнулась от Рудольфа первая, почти шарахнулась в колючие на этом участке аллеи заросли.

– Мне вполне подходит. Я, знаете ли, опростился за столько уж лет жизни с ними. Я разве стерильный? Немного же грязи это для иммунитета и необходимо. Для того, чтобы работал, – Франк еле заметно ухмылялся, отлично уловив сам момент отторжения Нэей Рудольфа, откровенно проявившего примирительную ласку. Он и сам, забыв о собственной седине, включился в игры, играть в которые даже для Рудольфа было определённым безумством, учитывая его далеко не юношеский возраст. Но возраст был тут величиной относительной. Это на Земле они попадали под категорию зрелых людей, а тут? Доктор по виду был неотличим от местного пятидесятилетнего мужчины, а Рудольф и вообще жених в возмужалой молодости, потенциальный наполнитель казны Храма Надмирного Света.

– А, ну если для иммунитета… – Рудольф смотрел на руку доктора, в которую опять вцепилась Нэя. Она сделала так, чтобы задеть его. Но и была потребность в защите от него. Она продолжала глядеть на майку Рудольфа, под которой дышала его великолепная грудь, не желая смотреть в его лицо.

– У меня есть один знакомый жрец из столичного Храма Надмирного Света, – начал доктор странную беседу, – я спас его однажды от гибели чисто по случайности, а он принял меня за самочинного знахаря-травника. Потом он обещал мне провести обряд зажигания зелёного огня безвозмездно, когда у меня будет на то необходимость. Так что если тебе, – он обращался к Рудольфу, – будет в том нужда, скажи, если к тому времени я тебя не опережу.

– Нашли для себя смазливую вдовушку? Их тут столько… они готовы вцепиться в любого свободного кандидата в женихи, даже если тот уже является кандидатом на вселение в их Надмирные селения, и к дверям их Храма его вполне могут принести на носилках. Да и неизвестно, какой шлейф последствий из прошлой и вольной жизни часто тянется за очаровательными вдовушками.

– Какой такой шлейф? О чём речь?

– Местная публика привыкла открыто проявлять свои негативные качества, в том числе и банальную, но такую опасно-непредсказуемую ревность. Вам ли, знатоку местных нравов, и не знать? Вот я знаком с одним таким ревнивцем из их милой столицы. Он прямо так и говорит: «Любой, кто поведёт мою избранницу к дверям Храма, при выходе оттуда сразу отправится на поля погребений». А он с самой её юности решил, что она его избранница свыше, хотя она никогда ему и не принадлежала. Да и не могла в силу уж очень большого расхождения в их кастовом статусе. А ведь тут, доктор, очень сложное деление людей на касты, вы же знаете. А сердца человечьи, как и у нас на Земле, кастовых различий не имеют. Это ли не доказательство всеобщего равенства? Так вот, очень нешуточный персонаж, хотя и похож внешне на химеру. Ведёт своё происхождение от остаточной древней расы – носителей атавистического гребня на голове и таких же агрессивных инстинктов. Но расово смешанный с благородной кровью континентальных аристократов. Он, если для исследователя, представляет прелюбопытный экземпляр. Из него буквально наглядно выпирают те самые швы, которыми природа сцепила эти две расы, отличные одна от другой, а тем ни менее дающие потомство при реализации полового сближения. И ведь они неимоверно тянутся друг к другу, как будто у неведомых создателей и было намерение сплавить их в одно целое, а замысел отчего-то остался недоделанным. Он сочетает в себе не сочетаемое. Красоту с уродством, ум с безумием, а редкую притягательность с одновременной непереносимостью его, если входить с ним в общение. Несмотря на корявость, он завораживает глаза, доктор, а сила внутренняя такова, что при осознанном её использовании он вполне может управлять другими как роботами. Но он этого осознания не имеет в себе и пользуется этой силой вслепую, как если бы я дал ему компьютер, а он начал тыкать куда попало. Мог бы и по случаю активировать ту или иную программу. То есть налицо деградация некогда высоко разумной расы людей, как вы же и объясняли Арсению Рахманову, с наличием также тех её жалких остатков, что одичали в необозримых джунглях на океанических окраинах континента. А этого обитателя столичных уже джунглей и женщины любят, совсем не самые убогие в Паралее, а даже и лучшие. Женщины, они чуют в нём то, чего не хватает их собственной расе для её полноценного выживания, так я думаю. Силы телесной и силы воображения, поскольку мозги у трольцев вялые и полусонные. Их внешность отточена и тонко прорисована, бесспорно, но им не хватает красок, они лишены выпуклости и правдоподобия. А он, этот тип, как целый, хотя и бесхозный баллон с красителями всех цветов, где они и бултыхаются в бессмысленной и невостребованной абракадабре. Его как будто щедрой малярной кистью рисовали.

– А ближе к сути нельзя?

– А вы не поняли, куда я клоню? Вы же схватываете саму мысль на лету, а тут не въехали?

– Болтаешь очень много, путанно.

– Он-то, колоритный сей гибрид, и стережёт за стенами одну тут обитательницу, и тоже по совпадению вдовушку. Сюда-то вход ему заказан, а в остальных пределах он бесчинствует, как хочет. А вдовушка, она без ритуала в Храме никогда и никому не позволит приближения к себе. Воспитание, знаете, аристократическое, да и гнёт традиций слишком уж велик.

– Ко мне это уж никак не относится.

– А разве о вас речь? Вы, полагаю, уже и рубаху атласную заказали себе? Вам пойдёт этот наряд резвого и носатого попугая из джунглей. А то вы как-то не ко времени записались в постники и молчальники. Пригласите на ритуал зажигания огня? Будет весело. А кстати, где же ваша невеста? Не представите? Одержим чисто приятельским любопытством по поводу вашей прыти… – Рудольф рванул доктора к себе за ворот его линялой и размытой уже, а некогда и цветистой рубахи, купленной когда-то в местном доме торговли для выхода на поверхность. Ткань разорвалась, оголив смуглое и вовсе не старое, гладко-налитое плечо. Было очевидно, что Франк не принадлежал к модникам в местном понимании. Выстирал и пошёл себе, опять выстирал и гуляй. И так много лет подряд. В столице его сочли бы за бедного провинциального работягу. А он и туда выбирался в этой же «ряженке», если по терминологии Рудольфа, ничуть не переживая по поводу своего текстильного статуса.

Франк устоял на своих крепких ногах и выставил вперёд достаточно массивное плечо, стараясь разойтись с Рудольфом. – Ваш казарменный юмор мне не близок, поэтому я на него затрудняюсь дать отклик. Что я должен сделать? Обидеться или засмеяться? Мне не обидно и не смешно. А кстати, вы сегодня не при своём кристаллическом оружии? В мой нос его не сунете? Мой нос хотя и похож на клюв попугая, а мне дорог и привычен. Так что не желал бы заиметь вместо него расплющенную сливу, какую вы сделали из носа своего подчинённого Олега, заодно уж повредив ему и челюсть. Мне пришлось немало потрудиться над его восстановлением. И, заметьте себе, я не зафиксировал этого происшествия в необходимейшей для каждого врача «базе учёта данных об экстраординарных случаях телесного повреждения насильственной природы». – Сузив глаза, такой добродушный доктор таил сильный гнев, поразивший Нэю. Задвинув её за свою спину, Франк продолжил наступление, – Да ведь и я умею махать кулаками, не гляди, что гожусь тебе в деды. Я такую школу космическую прошёл в адских мирах, когда ты ещё только и высунулся из причинного места своей матери. Не забывай о том, кто перед тобой! А если забыл, так я напомню. Я таких учителей имел, о которых ты только легенды читал. Так вдарю, что ты сам отсюда отправишься прямиком в мой медотсек для выравнивания своего породистого носа, сопляк! А я, так уж и быть, выправлю его тебе. Мне не привыкать к этому. Я специалист в этом смысле. В смысле опыта по исцелению телесных травм, а они что-то участились за время твоего чуткого руководства. И не обольщайся по поводу моего благодушия, оно не тебе адресовано, и не тебе меня испытывать на прочность. Я ведь могу и серьёзно рассвирепеть. А ты думал? Понятен мой врачебный юмор? – Тут доктор сбросил накал гнева и перешёл на спокойный почти ласковый тон. – Не подражай тому вурдалаку, о котором сам же и рассказывал. Я его видел в столице. Очень колоритный персонаж, очень сильный физически, а смерть носит всегда при себе в собственном же кармане. Так мне показалось. А поскольку смерть не имеет личных привязанностей ни к кому, то она всегда может приголубить любого, кто окажется с ним рядом. И если двуногое живое оружие женского пола, заряженное этим смертоносным «красавчиком», на сей раз дало осечку с последующей самоликвидацией, то ты никогда не узнаешь, что он приготовит тебе в другой раз. Не заигрывайся с ним! И совсем уж шепотком скажу тебе, – я не всевидящее око, чтобы ты не пугался, а вот узнал об этом, поскольку случайность она никогда таковою не является, если проявляет себя как закономерное звено всей событийной цепи.

– Доктор, мы идём? – спросила Нэя, пугаясь их стычки и мало поняв запутанный монолог доктора.

– Мог бы и на родной язык перейти. Она всё равно всё знает. – Рудольф отодвинулся, давая им проход, и следом за ними не пошёл.

– А вокруг-то что, безухие бродят? Да ты и впрямь утратил чувство безопасности! – доктор махнул рукой на пустынную в данный момент аллею. И как по волшебству из зарослей вылезла компания гуляющих сотрудников наземного и открытого сектора «Лабиринта», того самого, где земляне работали с местными учёными. Те все дружно проводили взглядом уходящего Рудольфа, затем с подозрением оглядели оборванного Франка и Нэю. Нэю особенно тщательно, как самую привлекательную из всей компании. Незнакомая женщина прыснула по непонятному поводу, но явно в сторону Нэи. Сама Нэя искренне переживала по поводу того, что гуляет вместе с оборванцем. Доктора тут никто толком и не знал. Кто он? Мало ли тут низко развитой обслуги, простых рабочих, нанимаемых по ходу дела? Скажут уж точно, известная тут всем модельерша опустилась до завозимых сюда сезонных рабочих, временно проживающих в особых разборных гостиницах. Их низкие корпуса, как нарочно, торчали сквозь стволы деревьев недалеко отсюда. Там прокладывали новые дороги и расчищали место для расширения жилого сектора. Не дашь повода, так местные сплетники изобретут его сами. Ведь со случайным сбродом скрыть свои грешки легче лёгкого, так они будут говорить. Вон Эля тому пример. Куда только и не бродит. Вернее, бродила до своей связи с Олегом, которого неведомо где отыскала и, похоже, сумела собою зацепить. Или какой уж там у них, в подземном городе, и выбор? Вся эта муть болталась в Нэиной голове. Доктор даже не сразу обратил внимания на лоскут рубахи, а заметив, рванул его, чем разорвал рубашку окончательно. Засмеялся и, стащив её с себя, сунул в свою сумку, болтающуюся на плече.

– Траты, опять траты, – он шутил, – Нэя, приобрети мне рубашку, а лучше пару. Деньги я тебе отдам сразу, – и он зарылся в свою сумку, вытащил несколько купюр и засунул их в сумочку Нэи на её поясе.

– Много, – она заглянула в сумочку, – тут на приданое жениха хватит, не только на рубашку.

– Ну, как получится. Сама решишь, что и как. А то я не знаю, каким образом у вас обозначают размеры, не помню. Я эту давно уже покупал. Так что ты опытным своим взглядом изготовителя одежды сама определи, какую мне надо. Желательно свободную и тонкую, чтобы кожа дышала. Как купишь, так и передашь Олегу, он часто на вашей территории обретается. – Он перешёл на тихую совсем речь, для чего придвинулся к ней совсем близко, наклоняясь к её уху и щекоча его воздушной акустической волной. Но вокруг уже не было никого. – Ни для кого не тайна дружба Олега с твоей помощницей. Она смела, независима в отличие от тебя. И до неё нет никому дела. А вот тебя все встречные провожают взглядами. Ты задаёшь им загадку не по уму, я в этом уверен. Но если начистоту, твоя коллега элементарно разболтана. Она не может привлекать ни одного стоящего мужчину, имею в виду только их подземную разновидность, поскольку с психологией местных обитателей знаком поверхностно в силу определённой и тебе уже известной нашей замкнутости. Абсолютно не интересная женщина, двухмерная и бескрасочная, как выразился Рудольф. Она как все тут. В этом он, Рудольф, талантлив, – в своей способности к определению некоторых явлений.

– Как же тогда Олег?

– Так он разве мужчина? Он, возомнивший о себе, недоразвитый несколько импульсивный мальчик, к тому же серьёзно травмированный в самом начале своего путешествия за пределы родного мира. Ему одиноко, больно и холодно, хотя тут почти всегда жара, толкотня и блаженная расслабленность, исключая редкие в последние годы тревоги по поводу вторжения диверсионных групп из Архипелага. Похоже, и там, на океанических островах, ваши враги погрузились в подобие спячки. Если ты думаешь, что я враждую с Рудольфом, то это не так. Это всего лишь поверхностные трения, неизбежные при столь тесном и, по сути, семейном сосуществовании. А ты чего испугалась? Что мы подерёмся? Он не посмеет, а я тоже никогда не распускаю рук, что вовсе не означает, что этого не было в моём далёком прошлом. Я был боец хоть куда. Жизнь была суровая, затратная физически, психически, так что приходилось тренировать себя на огромные нагрузки. А здесь у меня отдых, выберу такое словечко «курорт». Вот так плавно, тихо я и выплыл на безопасную отмель.

– Вы так много говорите. Впрочем, как и Рудольф.

– Вроде защитной функции, дабы не утратить навык общения, не онеметь и не деградировать нам в отрыве от Родины. Ибо слово это и есть та связь, что превращает стадо в человеческий социум. Связь, понятно, бывает разной. Железной и неподъёмной как цепь, связующая невольников, или шелковой как твой поясок, что тоже неволя, но уже особого свойства – связь мужчины и женщины. Высшая незримая и внутренняя связь человека и небес, – она тоже неотрывна от пусть и безмолвного, но слова. Связь с мирозданием через познания законов этого мироздания, что тоже выражается в знаках и символах и передаётся потомству. И много разновидностей этих связей, в основе которых слово, питающее и развивающее мысль, дающее саму возможность постижения той или иной информации как организующего начала Вселенной. Хотя бывают и слова деструктивные, безнравственные, лживые, разрушающие целые цивилизации.

– Мне кажется, что связующее нас всех качество это любовь. Это звучит просто, я знаю, но это так. Я не могу разговаривать с деревом, с цветком или со зверьком, но они чувствуют, когда их любят. И я чувствую, когда меня любят без всяких слов.

– Мир вокруг не уложишь не только в одну фразу или умозаключение, но во многие миллионы книг, уже написанных или книг будущих. Итак, вернёмся к моему облику, а он тебя как-то не устраивает в том смысле, что ты изысканный художник и дизайнер по внешнему оформлению человека. Мне, если честно, не интересен мир моды вообще, а уж тут и подавно. Но я учитываю здешние особенности и понимаю, что не смогу полураздетым или в рванине ввалиться в центр жилого городка, а ребят просить – всё одно забудут. Они на поверхности обо всём забывают, как только девушек видят в таком количестве. А у нас репликаторы одежды не умеют ваши изделия копировать, вот какая штука! Один Рудольф и имеет смелость нарушать инструкцию и щеголять в неместной экипировке по столице. А ведь это серьёзное нарушение. Но у него нарушения существуют только для подчинённых. Один раз, давно было, его забрали в Департамент безопасности за странный вид. Так ему во время допроса пришлось сочинять целую историю – о находке герметичного контейнера в горах в одной из пещер. Он будто бы умудрился его вскрыть, а там и были необычные вещи. Вот он и разоделся по недоумию. Он даже не понимал, что мог запросто остаться в том секретном Департаменте и в наказание подвергнуться порке за нарушения уже местного закона, запрещающего посещение гор и пустынь обычным гражданам. Или же, принятый за мутанта, мог быть задержан, после чего его отправили бы в зону условных пустынь. К счастью, он захватил фальшивый, персональный жетон местного жителя, а также приличную сумму дензнаков, коими и заплатил немалый штраф. И ведь поверили, а всю экипировку изъяли, обрядив его в тряпьё, в котором он затащил к нам в подземный город каких-то противных крошечных насекомых. Они буквально сыпались из всех расползающихся швов того одеяния, бешено размножаясь едва не на глазах, да и его самого успели покусать как следует. Поскольку эту одежду тюремщики просто взяли и сняли с трупа заключённого. Надо было видеть его лицо в тот момент, когда он вернулся домой, и его подвергли тотальной очистке в камере для дезинфекции, как и все подземные помещения пришлось обработать особым излучением. Разумов устроил ему такой разнос, что у бедняги тряслись губы, и мне было его жалко. Он был тогда такой молодой и такой обидчивый. И что думаешь? Он и впоследствии позволял себе нарушать инструкцию. Правда, в общественные заведения носа уже не совал. Только туда, где наедине очаровывал собою девушек.

Доктор с особым блеском в глазах взглянул в лицо смутившейся Нэи, и опять засмеялся, как будто ссора с Рудольфом зарядила его счастливой и совсем молодой бодростью. Идти долго не пришлось, они были как раз у озера. То ли доктор утомил её, то ли встреча с Рудольфом потрясла, то ли от избыточной духоты вокруг и жары, пробравшейся и в тенистые леса, но у неё сильно заболела голова. Внимательный врач без слов и очень ловко сунул ей в рот прозрачную горошину, извлечённую из его объёмной сумки. Нэе сразу стало легче и даже прохладнее.

– Быстро в воду! – скомандовал он, – намочи голову, а после этого сиди в тени и суши свои чудесные волосы. На открытые освещённые пространства и носа сегодня не суй. У вас очень мудрые правила для людей – ходить всегда с закрытыми волосами, в головных уборах, шапочках и просто накидках на голове. Волосы и кожа человека прямых лучей светила не любят, вопреки устойчивым байкам о пользе ультрафиолета. Так что на оставшиеся деньги купишь мне шапочку, какую носят все ваши почтенные и умные горожане.

– Аристократическую? Она очень дорого стоит.

– На какую хватит. И поглубже в объёме, а то у меня, видишь, какой большой резервуар для мыслей.

– Умных? – Нэя почтительно прикоснулась ко лбу Франка, абсолютно лишённому морщин.

– Если субъективно, очень умных. А если объективно, не уверен.

– Могу сказать с убеждённостью, что ваши мысли добрые. Значит и умные.

Прощения не жди!

Создав обширную волну и стремительно удаляясь к середине озера, доктор оставил её одну. Он как-то почувствовал, что утомил её, перенасытил своим общением. Купаясь, Нэя увидела, что Рудольф стоит на холме в зарослях. Странно, но ей уже нравилось его присутствие поблизости, и было бы совсем уныло, не будь его тут. Она бы просто оделась и ушла к себе, поскольку купание среди других и незнакомых людей её сковывало. А тут возник повод, чтобы остаться. Она умышленно провоцировала Рудольфа, зная собственную недосягаемость для него в данный момент, и радовалась собственной игре. Вокруг неё на мелководье купались дети. Им не было до неё и дела, в отличие от «Чёрного Владыки», следящего за ней. Но был ли Рудольф Чёрным Владыкой, она уже не была столь уверена. И Хагор уж точно под маской Чёрного Владыки скрываться не мог…

Рудольф же говорил, что Хагор бесполое и больное существо, а Чёрный Владыка обладал подавляющей и чудовищной силой. Сугубо мужской…

Рудольф думал, что скрыт кустарником, высота которого превышала его рост, а она отлично его видела. Как он смешон в своей косынке на бритой голове, каким растерянным стоял перед ней на дорожке, встретив её с доктором. Не ожидал, что настолько быстро она затеет дружбу с кем-то и ещё. Нэя приподняла узкую и короткую сорочку, в которой и купалась, вытряхивая песок, и полностью обнажив грудь. Являя её тому, кого доктор называет Вендом. Венду, против неё сейчас бессильному. Она погладила свою грудь нежно и бережно, играя, что млеет от его нескрываемого любования, дразня и делая вид, что стряхивает песок с кожи. Он не сводил глаз с неё, впитывая в себя её бесстыдное шоу, ему и предназначенное.

– Ты опять проголодался, мой зверёныш? Но всё это тебе уже не принадлежит.

Дети не обращали на Нэю внимания, занятые своей вознёй, и только одна мамаша стрельнула в Нэю строгим взглядом, с явным осуждением, но Нэя сделала вид, что изучает себя на предмет обнаружения кровососов, которые водились в воде. Она расправила плечи, азартно подняв грудь ещё выше, остриями сосков нацелившись ему в глаза. Но он улыбался с очевидным одобрением её игры, и даже поцеловал свои пальцы и послал ей воздушный поцелуй. Она изобразила жест отбрасывания этих поцелуев кистями рук, после чего вытянула руки кверху и опустила вниз сорочку, заменявшую купальник, которого не было. Отвернувшись от него, она нагнулась для игры с маленькой девочкой, посылая мысленно своё презрение тому, что он там себе думает на её счёт. Игра с милым ребёнком развеселила по-настоящему, и уже не было дела до стоящего в отдалении Рудольфа.

Стало удивительно хорошо и спокойно. В голове не толкались и не теснились болезненные мысли. Препараты доктора уже действовали. Нэя, искренне забыв об окружающих, пошла вдоль берега по мелководью туда, где было несколько глубже. В маленькой, огороженной береговым кустарником, бухте она играла в воде. Вода казалась живой и ласковой, будто она была водной плотью и обнимала её всю, и Нэя радостно позволяла упругой и безличной душе озера трогать себя и смывать горькие воспоминания. Её смех звонким колокольчиком разбивался о зелёные волны и вплетался в серебряную рябь, отражённого водной поверхностью небесного светила. Ей стало невероятно легко. Она подняла руки и, убирая со спины намокшие, заплетённые и отяжелевшие волосы, казалась самой себе девочкой как в детстве. И такой она выглядела со стороны. Уже не видя, как жадно её поглощают две пары мужских глаз, – вернувшегося после заплыва доктора и Рудольфа, стоящего чуть в отдалении на высоком берегу. Возникший рядом с Франком Антон помахал ей рукой, пребывая в своём стабильно-хорошем настроении, не испытывая к ней никаких обострённых чувств…

Вспомнив свою игру в озере, Нэя повеселела. Но жаль было туфельки. Если Антон их не принесёт, то надо идти самой. Туфли дорогие. Только кому нужны её изыски и продуманность облика? Стало ей лучше жить от этого? Перестала она быть одинокой? Любит её кто? Никому она не нужна как жена, как женщина на будущее. Доктор? Но какие у него действительные планы насчёт неё? Это его неожиданное предложение подарить ей домик у реки, где она может укрыться от Рудольфа и где, если пожелает, они будут вместе, а нет – то и не надо. Он всё равно её друг. Доктору не важны её туфли, её наряды, похожие на те, которые носят в Надмирных селениях небесные души, как хвалила её одна благодарная клиентка.

Последнее время у неё пропал аппетит, а вот после загадочной капельки, данной доктором, вдруг захотелось есть. Исчезал душевный отёк, и она почти видела внутренним оком, как даже в её внутренности возвращается розовая перламутровая чистота и нежность. Словно она девушка, не познавшая любви. Одна лишь любовь даёт преображение и женщине, и мужчине. Без любви это игрища животных. Только распутных людей с природными животными не сравнить, настолько они вне природы. А звери – они лишь покорные дети природы, её вечные функции, данные ей Творцом и не имеющие моральной или эстетической человеческой оценки. Человек же, он всегда подлежит оценке другого человека, в чём он и видит отражение своего личного существования.

«Нет», – думала Нэя, – «ни доктор, ни Антон уже не нужны. Не нужен никто. Никогда». Она сумеет наложить замок – печать на то, что сотворил в ней Надмирный Свет, не объяснив причину своего творения, почему такой сотворил? Почему постыдной? Той самой, в отличие от животных тщательно спрятанной части всякого нормального человека, если он не безумец или неразвитый дикарь. То, что желает постыдного и не всегда подчиняется уму. Половое влечение человека как будто всегда поперёк этого самого ума. Бабушка объясняла, что видеть тайны женщины имеют право только глаза любящего мужчины, не считая, конечно, врача, но врач и не мужчина, для врача нет тайн в человеческом теле. Поэтому кощунство открывать себя тому, кто чужой, ненужный, случайный и равнодушный. От этого приходит в женщину осквернение. Бабушка была как врач. Она учила её науке любви для единственного возлюбленного, который будет у Нэи. А стыд, говорила бабушка, это защита, это незримое одеяние для женской сути. Стыд есть и у детей, как только они осознают своё «я». Стыд вроде границы, по ту сторону которой живёт зверь. А в человеке стыд это его человечность. И будучи стыдливой, лично она была открыта и бесстыдна лишь перед Рудольфом…

Именно что была. Ничего уже не повторится! Если бы не Антон, который сдержал прорыв её ненависти наружу, Нэя избила бы Рудольфа по лицу этой чудовищной шляпой Латы намного сильнее. Но даже в своей ненависти она боялась смотреть ему в глаза. В них, как это ни странно, жила его любовь к ней, и он умолял о прощении, о снятии греха как безумия, куда он оступился. Глаза оставались любимыми и прекрасными. В глубине, обманчиво прозрачной, клубилось страшное смятение, ей открытое. Она была ему нужна, и это не являлось для неё тайной.

Поднялась волна благодарности к доктору. За исцеление и просто за доброе отношение. За простые слова, за обещание защиты. После того как Антон принёс ей туфли, она побежала обедать, и всё съела с большим аппетитом, поблагодарив повариху. Потом отправилась полоть цветники, хотелось физической работы, хотелось стать прежней, весёлой и лёгкой. Нежная растительная телесность цветов, прикасаясь к пальцам, будила красочные образы и желание их воплощать в том подручном материале, работать с которым она была обучена.

Ихэл окатил её водой из шланга с распылителем, то ли от неуклюжести, то ли умышленно, заигрывая. Ведь стояла жара нестерпимая. Нэя засмеялась, стоя босиком на прогретой террасе. Бельё под платьем всё ещё холодило остаточной влажностью. Она бережно поставила туфельки под ажурный столик. Почему-то ей казалось, что Рудольф её видит. Он часто за ней следил. Наверное, из своей хрустальной башни? Нэя обернулась к этим сверкающим конструкциям корпусов «Зеркального Лабиринта», этой загадочной для всех «спирали», они парили над вершинами деревьев. Хохоча над совсем не смешными байками охранника, их универсального рабочего, увальня из провинции, бестолкового и наглого, но любимого поварихой, Нэя думала: Ну, надо же! И таких любят!

Повариха, стоя внизу, любовалась своим мужем и открыто ревновала его к Эле, которая тоже бродила на террасах и не желала работать. Бросив шланг и отключив воду, охранник направился к Эле. Его звали Ихэ-Эл, что означало «сотканный из утренних лучей», – имя вызывало улыбку, кто-то из его родителей уж точно обладал мечтательной натурой, не унаследованной грубовато-сколоченным сыном. Но сам по себе он не выглядел смешным. Отлично сложенный и недурной внешне парень, и только его должность препятствовала девушкам из кристалла увлечься им. Будь иначе, жена не стала бы помехой, о чём и свидетельствовала скандальная хроника «Мечты».

Одна Эля не препятствовала его заигрываниям, и вообще-то не склонная к сословной спеси, а тут напитанный ощутимой мужской силой парень один среди бабьего курятника и всегда рядом, – чего и не поозорничать с ним? Не раз и не два она была замечена с ним возле водоёма, где оставалась на его глазах в одном укороченной нижней сорочке, а потом совершала свои водные процедуры, задирая подол до предела, возможного для открытия постороннему мужчине, омывая своё гибкое тело, когда возникала такая потребность. Но близко не подпускала, не препятствуя лишь его созерцанию издали. Грудь и прочее она не открывала полностью, конечно, но ответно услаждалась его восхищением.

Болтая с одной из девушек, Эля стояла совсем близко к охраннику, повернувшись к нему спиной, и было заметно, как он гладит её ниже спины, а она не препятствует тому, а только характерно передёргивает плечами в несомненном чувственном отклике. Наблюдать такое со стороны никому не доставляло удовольствия, но переделать Элю было нельзя. Если только выгнать отсюда прочь.

– Распутница, – шепнула Нэе Ноли, используемая также как гримёр и стилист. Она как раз наводила красоту причёски хозяйки. От её нежных и умелых касаний к волосам, ушам, тянуло в сон. Как и Эля она была женщиной – универсальным комбайном. – Ваши волосы, госпожа, воздушный шёлк. Вот и реснички вам загнём, подкрасим… Ах! Если бы у вас был близкий мужчина, он шатался бы как пьяный всякий день, не в силах устоять на ногах твёрдо при виде вашей красоты…

– Главное, чтобы у него мужской стержень был твёрд! – громко отозвалась Эля, наделённая чутким слухом, – Ноги это второстепенное в сравнении с главным! Пусть и лежит, если то, что и надо, стоит!

Ноли от возмущения выронила щётку для волос, – И ведь мелет такое при вас, госпожа! Но разве от такого вылечишь? Если только сама подохнет в какой-нибудь лесной канаве, как подловят её работяги, каких тут и нагнали для строительства новых районов. По лесопарку гулять стало небезопасно, участились насилия над женщинами! А чтобы спросу с них не было, могут ведь и убить! Одну бригаду полным составом выгнали недавно, как выявили среди них убийц. Они же не догадывались, что тут скрыть такое не получится. Так другие такие же прибыли. А эта где угодно готова задницей вертеть, коли у неё под платьем ненасытная потребность воспалена и зудит. Вот слышала я, что все женщины, прошедшие через постель этого Чапоса, ненормальными шлюхами становятся. Это как возможно? Чем же он их обрабатывает, что они так портятся?

– Ноли, ты и попробовала бы, как и что, – Эля подкралась близко и наклонилась к уху Ноли, – Вот бы он тебя и преобразил из усохлой чуни в настоящую женщину…

– Я недостаточно красива для такого урода, – ответила Ноли презрительно.

– Быть желанной не означает быть красивой! – Эля смеялась, вернее, скалилась, не умея скрыть злость, и шептунья поспешно ушла.

Натешившись невинной лаской, Эля упорхнула из-под его разошедшейся ручищи. «Утренний Луч» тут же получил затрещину от поварихи, едва спустился к ней вниз. Эля засмеялась. Её игры всегда имели двусмысленный подтекст. Она будто намекала, что доступна. Но так не было. Для парня рабочего уж точно. Она словно бы оттачивала своё умение соблазна и не стеснялась тренироваться на подручном и самом грубом материале, в их числе были иногда и обычные рядовые труженики «Лучшего города континента». Игра никогда не переходила к реализации того, на что они разбегались по простоте душевной. Разукрашенная как витрина, подружка имела цель найти того, кто дал бы ей статус дорогой содержанки. Цель постыдно низкая, но до высоких ли целей ей было? Не юной, неимущей отщепенке, имеющей к тому же двух детей. Инар замучил её настолько, что она уже не стеснялась своих похождений.

Обняв свою жену – повариху Уну, которой он дал свою приставку Эл к её имени после того, как они зажгли семейный алтарь в Храме Надмирного Света, «Утренний Свет», вынужденно простив своей «лучезарной» затрещину, повёл её туда, где находился их жилой закуток. Сзади она напоминала подушечку, ровно надутую во всех смыслах. Вызванное неприличной игрой Эли желание, приходилось направлять в сторону жены. В силу простоты и грубости натуры он и не думал скрывать своих намерений, считая свою неудержимую похоть нормой, раз он здоровый и молодой мужчина, а жена на то и жена, чтобы ему подчиняться с ответным желанием того же. Уже по ходу движения он беспрестанно оглаживал её, а она вслух сетовала на нехватку времени для приготовления ужина, всё же стесняясь невольных наблюдателей. Нэя с Элей переглянулись и, представив, чем они пошли заниматься, дружно засмеялись. Эля с потайной завистью, Ихэ-Эл нравился ей, – ведь хлипкого немолодого Инара и рядом с таким свежим и сочно-спелым парнем не поставишь, – а Нэя с брезгливой неловкостью за свой распущенный служебный персонал.

Жажда обладания и желание избавления – всё едино мука

Рудольфу не было и нужды смотреть на неё из хрустальной пирамиды наверху. Он сидел в подземном холле и прекрасно видел её, настроив поисковик на сектор верхнего обзора. Его никто не видел за этим занятием, и он изучал её, смеющуюся на своей цветочной террасе. Глядя, как она на пальчиках, вымыв ноги, идёт по шершавой поверхности ступеней на самый верхний уровень террас, нагибается в своих кружевных шортах, облепивших тугие ягодицы, чтобы поднять туфельки. Платье она сняла и скомкала после того, как дурак дворник окатил её водой. Она достала их, и вся беленькая, гладенькая, милая и обиженная пошла в свой кристалл. Он вспомнил ощущение от её кожи, её запах, вгляделся в милые губы. Она что-то весело болтала. И он один знал, что никакого веселья в ней нет. Она тосковала точно так же, как и он. Что за гнусный, позорный аттракцион мести он ей устроил? Для чего? И как её опять приручить? Мучило одиночество, желание оказаться рядом с ней, живот к животу, грудь к груди…

Голубой алмаз валялся в его жилом отсеке, отброшенный ею и переданный через Артура назад вместе с издевательской запиской. Она его не боялась, смела дерзить. Она не понимала того, что только его непостижимое влечение к ней и не даёт свершиться тому акту её жизненной пьесы, где она окажется нищей и никому не интересной в своей столице. Этой их «Вавилонии». Где она была обречена дну и только дну. А Франк? Где он там её и найдёт? За все годы он ни разу не покинул «ЗОНТа», редко, как старая черепаха, выползая из своей кельи, отшельник и мечтатель, в панцире своих земных иллюзий об этом мире. Но Рудольф знал, что этого с ней не произойдёт уже никогда. Даже если эта дурёха будет и впредь поворачиваться к нему задом, умышленно его выпячивая, говоря своё «фи» про себя. Она уже не сможет никуда убежать, избежать своей обречённости или своего везения? Быть его женщиной на этой планете.

Критическая насыщенность «Мечты» пошлостью

– Что он тебе сказал, когда ты сунула ему его дар обратно? – спросила Эля у Нэи. Они вместе расставляли кресла, готовясь к вечернему показу, отложенному несколько дней тому назад из-за апатии Нэи.

– По-твоему, я могла бы настолько опуститься, чтобы самой пойти к нему в «Лабиринт»? С ума ты сошла!

– Всё равно же, все видели…

– Да что видели? Кто все? Я попросила того высокого юного парня из «Зеркального Лабиринта», что и принёс кольцо, отнести его обратно, – ответила Нэя.

– Надеюсь, он его не присвоит, – сказала Эля, – По виду он нищий, да и диковатый какой-то. Кем интересно он работает в «Зеркальном Лабиринте»? Наверное, уборщиком каким-нибудь, вроде нашего Ихэла. Ты заметила, как часто красивые парни, загляденье для всякой понимающей женщины, зачастую бывают неимущие и безродные? Вот тот же Олег, ни богатства у него, ни влиятельной родни, да и дома нет, как я поняла. Бродяга, каким-то чудом прибившийся к стенам такого удивительного города. А кто-то его здесь и пристроил. Да ведь и тут низкой и прочей тяжёлой работы много. Он ничего не говорит мне о том, кем он тут работает. «Тяжко тружусь, грустно живу», – так он говорит, да и ум какой-то тёмный у него.

– Ум-то его тебе зачем? – неприязненно спросила Нэя. – У Инара ума много, влияния тоже, поскольку должность не последняя в Администрации города, а ведь тебе что-то не захотелось довольствоваться только этим.

– Т-с-с! – Эля прижала палец к губам, – никто не должен ничего подслушать обо мне! Иначе наши бабёнки и девчонки перестанут меня слушаться, как самую главную над ними после тебя, – она искренне верила, что никто из окружающих ничего не видит, не знает о её разгульной жизни, подчиняясь ей безропотно, раз уж она самая приближённая помощница хозяйки «Мечты».

Груды платьев валялись в примерочной комнате, девчонки мазюкали себя яркой косметикой, сидя перед зеркальной стеной. Между ними бродила усталая и недовольная Ноли, мечтающая о том, чтобы стать администратором и быть главнее Эли. Она сыпала отборными ругательствами в адрес девчонок – моделей, поправляя их оплошность в выборе нужного тона косметики.

Наверное, Эля не раз уже пожалела, что вытащила сюда Ноли из столицы. Ноли не нравилась и Нэе, но удержалась в «Мечте», благодаря своей тонкой льстивости, искусству создавать причёски, обрабатывать ноготки на руках и ногах, а также умением замечать все мельчайшие недочёты в работе швей, на которые часто не обращала внимания сама хозяйка. Хотя временами Ноли внушала оторопь своей злобой в отношении всех прочих. Её карьера в театральном мире закатилась не в последнюю очередь из-за её же собственных интриг, когда она наживала себе врагов на ровном месте. Ноли вообразила себя и здесь повелительницей чужих душ, успев стать врагом и самой Эли. И теперь они обе, Нэя и Эля, не знали, как избавиться от той, кого по глупости приблизили. Она же пугала их своими новыми связями, которые якобы успела завести не только в Администрации города, но в Главном управлении уже над самой Администрацией. Учитывая её двуличие, льстивость, весь предыдущий опыт жизни в столичных тёмных лабиринтах разного уровня их залегания, то, что она сблизилась с Латой, чьи связи и вообще тянулись неведомо куда, к самой верхушке, это могло быть и правдой.

И тут Нэя, – как ведро, которое опрокинули! Вдруг пролилась откровениями, прижавшись к единственно близкой душе. К беспутной, но такой трудолюбивой, надёжной и ласковой Эле.

– И представь. Он тащит украшение обратно и говорит, что Руд не захотел брать. Это, так он сказал, твоё. Я опять отдала и сразу убежала. Потом он сказал, что Руд был очень злой, когда буквально вырвал кольцо у него из рук. Он заорал на него, а парень тот ему: «Я курьером не обязан подрабатывать»! А Руд ему: «Чего же ты там забыл на той территории? Всё равно туда шляешься постоянно»! А парень такой открытый, ну есть мальчик, мамой заласканный, жалуется мне, потому и пересказывает все подробности. «Я люблю гулять повсюду, а там очень красиво и толчеи особой нет. Лес кругом». Руд ему: «Уж не заказал ли и ты себе наряд для Храма Надмирного Света? С кем же туда пойдёшь»? У моего бедного посыльного, когда он всё мне пересказал, тряслись губы, а глаза буквально почернели от ярости.

– Мне кажется, ты что-то не то натворила. Теперь Руд точно твой враг, – разгораясь глазами от явного удовольствия пролезть в тайны Нэи как можно глубже, Эля обняла её.

– А посыльный сказал: «Не нравится, подарите другой девушке. Их много вокруг обитает. И чего ради я буду эту ерунду таскать то сюда, то туда»? «Ты больной»? – так я спросила. «Это же каменная «Мать Вода»! Не расплатишься потом, если потеряешь. Только аристократы могут её позволить себе приобрести. Она дороже и твоей, и моей жизни по цене, если бы какому бандиту пришло в голову её отнять».

«Тут нет бандитов», – так он сказал, – «И чем же в таком случае ты сама заплатила за эту мизерную мать»? Я сказала: «Тебе знать к чему? И не намекаешь ли ты, что тут обитают те, кто продаётся»? Он так опешил, а я ушла прочь.

– Тот мальчик, о ком ты упомянула, такой дивный! Не будь у меня Олега, не ушла бы я от него вот так легко. Ты хотя бы улыбнулась ему?

– Надо знать, когда улыбнуться, а когда уйти с возмущённым лицом.

– Конечно, мне никогда не дарили каменную «Мать Воду», и не думаю, что подарит хоть кто. А если к тому же надо платить такую цену, как заплатила ты, то уж это не про меня.

Нэю резанула её резкая бестактность. Иногда Эля забывала, что они давно уже не обитательницы квартала Крутой Берег, который всех уравнивал. Но где взять другую помощницу? Она, по видимости презрительно, продолжила, – Но, всё же, я решительно повторила, когда он уходил: «Нам не нужны чужие вещи, занесли не по тому адресу». Он его взял так, словно оно могло его укусить. Смешной парень!

– А всё же, Нэя, зря ты Руду перечишь. Он такой страшный!

– Чем? – невольно поразилась Нэя её определению и возмутилась, как будто обругали её саму.

– В смысле характера. Да и внешне, весь бугрится от мышц, такой здоровый, такой надменный. И, кажется, опасный…

– Чем же?

– В смысле неповиновения ему. Но ты уже ходила, всё вытерпела, чего теперь-то?

Нэя внутренне сжалась, будто эта дура саданула ей внезапно по животу.

– Почему он тебе не понравился? – зашептала пошлая подружка и слуга в одном лице. – Он был чрезмерно наглым с тобой? Не подошёл тебе по своим физическим данным? Слишком здоровый? Или же вы вместе перебрали «Мать Воды»? В этом случае, мне не надо и говорить, что может произойти. Люди могут внезапно разбрестись друг от друга на такое расстояние, что и сами потом не смогут выбраться из мест, куда и забрели. А уж о своём партнёре для радостного погружения в те самые утехи, могут и не вспомнить потом. Я знаю, какие там, в этом «Зеркальном Лабиринте» царят нравы и сколько графинов в виде голой девушки находят девчонки-уборщицы после ночей, когда там продолжают неустанно трудиться…

– Я никогда не была в недрах этого «Зеркального Лабиринта».

– А где же ты в тот раз была?

– Там, куда тебя уж точно не пригласят. Успокойся поэтому.

– Домой к себе пригласил? Это уже повышение в уровне использования, что ни говори… Почему же нет продолжения? Ты его не устроила своим умением или он тебя?

– Уймись!

– Вот был у меня случай. Один мужик оказался таким огромным в смысле своего мужского достоинства, что ничего не смог со мной сделать, как ни старался. А сам по виду так себе был, из той же расы, что и Чапос, но почти плюгавый в сравнении с ним. А то бывает и другая крайность, нормальный по виду парень, а в штанах-то не сразу и отыщешь то, что и необходимо… Бывает же такое несчастье!

– У тебя настолько богатый опыт, что жуть берёт! Таких-сяких-всяких ты перевидала, всё изведала, всё выдержала. Все размеры примерила! Зато твой Чапос красавец! Зато он добряк, каких не сыщешь!

– Чапос был добр ко мне, пока не появилась та рыжая танцорка и всё разрушила. Его как подменили, – видя, как Нэя промокает слёзы, боясь испортить себе вид перед показом, Эля решила её приободрить. – Разве я смею тебя осуждать? Я и сама здесь не схожу с языков всех тут праведниц. Хуже нас с тобой тут и нет. И наших девочек, конечно. Не переживай! – Эля обняла её ещё крепче, утешая после того, как простодушно оскорбила, – Но, к сожалению, Нэя, мы для них падшие! Не делай вид, что ты не понимаешь.

– Я не падшая! Мы никому не продаёмся!

– Окружающим всё равно. Мы, они считают, червоточина в их безупречном саду. Нас тут терпят из-за капризов здешней верхушки. Ты умеешь угодить их женщинам.

– Какое хорошее настроение у меня было, но ты всё испортила! – В досаде Нэя слишком даже грубо отпихнула грубую простолюдинку от себя и ушла от неё в другой конец зала.

Конкурс среди негодных прислужниц «Мечты»

– За что? – обиженно произнесла Эля, пошатнувшись от тычка той, кто казалась на такое не способной. Даже если по делу, а тут-то…

– За что? – повторила она.

– Зря ты не вдарила, как следует, ей по скуле! – сказала Нэе Ноли, радуясь тому, что Эле досталось от хозяйки.

– За что? – спросила уже Нэя.

– Ей всегда есть за что! – ответила Ноли. – Да хотя бы за то, чтобы не путала ваше добро и своё собственное. Хитра! Ни разу не удалось её за руку схватить, а чую, тащит всё, что плохо лежит. А других подставляет очень умело! Вот вы недавно уволили девушку за пропажу дорогих платьев, которые она демонстрировала в столице. А я уверена, что Эля платья своровала. Я их потом в витрине одного салона видела. Да и не раз такое было. Я же наши изделия помню. А та девчонка не могла так поступить. Вы очень добрая, не стали привлекать за воровство, а всё же, остались при мнении, что невиновный человек – воровка. Эля вас разорит когда-нибудь. Она, как бездонный мешок, хотя узорчатый и атласный по видимости…

– Ноли, ты злая как Лата! – ответила Нэя, устав от её наветов, как и от правды по поводу очевидной вороватости всех вокруг, – Вы все тут воруете. Но где мне взять другой служебный персонал? Швеи тащат ткани, кружева, дорогие пуговицы и нитки, девчонки всё, как ты и сказала, что плохо лежит, уборщицы даже посуду, так что не успеваю оплачивать её невозврат дому яств. Даже деньги клиентов куда-то пропадают порой!

Ноли послушно кивала, признавая непорядочность всех вокруг, – От чего я глаза свои едва лишь отведу, то и пропало. И даже уличные рабочие тащат садовый инвентарь и прочий рабочий инструмент, так что, чего не хватишься, ничего нет! Я всегда об этом вам доношу, госпожа. Что касается меня, я честная женщина, у меня нет семьи, ради которой я и могла бы тащить к себе чужое добро. Нет и мужчины, ради которого я жаждала бы обряжаться в те наряды, что вы тут и создаёте. Нет и былого профессионального статуса в том мире, откуда меня изгнали негодники и продажные девки. При мне осталась лишь моя честность. Если бы вы приблизили меня, я доказала бы вам это…

– Ноли, ты помнишь ту ночь, когда погиб мой брат? Ты была тогда в доме у Гелии, на празднике…

– Как тут вспомнишь? Столько событий произошло с тех пор…

– Ифиса говорила, что вы с ней едва не подрались в ту ночь…

– Ифиса-Лан? Быть такого не могло! Чтобы столь щепетильная особа, как Ифиса, затеяла драку? Да ещё со мной? Мы с ней очень мило общались. Как всегда сплетни, госпожа Нэя. Как всегда, выдумки низких людей. Они, как вездесущая пыль, оседают на всё, особенно на чистое, ибо на грязном лишнюю грязь уже не заметишь… – Ноли заметно вдохновилась столь тесным общением.

– Ноли, ты помнишь мужа Гелии?

– Как же его забыть? – она взглянула столь проницательно, но очень быстро отвела глаза, что сразу стало ясно, она гораздо умнее, чем воспринимает её Эля.

– А здесь, в «Лучшем городе континента», ты его не встречала?

– Разве он здесь живёт? – она не выразила удивления, что говорило о том, полной откровенности она избегает.

– Не знаю, где он живёт, – извернулась Нэя, – но, кажется, тут бывает…

– Нет, мне не приходилось его тут встречать. Да и когда мне гулять по окрестностям, если я работаю, не покладая рук? – Ноли искренне верила в свои огромные трудозатраты, в чём бы они ни выражались.

– Как думаешь, Ифиса была близка с мужем Гелии? Ведь все знали, как Гелия и её муж жили зачастую во взаимной отчуждённости…

– Была ли она с ним близка? Думаю, что да. Хотя свидетелем их близости не была. Но так многие считали. А он позволял себе порой такое к ней отношение, какое к посторонней женщине мужчина не позволяет…

– Какое же? – терзалась Нэя за давно прошедшее, будто это сегодняшняя реальность.

– Ну… Я сама видела, как однажды он валялся на диване в одной из комнат в жилье Гелии, а Ифиса сидела рядом и обжимала его как свою собственность! Ну… вы понимаете? И он не препятствовал. Хотя и не скажу, что проявлял ответную активность. Нет, лежал так, будто один. Но её не отгонял прочь от себя. Я же часто к Гелии приходила, чтобы навести на неё глянец… А в ту ночь, о которой вы и упомянули… она же из себя выходила, когда вы сами… едва стол не погромила от ярости. Но как возможно сравнить вас и Ифису? Я сожалею, что ваши отношения оборвались, поскольку все знали о вашей взаимной влюблённости. Может быть, не всё и потеряно? Вы вдова, вы состоявшийся профессионально мастер, вы молоды, наконец, а он тоже вдовец… Если, конечно, можно его считать за мужа Гелии, кем он, кажется, и не являлся…

– Ты ведь тоже не старая, Ноли. Выходит, и у тебя есть шанс на личную жизнь.

– Шанс есть всегда. Но если бы вы вытолкали прочь отсюда эту падшую женщину и воровку Элиан, а меня назначали на её должность, то мой шанс был бы куда как весомее. В таком городе лишь дурак не сумеет вылезти из той колдобины, куда вогнала его предыдущая и несправедливая жизнь. Вот та же Эля… чего бы ей не использовать то везение, что обрушилось на неё с появлением в её жизни Инара Цульфа? Кстати, с моей помощью это и произошло. Вы не знали, что они были знакомы ещё в столице? Но где её благодарность мне? Она и к вам не питает ни малейшей благодарности. А бедного Инара успела уже опозорить и тут…

– Разве Инар Цульф бедный? Кажется, он так не считает. Что же вы сами-то не воспользовались тем, что Инар был одинок в личном плане? Зачем сблизили его с Элей?

– Вы задаёте такие вопросы, будто сами не понимаете, что именно требовалось Инару в то время… Это, знаете, не мой стиль жизни. У меня не то развитие, не то и воспитание, чтобы я стала падшей женщиной… Мне, как и вам, необходим муж.

– И вы надеетесь найти здесь свою Судьбу?

– А вы нет?

– Мне кажется, здесь это намного сложнее сделать. Здесь обитают очень уж непростые люди…

– А вы разве простая? Вы аристократка, и вы к тому же обладаете уникальным мастерством…

К ним подошла Эля. Её лицо, всегда такое искреннее по виду, выражало почти детский испуг. Она пыталась уловить по выражению их лиц, о чём был столь длительный разговор? – Примите меня в свою задушевную компанию, девчонки! – произнесла Эля притворно весело.

– Задушевность это не про тебя! – огрызнулась Ноли, раздосадованная вмешательством Эли в такую тёплую доверительную минутку общения с хозяйкой.

Нэя встала и ушла от них подальше, сев в самом углу огромного зала, утащив туда лёгкое креслице. Эля подскочила к Ноли. Даже не расслышав, о чём шла речь, она была уверена, ни о чём хорошем Ноли Нэе не поведала. Эля замахнулась на ябедницу лёгким платьем, которое держала в руках, а бывшая подружка по столичной и весьма тёмной жизни в ответ замахнулась коробкой с гримом. Уже в следующий миг коробка со стуком опустилась на макушку Эли, и разноцветные баночки, кисточки и узкие флакончики рассыпались вокруг. Лёгкая упаковочная коробка не смогла бы причинить никакого ущерба голове Эли, исключая возможные повреждения для самой дорогой косметики. Ибо в «Мечте» не терпели дешёвку, в чём бы она ни выражалась. От драки их спасло лишь то, что и та, и другая взаимно боялись обнаружения компромата на себя. Им обеим было что утаивать. Как и многим, многим женщинам всегда есть что утаивать. Недавно обруганная девушка-модель стала поспешно собирать дорогой грим, помаду, косметические карандаши и прочее для утончённой раскраски нежных девичьих лиц, стараясь услужить злоязычной Ноли. Эля исподтишка и нарочно старалась наступить на просыпанные флакончики и хрупкие тюбики, чтобы ущерб всё –таки состоялся, и Ноли пришлось бы выплатить штраф из собственной зарплаты. Девушка загораживала руками добро, принадлежавшее им всем. Ноли, несмотря на худобу, тяжёлым грузовозом теснила более пышную, но лёгкую Элю.

– Своё вначале купи, а потом и дави своими кривыми ножищами! – шипела Ноли, всюду подчёркивая едва заметный дефект ног Эли.

– На себя-то посмотри, плоская криворотая злыдня!

Девушка едва не плашмя легла на дорогие разбросанные штучки, ловко подбирая их в позолоченный и твёрдый картон коробки.

– Ты платьем-то все полы уже протёрла! – заорала на девушку Ноли, ничуть не оценив её усердия. – Ведь для показа его отобрали! Кто после того купит?

– Госпожа Нэя… – девушка растерянно протягивала свои ладошки, испачканные алой помадой из раздавленного губного карандаша, – Что они натворили…

– Стой! – завопила Эля, – платье не испачкай! – и повела девушку в умывальную комнату.

– Вы заметили, госпожа, как мила эта девчонка? – спросила Ноли, подойдя к Нэе. – И фигурка редкой пригожести. Почему бы вам, госпожа, не послать особый пригласительный билет хозяину нашей «Мечты»? Пусть бы поглазел на наших милашек… – Ноли намекала на то, что владелец здания слишком уж затянул свою нещадную эксплуатацию самой хозяйки, отчего та и выцветала буквально на глазах, во мнении Ноли. Пусть другие заменят её в подаче этих нелёгких, опять же во мнении Ноли, услуг. Те, кто моложе и грубее по своему качеству. Она проявляла искреннее участие и человеколюбие к драгоценной своей хозяйке, давно уже не видя никакой ценности и блага в интимных делах из-за своего личного ужасного опыта и вызванной им окоченелости, казалось, что и навсегда. Она тешила себя тем, что Нэя точно такая же, как и она. Стылая, ненавидящая всех мужчин без исключения.

– Вы бредите, Ноли. Он презирает всех нас скопом. Считает пустотелыми и пустоголовыми куклами. Обзывает нашу «Мечту» кукольным театром для недоразвитых троллей! – Нэя забылась настолько, что озвучила термин, не говорящий ни о чём той, которая и знать не знала, что она обитательница планеты Трол, то есть троллиха.

– И вас? – изумилась Ноли, она же троллиха.

– Я же сказала, всех!

– Я слышала, что Лата мечтала продать ему свою дочь за домик в тенистом пригороде. Но из этой затеи ничего не вышло. Надеюсь, что вы тоже от него освободились?

– Да от кого?!

– От Руда-Ольфа. Бывшего мужа Гелии…

– Знаешь, всё же, кто он. И чего разыгрывала своё неведение…

– Я не видела его здесь ни разу, – призналась Ноли, – после тех лет, как жива была Гелия, не видела нигде. Лата рассказала, кто он, наш арендодатель…

– Уйди, Ноли. Я устала.

Помня, какое чувство эйфории дали ей шарики доктора Франка, Нэя решила принять те, что остались, а также попросить у него ещё. Завтра она пойдёт к доброму человеку Франку в «Лабиринт». Всё равно о ней уже говорят такое! Что она обслужила всех управленцев этого закрытого объекта, носящего столь интригующее название «Зеркальный Лабиринт», куда нет доступа большинству из тех, кто и сочиняет подобные бредни. Но идти к доктору Нэя боялась. Рудольф мог всё узнать. Хотя, что всё? И что ей Рудольф?

Ночью он слонялся вокруг спящего сиреневого кристалла, как медведь – шатун, изменив своей бесшумной манере и производя чрезмерный шорох в кустарниках. Это происходило от набухающей злости, в основном на себя. Но входить к Нэе у него не было и помыслов. Хотя именно тоска заставляла бродить неведомо зачем, непонятно на что надеясь. Не выйдет же Нэя глубокой ночью подышать пряным воздухом. Само место не казалось настолько беспросветно тёмным. Свет, падающий на кристалл здания, частично отражался и освещал укромную заросшую часть у поваленного дерева, из коего сделали удобный лесной диванчик.

В следующее мгновение Рудольф услышал сдавленное рычание непонятно кого, не то зверя, не то ещё какого существа. В полутьме, поскольку ночные осветители Главного шоссе частично пробивали стену из зарослей у кромки леса, нечто шевелилось и перекатывалось по мягкому взрыхлённому настилу из трав и перегноя под древовидными кустарниками, росшими недалеко от лесной дорожки, выводящей к жилому сектору. Тотчас же аморфное и неразличимое в деталях непонятно что разъединилось на две части. Тёмный сгусток с треском вылез из кустарников и бросился прочь. Рудольф успел разглядеть, что это был плотный мужик. Он скрылся в лесу молниеносно и, понятно, не было ни малейшего намерения преследовать неведомо кого, хотя бегство неизвестного человека удивило. Спустя несколько минут из зарослей с уже менее сильным треском выползла фигурка поменьше. Рудольф направил на неё луч браслета, активизировав его на освещение того места, где она копошилась. Он узнал Элю, узнал как-то сразу, ещё и не видя её лица. Ночная бродяжка стояла на коленях, долго мотая своей головой, как лошадь, сбрасывая со своих губ травинки, и ничего не соображала.

«Вот же сука»! – обратился он к ней мысленно без всякой, разумеется, эмоции на её счет. Это была её жизнь и её игры. И всё же, отворачиваясь от неё, он скорчился, как будто проглотил таракана. Благоуханная природа вокруг была соучастницей в похотливых игрищах людей. И сейчас её животная суть, её отвратительный механизм размножения, используемый людьми только ради получения импульса наслаждения без всякого такого высокого замысла о потомстве и без размышлений о смысле продления жизни, вызвала потрясающее по силе отторжение. От природы вокруг, от Эли, от себя самого. И только Нэя была в стороне, ничуть не причастна к этому чавкающему Хаосмосу. Обиженный ангел, чьё нежное одухотворённое тело зверь посмел изжевать, обслюнявить и, подавившись, слёг в звериной своей тоске.

Днём Нэя с Элей оценивали девчонок, устроив им повторную репетицию уже для показа в столице. Злая Ноли оскорбляла, войдя во властный запой, одну за другой нерадивых «будущих пустынных обезьян», как она их обзывала на закуску после основного насыщенного блока оскорблений. Одну она особенно третировала, самую хорошенькую, отправив её в душ, как самую потную уже из «обезьян». Каждую девушку Ноли обнюхивала мясистым носом, уверяя что, надев платье на потное тело, они испортят товар, сделав непригодным для продажи.

– Нам по любому мелочь за всё дают, – бурчала Эля, – за такие крохи пусть. Может, ещё прикажешь дорогими духами их опрыскать?

– Знали бы дамы из высших сословий, какие шкуры напяливают на себя эти платья, они бы ими и пол побрезговали вымыть, – Ноли подозрительно рассматривала кожу одной из девушек.

– Она извращенка, это точно! – Эля была готова затеять скандал. – Ты в нижнее белье им не лазила ещё? Они все проходили врачебное обследование перед тем, как очутиться здесь. Ты чем чище?

– «Перед тем как очутиться здесь»! – повторила Ноли, – а что они вытворяли уже после? С кем и где они успели изваляться, тебе это ведомо? А тебе тоже светит обследование, я уж постараюсь. Сегодня ночью тащилась, я видела, со своим драным подолом.

– Откуда и видела?

– Да высунулась в коридор, по нужде захотела, а ты тащишься. Вся мятая, лохматая, в волосах трава. Ну и подлая! Как только муж с тобой управлялся! Детей ведь имеешь. Я ещё могу понять, когда ты позволяла себе в столице…

– Позволяла в столице? Что она позволяла себе? – заинтересованно вклинилась в их перебранку развязная и очень хорошенькая девушка.

– Не с тобой разговаривают! Ты только вешалка для одежды! – пихнула девушку в сторону подиума самопровозглашенный администратор Ноли.

– Да тебе завидно, что ли? И чего ты девчонок-то шпыняешь, как и не люди они, – но отбрёхивалась Эля вяло. – Тебя бы кто в траве извалял! Ты не была бы такой злой. Да неохота никому даже этого.

– У, падшая, – Ноли начисто забыла о благодеянии Эли, попав туда, куда без неё не попала бы никогда. Нэя пребывала в эйфории от загадочных препаратов доктора, и гомон зала показов долетал до неё, как через стену, обрывками и бессвязно. Но, всё же, она усилием воли заставила себя вернуться в то место, где и сидела в физической реальности.

– Ты чего такая сегодня? – спросила Нэя у Эли, заметив, наконец, непривычную сумрачность на лице вечно улыбчивой подруги.

– Да так. Сегодняшней ночью, – вдруг зашептала она, – кто-то отделал меня в зарослях. В меня всаживали нечто несусветное, ещё бы чуть-чуть, и я бы треснула. Видишь, до сих пор сидеть не могу. – И она как-то боком поёрзала в кресле.

– Кто? – Нэя в ужасе ширила глаза.

– Знаю, что ли. Темно же было. Мужчина, понятно. Свалил сзади, когда я уже почти подошла к дорожке на выход из леса. Навалился на спину, я и упала лицом в траву, а он уволок за ноги в темень, в кусты какие-то. Дышал хрипло как скотина какая. Все ноги и руки изодрала о сучья. Видишь, длинное платье с рукавами теперь ношу. Хорошо ещё, что не лицо.

– Не мужчина, а бешеный зверь! Закономерное происшествие с тобой! Как ты можешь бродить ночью?

– Когда ещё? Днём что ли у всех на глазах? Не все же такие, как ты. Из фарфора ты, что ли? Я не умею быть одна бесконечно долго. Знать бы, что красивый был, сама уступила бы. А так, всё думаю, вдруг урод какой?

– Да какая разница? – Нэя сжала театральным жестом свои руки, прижав их к груди, но искренне жалея подругу. – Кто это посмел? – Нэе не хватало дыхания от возмущения.

– Ты так ужасаешься, что можно подумать, сама через это не прошла. И где же тут закономерность, если ты не разгибаешься от своих трудов и никуда никогда не шляешься?

– То есть? Что я, как и ты, кем-то была изваляна в траве? – Тут уж дыхание кончилось совсем, и Нэя раскрыла рот, как рыба, засыпающая от избытка кислорода.

– Ну, может, и не в траве. Где-то. Ничего ведь, выжила. Крик не поднимала. И правильно. Итак, позор хлебаем тут. Хуже нас и нет, как они считают, эти избранники счастья. И если что узнают, вышибут отсюда. Мы же будем во всем и виноваты.

Уязвлённая плебейской грубостью Эли, Нэя отвернулась. Но другой подруги у неё не было. И никого тут не было. И нигде не было.

– Но я догадалась, кто это, – опять зашептала Эля.

– И кто?

– Показалось вдруг, что наш уличный уборщик Ихэ-Эл. Он не может меня спокойно видеть. Возник вдруг у самого здания, как я хотела внутрь войти. Не иначе, крался за мною по пятам.

– Наш «Утренний Свет» хулиганит по ночам? – У Нэи не укладывалось такое в голове. Неуклюжий здоровяк, не умеющий толком и говорить? – Да он и не разговаривает ни с кем. Не умеет.

– Ну и причём тут его неумение складно говорить? Он меня языком, что ли, умял всю? Раздавил просто, как плита каменная. Он это. Он! Но знаешь, я в таком случае завидую его «Лучезарной». Я бы знала, что он такой, сама бы свидание назначила. В кустах. Ладно уж, согласилась бы ради экзотики.

– И не вздумай! Его злобная луковица тебя задушит. Придавит как гора, не смотри, что по виду как мягкая подушка. Вот эту самую девочку, которую затиранила Ноли, эта «Лучезарная» жёнушка чуть не утопила в декоративном бассейне, когда её «Рассвет» вздумал с девушкой поиграть, всего лишь полил ей ножки водичкой из шланга. Подстерегла её поздно вечером, ухватила за шиворот, когда вокруг не было ни души, придушила, чтобы она не закричала. «Вот тебе вода, мойся, мойся»! И пихала её лицом в воду, вниз. А бассейн глубокий! Олег девочку еле успел вытащить, а то бы она захлебнулась! И поскольку свидетели отсутствовали, всю вину так и свалила бы на несчастную. Сама, мол, и оступилась. А кстати, что там делал Олег в такой поздний час? К тебе приходил? – Эля не ответила. – Тут уж я выскочила на шум, а Олег эту ревнивую злыдню пихнул туда, так она своим объёмом всю воду вытеснила из бассейна. И плавала там поверху, как надувная подушка. Девочку еле откачали, воды нахлебалась. Я думаю, подать жалобу в Администрацию. Мне надоел произвол нашей обслуги.

– Почему ты и распустила всех? – с готовностью накинулась на Нэю Эля. – Объяви им всем, что я главная, и я быстро наведу порядок! А ты? Нэя, ты мечтательница, а не управительница. Ты и над мужчинами не умеешь властвовать. Поэтому ты и одна. Будь я такой красоткой, то тут в царстве лучших мужчин Паралеи, простолюдинов по рождению, конечно, но по уму, я бы стала их богиней, как была Гелия. Я выбрала бы лучшего из них и стала бы им верховодить.

– Под кустами, что ли? – оборвала её Нэя.

– Ну, уж… – Эля, однако, сбавила свой градус подъёма над подругой. – Я и сама не стремлюсь. Я же мать двоих детей. Я только ищу свою женскую маленькую радость, время от времени. Хотя, если честно, так хочется найти большую радость, вернее, большого… Аристократа бы влюбить в себя, – добавила она и с вызовом толкнула Нэю, но маскируясь под игру и шутку. – Я бы не отказалась ещё раз там упасть, но уже без всякого страха. Если уж честно. – Не находя отклика своей игре, Эля обиженно добавила, – Можно подумать, что ты аристократка. Настолько горда собой.

– Да! Я родилась в аристократическом сословии, в отличие от тебя. – Не принимая её игры, гордо и даже надменно Нэя вскинула свою голову, приняв позу, выученную в театральной школе, где училась два года всего.

– Если хочешь и можешь понять, не у всех людей одинаковая природа, разная кровь течёт в сосудах у таких, вроде, и внешне схожих и близко соседствующих здесь существ. Например, мои предки пришли со звёзд, – вдруг выпалила Нэя. Но желание поставить на место заигравшуюся и распущенную подчинённую, пользующуюся её любовью и её практической беспомощностью, было сильнее здравого смысла.

– Откуда? Что это за страна «звёзд»? Где это? Они были беженцы?

– Что толку тебе объяснять. Ты не учила ни географию, ни историю. Тебе и не объяснишь в двух словах. Я настолько тут одинока. – Нэя отодвинулась от Эли, от женщины недостойной, но единственной её подруги. Эля была ей чужда по своим качествам, примитивна. Если бы не злой нрав Ноли, то и по уму, и по уровню образованности, да и по личному поведению, она подходила бы куда как больше к той должности, что захватила себе Эля.

Неприспособленность, мечтательность, щепетильность, гордость и доверчивость, все эти качества делали Нэю кормушкой для других. Едва ей улыбнулась хмурая судьба, как на ней целой гроздью повисли люди, не желающие её и знать в её бедности. Кроме Ифисы. Та тоже была гордой. И помогая Нэе раньше, не напоминала о себе, когда Нэе удалось пристать на светлый и тёплый бережок, где она обсыхала от мутных вод столичного водоворота. Но наделённая тонкой психологической структурой Нэя, видя и понимая многое вокруг себя, никогда не умела использовать это качество ради жизненных выгод. А Эля хваталась за любую возможность, цеплялась и заискивала, если надо, и всегда легко вставала на ноги, когда её сшибали оземь люди или обстоятельства.

– Я думала, здесь живут лучшие люди континента. А здесь, как и везде.

– Да где ты их видела. Лучших? Это всё социальные игры. А суть у всех одна. Каждый старается только ради себя. Никто никого не любит за бесплатно.

– Нет, – никогда Нэя не хотела соглашаться с этим. Даже после всего. Даже после того, как с треском рухнула цветочная декорация и этого мира, явив свою изнанку, полную тёмных лабиринтов и страшных отсеков. Нет. В таком мире жить не хотелось.

Ненужный, а такой хороший доктор Франк

Она нащупала капсулу, выклянченную у доктора. Вчера, но не поздно, они опять гуляли с ним в лесу. Капсула лежала в её сумочке на поясе. Она давала возможность и силы соткать мозгу спасительную и новую, радостную декорацию. Она создавала из чего-то незримую ширму, скрывающую отвратительное закулисье мира. Нэя сунула её в рот, и капсула растаяла, оставив прохладу и вкус цветочной росы. Хотя, понятно, Нэя никогда не пила росу с цветов. Но душистая лёгкость была похожа, так ей казалось, именно на росу. И сама капсула была похожа на круглую и прозрачную росинку, наполненную волшебством. Она забыла об Эле и о показе, до которого ей уже и не было дела. Будет он, нет.

– Эта последняя, – сказал ей доктор, – теперь твой мозг должен справляться сам. Твой… – и он умолк, не зная, как ему обозначить Рудольфа, – он давал эти препараты постоянно своей жене и сделал её инвалидом. Подпорка нужна, когда человек теряет равновесие, но не должна ему заменять собственные ноги. Ты понимаешь?

– Да. – Нэя и доктор гуляли в самой цветущей части лесопарка у озера. В древовидных кустарниках набухали белые бутоны цветов, делая их подобными своим мерцанием и своим счастливым доверием к миру юным девушкам, стоящим в преддверии жизни, ожидающих своё будущее счастье. А будет ли оно у них, это счастье, кто им и скажет. Нэя сорвала белый бутон, растёрла его в пальцах. Зачем? Сладкий съедобный аромат тронул ноздри. Она лизнула ладонь. Доктор неожиданно взял её руку и стал целовать.

– Ты волшебница. Никогда не видел таких девушек, – его глаза стали похожи на глаза мальчика, и Нэе было жалко его в этот миг.

– И Гелия была такой же? Или лучше?

– Она? – он на время ушёл и своей мыслью, и своим взглядом куда-то далеко. Его лоб нахмурился, сведя брови в одну линию. – Она была другая совсем. Звёздный посланец, которого мы, слепцы, проглядели, прошляпили. И её дочь тоже надо изучать. И этот Хагор, старик. Он напуган нами, отвращён и закрыт от нас. Душевно больной выдумщик, он наговаривает на себя чудовищные вещи. И всё из-за Рудольфа. Как можно было так вести себя с Гелией? Это всё равно, что диковинными цветами вытирать грязную обувь. Использовать низко практически звёздное чудо. Оставив от него одни обрывки прежнего удивительного целого. Да и мы хороши… Потворствовали всему. А надо было убрать её в хрустальный контейнер и пылинки сдувать…

– Хрустальный, – повторила Нэя, – хрустальная пирамида. Он же и поселил её в хрустальный дом, но это не дало им счастья.

– В какой хрустальный дом? Что он делал… Да знай ты всё, ты бы утратила всю любовь к нему. Впрочем, ты и знаешь, но не утратила. Но я ничего тебе и не говорил, – вдруг спохватился доктор. Он опять взял её руку и долго изучал рисунок на её ладони, будто был хиромантом. Но Нэя ничего не знала о хиромантии. На Троле её не было.

– У тебя короткая линия жизни, – сказал он грустно, – но очень насыщенная событиями и переменами. Только это – лженаука. Да и всё рано или поздно становится лженаукой. Наши знания всегда ужасающе приблизительны. Мы преуспеваем больше методом практического, рационального «тыка», чем постижением истины. От того у нас всегда столько жертв. Везде и всюду. Всегда.

И доктор уткнул свой благородный нос мудреца с лёгкой горбинкой в её ладонь, вдыхая аромат убитого бутона, о котором Нэя сожалела сейчас гораздо больше, чем о Гелии. Будто Гелии никогда и не существовало. Она ушла в небытие, как все её родные, как цветочные плантации, затерянные где-то в неведомом мире, как мама, с которой она гуляла в цветущих лугах. Разность во времени от момента их утраты до сегодняшнего дня исчезла. Вся прошлая жизнь Нэи, заселённая ими, родными людьми, принадлежала вечности, в которой уже не было времени. Остался только аромат памяти, как от этой стёртой субстанции на ладони. И доктор прижал её ладонь к лицу, словно прочёл её открывшуюся память и жалел её за все потери. Это была любовь старого и ненужного ей человека. Но он и не ждал её ответа. Он знал, о ком она терзается, не в силах отринуть своё чувство. И помочь не умел. Ни ей, ни себе…

Нэя очнулась от грубого хохота Ноли и дружного с ним тоненько-заискивающего смеха Эли, уже забывшей о ночном жутковатом приключении, как забывают о случайном спотыкании с неловким последующим падением в мягкую траву. Так оно и было. Встала, отряхнула тунику и пошла. И пожалела лишь о том, что не видела лица насильника. Она и сама с покорностью, переходящей в приятие, раздвинула ноги… Это же был другой тип людей, растворённых в природных процессах и не стремящихся им противостоять, или их анализировать. Есть и есть. Как же иначе?

Женщины смеялись над платьем, которому нерадивая швея пришила рукав от другого платья. Ноли отправилась искать виновницу в швейный цех, но Нэя знала, что виновница она. Перепутала всё ночью, не спалось, и решила закончить работу, но на самом деле наполовину спала. Но вставать и объяснять им ничего не хотелось. В цеху шла ругань, а Нэя спала с открытыми глазами. Капсула доктора баюкала её в одушевлённых волнах озера, чья поверхность была усыпана облетевшими от ветра бутонами с кустов. Не одна она губила то, чему не суждено раскрыться и дать плод. И в руке горел поцелуй, почти осязаемый и телесный, как растительная плоть бутона. Но это не был поцелуй доктора, а прикосновение Рудольфа, умоляющее о прощении. И она перебирала любящими опять пальцами эту мольбу, давая ей надежду.

Что за вирус подхватил доктор Франк?

Давая ей надежду на другое, совсем другое продолжение их отношений, он и не подозревал, насколько злопамятной окажется эта маленькая задрыга. А он-то был уверен в том, что уже через пару недель она отойдёт от трёпки, всё простит, расправит свои легковесные крылышки и примчится для того, чтобы опять, если уж не со страстью как вначале, то вполне покорно раздвинуть свои превосходно упругие и юные по виду ляжки. Своё отторжение ею он переживал очень болезненно. Поэтому и думал о ней с умышленным цинизмом, чтобы не так больно. А было больно, как будто в голову засадили гвоздь, и эта сильная боль, настигшая посреди дороги, возникла впервые после той страшной ночи рядом с Азирой. Пришлось принимать болеутоляющее. Он стал вспоминать, когда его впервые накрыли приступы мигрени. Кажется, в самый первый раз это было после того, как он едва не убил Гелию, ненавидя её за бегство Нэи, за смерть брата Нэи, за то, что по её милости стал, хотя и было это сомнительно, а вдруг нет? Убийцей невиновного человека, которого никогда и не считал соперником. По той простой причине, что и не ведал ни о каком сопернике, не верил в сам факт его наличия, а когда вдруг узнал, то оказалось, что ярости-ревности нет и в помине. Одно только любопытство и было. И третирование Гелии сценами ревности было больше игрой от скуки, было своеобразной формой взимания ощутимой дани с неё за то, что она выставляла его для всех землян на базе похотливым козлом, архаичным придурком, оплачивающим её роскошную напоказ жизнь. Последнее, – то, что он являлся придурком по отношению к женщинам, – пожалуй, и было близко к истине. А потом уже приступы головной боли накатывали периодически, и он глотал болеутоляющее, никому и ничего не говоря, не советуясь с врачами. Ведь плановые обследования не выявляли никаких патологий или заметных расстройств. А если бы что обнаружили, то и сказали бы. Один только Франк сказал однажды, глядя как всегда в сторону, будто обращался к тому, кто стоял рядом, даже если рядом никто не стоял.

– Для чего вы употребляете столько обезболивающих препаратов? Я обнаружил их след у вас в крови. У вас не всё в порядке с биохимией. Бросьте вы свои эксперименты со своим кристаллическим чудовищем! Не носите вы его больше никогда. Просто замуруйте в вакууме. Если уж расстаться с ним не в состоянии. Этот ваш артефакт способен к разрушению вашего сознания, – просто опустить его настолько низко и глубоко, что однажды вы окажетесь на дне безумия, чтобы не выплыть уже никогда. Не могу открыть источник своей осведомлённости, но это живой, инопланетный и очень опасный паразит. Если вы последуете моему совету, все тайны так останутся только вашим личным грузом. А если нет, я буду вынужден составить обстоятельный доклад для отсылки его в ГРОЗ с первым же звездолётом в сторону Земли. Доклад будет о том, что вы затащили в подземный город инопланетную кристаллическую форму разумной жизни, изучаете её в тайне от всех, не ставя никого в известность. Она может быть угрозой, как для вас, так и для других людей. Пока я буду держать вашу тайну при себе, но, если дальнейшие события убедят меня в том, что кристалл опасен для всех прочих, кто не вы, я приму надлежащие меры. Вы же со своими проблемами разбирайтесь сами. А то, что они давно уже у вас возникли, для меня это ясно… – тут Франк покачнулся и схватился рукой за лоб. Было похоже на то, что у него самого приступ мигрени. Белки его глаз были в красных прожилках, и он щурил их, испытывая муку от яркого света, как это и бывает при сильной мигрени, а на лбу над переносьем набухало и пылало красное пятно. Ничего подобного раньше Рудольф за ним не замечал. Доктор, как правило, был здоров, розовато-смугл, как налитой плод, глаза всегда ясные и чистые.

– Вчера я долго гулял в провинции, у меня там есть одно живописное и уже привычное местечко, – пробормотал Франк, оправдываясь. – Не исключено, что я подцепил какой-то местный фильтрующийся вирус, поэтому ежедневный экспресс-анализ ничего не показал. Болтал на берегу реки с одним селянином, а там было ветрено, и он сильно кашлял. Кстати, он ваш родственник. Хагор.

– Оно мне никто. Оно оплачиваемая няня моей дочери, вышедшее на пенсию за ненадобностью. Поскольку дочь выросла. Я же не могу позволить умереть с голода бывшей и добросовестной няне?

– Оно? – удивился доктор. – Мне показалось, что он мужского пола.

– У него нет половой принадлежности. Он средний род, то есть оно. Здесь, доктор, живут четыре разновидности людей. Простолюдины, – они же безропотные, простодушные, как им и положено или как принято считать, труженики. Не всегда и труженики, не всегда и простодушные, а часто сволота такая, что невольно задумаешься, а точно ли мы братья по разуму? Далее следуют сложнолюдины – они же самопровозгласившие себя аристократами, они же каста паразитов, среди которых бывают и уникальные люди, если в положительном смысле. Далее следует ещё одна любопытная разновидность, не знаю, насколько они тут многочисленны или малочисленны – гребнеголовые людины. По виду те же люди, но имеют свои особенности в виде красных, оранжевых или в мягком варианте розоватых волос, а также скрытого под волосами нароста в виде гребня. Лобастые, глазастые, очень смышлёные, интуитивные и неуловимо-быстрые в передвижениях, хотя и производят впечатление туповатых и заторможенных. Но жестокосердные, по преимуществу, хотя и не все. А четвёртая раса это ложнолюдины. Так вот, их мужская по виду форма как раз и не имеет в себе качеств, присущих мужчинам. А женская форма вполне себе способна к репродукции, если завладевает каким-нибудь простаком из рода людей настоящих. Вопрос в том, на кой они пристёгнуты к своим женщинам, если не умеют их оплодотворять, и откуда появляются на свет? Этого я не знаю. Но припаяны к своим «избранницам», так они их называют, настолько, что не оторвать. Любят их всю жизнь. Не от того ли, доктор, и ваше недомогание, что вы позволили такому вот ложнолюдину провести у себя сканирование вашего гениального мозга? Говорю без всякой иронии. Вы гениальны, доктор, но доверчивы и внушаемы. Контакты с ложнолюдинами требуют определённой психологической защиты. Они могут быть и смертельно опасны, невзирая на их безобидный вид, особенно для тех, кто им мешает. И ведь никак не узнаешь, кто и чем им помешал.

– Спасибо за столь обширную лекцию, тем более я всё это прекрасно знаю и без вас, поскольку живу в этих райских местах под лучами столь ласкового к человеку светила чуть больше вашего. Но про ложнолюдинов слышу впервые. Чего они от нас хотят? И кто они собственно? – это был один из тех редких, длинных разговоров между ними, который происходил раз в несколько лет.

– От нас? Да ничего такого, ради чего им требуется развивать с нами дипломатические отношения. Они берут то, что считают необходимым и исчезают без объяснений. Высшая форма жизни, чего ж вы хотите. Когда я срываю плод с дерева или ловлю рыбу, я же не объясняю им, зачем я это совершаю. Но ведь и у плодов, и у рыб может быть защита. Например, яд? Вот у меня есть яд, опасный для них, а у вас, доктор, нет. Вы съедобный очень. Он вами и откушал вчера, сидя на мягкой травке на тёплом бережку, рассказывая вам сказки. А голова теперь и болит, поскольку он отравил вас своими пищеварительными ферментами. Рассказывал вам о своём «Созвездии Рай»? Они в отличие от местных людей потрясающе откровенны, если по виду. А что, если их «Созвездие Рай» является той самой окаменелостью, которую и раскапывает с таким тщанием в горах наш Арсений? А эти ложнолюдины – несчастные деградаши, живые брызги так сказать от разбитого «Созвездия», давно грохнувшегося в пропасть небытия? Нет, я не исключаю, что некогда тут была построена колония высокоразвитых существ. Но она была заброшена отчего-то или уничтожена кем-то. А ложнолюдины спрятались в своих пещерах и уцелели. И вот теперь они завывают в тональность ветру о том, что они пришельцы ангелы из какого-то колоссального «Созвездия». К тому же у них и кое-какие побрякушки от прошлого уцелели, и любопытные их свойства не все ещё выветрились, как их окаменелости. Мне как-то уютнее думать о них именно в таком ключе, чтобы не способствовать их чрезмерному вознесению над другими, к чему они весьма склонны. Тайны, доктор, похожи на женщин. Они очень влекут к себе, а когда они себя открывают, то оказываются скучной обыденностью.

– У меня такое чувство, что я всё ещё продолжаю слушать того больного чудака… Что со мною не так? – доктор опять воззрился в сторону от Рудольфа, обращаясь к пустому месту.

– Вы же сами только что это объяснили. Вы подхватили вирус. Но только особого, информационного свойства. И он отравил вас своими токсинами.

– Вы ни черта не знаете сами, с чем мы тут имеем дело! Любой вирус это и есть информация, упакованная в белок. Он не живой и не мёртвый, и оживает, только внедрившись в живой организм, из биологического материала которого и строит своё бесчисленное воинство. А что касается Арсения, то он давно уже полупомешанный, только в отличие от вас в тихой форме! – психанул доктор.

– А с вами-то всё в порядке?

Ничего не ответив, Франк удалился, оставив Рудольфа обдумывать услышанное.

Каждый расплачивается за своё

И тем не менее, после кошмара в подземном отсеке он последовал совету доктора и замуровал кристалл. А боль всё равно настигла. Или это была только инерционная раскачка, поскольку приступ не был настолько всеохватно больным, как прежде. Боль была притупленной. И быстро угасла после того, как лекарство растаяло во рту. Столица, как дразнили её земляне – «Вавилония» – осталась позади. И Рудольф остановил машину у пропускного пункта, уже нажав автоматически сегмент браслета, открывающий въезд. У стены стояла машина Чапоса, как всегда умышленно неприметная, пыльная, не старая, не новая. Любопытствуя, чего он тут забыл, Рудольф, скрываясь за зеркальным стеклом, следил за машиной своего агента. Сам агент тоже не вылезал. Из «Садов Гора» выехал автомобиль и замер у машины Чапоса. После той ночи в отсеке и смерти Азиры Чапос связался с ним только вечером на другой день. Рудольф солгал ему, сказав, что отвёз девушку сам в столицу и оборвал разговор. И Чапос больше о себе не напоминал. Затаился гад!

Продолжая наблюдать за Чапосом из своего укрытия, Рудольф увидел Арсения Рахманова, главного над землянами, работающими на поверхности и не являющимися военными. Лёгок на помине! Археолог – любитель в свои свободные часы решил, наконец, отвлечься от окаменелых скелетов, чтобы усладить не только свою пытливую душу, но и посаженное опять на чёрствые хлеба отшельничества тело. Он выпустил из машины женщину, вовсе не ископаемую мумию, а пышущую жизнью здоровячку, ласково обняв её при расставании. Арсений был на удивление просветлён своей пасмурной физиономией, каковой она у него была уже хронически после случая со студенткой.

Женщина же, изящно взметнув полупрозрачным подолом, обернулась в сторону машины Рудольфа, и он узнал Ифису. Она была всё та же, если не считать того, что она немного похудела, из-за чего выглядела даже моложе, чем в прошлом. Со стороны он не мог ни оценить привлекательности, словно застывшей в своём тридцатилетии жрицы свободной любви. И платья носит всё те же, расцвеченные как луговина летом. Что тогда и было то? Но он помнил о ней прекрасно. И как-то глупо и бессмысленно пожалел, что она была ночью у Арсения в то самое время, как он наблюдал случку дикого скота в сырой траве под кустом. От этого мысленного зрелища Рудольф передёрнулся.

Она вызывала не ревность, понятно, но некую тень давней утраты, хотя никакой утраты и не было. И не была она частью его сокровенной памяти, всегда обитая где-то извне во всех смыслах. А память эта, она подобно древнему идолу из индийского пантеона увешана ожерельем из грациозных черепов. И у каждого скорбного трофея есть собственное имя… Идол скалится и танцует внутри свой дикарский танец, изгибая женские ручки, ножки…Резко, волевым усилием они все скопом были загнаны туда, где и обитали – в потайную комнату «женомора» Синей Бороды, не подавая оттуда ни вздоха, ни малейшего шевеления. Он провёл ладонью по бритому подбородку. Бороды не было ни синей, ни русой, ни седой.

Удивляло, конечно, что Ифиса стала пользоваться посредничеством Чапоса. И её способность пролезать всюду, несмотря на объёмные габариты, удивляла. Пролезла в самый засекреченный объект. Хотя ей и не откажешь в заманчивости на определённый вкус – вкус тех, у кого нет ни особого выбора, ни времени на этот выбор. Арсений сунул Чапосу деньги через открытую дверцу. Лапища-ковш убралась, едва деньги её коснулись и были схвачены. Тотчас же машина и рванула с места. Чапос не был медлителен ни в чём и никогда. Но мысль, что Ифиса, бывшая подруга Гелии, трётся своим пышным задом о сидение перевозчика продажными особями, неприятно задела. Видимо, совсем плохи у неё дела, если она опустилась до посредничества Чапоса, которого настолько презирала. Вспомнилась та ночь в «Ночной лиане», и синяя бутыль девы Воды, богини Матери по их верованиям, которую они превратили в этикетку для наркотического пойла. И вспомнилось видение девочки Нэи, когда она явилась ему, одурманенному, спрятавшись под маской. И видение было настолько чётким даже и сейчас, как будто она приходила на самом деле, что, конечно, исключалось.

У него было как бы две памяти, одна земная, а другая полностью местного приобретения, и они не смешивались. И та, первая, чёткой уже не была. А при попытке её прояснения стало больно уже по-настоящему… Неужели, у него когда-то была другая жизнь, другие небеса синели над ним, и это он когда-то ел дикую лесную малину из ладошки рыжеволосой девушки. На ней тоже было полупрозрачное платьице, как у этой сливочной «бомбочки». Но сама она была тоненькая и юная, хотя и без проблем задирала это платьице в любом подходящем для уединения месте… И ни с кем уже не было так, как с ней. Ни у кого не было такой млечной груди, которую и приласкать слишком бурно казалось скотством, так она была воздушна и прекрасна, и животик её, гладенький и чувствительный к малейшему прикосновению, округлый и беленький, как у снегурочки, но горячий, трепетный. А поскольку была она рыжая, не могла её кожа загорать. Да она и не любила солнце, как и положено настоящей снегурочке. Малинник рос на лесной вырубке. Пока они валялись в траве, сочной и первобытной в том месте, в её волосы попали мерзкие зелёные лесные клопы. Она с визгом их сбрасывала, невольно давила, и отвратительный запах этих насекомых отравил ей послевкусие любви. Она чуть не плакала. Потом они набрели на лесное озеро. Она полезла туда, лишь бы смыть тот запах с себя. Мокрые волосы потемнели, как и гладь лесного, почти чёрного, но прозрачного всё равно озера. Надев белое платье на мокрое тело, сразу облепившее её всю, она стала похожа на лесную белую нимфею, они росли там во множестве. И запах её был такой же, как у лесной воды, текучий, неуловимый, но в которой он тонул и не хотел выплывать… Никогда.

Арсений заметил его и передёрнулся всем своим лицом, что было очевидно, поскольку он не обладал способностью скрывать свои чувства. Размышляя, нырнуть в машину или подойти, он всё же подошёл. Он щурился на тёплом ласковом ветру, и Рудольфу пришлось резко всплыть из блаженной глубины, отчего возникло неприятное ощущение, как от удара, и этим ударом была постылая Паралея.

– Как поживаешь? – спросил он насмешливо, любуясь замешательством Арсения, довольный его низвержением из святой прежней недосягаемости в пучину соблазнов отсталой планеты.

– Да я так, – он оправдывался, хотя и не был обязан, и это тоже было приятно Рудольфу. – Надеюсь, на этот раз я не нарушил никаких запретов? Не подставил своим соскальзыванием в низшие животные уровни функционирования весь земной десант?

– Нет, – добродушно отозвался Рудольф. – Она к своему несчастью, а к твоему счастью, полная сирота и простолюдинка. Здесь немало милых и доступных женщин. А ты существо наземное, тебе можно всё или почти всё

– Да и ты, несмотря на подземный статус, вроде, ни в чём себе не отказываешь. Она не та, как ты сказал – «доступная». Она уникальная женщина, но с не сложившейся в местном социуме личной судьбой. И что удивительно, мы обитаем с нею в одной и той же системе сущностных представлений, понятий. А прежде я думал, о чём можно общаться с местными женщинами, если они живут в параллельном во всех смыслах мире? – Арсений был страдальчески напряжён, отворачивая по возможности своё лицо в сторону, и Рудольф чувствовал, как боится он малейшего упоминания, даже вскользь, о его прежней оплошности с той девушкой.

– Да ладно, – было уже и неудобно от растерянных оправданий святоши, повторно свалившегося в грех, хотя этот грех был ерундишкой в сравнении с тем разом.

– Она совсем другая, чем те, кого ты обозначаешь кодовой кличкой «доступные».

– Как ты это и проверишь? – добродушие Рудольфа зашкаливало. Арсений и понятия не имел, кто такая Ифиса, и кто такой Чапос. Он вспомнил их давнюю перебранку в «Ночной лиане». «Спелись родственные души», – и засмеялся вслух.

– Я не собираюсь, как некоторые тут, опускаться до продажного секса. – Арсений как мальчик встревожился от его намёков на принадлежность Ифисы к определённому сорту женщин. – Но, сам же понимаешь, деньги нужны неустроенным людям. Она бедна, потому что чиста в человеческом смысле… В столице жить весьма трудно. Архаика далеко не так романтична, как кажется это земным историкам в тихих информационных хранилищах. Ей даже голодать приходилось. Но и тогда она не шла на унижения. Я получаю в ЦЭССЭИ местные дензнаки, только куда мне их тратить в таком количестве? На что?

– Может, тебе создать семью, как ты и хотел? На этот раз препятствий не будет.

– Откуда ты успел всё прознать? Про её социальное и семейное положение? Или она тоже в нашей базе данных?

– Работа же такая. Обязанность тяжкая. Я не за нравами взрослых дядей и тётей слежу, а за режимом секретности. А где ты её нашёл? – поскольку растерянность делала из простодушного Рахманова удобную жертву для того, чтобы его выпотрошить, Рудольф решил немного поразвлечься. Это давало возможность уйти от собственных неприятных переживаний.

Рахманов долго мялся, решая, стоит или нет продолжать разговор, – Один из твоих местных агентов оказался очень любопытным человеком. После того, как он доставил мне нужные биологические образцы из джунглей, у нас зашёл разговор о погибших местных цивилизациях, существовавших тут прежде. Человек этот, Чапос, обладает уникальной коллекцией местных артефактов и торгует ими. Недорого, но так, чтобы выжить самому. К тому же он весьма неплохо осведомлён о местах их скопления, поскольку прежде был горным проходчиком, знает о наличии местной разветвлённой системы тоннелей, залегающей под поверхностью всей планеты. У него есть и карты отдельных частей этой системы и места расположения входов туда. Как-то мы встретились с ним в столичном ресторанчике, куда он принёс интересующий меня материал, тогда-то он и познакомил меня со своей одинокой родной сестрой.

– Трудно найти большего несходства родственных душ! – невольно заметил Рудольф, вовсе не желая высмеивать Арсения, нашедшего ту, кто настолько быстро сумела вытащить его из депрессии, как и из закрытых исследовательских боксов и лабораторий наружу, на свежий пряный воздух, что ни говори, чудесной Паралеи.

– В смысле? Что он некрасив, а она напротив – прекрасна?

– Ты находишь её прекрасной? Это уже любопытно… Она несколько в возрасте, так бы я сказал.

– В возрасте? Какой у неё возраст? Тридцать всего.

– Да? Надо же. Я дал бы гораздо меньше. – То, что Ифисе было под сорок, а для Паралеи это был возраст женского заката, Арсений не знал. Он начисто был лишён восприятия оттенков юмора, чем беспощадно пользовались военные десантники, не щадящие его в отличие от благодарных и врождённо-благородных подчинённых «ксанфиков», ценящих своего шефа за доброту и неисцелимую доверчивость. Но Ифисе и впрямь нельзя было дать больше тридцати, если сравнивать её с трольскими ровесницами. Она обладала своими тайнами и своими ухищрениями в борьбе с жестокой к местным женщинам природой. Или же редкая красота её сообща с её темпераментом обладала способностью прикрывать все возрастные деформации гораздо успешнее косметических средств, а она ими никогда не злоупотребляла. Она выглядела свежей и естественно красочной, как и почти десяток лет тому назад.

– Ты опять всерьёз задумался о гибридном потомстве? Тут рождено немалое количество детей местными женщинами от наших парней. Нам, к сожалению, не удаётся проследить судьбу этого потомства, поскольку всё совершается вне контроля наших, следящих за этим служб.

Арсений коченел на глазах, как те самые мумии, что он выкапывал в вечных ледниках гор. – Кто же эти следящие службы?

Рудольф же продолжал вести себя так, будто они давние приятели, – Я, врачи базы. Да и ты, если честно, обязан отчасти отслеживать подобные нежелательные эксцессы.

– А в чём их нежелательность? Если ты и сам не раз был участником подобного, как ты говоришь, эксцесса? Это естественные проявления живого человека, живущего в человеческой, я подчёркиваю это, среде. У тебя разве нет тут детей?

– Я никогда и не скрывал, что есть дочь. Почти взрослая. А у тебя раньше рождались тут дети?

– Нет, конечно! Откуда бы им взяться?

– А откуда такая уверенность? – тут уж Рудольф разозлился. Не мог же Арсений лишиться памяти о своём недавнем промахе? – Или ты все эти годы пичкал себя гормональной ересью, снижая свой естественный уровень тестостеронов, чтобы не вожделеть местных девушек? И чувствовать себя в их среде всего лишь милой подружкой? Как вдовец Антуан…

– Ты пошляк, Венд! Ты реальный заточенный винт, ввинчиваешься в такую глубь… больно же…

– Откуда тебе известна моя детская кличка?

– Я и понятия не имел о твоих кличках. Случайно и вырвалось. Но если бы я обзавёлся детьми, они бы не жили от меня настолько далеко, как это принято у тебя. Или у того же Шандора, не тем будь помянут…

– С глаз долой – и вроде нет их? Продолжай, чего запнулся? Ты знал о том, что даже у нашего бывшего шефа Разумова родилось тут несколько детей от местных женщин? Только он, конечно, заботился о своём потомстве. И никогда, веришь, никогда не польстился ни на одну аристократку, а уж в отличие от нас с тобой провёл тут полжизни и был вхож в такие уровни их жизни, до которых я так и не был допущен.

– Да ведь всё равно отбыл отсюда…

– Арсений, не смеши своей обличительной прытью. У тебя уже нет на это прав. Ты стал монах-расстрига. На сей раз можешь не беспокоиться, твоей даме не грозит участь молодой матери, поскольку это для неё уже в прошлом.

– Неумно как-то быть таким… – Арсений не мог подобрать нужного определения, не умея никогда грубить людям в лицо. Махнул рукой и пошёл от него, не желая расставаться со своим приподнятым состоянием человека, которого посетила столь волнующая женщина. А всё равно плечи свои заметно ссутулил. Нет, ту тонюсенькую, юную и цепко в него впившуюся аристократку он не забывал, да и вряд ли забудет. Её пришлось отдирать от него с его же живым мясом, и Арсений резко похудел и помрачнел за короткое время, выглядел неряшливо, при ходьбе смотрел обычно в землю, Рудольфа не замечал в упор, да и других не жаловал своей приветливостью. А вот коллеги – ксанфики его любили всё равно, опекали как отца родного, вдруг занемогшего, тащили на себе часть его обязанностей. Да и местные люди его уважали. За что вот только? А за возможность ни за что особо не отвечать и прогуливать. Ходить на работу как на праздник, где можно и пообщаться вволю, и поесть, напитки охлаждающие погонять, а в «Зеркальном Лабиринте» они были бесплатными. Да с женщинами, как правило, младшим персоналом полюбезничать в тихих и уютных холлах, сидя на мягких диванах, поставленных для отдыха от напряженной работы, от которой все отвыкли как-то постепенно с той самой поры, как руководитель впал во влюблённое юношеское состояние. И если состояние схлынуло, оставив после себя отрешённую тоску в Арсении, то расслабленность коллектива требовала срочного и постороннего вмешательства. И опять Рудольфу надо было этим заняться. И опять ему брать на себя функцию беспощадного блюстителя и исправителя чужого непорядка и пылесоса для не им нанесённой грязи.

Внезапно Арсений вернулся и, открыв дверцу его машины, сел рядом. – Я тебя прошу, – произнёс он, задыхаясь, – скажи мне, где Ола? Я не могу жить и работать, поскольку я раздавлен собственной подлостью. Я должен убедиться, что с нею всё в порядке. В конце концов, я готов умереть от руки подосланного мстителя, но я должен её увидеть. Я сам нашёл Чапоса и обратился к нему вовсе не ради редкостных артефактов. Заплатил ему деньги за сведения, и только тогда он сказал, что передал девушку посреднику, и только ты знаешь о её дальнейшей участи…

– Так Чапос с тебя и деньги взял? Ловко. Как же Ифиса?

– Ифиса ничего не значит, она вроде наркотика, потому что у меня мозжит совесть. Неужели ты не понимаешь всю ту мерзость, в которую я провалился? Я вовсе не виню тебя, виноват полностью я один, а ты был вовлечён во всё только по моей вине, и необходимость обрывать следы мне понятна. Я понимаю невозможность её возврата, но я должен её увидеть, хоть что-то по возможности объяснить… убедиться, что она в порядке.

– Она в порядке. В хорошем доме и у приличного человека, который её принял.

– В каком смысле принял? Что он может с ней сделать?

И тут Рудольфу стало скучно, почти тошно смотреть на неуместные и жалкие метания человека – сорокалетнего дяди. Слушать его дрожащий лепет и чувствовать себя соучастником подлого деяния, совершенного исключительно по его же неразумию, когда застывший в своём юношеском инфантилизме «ксанфик» не смог вовремя устроить свой личный комфорт с любой доступной особой типа той же Ифисы. Полез к аристократке, едва вылупившейся из детской скорлупы, или она сама к нему полезла, а он не пресёк, отлично понимая установки кастового мира, где жил столько лет. Омывался дождями этой планеты, выветривался её ветрами, а гораздо лучше понимал мир инопланетных микробов, чем жизнь вокруг себя. Он будто и не улетал с Земли, пребывая во внутренней расслабленности человека, живущего в незыблемой справедливости безопасно устроенного социума, или верил во всемогущество безмерно удалённой родной планеты, словно мог сесть на сверхскоростной транспорт за первым же ближайшим углом и оказаться там в любую минуту.

– Ничего он ей не сделает, если она сама того не пожелает. Ей нашли образованного и немолодого покровителя.

– Старика?!

– Да нет. Он чуть старше тебя, а немолодой по их возрастным меркам, сам понимаешь. А так вполне себе огурец малосольный и сочный.

– Ну, где? Где? – Арсений застонал вслух, стиснув челюсти.

– Да мне-то откуда знать! Достаточно того, что я имею гарантию её безопасности. У меня агентура вымуштрованная. Да и не думаю, что девушка захотела бы тебя простить. Такая не простит уже никогда.

Арсений тёр свои сбритые виски, стыдясь своей же собственной истерики. Он, наверняка, уже сожалел о затеянном разговоре, ненавидя Рудольфа за свою проявленную слабость. Не понимал, как выбраться из ситуации очевидного унижения. – Пусть я подставляю себя под нож убийцы, мне уже всё равно, но ты должен мне сказать, где она…

– Ты, к сожалению, уже подставил под нож убийцы не себя, а меня. Мне пришлось ликвидировать этого посланца, и не уверен, что не появится второй из-за любого угла в любую минуту. Ал-Физ уверен, что совратителем был я. На дочь ему уже наплевать, лишь бы его честь была незапятнанной. А если он узнает, где она, то уничтожит и её вместе с тем, кто её и пригрел. Твоё счастье, что твоей утешительницей явилась Ифиса – женщина добрая и отзывчивая, и которую я давненько уже и знаю. А могла бы быть и та, что принесла бы в своём нижнем бельишке не одноразовую радость, а ядовитый клинок. – Только теперь Рудольф разглядел то, чего никогда не замечал прежде, – насколько несоразмерно мощной была шея Арсения, так что его бритая голова не очень с нею и соотносилась. От этого он напоминал коченеющего дебила, вызывая ответную ненависть, вдруг проклюнувшуюся из всегдашнего равнодушия. Гладкое и даже по виду инфантильное лицо Арсения очень напрашивалось на солидный тычок ему в благородный нос, но Рудольф сдержался. – Тебе надо мозги развивать, а не мышцы в тренировочном комплексе, – сказал он, – ты всё одно никогда не будешь космодесантником, чего и стараться? И если для твоих микроорганизмов твоего интеллекта достаточно, то для окружающих реалий его явно не хватает. Да и интуицию следовало бы несколько развить. Почему не посещаешь занятий у Франка? Он бы многому тебя выучил. И потом, тебе очень шли твои густые волосы. Чего ты как древний абрек блестишь своей черепной коробкой? Тогда уж бороду отпусти, что ли, для гармонизации внешнего облика.

– А ты сам? – Арсений лишился дара речи от сброса на себя целой лавины оскорблений глубоко личного свойства, ответить на которые он не мог и в силу врождённой деликатности и потому, что был раздавлен собственной виноватостью.

– Я ни перед кем и никогда не объясняюсь по поводу своего внешнего вида, поскольку я тут ГОР, а не ты. И мне надоело видеть в тебе своё карикатурное отражение. Пока не наладишь дисциплину на вверенном тебе объекте, в тренировочный зал и носа не суй. И в ангар к воздушной технике я тебе доступ закрою, если в течение ближайших дней не закроешь несанкционированный курорт, во что ты превратил свой сектор в «Лабиринте». Так что любительской археологией займёшься только с моего разрешения после того, как восстановишь нарушенный алгоритм всей своей служебной деятельности. А из личного – можешь ходить купаться в горы, а также в сады доктора, как и привык.

– Как ты выявил подосланного убийцу? По каким признакам? Это если Ал-Физу станет известен настоящий виновник… Если бы я мог, я бы дал ему знать, что я его кровный враг.

– Не суетись. Ты никогда не сможешь выявить наёмного убийцу, именно потому, что он подл и зверски коварен. И никто этого не сможет.

– И что же делать?

– Сыграть на опережение. Просто убить самому. А поскольку это сугубо личное и тайно-стыдное дело, касающееся по их законам только потерпевшего отца-родителя, Ал-Физ никогда не привлечёт к этому делу свою спецслужбу. Только особых выученных уголовников. Поэтому как нешуточную и уже не отменяемую угрозу его самого надо устранить. И ликвидацией Ал-Физа займутся те, кому это по силам и профессиональным навыкам, а уж никак не ты. Или ты подсунешь ему зловредный вирус в пробирке, замаскированной под бокал местного винца? А что? Пригласи его в «Ночную Лиану» на графинчик «Матери Воды», дескать, разговорчик к вам имею сугубо личный и секретный, да и подсунь в его стопарик террористическую банду вирусов. А он в «Ночной Лиане» частый посетитель и любитель посидеть под душистой ветвью, как и прилечь в уютном закутке на пару с какой-нибудь Ифисой, только Ифисой юной, разумеется. Он чужих дочерей, простолюдинок, не жалеет. Топит их в разврате и булькнуть не даёт. Или тебе его жалко?

Поняв его издевательства, Арсений вылез из машины, и дышать стало сразу легче. – Как поживают твои летающие люди? – вопрос, направленный в спину умышленно задетого за больное место Рахманова, и был способом своеобразного извинения.

– Спроси об этом у своих подчинённых. Они постоянно наблюдают их в горах, хотя ты и уверен, что они улетели в своё неведомое измерение.

– Не иначе это был ты вместе со старым мечтателем Франком.

– По поводу Франка ничего не знаю, но спутником старика всегда является молоденькая девушка на стрекозиных, если по виду, крыльях. Только они огромные, эти крылья. Я не видел сам. Не повезло. Или просто я не там бываю. Я, не считая моих вылазок, постоянно работаю в наших оранжереях в горах, в отличие от некоторых любителей поедать фрукты без внесения трудового оброка, но никого, кроме летающих крыланов, я не видел никогда.

– У тебя явно неполадки с памятью. Ты её отморозил, что ли, в своих ледяных пещерах? Я же не забыл того случая в первый год нашей службы на Троле… Да и хрен с тобой. Только лучше бы ты у себя на рабочем месте работал, а на террасах роботы без тебя и Франка справятся.

– Они справятся, как справились в прошлом сезоне, когда все фрукты были съедены крыланами, а сами роботы загажены ими до предела. А твои штрафники гуляли по курортным ландшафтам, которые ты им устроил в горах и на поверхности в ЦЭССЭИ. В то время как старый доктор работал огородным пугалом, борясь с налётами гадов. Лишь бы иметь возможность витаминизировать рацион твоим мальчикам и приготовить им очередную порцию мармелада. Ты-то и в «Ночной Лиане» можешь отведать любые самые аристократические фрукты-лакомства, а они как? – даже в ответной мести Арсения было что-то детское, неумелое. Даже его несомненная неприязнь, если не ненависть к Рудольфу, имела тот же жалкий привкус зависимого существа. И как могла девушка потерять голову от такого, нет не физического, а внутреннего хлюпика, тем более девушка аристократическая и пригожая? Аристократическая, не в смысле её превосходства над прочими, а из-за её невероятно-стиснутого кастовыми предрассудками разума. Однако, любовь оказалась сильнее. Разве отдал бы настоящий мужчина решение своих проблем постороннему человеку, пусть и облечённому определённой властью над ним? «Убийцу он не боится»! – вот и не боялся бы, когда девчонка блевала, даже не подозревая о своей беременности, а зрелый годами хлюпик стоял бледным истуканом, после чего вечером вручил её собственноручно зловещей человекообразной рептилии – неизвестному ему абсолютно Чапосу. И что бы мог сделать с девушкой такой вот образчик местного дна? А если бы изувечил, убил? То, что Чапос – раб Рудольфа, Арсений же не знал. Да как выяснилось, раб коварный. Впрочем, как и положено рабу.

Немного о прошлом Арсения

Когда-то мать Арсения попала в катастрофу в городе на околоземном спутнике и не выжила. Она умерла в тот самый день, когда из неё извлекли живого младенца. Отец после этого стал монахом в миру и увёз сына в горы Памира. В прекрасной долине у него был собственный персиковый сад, и мальчик рос жизнерадостный, смугло-румяный и пригожий, светловолосый в свою мать, нисколько о матери не тоскуя, поскольку её не знал, а отец в одном лице был не только отцом, но и матерью. Он не разлучался с сыном, воспитывая и образовывая его по собственным методикам. Брал с собою на вершины бескрайних и сурово-прекрасных хребтов, продуваемых отнюдь не теми ласковыми ветрами, что овевали сады в долинах, спускался с ним в подземные гроты, рискуя при всём при этом не только собою, а и маленьким мальчиком. Мир гор, полный тайн, титанической мощи и красоты, слишком избыточной для души человека, так и остался в его памяти как утраченный Рай, в котором обитало с ним рядом высшее, всеведущее, справедливое и одновременно родное существо, столь неожиданно вытолкнувшее его в мир чужих людей и ненужных ему никогда других детей. Отец был вызван с очередным экипажем на Трол как дублёр, поскольку предыдущая экспедиция до планеты не добралась, а Арсения отдал в школьный городок для тех детей, у кого отсутствовали родители, поскольку не хотел категорически выбирать для сына временную приёмную семью, не желая чужого влияния на своего сына. Именно тогда в душу Арсения пришло вселенское одиночество и осталось в нём навсегда. Проведя подростковый период и начало взросления в школьном городке, он без проблем перебрался уже в городок студенческий, любя уединение и считая его высшей ценностью, принимая ценности коллективного содружества по необходимости. Вместо погружения в подземные пещеры он погружался в глубины информационных носителей земного человечества, поднимаясь иногда в своих юношеских и, конечно, наивных пока прозрениях гораздо выше, чем с отцом на те незабываемые вершины в горах. Возвращаясь, и не раз, в родные места детства, уже повзрослев, он не нашёл там утраченных блаженных мест. Всё было не таким, – лишённым золотого сияния счастья. То, что оставило нестираемый оттиск в его душе, отсутствовало. В наличии же имелся горный массив – географическое место, где обитали обычные люди и вздымались ввысь бесконечные гряды и отдельно стоящие махины, покрытые ледником, – зрелище впечатляющее, но чужое для его глаз и сердца. Из этого мира вынули его душу, а душой был покинувший эти места, как и своего сына, отец.

Они встретились уже на Троле, куда и вызвал Арсения отец. Встреча была пронзительно-больной для отца, а со стороны сына была явлена неловкость и глубинный холод, прикрытый деликатной улыбчивостью. Какое-то время отец вводил его в курс дел, предстоящих сыну на прекрасной и трагически искривившей свой путь развития планете, но недолго. Он вернулся на Землю, где, спустившись со звёзд, точно также не обнаружил покинутого некогда Рая, поскольку в горах, как и в его старом персиковом саду уже не было светловолосого мальчика с сине-зелёными чистейшими глазами. Арсений постепенно простил отца, а отец себя нет, поняв, какой ущерб нанесло сиротство характеру его сына. Образован-то он был блестяще, а внутри тусклый и зыбкий сам в себе. Он так ни разу и не послал отцу ни единого послания, а послания отца просматривал без всякого душевного трепета, только как инструкции и советы старшего и больше знающего коллеги.

Всё это Рудольф узнал от Рудольфа Горациевича, и рассказы эти как-то приблизили к нему Рахманова и даже затеплили жалость к нему, жалость не унижающую, а подлинно человеческую, ту, что эквивалентна пониманию. Заменой утраченного, так и не обретённого отца для Арсения стал Разумов. И хотя всем молодым и оторванным от Земли он был почти родным отцом, к Арсению отношение было особенным. Мягкий и тихий парень вызывал в нём подлинно отеческие чувства, – чуткий Разумов догадывался о его внутреннем и тотальном одиночестве. Здесь же на Троле Арсений впервые полюбил девушку любовью безответной и тайной для всех, исключая Рудольфа. Девушкой той была Гелия, да и не один Арсений очаровался ею, когда она возникла на базе землян. Но соперником Арсений не был, поскольку соперничество всегда выражает себя в активных действиях при уверенности в своей победе. Арсений же боевых действий не вёл, уверенности ни в чём не имел, как и надежды на внимание с её стороны. А напрасно, поскольку Гелия проявляла к нему любопытство как к тому, кто на Рудольфа-избранника похож, и при быстро наступившем разочаровании в этом избраннике она могла бы и ответить Арсению. Гелия была пассивна в своём поведении, когда дело касалось мужчин, и прояви Арсений ту страстную настырность, какую в своё время проявлял Рудольф, а потом и Нэиль, весь дальнейший сюжет был бы иным. Не исключено, что настолько же и трагичным.

Как и положено зеркальному отражению, Арсений стал управлять «ЗОНТом» – закрытым объектом наземного типа в то самое время, как Рудольф стал ответственным за подземный объект. Для местных же они оба, Арсений и Рудольф, возглавляли по видимости два разных сектора в «Зеркальном Лабиринте», а секторов там было много, и возглавляющих их тоже много, но все остальные были уже местные люди. Постепенно, нелюбимое Рудольфом, живое и как бы зеркальное его отражение перестало ему во всём соответствовать. Рахманов изменился даже внешне, – его оформившееся и уже зрелое внутреннее содержание было настолько противоположным во всём шефу космодесантников, что их не связывали даже приятельские отношения. Полная отчуждённость, без вражды, без мыслей друг о друге, и они даже взаимно забывали, что обитают часто в одном и том же здании «Зеркального Лабиринта», не встречаясь месяцами. Настолько отшельник Рахманов умел быть невидимым, неуловимым для того, с кем его деятельность не соприкасалась. А когда соприкасалась, существовал целый штат посредников из его младших коллег. Поэтому Рудольф ничего и не знал о его личной жизни. Может, и были у него контакты с местными женщинами, поверхностные, краткосрочные и не задевающие его сокровенных глубин, запрятанных надёжно, как и у всех замкнутых людей. Кому было до этого дело. Пока не возникла эта Ола. Упрекая несчастного Арсения в морализаторстве, Рудольф, глядя в спину уходящего коллеги, думал: «Как же несносен я сам в роли нравственного перста указующего». К тому же при ходьбе Арсений как-то и скособочился, будто над его головой совсем низко пролетает стая крыланов.

«Имею право»! – сказал себе Рудольф. Ведь и сам он, без вины виноватый, вполне мог бы покоиться сейчас хладной тушкой в морозильном боксе подземного морга из-за этого длиннорукого, длинноногого мужика-ребёнка. Пусть его Надмирный Отец жалеет. А если кто и достоин сожаления, то это надломленная гибкая веточка – девушка Ола. А ещё… Нэя. Неотрывно уже родная, подбитая белая голубка. Был бы он Арсением, застонал бы вслух.

Забытая встреча праздничной ночью на тёмном берегу

И вдруг возникло то, что когда-то по неясной уже причине было выметено из памяти вон, наружу. Но, возможно, причина крылась как раз в жгучей обиде, возникшей после весьма странного события. Да и какое событие? Никакого события и не произошло как раз.

…После праздничного пиршества они отправились бродить с Ласкирой по освещённому и беснующемуся городу, крутясь в довольно бессмысленной толчее, заполонившей столичную центральную площадь. И там, где хотелось как раз укрыться от изобилия галдящих и распаренных тел, – в узких улочках, – их было особенно много. Или же так казалось от узости каменных и причудливо изломанных коридоров. Они вышли к реке, там было свежо и повеяло отрадным освобождением от нагромождения зданий и галдежа, воплей и хохота троллей, использующих редкий праздник на полную катушку, что называется. Тут можно было только позавидовать их ничуть не задавленной жизненной энергетике. Чапос не отставал. Он-то и был одной из причин, из-за которых ту встречу и то внезапное унижение было необходимо стереть, выбросить из активной памяти. Чапос брёл позади как телохранитель, уверяя Рудольфа, что тот просто не представляет, что такое народные гуляния. Как много после них остаётся на улицах и прочих тупичках, а также в парках убитых людей. На самом деле Чапос никак не мог заставить себя отлипнуть из-за того поражающего эффекта, что произвела на него маленькая Ласкира. Он всё пытался пронюхать, что за отношения были у Рудольфа с нею, как-то интуитивно улавливая его безразличие к ней. Нет, чувства были, но мягкие и заботливые, как к поначалу навязанной, а вдруг оказавшейся настолько и очаровательной, трогательной родственнице, в устроении которой просто необходимо принять участие. Чапос обнюхивал пространство вокруг них обоих, что-то решая для себя, ища возможность каким-то образом втиснуться на место Рудольфа. Но такого понимания в тот момент и не было у Рудольфа, иначе участь Ласкиры была бы иной.

И вот тогда перед ними возникла молодая женщина с молодым же мужчиной. Они появились на набережной аллее, почти безлюдной и мало освещённой. Но казалось, что сама река излучала свет, рассеивая насыщенную темень ночи вокруг. Женщина была в тёмном узком и длинном платье, так что напоминала изящную амфору. Высокая причёска была увита блестящими нитями бус, а на шее на кручёном шнурке висел и переливался густо-фиолетовый шарик размером со сливу. Может, и не фиолетовый, но отблеск от него был именно фиолетовый, когда синеватый свет от фонаря упал на неё. Платье точно было чёрное. Он не сразу узнал Нэю, поскольку не ожидал такой её худобы. Ведь она запомнилась очаровательной и ладной, но пышечкой. А тут стройная миниатюрная реальная аристократка из местного сообщества, гуляющая на пару, скорее всего, с телохранителем. И как оказалось, он не ошибся. Тот мужчина был именно её телохранителем. Он шёл не рядом, а чуть позади, как бы отслеживая возможных и опасных бродяг, могущих возникнуть внезапно и напасть на его госпожу. Они остановились друг напротив друга, Рудольф и Нэя, тогда как Ласкира вместе с Чапосом как-то одновременно подались в тень.

– Желаю вам отрадных минут в праздничную ночь! – сказал он обычную фразу вежливости, принятую здесь.

– И вам также! – отозвался телохранитель. А сама дама стояла и ширила глаза, как будто вот сейчас на неё и нападут беспощадные убийцы. Так ему показалось. Он продолжал не узнавать её, поскольку в ней не было ничего похожего на ту девочку из прошлого, о которой он только что грезил за столиком в доме яств, сидя рядом с Ласкирой. Как будто кто-то взял и исполнил его пожелание и вызвал её из тьмы неизвестности, поставив её перед ним на чисто случайной тропе. Ведь прогулка была вполне себе бесцельная.

– Отрадных вам мгновений, госпожа Нэя-Ат! – вдруг раздался охрипший голос Чапоса. Видимо, от внезапного волнения охрип. – Едва узнал вас…

– А что? – взвилась вдруг она, тараща глаза, – Сильно постарела?

– Что вы, госпожа! Только краше стали, – но тут Чапос врал. Сильные изменения её внешности явно не украсили её, а заметно умалили былое непобедимое очарование. Став строже и резче своими чертами, она отчасти утратила своё воздушное мягкое свечение, всю ту волшебную неуловимость, когда хочется смотреть безотрывно, в стремлении уловить, присвоить и впитать в себя как нечто самое насущное, безмерно обогащающее. Фигура, пожалуй, постройнела, а так… хмурая особа с холодным высокомерием взирающая на наглых и ненужных ей прохожих, посмевших сунуться с разговором.

Сказать, что Чапос опознал её не сразу, это мимо истины. Чапос и не забывал о ней никогда, и её столь радикальное изменение из прежней девочки в горделивую женщину для него ничего не значило. Чапос, если можно было бы перевести его состояние в визуализацию, пошёл волнами от своего основания – широченных стоп до гребнистой своей макушки. И поражённого этой незримой волной, ударной, идущей от Чапоса, Рудольфа пронзило тем же сильнейшим током от её узнавания. Незнакомка с умопомрачительной талией, высокой грудью, белеющей в глубоком декольте, с неожиданной и вызревшей женственностью, – чей аромат он уловил и на стадии предшествующей такому вот ошеломительному её расцвету, – принадлежала некогда ему? Вернее, могла бы принадлежать… Даже полумрак не мог наложить своих теней на белизну её шеи, открытых рук и лица. Он заметно отпрянул от неё и не знал, что сказать и что сделать дальше.

– Я вас не узнал, – пробормотал он.

– А – а, – протянула она, разыгрывая безразличие, – да. Я тоже с трудом вас узнала. Кажется, мы как-то встречались с вами в доме вашей жены. Нет?

– Встречались. Как-то, – ответил он, и вдруг стал напирать на эту редкостно фактурную, да бездарную актрису. – Как-то, где-то, иногда, но когда и где, а главное, с какой целью мы встречались, да ещё раскатывали по окрестным полям и дорогам на какой-то машине бродячих актёров? – он мгновенно забыл о своих провожатых, как и о телохранителе «госпожи Нэи-Ат», так и не проявившемся толком из темноты. Рудольф был охвачен вовсе не радостью, а злостью от всех причин сразу. Что она ломается, что рядом с нею торчит какой-то невнятный телохранитель, а рядом с ним Ласкира и Чапос. В такой ситуации разговора и не могло получиться.

– Вы из бродячего театра? Вы – актёры? – продолжала ломаться «госпожа» Нэя-Ат. Только ночь и могла смикшировать её чрезмерную бледность от потрясения на грани обморока.

– Ну да! Мы бродячие акробаты, – ответил он. Чапос заржал изящным конским ржанием. Ласкира звякнула звонким колокольчиком.

– А вы что же, искупаться тут решили? Можем составить вам компанию, а то очень уж душно и жарко…

Он хотел только одного, чтобы посторонние исчезли, как исчезают в шляпе фокусника кролики и морковки, чего произойти не могло, поскольку все факирские чудеса, похоже, остались в прошлом. Но её исчезновения он вовсе не хотел. Он хотел лишь прикоснуться к её талии и к шарику на шее, похожему на детскую погремушку и уже не контролировал собственных рук, обхвативших хрупкую женщину. Она тоже, но вряд ли и осознанно, подалась ему навстречу, ответно прижалась…

Телохранитель переминался с ноги на ногу и что-то нечленораздельно промычал. Было ясно, как хочется и ему искупаться, – Душно-то как. Может, окунёмся? Народ, смотрю, весь берег собою заполонил…

– Вы издеваетесь? – спросила она. – Тут очень глубоко, а берег тут грязный, не расчищенный для купания. Да и не купаюсь я…

– Заодно с толпой простонародья, – закончил за неё Рудольф. Вдалеке слышно было, как люди купаются в реке, – жизнерадостно гогочут мужчины, истерично визжат женщины. От глади реки голоса отскакивали в фиолетовое небо и уже оттуда сыпались осколками на тёмные берега вместе с далёкими фейерверками.

– Каково здоровье честного и высокородного господина Тон-Ата? Уверен, Надмирный Свет не оставляет его своими дарами, – прохрипел Чапос, проявив себя повторно из своей темени. Тем самым он давал понять Рудольфу, что с встреченной «госпожой Нэей-Ат» подобным фамильярным образом общаться нельзя.

– А чего? – обернулся к нему Рудольф, – Разве такой дивный и всенародный праздник всех не уравнивает хотя бы на одну ночь?

– Я не приучена купаться с бродягами, – процедила она высокомерно. Конечно, она имела в виду Чапоса и ту, кого так и не смогла рассмотреть, а вовсе не Рудольфа. Она также страдала, что они встретились тут не наедине, как ей тоже мечталось!

– Да ну! – засмеялся он. – Значит, былые приключения с бродягами забыты?

– Не понимаю, о чём вы… – она теребила свой шарик и тщилась дать ему понять, что тут не место и не время для выяснения отношений. Поскольку они не одни. Её глаза набухали слезами отчаяния. Но где было такое место и время? Если, уйдя каждый в свою сторону, они могут не встретиться уже никогда? Она каким-то образом отцепила шарик от шнурка и протянула ему.

– Я тут вспомнила, как вы собирали различные артефакты, оставшиеся от древней цивилизации и вот… – шарик переливался даже в полумраке, улавливая в себя скупой отсвет неба, блики редких фонарей, подвижное мерцание реки.

– Я? – искренне не понял он. – Да когда? Вы меня с кем-то спутали.

– Ну, так передайте своему хорошему знакомому, который и собирает такие вот диковинки. Мой муж обещал ему нечто подобное, да так и не сумел передать…

– Моему знакомому? Какому?

– Ар-Сену.

– Арсений-то причём? Откуда… – он почти прижался к ней вплотную. – Разве ты его знаешь? Знала?

– Нет. Муж рассказывал…

– Об Арсении?

– Госпожа, – вмешался телохранитель, – ваша бабушка ждёт нас в условленном месте. Мы не должны задерживаться. Мы и так нарушили её распоряжение не гулять так долго, да ещё в толпе…

– Мы и не гуляем в толпе! – прикрикнула она на телохранителя. – Могу я поговорить со своими знакомыми?

– Нет! – ответил телохранитель жестяным голосом. – Было поручено, никого и близко к вам не допускать. Я и так пошёл у вас на поводу.

– Она разве заключённая? – спросил Рудольф, смягчаясь к ней и пробиваясь навстречу к её взбудораженным чувствам, веря и не веря, что эта женщина – прежняя Нэя. – Ты лишь тупой охранник, а не её господин!

– В сторону! Освободите путь! – рявкнул телохранитель, и безмолвная Ласкира явно его испугалась заодно с Чапосом. Она ойкнула, а Чапос неопределённо хрюкнул или кашлянул, что неважно. Лакскира схватила Рудольфа за руку, – Прошу, пойдём от них!

Он вдруг вспомнил о Ласкире и обнял её, прижав к себе.

– Кто она? – растерянно спросила Нэя, увидев девушку, до этого прячущуюся в глубокой тени и позади Чапоса. Вначале она даже не поняла, что за Чапосом пряталась девушка.

– Моё утешение, – ответил он злорадно. – Нам, бродягам, позволено выбирать себе любое утешение, какое нам и приглянется, в отличие от тех, кого сопровождают телохранители.

Чапос опять издал неопределённое по выраженному чувству ржание.

– Я рада, что ты так быстро утешился после Гелии, – сказала Нэя, так и оставшись с протянутой рукой, в ладони которой мерцал шарик.

– Да и ты, похоже, не унываешь подмышкой у своего богатого старика, – ответил он и поцеловал Ласкиру в волосы. Та тыкалась уже в его подмышку, будучи невысокой ростом. Она нисколько не въезжала в ситуацию, а только устала топтаться на одном месте и хотела всего лишь продолжить прогулку.

– Прошу, возьми… – попросила она, и голос был едва ли не плачущим. – Для Арсения. Он будет рад, он хотел…

– Давай! – бросил он пренебрежительно и взял шарик. Тот оказался слишком тяжёл для своего размера, и, увлёкшись его рассматриванием, Рудольф на мгновения забыл о Нэе. Этих мгновений оказалось достаточно, чтобы телохранитель утащил её от них, и они также непостижимо быстро скрылись во мраке, как и появились. Как будто незримая волна отлива утащила её с тою же внезапностью, как и предыдущая волна праздничного прилива выбросила её на прибрежную аллею прямо на него. Ошалев от такой внезапности, он озирался вокруг. Ни позади, ни впереди не видно никого. Чапос тоже не без удивления пялился по сторонам. Возможно, хитрый телохранитель увлёк её в сторону от аллеи за деревья, боясь погони, что было нелепостью. Ни за что бы Рудольф уже не побежал за нею. Он был настолько взбешён, заодно и унижен такой встречей, что решил для себя, ничего и не было! Но именно эта встреча и предопределила то его отношение к ней, когда она возникла в столице после долгого отсутствия, а он, узнав об этом, долго не хотел возврата к утраченному, даже скуля в душе от задавленного желания сближения с ней.

Шарик он Арсению отдал, а тот замер внезапно, как в детской игре «замри». Долго смотрел в пустоту прозрачно и странно, едва не выронив шарик из ладони.

– Кто передал? – спросил Арсений, – Старик?

– Нет. Молодая и прекрасная незнакомка, – ответил Рудольф.

– Незнакомка в закатном одеянии? – спросил Арсений.

– Скорее, в одеянии цвета ночи, – ответил Рудольф.

– На вид совсем юная девочка? – спросил Арсений, – и необычная…

– Женщина и довольно обычная, хотя и со своеобразным трольским шармом, – ответил Рудольф.

– Не понимаю… – пробормотал Арсений. – Я думал, она мне приснилась.

– Да где?! – заорал Рудольф.

– Что? – не понял Арсений.

– Видел где и когда? – уже тише спросил Рудольф, не понимая ничего и даже не желая услышать ответ Арсения.

– Я не понял, где произошла наша встреча, – пробормотал всегда неадекватный Арсений, так что было странно, как он вообще-то возник в структуре ГРОЗ, как допущен туда был? – В том странном и загадочном месте с нею был старик…

– Старик? Тон-Ат?

– Ты разве его знал?! – изумился Арсений.

– Или я самый бездарный из всех бывших тут прежде ГОРов или ты, Арсений, самый талантливый коспиролог из всех, кого я знал. Ты не только с Тон-Атом знаком, не только видел его юную жену, годящуюся ему в правнучки, но ты сумел побывать и в Архипелаге, где до тебя был лишь один разведчик, да и тот погиб, да и то давно!

– Разве я там был?! – Арсений утратил безумную прозрачность взгляда и вполне здраво уставился на Рудольфа. Тут уж Рудольфу впору было усомниться в собственной адекватности, но мерцающий шарик на раскрытой ладони Арсения не давал ни в чём усомниться.

– Да катись ты! Со своими тайнами и артефактами! – Рудольф ударил ладонь «конспиролога» снизу, шарик упал, покатился с нежным звоном куда-то, и Арсений помчался следом за своим артефактом – колобком. Заодно Рудольф послал им вдогонку и все наличные воспоминания, связанные с той встречей. Он не пожелал допустить в себя мысль о головоломном хитросплетении жизненных троп Нэи и Арсения, даже чисто случайном их соприкосновении, как нечто невозможное, нелепое, а потому и не могущее быть. Головоломки любил прежний ГОР Разумов, а Рудольф Венд терпеть их не мог.

Провальная попытка примирения

Оставив машину у дороги на Главной Аллее, Рудольф направился через лес в сторону сиреневого кристалла. Затаившись в той самой чаще древовидных кустарников, где и видел ночью Элю, он совсем не вспомнил об Эле, как и об увиденной недавно Ифисе. Её будто и не было никогда. Как не было и того дикого игрища в подземном отсеке, не оставившего в нём ничего, кроме аморфного пятна слизи в душе, которое он смыл. И это произошло не здесь, а на Земле, когда он погрузился в лесное озеро, где оставил в его прохладных очищающих водах и эту слизь вместе с запахом тех зелёных клопов из лесного малинника. Оно казалось чёрным от отражённого в нём густого и хвойного леса, а само было чистейшим, с ключами, бьющими и пульсирующими на неподвижной глади. В душе мерцали белые водяные нимфеи, и витал аромат искупавшейся, но давно для него исчезнувшей девушки. Озеро было пустынно, в нём не отражалось её лицо, а при усилии вспомнить, выплывала маска из пыльного музейного хранилища всякого хлама. Она ушла даже из его воспоминаний, это была её месть…Светило, под которым они плавились в единое целое, стало вначале едва зримой и колючей звездой, вызывая в глубине ноющую боль, а здесь и вовсе её не увидишь, так безмерно далека. И к ней не дойдёшь и по самой запутанной тропинке, как к сиреневому кристаллу.

На террасе, на третьем уровне у самых стен, за столиком сидели Нэя и Эля. Пили свой нектар, две местные бабочки, и чему-то радовались. Или напитку, или себе, или вообще жизни вокруг. Рядом с Нэей Эля казалась светлой, но незатейливой капустницей в сравнении с парусником, чей окрас напоминал яркий лазурит. Нэя и была в платье такой точно расцветки, с распущенными и небрежно лишь подхваченными синей лентой волосами. Собранное у плеч, но без рукавов, платье съезжало, открывая само плечо. Округлые, безупречные формы девушки опять вызвали потрясение, как и вчера у озера. Это было другое озеро, и девушка другая, и не было даже мысли их сравнивать, они принадлежали разным мирам, разным временам, и разным Рудольфам тоже. Он обозначил себя из зарослей, просто вышел, как будто там и не стоял, пришёл только что. Эля увидела его первой и раскрыла свой удивлённый рот. Она хотела, по-видимому, что-то укусить, то, что лежало в вазочке, булочку какую-нибудь, но забыла это, как и о раскрытом рте. А Нэя, обернувшись, застыла, не забыв стереть свою улыбку.

– Господин Руд, присоединяйтесь к нам! – весело и вежливо позвала его Эля. Вроде и рот она открыла с целью сказать ему любезность. – Я сейчас принесу креслице. – На террасе было всего два креслица, – и чашечку принесу. У нас чудесные напитки. Только я умею их готовить по рецепту Нэиной старшей мамы Ласкиры. Без сомнения Надмирный Отец устроил её в Надмирных селениях, как она того и заслужила, – Эля, бормоча ритуальные заклинания ради почтения к хозяйке и к её умершей бабушке, суетясь вокруг самой себя, убежала в здание.

Застывшая всё в той же позе, Нэя смотрела перед собой в пустоту. Её лицо не выражало ни малейшего желания его замечать. Она равнодушно смотрела в лес, и даже напряжения он в ней не уловил никакого. Его будто и не было рядом. Никого не было. Рудольф даже и не вспомнил, что она обучалась в театральной школе когда-то и вполне могла изобразить нехитрое равнодушие, которого в ней не могло и быть. Если бы он подошёл ближе, он бы это понял, уловил бы её сильное волнение, закованное как в панцирь в неумелую игру, способную одурачить лишь издали. Но Рудольф тоже застыл, где и стоял. К нему сразу вернулась память о собственной оргии, совместной с замурованным духом чёрного Кристалла, случившейся в подземном отсеке. И чувство личной и вовсе не отмытой грязи охватило его всего. Немыслимо было и подойти к душистому столику, тронуть белизну плеча, эту детскую ленточку, так похожую на ту, что была на ней в той реке при первой встрече, когда впервые глаза в глаза…

И он отшатнулся, не уловив её взгляда, не встретив того восторга, от которого её даже снесло в сторону слегка… Её губы тогда что-то произнесли от растерянности, от поразившего мгновенно удара влюблённости. Но сейчас губы были сжаты, запаяны обидой. Она давала ему понять: «Не суйся и иди, куда и шёл». Кукла не была куклой, а оскорблённой женщиной, не питающей к нему ничего похожего на прежнюю любовь и беспомощность перед ним.

И он развернулся, ничего ей не сказав, направился к своей машине. Зная, что и в спину ему она не смотрит, что и это ей невыносимо. Уже в гараже он стукнул ногой в колесо машины, выйдя из неё. Но этот глупый и детский жест не был способен устранить унижение, которое он в себе унёс, уйдя не прощённым и отвергнутым слабой, но гордой «феей-бабочкой».

– Ну и хрен с тобой! – обратился он на русском языке к неповинному ни в чём колесу, но на самом деле к Нэе. Но было не «хрен», было обидно и тяжело. Грязно. Поскольку недавнее мыслительное вознесение над ночными забавами местного люда не устраняло собственного звериного прыжка на хрупкую женщину, принесшую к нему в подземный отсек влюблённое сияние в бирюзовых глазах и надежду на продолжение любви.

– Женомор ты, а не «звёздный воин», – сказал он сам себе. И если бы она с легкостью простила, он разлюбил бы её мгновенно. Но она не прощала и, похоже, уже не нуждалась в любви «звёздного воина». Ищи себе «отдохновение» в притонах Вавилонии, как Арсений и прочие. У торговца-мясника Чапоса. Копи деньги, как и свой бычий напор семени. Он плюнул на трольскую землю. В чём была её вина? Только в том, что она не провалилась под ногами «подземного владыки»?

Уходя, он услышал, как звонко и удивлённо воскликнула Эля, добросердечно притащившая кресло и чашечку. – Вы куда, господин Руд?

– Ты к кому обращаешься? – бесцветным голосом спросила Нэя.

– Как? А он…

– Да он заблудился.

Как лазурная бабочка стала молью

«Заблудился он»! – противоречивые чувства лишали её сна, взвинчивали и делали раздражительной. Ей хотелось броситься к нему и повиснуть на нём, даря прощение, которого он желал, и хотелось навсегда остаться ледяной, лишённой сдобной женской рыхлости, такой как была Гелия. Даже лучше Гелии. Ведь Гелия была способна на компромисс с собой ради выживания в жестокой среде, а она будет бескомпромиссна. Она оставит в нём вечную скорбь об утрате настолько немыслимой любви… Тут Нэя беспощадно себя одёрнула. Какая уж там любовь! Позор и душевная судорога при малейшем прикосновении к недавно пережитому.

По просьбе Нэи, единственной просьбы за период её проживания в ЦЭССЭИ, принятой к сведению и исполненной немедленно, без разбора подробностей, – дворник и грузчик Ихэ-Эл «Утренний Свет» и его жена были выдворены из «Садов Гора». Лёгкость, с какой её обращение приняли, и та почтительная исполнительность, с которой всё свершили, поразила Нэю, заставив её задуматься о своём статусе. Попадая под влияние Эли и злой Ноли-Глэв, Нэя воспринимала себя как человека, зависимого от всех верхних, непостижимых для понимания, уровней здешней бюрократии, что она здесь ничего и ни для кого не значит. Но вдруг выяснилось, что она тут важная персона, и одно её слово и обращение способно вершить судьбы других. А она, зарывшись в свои тряпки, об этом и не подозревала, сделав своими глазами-ушами Элю и Ноли – мастера по украшению лиц, фантазийным причёскам и прочим косметическим таинствам. Любви между Элей и Ноли, мастерицей интриг и сквернословия, не наблюдалось, а непонятная зависимость Эли от, в общем-то, лишней нахалки была. Они обе вели себя как равные главной «мечтательнице», а то и более значимые, поскольку сведущие в том, в чём сама хозяйка «Мечты» не разбиралась. Они использовали положение Нэи. Ноли как жизненное и невиданное ею прежде удобство, а Эля ради наживы, о чём главная «мечтательница» и не догадывалась.

Запоздало ей стало жаль и дворника, и повариху. Подобного везения им уже не обрести. Повиснув вниз обширными плечами, «Утренний Свет» покидал сады для избранных, ведя под руку «Лучезарную», вмиг утратившую свою воинственность. Стены скрыли их без возврата. Они выпали из будущего назад в прошлое. Их сытый закуток в удивительном городе стал для них утраченной обителью сытости и относительного безделья, всегда хорошо оплачиваемого. Необозримая страна поглотила их для жизни, полной каторжной работы и барахтанья в усилии не пойти ко дну.

«Как так случилось», – думала Нэя, – «что гнев, вызванный Элей, пал на Ихэла»? Мало ли бродит вокруг Дома моды молодняка, привлечённого девчонками? Почему он? Не был он похож на того, кто скрадывает девушек в ночных зарослях. Но возврата им уже не было. Если бы она потребовала этого, то администрация в ответ потребовала бы объяснений ситуации, а делать так было нельзя. В этом случае выбросили бы за стены заодно с охранником и Элю. Заикнись только Нэя о случае нападения на свою помощницу поблизости от «Мечты», уж точно спросили бы, не сама ли Эля и виновата? Какой образ жизни вела? Почему так поздно находилась вне пределов территории «Мечты»? Нэя поёжилась, вспомнив все те истории, которыми кишела жизнь не только за благополучными стенами, а и здесь тоже. Жертвы всюду были виноваты и платили за своё несчастье стать жертвой всегда сами. Беспечная же Эля, болтая босыми ногами, – от жары она сбросила обувь, – сидела на втором уровне террас. Заросли цветов и цветущие кустарники давали ажурную тень, Эля ничуть не жалела неудачников.

– Как досадно, – сказала она, – что я так и не успела убедиться, что тогда был он. Зря ты не дала мне того сделать.

Напустив на себя официальный и строгий вид, Нэя подозвала Ноли. Та наслаждалась редким бездельем у переменчиво мерцающих стен, грея босые и очень ухоженные ноги на тёплом и пёстром камне декоративного покрытия. Ноли нехотя двинулась ей навстречу и спустилась с верхней террасы вниз по лестнице. Нэя обратила внимание на то, из какой дорогой ткани было платье Ноли, а заказ на подобную роскошь исходил исключительно от самых денежных клиентов. Даже обрезки и отходы использовались для последующего украшательства, а тут такие излишки откуда взялись? Похоже, и Ноли вошла во вкус. Шьют вместе с Элей себе одежду из самого дорогого текстиля, как из второсортного материала, идущего на обслуживающий персонал. И всё своё свободное время, непомерно большое даже в сравнении с главной «мечтательницей», эти прислужницы тратят на устроение собственных личных дел, где-то пропадая за пределами «Мечты», в которой в последнее время лишь завтракают, обедают и ужинают без пропусков. А ведь прежде Ноли всегда была при делах. Если на Элю Нэя всегда смотрела как бы сквозь прищур, предпочитая мало что и замечать, вдруг вызвало гнев, когда это коснулось Ноли.

– Следующей в очереди на изгнание будешь ты, Ноли! – чётко и резко сказала кроткая модельерша, вдруг ощутившая власть. – И ты, Эля, тоже не будешь исключением! Если посмеете мне грубить и нарушать дистанцию между собою и мною, а также бездельничать. Я вам не Нэя – швея, я хозяйка тут всему! Ноли, бери шланг и поливай цветники. Будешь исполнять обязанности Ихэла. Кто-то же должен чистить лестницу и подметать территорию? А ты, – и Нэя, порозовев от непривычной властности, обратилась к Эле, – сделаешь влажную уборку помещений на первом этаже. Если кому не нравится, прошу на выход отсюда. Вы здесь не привилегированное сословие бездельников, а обслуга. Я вас наняла. Повариху мне дадут из местных жителей.

Нэя свысока кивнула гримёрше, возомнившей себя администратором «Мечты», – Ноли, ты теперь будешь жить в пристройке около столового флигеля. Комнату освободи. Мне срочно необходима эта комната

– Разве мало пустых помещений… – пыталась протестовать Ноли.

– Они все заняты под разное оборудование, гардеробные для хранения коллекций.

– Гардеробные наполовину пустые. Можно оптимизировать хранение коллекций таким образом, что готовую одежду легче будет учитывать, не разбрасывая её по разным помещениям…

– Не могу же я устраивать свалку из дорогих вещей, сваливая их в груду!

– Как же так? – задохнулась от возмущения Ноли. – Флигель при столовой завален под самую крышу. Как я буду жить среди вёдер и лопат? Среди шлангов и бутылей, где хранятся растворы против садовых вредителей? Там же хозяйственный инвентарь хранится…

– Я пришлю тебе рабочих. Они расчистят флигель, поскольку у нас есть и пустой закрытый гараж возле самых ворот. Там и будет храниться садово-хозяйственный инвентарь. А для тебя во флигель перенесут мебель из посудного отделения в столовой, которое уволенные бездельники превратили в собственную спальную комнату. У них, насколько я заметила, была очень обширная кровать, так что ты будешь отдыхать в комфорте. У тебя будет свой отдельный домик, Ноли. Комнату освободи сегодня же! Я приглашаю дизайнера из столицы, профессионального художника по тканевым росписям, а также мастерицу по пошиву мужских изделий. Всё ясно?

Остолбенелые присоски ничего не ответили. Но Эля быстро очухалась от испуга, решив, что Нэя примеряет на себя новую роль повелительницы, и надолго её не хватит.

– Ты всё поняла, милая девушка? – с готовностью. подыграла Эля своей госпоже и подруге.

– Ты с кем таким тоном разговариваешь? – с угрозой двинулась на Элю художница по гриму и причёскам, удивляя собственной лохматостью и блёклым лицом. Она сегодня отдыхала. Впрочем, в последнее время Ноли гораздо больше времени отдыхала, чем работала. Эля пятилась и уступала ей дорогу. В чём заключался шантаж, при посредстве которого Ноли дрессировала Элю, никто не знал.

– Что я такого сказала? – заискивающе произнесла та, кто не боялась даже чиновников из Администрации города, – Разве я тут что-то решаю?

– Выбирать тон для общения с вами всеми смею лишь я! – Нэе её новая роль властительницы пришлась вдруг по вкусу. Власть, пусть и мизерную, за которую она заплатила тут сполна, и неизвестно чем и как ещё будет платить, ей подарил её мучитель. А эти? Пришли на готовое благополучие из своих клоак, смеют вести себя с нею не просто на равных, а пытаясь попирать её. В то время, как всего лишь уцепились за подол её платья.

Ноли обречённо поплелась в кристалл здания. А Эля заговорщической и лукавой долькой сложив губы, хотела что-то сказать Нэе, не веря в её серьезность.

– Иди же! – приказала ей Нэя, – чтобы всё вокруг блестело ко времени приёма заказчиков! Витрины не забудь протереть, а то через пыль ничего не рассмотришь. Я буду выгонять всякую из вас за нарушения. Только работа и дисциплина!

Но в глазах Эли блестели искры насмешки, и Нэя сама понимала смехотворность своих поз.

– Моя бабушка была женой и матерью аристократов, но она всю жизнь работала как каторжная. И я никогда не держала слуг и всё делала и делаю сама. А я, в отличие от вас, аристократка. К тому же это моё предприятие – «Дом Мечта», а не ваш! – быстро устав от роли требовательной госпожи, она села за столик, – Принеси мне напитки для отдыха и лёгкие закуски.

Она изящно махнула рукой, вспомнив жесты царственной Гелии и сверкнув браслетом на своём запястье. Браслет тоже принадлежал когда-то Гелии и был выкуплен у перекупщиков по случайности. Эля ушла, а Нэя, окружённая обезлюдившими цветниками, не чувствовала ни малейшего желания есть и пить в своем «царственном» одиночестве. Ей было скучно, муторно на душе, одиноко, и не хотелось быть ничьей начальницей.

– Я же тебе говорила, – бормотала уязвленная Ноли, оставшись наедине с Элей, – Она оплачивается как особая дева по обслуживанию местной верхушки. А ты, – нет, нет!

– Да ты-то по любому туда не вхожа. Иди уж, гримируй своей супер щёткой уличные террасы и лестницу. Хорошо, что не весь сад. А не нравится, путь открыт на все стороны, но за стену. Будешь опять гримировать шлюх в домах любви и получать тычки от пьяных и недовольных потребителей. Хочешь? Нет. И я как-то отвыкла от свободы нищеты и ненужности.

Ноли-Глэв так и не смирилась с переменой своей участи. Судьба и тут показала ей кукиш. В чём-то Ноли было и жалко, и Нэя перевела её лишь на время в столь унизительное положение. Ради перевоспитания, скорее. Она вовсе не мстила ей за то, о чём и проболталась Ифиса, – о той ночи, когда Нэя впервые сблизилась с Рудольфом, а Ноли поведала о том всем присутствующим в пиршественном зале, раскрасив всё издевательской пантомимой ради увеселения компании. За что Ифиса будто бы хотела Ноли пришибить. Эта горькая память вообще никак уже не соотносилась с реалиями настоящего, где обитали другая Нэя и другая Ноли. Если бы Ноли присмирела, то была бы быстро прощена. Но смирение, как известно, цветок, который растёт не в каждом саду.

Первое время вконец озлобившаяся Ноли нещадно била своей супер щёткой девчонок за их малейший промах, – то поздно встали, то кое-как пропололи цветники или вздумали забрести в окружающий сад во время рабочего дня. Она поднимала тучи брызг, когда под истошный визг девчонок выгоняла их из водоёма, не давая искупаться, когда им вздумается.

– Прекрати! – кричала ей Эля, заступаясь за девушек, – Не смей грязную щётку полоскать в чистом бассейне!

– Она сами грязнее моей щётки! – огрызалась Ноли, дежурившая в саду круглосуточно. Бывшая гримёрша превратилась в реальную цепную собаку, сбежавшую со своей привязи. Она лаяла на всех и каждую из числа работающих в «Мечте», кроме самой хозяйки. Но когда дело дошло до ухаживателей юных служительниц «Мечты», а это часто были дети местной уже знати, посыпались жалобы на свирепую охранительницу, вооружённую длинной палкой, увенчанной жёсткой щетиной. И однажды под её злую супер щётку попался солидный человек, которого она в вечерней полутьме не только сшибла с ног, но и окатила водой из шланга. За оскорбление социально значимого человека Ноли выдворили прочь. Она уходила в свою дальнейшую неизвестность, изрыгая проклятия в адрес Эли и Нэи, оставив после себя, как следы той же злой псины, чёрное пожелание разбиться вдребезги хрустальной «Мечте», где её старания не оценили.

Скандальная репутация, закрепившаяся за «Мечтой», делала Нэю, по сути, изгоем этого мирка. Она была виновата во всём, что там происходило. Местные женщины общались с ней только на предмет пошива своих оперений, воспринимая Нэю как низшую обслугу. Но которая несла в их глазах ответственность за всё, за девчонок, словно они являлись её дочками, а она их нерадивой матерью. За похождения Эли, за драки, случавшиеся вокруг кристалла, за ночной свист, за слишком поздний смех в лесу, за чью-то скандальную беременность. Всюду была её вина. И её презирали, соединяя их всех в один монолитный грех, проникший в непогрешимый мир за неприступной стеной. За чужую несдержанность, глупость, трагедию или ещё какой публичный экстаз, – хотя бы наполовину, хотя бы на четверть, но она виновата. Она уже сожалела об изгнании Ихэла, его толстушки жены, о собственной предвзятости по отношению к добросовестной, если уж по существу вопроса, Ноли.

Личное одиночество, однообразие трудовой жизни, тяжёлый мир вокруг, несмотря на окружающую всех живущих природную и рукотворную красоту, погружали её в апатию. Работать становилось неинтересно. Она будто погружалась в тот самый подвал, из которого выбралась в столице, только стены у него были прозрачные, за которыми благоухали цветники и шелестел листвой единственный друг – прекрасный лесопарк, наполненный птичьим пением и переливом перламутрового света по утрам, и, казалось, как и она, уставший от людей. Нэя любила гулять очень рано, когда все ещё спали, или поздними вечерами, когда уже спали. Лес один окупал всё. Он принимал её грусть, обнимал тишиной и прохладой, гладил ветвями, разговаривал шелестом и шорохом, дарил аромат цветения.

Появился новый дворник, он же охранник. Немолодой, но и не старый человек. Чей-то протеже или родственник кого-то из местных. Вдовец и книгочей, он, к несчастью, писал маловразумительные поэмы, досаждая их чтением вслух. Особенно он донимал Нэю, просчитав её такт и культурное обхождение. Воспитание не позволяло ей обижать человека, годящегося в отцы по возрасту. Он же заходился птицей, пока однажды не принял её покорное внимание за расположение к себе и полез с любовным признанием. При этом считал, что делает ей честь тем, что даст ей статус семейной женщины. За резкий обрыв его признаний и за то, что Нэя стукнула его в костистую грудь кулаком, забыв о своём аристократическом такте, он обиделся. Он заливал водою не только цветники, но и саму лестницу и всю площадь террасы, так что ноги постоянно скользили на мокром камне, а то принимался поднимать в отместку страшную пыль, если подметал. Это происходило тогда, когда Нэя, Эля и их новая художница по росписи тканей сидели за столиком на улице и пили напитки, обсуждая свои планы и дела. Пыль поднималась до уровня второй террасы, самой тенистой, где и любили ставить столик и креслица. Весь свой пыл декламатор вкладывал теперь в месть нерадивым слушательницам.

– Нет, но я так не могу! – стонала Нэя, пока Эля не взяла, наконец, его обуздание в свои руки. Однажды к злостному мстителю подошёл высокий парень с добрым лицом, и о чём-то поговорил наедине со скандалистом – кандидатом в женихи. И всё. Водопады, как и пылевые смерчи прекратились. Этим парнем был Олег. Он часто возникал рядом с Элей.

– Что он ему сказал? – полюбопытствовала Нэя.

– Он подошёл к нему и спросил, где бы мне увидеть хозяйку? Тот его оглядел критически, – а Олег, ты же знаешь, как небрежно одевается, – и спрашивает, а зачем тебе, рабочий-неряха, такая изысканная особа понадобилась? Тут Олег и говорит, что хозяйка «Мечты» ищет себе исполнительного молодого рабочего для хозяйственных нужд и уборки уличной территории. Тот удивился и ответил, что эту должность занимает он сам. Тогда Олег и говорит; «А я слышал, что хозяйка хочет избавить тебя от трудозатрат, вредящих твоему здоровью, отправить тебя на домашний отдых. Ты, кажется, вроде инвалида, поскольку плохо различаешь природные явления вокруг себя. Поливаешь сад во время дождей, а во время сухих и засушливых дней – нет. Разметаешь цветной декоративный песок с дорожек, а мусор, наоборот, не видишь. Лестницу вот всю грязью заляпали, заплевали, а ты её не убираешь. Уважаемые и непростые клиенты недовольны подобным неуважением со стороны служащих заведения. Так что, я с радостью тебя заменю, дедушка». Стихоплёт так испугался, что его турнут, и тут же принялся вычищать всю территорию, а лестницу и террасы полировал несколько часов подряд.

Отношения Эли и Олега выглядели странновато. Непривычные для Эли, они и для Олега не являлись теми, что его устраивали бы. Странная парочка постоянно ссорилась, что-то выясняя даже на виду у посторонних. Олег её прилюдно пихал, она визжала на него, не стыдясь свидетельниц – служащих «Мечты», но опять и опять их видели вместе.

– Что за дикие сцены ты и Олег разыгрываете у всех на глазах? – спросила Нэя, не удержавшись. – То ты его колотишь, то он вчера едва не сбросил тебя вниз с лестницы. Пусть уж приходит с другой стороны здания, где служебный вход, и вас уж точно не увидят наши заказчики и посетители. Запрещаю тебе, а ты ему запрети, вылезать всем на глаза! Или уж брось его. Нехорошо тебе пользоваться моей добротой и нарушать правила, установленные для всех.

– Ты знаешь, – еле слышно шепелявила Эля от хронического недосыпа, лениво шевеля губами, зацелованными парнем красавцем, – я боюсь его. Он точно меня утопит…

– Зарежет, удушит, – добавила Нэя. Они сидели в цветочном павильоне, ставшем единственным местом их уже редкого доверия. В процессе своей самой тонкой работы над изделием Нэя обычно становилась доступнее и благосклоннее к излияниям Эли, – Я не имею сил его оттолкнуть. Я не хочу одиночества.

– Да когда ты и была в одиночестве? – усмехнулась Нэя.

– Он не похож ни на кого. Я впервые жалею, что я не юная девушка, какой была когда-то… – и она умолкала, уже не желая откровенничать с Нэей так глубоко, как было раньше. – Но он такой … – она долго подбирала определение, – дурачок. Я с ним такая… будто я его мать. А мне нужен мужчина, а не сын.

Она уходила гулять с ним далеко за пределы лесопарка, в дикую и не окультуренную часть леса. Возвращалась ночью и клевала носом днём.

– Можно подумать, – поддевала новоявленную «мать» Нэя, – что у тебя и впрямь завёлся младенец, не дающий тебе спать по ночам.

На что Эля зло отмахивалась. – А что делать, если на нашу долю остались только старики и дети?

Нэя так и не воспользовалась допуском доктора на засекреченный объект «Зеркальный Лабиринт», хотя ей очень хотелось отведать ещё раз ароматной ягоды, которая росла где-то в горах на экспериментальных площадках доктора. Сам же доктор Франк не считал возможным себя навязывать. Он не появлялся больше в лесопарке. И Антон больше не встречался Нэе, не приходил к ней по утрам пить напитки, не бегал по своим дорожкам. Или у них возник разлад во времени, и он бегал раньше, чем она выходила на свои утренние прогулки. Рудольф тоже пропал. Она его не только не видела, но и не чувствовала того, что он рядом.

Когда же начался сезон дождей, гулять стало невозможно. Почва раскисла, с деревьев капала вода, и увядшие прелые листья застилали все лесные дорожки. Сами стволы деревьев, отсыревшие и тёмные, окутали слоистые лохмотья зелёной плесени, так что они были подобны угрюмым нищим великанам в рваных плащах. Гордо стояли они у дорог ровными или горбатыми силуэтами, молчаливыми толпами, навевая непонятную жуть, особенно вечерами. Тогда казалось; в чащах кто-то движется, машет руками и сипло призывно шепчет о чём-то. То ли это деревья, то ли неутомимые влюблённые встречались во мраке, понятно не было. Однажды Нэя, повинуясь странному импульсу, словно вошедшему в неё извне, пугливо обернулась и увидела невдалеке Рудольфа. Он стоял на дорожке, отлично видимый в сгущённой сырости раннего вечера, такой же тоскливый призрачный и поникший, как и окружающий его сумеречный ландшафт. Серый блестящий плащ был расстёгнут на нём, а странные высокие ботинки с заправленными в них узкими штанами опять поразили своей несуразностью. Невероятность его стремительного появления на тропе, где только что никого не было, сдвигало сознание куда-то в сон. Она отчётливо увидела или скорее почувствовала, какой внезапной радостью осветилось его заметно осунувшееся лицо. Не трогаясь с места, он будто ожидал её рывка навстречу себе. Она же рванулась прочь, а остановившись и обернувшись, никого уже не увидела, оставшись наедине со своим бурным сердцебиением и с вновь заявившей о себе любовью, которую некому было отдать. Она пробродила до самой ночи, но так и не встретила его. А может, его и не было на той тропе, и всё ей только померещилось. В другие дни он также больше не встречался. Приблизиться к «Зеркальному Лабиринту» не казалось и возможным, всё равно что войти наяву в призрачное здание из собственного сна. И не по причине отсутствия туда пропуска, ведь пропуск-то как раз и был, данный доктором Франком, а по целому комплексу нерасчленимых и не обозначаемых словесно чувств, их сгустку, давящему её подобно гематоме, и запрещающей всепрощенческую любовь.

«Зеркальный Лабиринт» издали переливался манящей летней радугой в осеннем склизком вечере. От прилегающей к нему площади отъезжали или приезжали блестящие на дожде машины, а дальше на уже освещённых широких дорогах гуляли люди. Кто-то спешил, съёжившись от непогоды и забот, кто-то жизнерадостно и беспечно смеялся или зычно кого-то звал, не обращая внимания на слякоть и непогодную муть. Открывал кому-то широкие объятия, и кто-то в них влетал, захлёбываясь счастливым говорком. Мир вокруг был наполнен не только межсезонной печалью и отмершим былым цветением, но и чьим-то искрящимся молодым счастьем. На неё не обращал внимания никто, она не была никому тут нужна.

И Нэя погрузилась в механическую суету внутри кристалла и словно уснула своей душой. В ней не было тоски, но и радость отсутствовала. Не было отчаяния, но и надежды её оставили. И Эля с головой ушла в учёбу, если не суетилась вместе с Нэей. Олег к Эле не приходил. Лес утопал под бесконечными дождями. Лесная хижина – прибежище для ночной любви с «сынком» Олегом, набухшая от сырости стояла в сумрачной воде наполовину. К себе в подземный город он Элю пригласить не мог. Куда? И кто бы её туда пустил? Она и понятия не имела о существовании подземных обитаемых пространств. А случайной и разовой девушкой она не была. Они же и понятия обычно не имели, куда их привозили. Сам Олег числился на особом контроле, как и прочие штрафники. Объяснить себе его отсутствие Эля не могла, и полусонной мухой с заспанными хмурыми глазами шаталась по кристаллу, хотя все ночи она теперь спала у себя на втором этаже.

– Да где же он? – не понимала она, – сказал бы, что всё закончилось, я бы новый поиск организовала. А так? Жду каждый день – вдруг придёт, а я и продумала уже всё. Будем у моей мамы в столице встречаться. У меня же там своё собственное обиталище как-никак. Но куда он делся? Может, ты сможешь проникнуть в тот «Зеркальный Лабиринт» по старым связям и узнать, где он? Он мне что-то бубнил о сверхсекретном подразделении, что их временами откомандировывают в дальние районы континента…

– Ещё чего! – отмахивалась Нэя, – тебе надо, ты и ищи своего «сыночка». – И тут её занесло, – а вдруг он где-то рядом? Ну, скажем, под твоими ногами обитает. Под землёй, в смысле. Служит подземному демону? Охраняет его владения, а временами летает за небесную твердь, где у них тоже имеются сторожевые посты, откуда смотрит вниз и тоскует о «мамочке», от чьей груди отлучён уже столько долгих, тёмных ночей и сырых дней?

– Да ты сама-то не спишь на ходу? – Эля обеспокоенно округляла глаза, – с тобою что происходит? Какие ещё демоны? Какие сторожевые посты за небесной твердью? То-то я смотрю на тебя, – ты полупрозрачная совсем стала. Как будто дожди размыли все твои прежние краски вместе с доброй половиной твоего прежнего тела. Ты не больна? – она тревожилась вполне искренне, но не столько за Нэю, понятно, сколько за собственное своё положение при ней. После этого она удвоила своё усердие, ухаживая за Нэей и властно третируя всех прочих, хотя таких полномочий ей никто не давал. Нэе было всё равно. Она, глядя сквозь прозрачные стены на ливневые потоки, утихающие к ночи, действительно чувствовала, что размываются до полного истончения все прежние переживания, вымываются из неё, по выражению Эли, все дорогие ей образы прошлого и одновременно затопляются до неразличимости мутными потоками, как в самом лесопарке, все дорожки в будущее. И никакого манящего горизонта впереди, как и озаряющего света сверху. Только склизкая серость, а она сама старая бесполая моль, забившаяся в огромном шкафу в груду тряпья, и от всего разит тяжёлым духом сырости, плесени, заброшенности.

Навалилась скука, какой никогда не ведала Нэя в неустроенной столице. Скука, свойственная всем обособленным, закрытым, упорядоченным и чрезмерно благополучным местам.

Но весна наступила. И однажды Нэя проснулась в утреннем розово-золотистом свечении, наполнившем через прозрачную стену всю её спальню. За одну ночь деревья оделись новой листвой, весь лесопарк возродился из склизкого и тёмного ливневого кокона, выпорхнул и расправлял своё ликование навстречу восходу. Утонувшие в дождях цветники и не думали гибнуть, они расправляли скомканные листья, отряхивались почти зримо и выстреливали новые разноцветные бутоны. Кристалл был наполнен тишиной, все спали в эту раннюю пору. Нэя подняла руки вверх над своей растрёпанной головой и, тряхнув волосами, сладко потянулась, как давно уже не делала. Её охватило желание любви, отринутые грёзы обступили со всех сторон. Где они были всё это время? Ей даже казалось, что свет имеет ощутимую плотность ласкающей мужской руки.

– Я простила тебя, – прошептала она, – ты обещал дать мне другие ощущения, а ты всегда выполняешь то, что обещал…

Из-за ближайших вершин деревьев, из просветов между ними выныривали острия надстроек на крышах «Зеркального Лабиринта». И одна из них, таящая за собою восходящее светило Магниус, но это по терминологии землян, а на местном языке – Ихэ-Олу, наполнилась концентрированным свечением. По её идеальным граням стекали золотые потоки, и эти светоносные ручьи заворожили Нэю. Это была хрустальная пирамида Рудольфа.

Цветок-ангел по имени Икринка

Визит маленького Знахаря

Хрустальная пирамида на крыше жилого помещения Рудольфа, – такие же торчали на крыше верхних жилищ и у всех прочих из управленческого, а по сути, командного состава земного десанта, – всегда вызывала усмешку у Антона. Более нелепой конструкции нельзя было и придумать. Крыша здания напоминала венец сказочного короля. У Антона в его жилье таковой надстройки не имелось. И он, поскольку никогда не был зван в гости ни к одному из вершинных обитателей, плохо себе представлял, что они делают там, в этих полностью прозрачных изнутри, но непроницаемых снаружи ни для чьего взгляда, вознесённых над вершинами леса, скворечниках? В какие игры они там играют? В заоблачных фараонов? Нет, аналогия хромала. Фараоны не жили в своих пирамидах. Если кто-то из рядового персонала земной базы в подобных жилых помещениях «Зеркального Лабиринта» и бывал, то обсуждать быт начальства принято не было. К Антону ребята ходили часто, но его обиталище находилось ниже этажом. Антону тоже хотелось совсем по-детски заглянуть туда, в те башни, но как-то случая не представилось. Добрый Франк на его вопрос, что у него там? – а у Франка тоже имелась надстройка на крыше, – ответил, что там пыль. И отлично понимая любопытство младшего сотрудника, проницательный доктор удовлетворить такое пустяковое чувство не пожелал. У Арсения же, по случайным обмолвкам одного из сотрудников, в его сверкающей мансарде хранилась груда древних, найденных им артефактов, включая окаменелые черепа и ещё какие-то костяшки. Вот это было ближе к сути, ведь существовали же теории, что пирамиды использовались в легендарной древности как склепы. Хотя и не факт. Арсений вообще был редкостный сыч, своё дупло считал неприкосновенным ни для кого, хотя как руководитель лучше и не пожелаешь. Никого не ругал, не тиранил, не заставлял, не воспитывал и прочие положительные «не». У Рудольфа там нечто вроде исследовательской лаборатории, где свалены какие-то ценные булыжники – это тоже было близко к сути подобной постройки. Где-то Антон вычитал, что пирамиды были своеобразными банками, где хранили сокровища. И что та самая пещера Али-Бабы, охраняемая могучим духом пещеры, и являлась пирамидой древности, отражённой в мифах и сказках. К Рудольфу тоже запросто не явишься, как бы он ни играл роль родного всем, хотя и требовательного отца. Всё это пронеслось галопом в его голове, в то время как сам он нёсся на вызов к шефу в его наземную резиденцию, встав непозволительно поздно и поднятый приказом явиться срочно.

Каждый входящий сюда понимал, тут царствует неисправимый уже сибарит. Кабинет, холл или приёмная, непонятно, что это было, помещение располагалось на поверхности в здании «ЗОНТА». Венд решал здесь свои задачи под прикрытием неких особых лабораторий, в которых никто из местных не работал. Но именно здесь он встречался с местной агентурой и с людьми из местной администрации городка в «садах Гора». Напоминало помещение небольшой филиал музея минералогии. В ячеистых сотах в стенах сверкали, искрились, пронзали входящего лучами кристаллы, минералы, образцы, отшлифованные и нет. Они играли гранями, туманились срезами, похожими на фантастические ландшафты. Было трудно понять, где образцы, где техническая составляющая рабочего кабинета. Всё сливалось в цветной хаос различных форм, плоскостей, и как он тут только ориентировался, где у него и что?

Антон сел в новую модель кресла, разработку местного дизайнерского мастерства, чтобы отдышаться от бега. Кресло упруго приняло форму тела: «Приятная штуковина», – отметил он мысленно, удивляясь себе, так как был равнодушен к мелочам интерьера. Венд внимательно всматривался в его непростительно заспанное и неумытое лицо проницательными глазами. В нём не замечалось расположенности к своему и ближнему, которого он сам же и вызвал. Он смотрел так, будто Антон вломился к нему без спроса и помешал ему. Короче, недовольно взирал, как на виновного. А уж в чём вина, то уж точно найдёт, за что пропылесосить. Да и не принадлежал он к категории обаятельных и располагающих к себе, что называется, «душа нараспашку» коллег. К нему нужно было привыкнуть, чтобы, если уж не полюбить, то хотя бы принять.

– Кажется, Арсений Тимурович окончательно переселился в свой фантомный мир, предоставив вас всех самим себе. Один из его сотрудников так и вообще переселился в столицу, став по сути трольцем, другой постоянно слоняется в пустынях, зарос бородой, и неотличим от подлинного уже отшельника, третий обустроил себе пещеру в горах и стал пещерным жителем, четвертый уехал в глухую провинцию и не подаёт оттуда и признаков жизни. Ты, кажется, скоро впадёшь в окончательную спячку. Арсению всё безразлично. Он же был подотчётен только Разумову, а того нет. Я для него и его коллег – пустое место. Но надеюсь, что тебя я из расслабляющего сладкого киселя вытащу.

Антон, в смущении от собственной недисциплинированности, взял с его стола образец, белый и отчасти полупрозрачный, с голубоватыми глубинными переливами. Стал вертеть его в руках.

– Беломорит, если пользоваться земным обозначением, – пояснил Рудольф, – Так называемый «лунный камень». По сути, это разновидность шпата. Ценность так себе. Я сам нашёл этот булыжник. На Земле, в Карелии, месторождения этого камня открыл наш русский Ферсман, минералог ХХ – века. Назвал в честь Белого моря – беломорит. По цвету и потому, что рядом с морем в горах он и нашёл месторождение. Ну, это и не важно.

– Вы затащили сюда булыжник с Земли? – удивился Антон, – зачем он вам?

– Да ты реально не проснулся! – Венд искрил глазами и готов был испепелить его на месте. Это был его излюбленный приём приводить в чувство отбившихся от дисциплины мальчишек. Если по своему возрасту, его подопечные в большинстве и были почти мальчишки. Мало того, что явился неумытый и шатающийся спросонья, так ещё смел и не слушать того, о чём шла речь.

– Сами же только что рассуждали про какого-то Феррума из Карелии…

Венд махнул рукой в его сторону, поняв, объяснять смысла нет. Не тот случай.

– Здорово у вас! Среди такого-то великолепия реально можно почувствовать себя каким-нибудь Навуходоносором.

– Сам ты новый худонос! – засмеялся Рудольф. – Слишком худым выглядишь, один нос и торчит. Когда будешь заниматься собственным физическим и духовным усовершенствованием? Нет, я, конечно, понимаю, скорбь и всё такое, что ты пережил в самом начале прибытия сюда, но пора уж тебе становиться в строй. Не в тот строй, как у Арсения, где все вповалку спят или вразвалку работают, а в наш, десантный строй.

– Я готов! – бодро откликнулся Антон, – я бегаю утром по нескольку километров, а потом…

– Пьёшь цветочный нектар в цветочном павильоне у одной маленькой местной феи, – продолжил Рудольф. – И что? Вкусно?

– Вообще-то, у неё сладости шикарные, – повторно смутившись, признался Антон. – Не знаю, где она их добывает? Я с Нэей случайно подружился, – засмущался вдруг он, – Моя Голубка когда-то шила у неё какой-то летний сарафанчик, кажется. Нэя сама же её однажды зазвала, там скидки были хорошие на прошлые какие-то коллекции, кажется…

– Ну да. Теперь ты со скидками лопаешь у неё пирожные?

– Вкусно же. У нас таких нет. Да она бесплатно меня угощает, – он не понял насмешки.

– А меня вот ни разу не угостила почему-то. Почему? Как думаешь? Потому что я не бездельничаю и возле «Мечты» не околачиваюсь. Или ты там новую жену высматриваешь?

– Нет, – честно признался Антон. – Зачем мне? Уж я точно повторно в этот Храм Света не пойду.

– Отчего же? Можешь и пойти. Тут никому личное счастье не возбраняется. Не до ста же лет тебе скорбеть.

– Я тут до ста лет оставаться не собираюсь. А вы сами чего туда не идёте? И Арсений Тимурович, похоже, не собирается.

– А я дорогу туда не знаю, – ответил Рудольф.

– Так я вас провожу туда, – Антон не очень понимал, к чему был такой шутовской уклон беседы, но отчётливо улавливал раздражение Венда. И смутно понимал, чем оно вызвано. Смутно, потому что осознанно не хотел раздумывать о личных и чужих драмах.

– Мы с Арсением пока что молоды, чтобы о таких делах думать. Вот если доктор Франк, когда соберётся, ему уж точно до ста лет пару дней и осталось, – Венд всё не желал съезжать с такой вот интимной темы.

– Да вы серьёзно? Доктор Франк по виду нектарин наливной и румяный, – о реальном возрасте главного доктора подземного города Антон осведомлён не был.

– Так сто лет – самый расцвет. Вот если бы ему сто пятьдесят было, тогда ты бы и заметил признаки упадка. А так жених на выданье. Вот только невесту никак себе не подберёт. Сам же видел, как он на пляже оценивает всех купающихся там девушек. Но, видимо, слишком уж глаза разбегаются от столь большого их выбора.

– Шеф, вы простите, конечно, но я в этом смысле не наблюдательный.

На какое-то время зависло молчание. Антон, досадуя на явно пустяковые разговоры, смирно ждал разъяснений того, ради чего позвал? Не обсуждать же планы доктора Франка на будущее, в самом деле…

Рудольф же надолго погрузился в рассматривание чего-то на своём столе, чего не мог рассмотреть со своего места Антон. Сидел он довольно долго, понимая уже, что Венд для чего-то вздумал его изводить своими непонятками. Но такая игра довольно часто практиковалась Рудольфом и с другими ребятами. Видимо, он так развлекался от скуки.

Антон встал и пошёл осматривать коллекцию камней. Ничего в них не понимая, он не мог ни восхищаться их разноцветной игрой и причудливым порой видом. В углу холла висела за шкафами очень красивая маска. Антон даже отшатнулся, едва её обнаружил, так она была хороша и выразительна, а глаза и вовсе поражали одушевлённым, глубоко-печальным, если не трагическим, выражением, мерцая из-под пушистых загнутых ресниц. Он бы даже не удивился, если бы маска по-настоящему заплакала. Совершенно точно, что это было изображение земной, светлоглазой, несколько узколицей девушки с фигурными и маленькими губами, а не местной, круглолицей и с пухлыми губами. – Кто она? – спросил Антон.

– Никто. Кукла, не видишь, что ли, – отозвался Венд.

– Следовало бы изготовить ей напарника, мальчика, – пошутил Антон, – может, она не была бы столь печальна.

– Она заслужила своё одиночество, – Рудольф по-прежнему делал вид невозможной занятости и точно пытался вывести Антона из себя.

– За какие же проступки её уволили из кукольного театра и сослали в угол за шкаф, повесив на гвоздик?

– За бездарность, должно быть. А что касается мальчиков, я, знаешь ли, парень с традиционной ориентацией. А иначе, как бы я, вообще-то, и попал в такую структуру как ГРОЗ?

– У вас шуточки какие-то… скажем вежливо, непонятные, шеф…

– Заткнись! И сядь! Ты тут не в музее на экскурсии, чтобы экспонаты обсуждать. Ты у своего ГОРа. Чёрт там висит или фея, тебе-то какое дело? Я не в гости тебя сюда позвал, а по делу, – он поднял голову и принял вид суровой занятости.

– Так я жду ваших пояснений…

– Ну, так и жди. Или торопишься к утренней раздаче пирожных возле «Мечты»? Боишься, что напитки остынут, а фея обидится?

– Чего вы заладили про эти пирожные и всё такое… Или я не имею права просто пообщаться со знакомой девушкой?

– А общаешься-то на какие темы? – спросил Венд, сузив глаза и слегка ощерившись, как тростниковый кот, которого потревожили. Антон опешил, но ответил вежливо, – Она рассказывает мне о том… – и он застрял, как двоечник перед вопрошающим учителем, не знающий ответа на поставленный вопрос. Потому что и сам не знал, а о чём, собственно, он и разговаривает с Нэей? Обо всём и точно не о том, что могло бы заинтересовать Венда. – Вообще-то, я обычно ем, поскольку у неё всегда вкусно, а она чего-то и рассказывает о здешних происшествиях и о своих проблемах иногда.

– И какого рода у неё проблемы?

– Да обычные, бытовые или с местными бюрократами какие-то трения и непонятки. Тут бюрократическая система такая вязкая, шеф, такая давящая на людей. Да и работа у неё нелёгкая, нервно-затратная. Она вежливая, деликатная, добрая, а люди тут заносчивые и очень резкие в общении. Со стороны кажется, что девушки из этой «Мечты» порхают как птички, а на самом деле они там работают как архаичные лошади, на износ – реально потогонная система. Ни выходных, ни отпусков в нашем понимании нет, да и нормированного рабочего дня нет и в помине. Скажи им, что работать надо не больше четырёх – пяти часов в сутки, как у нас принято, а остальное время необходимо для саморазвития, умственного, творческого и прочего, а также для поддержания здоровья и полноценного отдыха на природе, вот бы они все грохнулись на пол от изумления. Точно! А Нэя, она всем только улыбается, даже когда ей грубят, вечно что-то выговаривают. Даже встречая её на прогулке в лесу, всё время что-то требуют, то срочного изготовления заказа, то какой-то переделки, то возврата денег за то, что сами же порвали и испортили. Я тут одну бабу послал… бабочек ловить. Обещал сачок… на голову ей нахлобучить, если ещё раз рот откроет прежде, чем научится связно выражать мысли.

– Ты с нею гуляешь вместе?

– Нет! – поспешил Антон. – Случайно шли в одном направлении. Я люблю общаться с необычными и хорошими людьми, а она необычная и хорошая. А я мало с кем тут знаком из тех, с кем было бы интересно и легко общаться…

Рудольф хмыкнул и озвучил, наконец, причину столь экстренного вызова, – Домашние разговоры вести с тобой мне всегда приятно, но дело вот в чём. Вызывают меня сегодня в сектор экстренных посетителей. Вхожу туда. Вижу, сидит гном не гном, гомункул какой-то с милым детским личиком. И запищало это чудо-юдо вселенское: «Я друг Антона -Финиста. Я Хор-Арх. Скажи ему, пусть ждёт меня на Северном вокзале у табло расписания поездов. Я буду там».

– И всё?

– Да. «Опиши ему, каков я, и он поймёт, что и нужно понять». Не успел я прийти в себя, его уж и нет. Глаза что ли отвёл? Или отключил внимание? Но исчез! Я и очухаться не успел, а его нет. Куда делся? Что это было? В записях всё чисто! Или же они украли наши технологии невидимости? Сумели создать линзы с отрицательным коэффициентом преломления на основе метаматериалов? Эти проныры из Архипелага… У них там как в кошмарном «фэнтези» чудовищная архаика переплетена с невероятными достижениями.

Антон пожал плечами, он не знал, что это означало.

– Поеду прямо сейчас. Потому что это был именно Хор-Арх. Я же вам обо всем представил подробный отчёт, – о том времени, когда мы с Олегом были в их «доме очищения», как называют они тюрьмы. Время он назвал?

– Я понял, что прямо сейчас. Сказал, что будет ждать и всё. Я на всякий случай пошлю за тобой следом людей. Чтобы охраняли. Мало ли что.

– Не надо. Я Хор-Арху верю. Он у них вроде местного святого, как бы, целителя, предсказателя и знахаря.

– «Верю» – кому тут можно верить?

– Хор-Арх – феномен, но не опасный никому. Любопытный. От него не может быть зла. Он добрый. Если пришёл, значит ему нужно. Я пойду. А то вдруг он не будет долго ждать.

– Добрый? Антон, у тебя настолько детское восприятие мира и людей, что и не знаю, как это тебе удалось сюда попасть? Из тебя вышел бы отличный воспитатель детей младшего школьного возраста. Я всегда замечал, что инфантильные люди – лучшие друзья детей.

Спустя совсем немного времени, Антон уже стоял посреди обширного здания и озирался, обтекаемый разнородной, разнообразной, но скудной по цвету толпой. Хор-Арха не надо было искать. Он заметен, несмотря на малорослость, да он и сам объявится, если позвал. Но время шло, а он не объявлялся. И уйти он не мог, слишком быстро примчался Антон, слишком торопился. Хор-Арх регулярно покидал свою загадочную пещеру где-то в пределах обширнейших так называемых «пустынь», но вот каким образом он беспрепятственно попадал сюда, в столицу? Какие пути он использовал? Его появление в столице было делом обычным по донесениям столичных агентов, но на контакт с землянами Хор-Арх не шёл, хотя они осторожно пытались к нему подобраться с целями его изучения. Он всегда необъяснимо исчезал, как и появлялся, ловко путая свои следы.

Антон поднял голову. Над прозрачным куполом, похожим на тот, что был в Храме Надмирного Света, распростёрлось серебристое небо Паралеи с редкой прозеленью в нём. Что мог Антон там увидеть? Хор-Арха верхом на его летучих собаках? Розыгрыш какой-то, но чей? Рудольф был слишком серьёзным, и розыгрыши такого рода не были в его вкусе. Хор-Арх же обмануть не мог. Для чего ему было так странно шутить?

Антон опять принялся озираться по сторонам через головы низкорослых в основном жителей планеты.

«Стою тут в центре, как новогодняя ёлка», – нелепость ситуации начинала раздражать. Ждать или уходить? Страшная духота запирала дыхание, густо насыщенное амбре из смешения застойных и вновь приносимых запахов забило нос полностью. Вокруг плыли по своим делам, переругивались, молчали, шуршали по полу подошвами, стучали подмётками распаренные ранней жарой люди. Что дальше-то будет? Печь-гриль, а многие уже сейчас были как смугло-налитые сосиски по цвету лица, и разве что не потрескивали от жара. Лицо Антона не потело никогда, под одеждой было земное, приятно холодящее тело термобельё, а всё равно он чувствовал себя грязным и липким. «Ну, и где этот нетопырь Знахарь»? – и он окончательно разозлился.

Кем был Хор-Арх – «Знахарь»? Находясь с Олегом в тюрьме Паралеи, в «доме очищения» по местной терминологии, Антон был помещён в некое обиталище с безобразным, но разнообразным скоплением странных, человекообразных тел. Были ли они мыслящими? Он не был в этом уверен. Олег пришёл в себя позже, и первое время его с ним не было. Он отлёживался в другом уровне каземата. Попытки задеть землянина, а то, что он инопланетный гость, никому и в голову не приходило, привели к печальным последствиям для тех, кто переходил грань допустимого при совместном и тесном сосуществовании. И вскоре Антона перевели в изоляцию как особенно странного мутанта. Это был тесный и узкий подвал, бокс, отсек, или конура, где он обитал уже один. Этому предшествовала одна история. В общую и душно-сырую кубатуру привели странное существо. Вначале решили, что это подросток. Но он оказался стариком на дрожащих тонких ногах, а вот лицо у него напоминало скорее постаревшего подростка, чем карлика, потому что черт, характерных для лиц карликов, вызванных гормональным сдвигом, у него не было. Оно не выглядело уродливым. Оно было умным и освещалось яркими глазами, любознательными и проницательными. Над странным человечком попытался поглумиться один из заключённых, просто от скуки, даже без особой злой цели. Игрун был отброшен сильным броском, который продемонстрировал молчаливый парень, до того дремавший в своём персональном и отвоёванном углу. Хулиган больше не подошёл ни к старику, ни к Антону. Но спустя время, когда старика с детской внешностью увели куда-то, бандит всадил в спящего землянина длинную заточку, пронзив его сердце. Тюремщики, найдя его утром в луже крови и без дыхания, сбросили в мертвецкую, посчитав трупом.

Что произошло в той ледяной, ямине каземата? Франк уже на базе объяснял Антону, что он пребывал в коматозном состоянии, поэтому и включилась встроенная ещё на Земле перед отбытием программа, активируемая экстремальной ситуацией, если человек в неё попадал. Вживлённые микроскопические роботы, пребывающие в свернутом состоянии, вроде спячки, характерной для латентных микробов, пробудились и занялись реализацией своей программы, – устранить, починить нанесённую травму, смертельную для любого жителя Паралеи. Чудодейственным способом глубокая рана, несовместимая с жизнью, была залечена. Через двое суток Антон был цел, но отнюдь не невредим, страшно изнемогал от жажды, головокружения и тошноты. Умудрившись встать, он снёс хлипкую дверь мертвецкой, её и не думали укреплять, для чего? И вышел в недра тюрьмы, посеяв там оторопь, переходящую в панику. Впоследствии маленький старый человек был посажен в ту же камеру, где лежал Антон. Он сам вызвался ухаживать за больным мутантом, как считали Антона в тюрьме, и они сдружились. Тихий человечек оказался травником, целителем для того жалкого сброда, который выживал за пределами Паралеи в заброшенных убитых городах пустыни. Беглое ворьё, отработанные проститутки, опустившиеся, сошедшие с ума бедняки и прочий асоциальный люд обитал в том колоссальном резервуаре, среди пространств, вовсе не бывших пустынями в классическом смысле этого определения. Там росли леса, переходящие в джунгли, населённые зверьём и человекообразными дикарями, не всегда людоедами. Озёра с рыбой и реки, текущие в мелкий и тёплый океан. Огромная страна, никем не изучаемая, некогда заброшенная из-за своей окончательной погибели, так считали «мудрецы» Паралеи. Но она продолжала свою тайную до времени регенерацию и копила силы для дальнейшего восстановления вовсе не умерщвлённой жизни. Всё это рассказывал Антону маленький человек, которого любили несчастные изгои и бродяги и которого слушались даже людоеды. Он был вроде мистического жреца, благодетеля, врачевателя от мучительных недугов тела. Судьей их распрей, утешителем их душ. Они считали его посланцем Надмирного Света. Время от времени в тех местах происходили облавы на тех, кто жил в руинах цивилизаций прошлого с целью вылавливания там детей, рождающихся иногда у выдворенных туда проституток. Военные не всегда трогали самих жителей, считая их отбросами уже того света. Но детей по возможности спасали оттуда. После сбора детишек, рождённых от изгоев, их лечили и отдавали в приёмные семьи. Сами жители Паралеи рожали мало детей. Хор-Арх и был схвачен как больной и странный подросток, и только при изучении поняли, что это старик-мутант. Его временно поместили в накопитель-изолятор вместе с безобидным сбродом, который подлежал обратной высылке в дикие места, в отличие от опасных бандитов и убийц. Кто есть опасен, а кто просто не нужен, решали спецы особого подразделения Департамента внутренней охраны Паралеи.

Каждую ночь к ужасу тюремщиков окна и крышу облепляли стаи страшных существ с перепончатыми крыльями, с плоскими и карикатурно человекообразными, но покрытыми перьями, мордами. Млекопитающие летуны, собаки – падальщики из безлюдных гор и пустынь, истошно визжали и скалили свои чёрные внутри пасти. Они вызывали жуткий страх и суеверный ужас – эти порождения необитаемых пространств, ведь тех, кто жил там, считали насельниками ада. Летающих жутких, монструозных по виду собак пытались отстреливать, но падая с истошным воем, как подбитые военные истребители в прошлых войнах Земли, они ещё долго трепыхались и кричали, как терзаемые маленькие дети, что было непереносимо окружающим людям. Стрелки редко попадали в цель точно, а раненные и убитые твари вовсе не отпугивали остальных, которых было несметное число. Они гадили на улицах города, на головы людей и крыши зданий, но упорно совершали свои налёты. К тому же существовало странное суеверие, что прикосновение к ним, живым или мёртвым принесёт смерть в дом тому, кто притронется. Возможно, они и были носителями опасных вирусных инфекций, подобно организмам, которые используются болезнетворными агентами как промежуточные организмы – переносчики. Сами собаки не болели. Но город неожиданно пришёлся им по вкусу. Они стали совершать налёты на рынки и местные свалки, где было много подходящей им еды, спали в скверах и парках, залетая и в прохладные холлы правительственных и административных обширных зданий. Стали возникать единичные пока, но смертельные случаи заражения людей, и что немаловажно, среди высокопоставленных чиновников, чьи служебные здания полюбились летучим собакам особенно. Они были прохладны и пустынны по ночам, они ловко проникали туда днём через открытые окна, а работать в довольно жарком климате при закупоренных окнах и отсутствии систем кондиционирования помещений было невозможно. Их боялись трогать, невозможно было заставить мусорщиков убрать их разлагающиеся трупы после того, как их убивали во время полётов. Они смердели невыносимо, а их продолжали не трогать. Заставляли делать это преступников, сидящих в тюрьмах, но во время уборки многие из них сбегали, и от этой затеи отказались быстро. Их налёты продолжались всё то время, пока маленький старик пребывал в заключении. Когда это сообразили по неизвестно чьей подсказке, он был увезён из столицы и где-то выпущен у границы пустынь на свободу. Столь же необъяснимо исчезли и пугающие всех невыносимые летуны. Больше Антон его не встречал, хотя и слышал о его внезапном появлении временами на бедных столичных окраинах.

Доктор Франк, уверяя, что Антон не умирал окончательно, не знал о его видениях ли, снах ли, – бред ли это был? То, что яркими, но рваными обрывками помнил Антон. Странные образы стали всплывать внезапно и гораздо позже, почему Антон и не рассказал о них Франку в период своего последующего исследования и восстановления на земной базе под наблюдением доктора.

…В мрачное и запредельное место, где он валялся на склизком полу среди густого смрада, пришёл Хор-Арх. И положил на рану Антона нечто, пронзившее космическим холодом. Это был прозрачный и невероятно тяжёлый камень, но камень пульсировал и шевелился на его груди как живое существо, в то время как сам Хор-Арх стоял заметно в стороне. Антон отчётливо видел тогда всё, поскольку сознание вернулось к нему. Дневной свет проникал в полуподвальное помещение через мутные круглые окна под самым потолком. Сам низкий потолок был жуткого какого-то цвета, то ли настолько грязный и закопчённый самой древностью, то ли сам камень имел такой гнетущий вид. Он был настолько близок к его глазам, что встань он, и голова упёрлась бы в него. Мучительность его нависания и отчётливые передвижения огромных пауков на нём, вызывали отвращение, пограничное с ужасом. Но тотчас же он забыл обо всём, поскольку закричал от жесточайшего проникновения вглубь раны словно бы твёрдого пламени, даже не подозревая никогда о существовании подобной боли. Она прошла сквозь позвоночник и будто бы оплавила костный мозг внутри, а выходя наружу растекалась горячей и быстро остывающей водой, в которую он погружался весь целиком… Уже в следующее мгновение он сидел на белом берегу. Зелёная стена зарослей стояла позади, а впереди, набегая на босые ноги тёплой волной, безмолвствовал (именно безмолвие и поражало) синий океан. Антон легко встал и пошёл. И сколько он шёл, было непонятно, но вода как была, так и оставалась по колено. Нырнуть и поплыть было невозможно. Вокруг ничего не было, кроме гладкой и отсвечивающей кристаллическим блеском поверхности загадочного водоёма. Ни берегов, ни облаков сверху, поскольку и само небо было точно таким же – потрясающе-синим и пустым. Он очнулся от прикосновения Хор-Арха, и опять оказался на белом берегу.

– Это моя память, – сказал гном, – и не пытайся плыть. Я сам никогда не плавал и не знаю, как это происходит, поэтому у тебя ничего не получится. Самое большее заходил по колено и всё. Наши океаны не такие, как океан на Паралее, и не такие как ваши на Земле. – Антон не удивился, что он знает о Земле, но присмотревшись, увидел, что вода стоячая и больше похожа на зеркало, лежащее внизу и отражающее синее, как самый изысканный сапфир, небо. Возможно, это был именно отражённый свет, а не цвет самой субстанции, которую он принял за океан. Утратив интерес к бесполезной мелкой воде, Антон повернулся к зелёной растительной стене. Листья поражали размерами. Каждый был со среднюю столешницу, не меньше, и все они имели непривычную конфигурацию. В белых цветах блестела кристаллическая роса, гранённая, как бывают огранёнными только ювелирные камни! И сами чаши цветов настолько несуразные по величине, что в любом из них как в тазу мог бы поместиться ребёнок. Словно в ответ на его мысль-образ из одного такого «цветочка» высунулось розовощекое и смеющееся лицо. Тельце упитанного голенького ребёнка было там, он елозил и норовил выпасть.

– Сказка, – сказал Антон, – как в мультике. Он там вырос? Эльф?

– Почему эльф? Это твой будущий сын. Он играет, он забрался туда, своевольничает, весь в тебя.

– Где же мать? – спросил Антон. – Почему не следит?

– Она будет далеко от него. Он будет счастлив и без неё.

– Будет? Когда это? Как это? Без матери и счастлив? – Уже потом сон-видение свяжется у него с Голубикой, которой не суждено было стать матерью никогда…

Кристалл, положенный на прободение Хор-Архом, вдруг провалился внутрь полностью, стал огнём настоящим, запылал, сжигая сердце, лёгкие, и Антон решил уходящим сознанием, что это смерть, потому что огненная стрела повторно пронзила позвоночник… Очнулся он совсем один, в темноте, вернее, в серой простыне, которую с омерзением отбросил. Рядом не было ни Хор-Арха, ни синей субстанции непонятно чего, ни сказочных лесов с листьями-столешницами. Никакой боли, ни малейшей, не было, но и раны не было. Он потрогал место ранения – гладко. Ровная безболезненная кожа. Только пить хотелось настолько, что даже губы нельзя было разжать, казалось, они оторвутся друг от друга с кусками кожи, настолько ссохлись. И облизнуть их было нечем, во рту тоже была сушь…

Страшные воспоминания, перемешанные с прекрасным бредом, всегда удалялись из его сознания некой мягкой, но неодолимой силой. Она, безличная, отпихивала его всегда, едва он пытался слишком погрузиться в тот отрезок своего существования в первые дни на Паралее. Возможно, что доктор Франк поставил ему частичную блокировку памяти впоследствии. Олег тоже никогда не вспоминал ни тюрьму, ни «подвиги» в дальнейшем в том притоне, ни Колибри…

Так же внезапно, как и провалился туда, очнувшись от накатившего прошлого, стряхнув его с себя, он потряс своей головой. Проснувшееся сознание тотчас определило обширное пространство вокруг как место подобное тому, какое принято называть вокзалом. Невольно пошатнувшись от утраты равновесия, поскольку уснул стоя, он вызвал неудовольствие торопливого пешехода, которого едва не опрокинул, задержав собственное падение. Тот принялся орать и размахивать руками, и Антон, благодарный ему за то, что пешеход послужил невольной опорой, сунул ему деньги уже едва не автоматически, усвоив, как много они решают проблем в местном сварливом социуме. Представляя нелепую сцену собственного падения на ровном месте, Антон поспешил прочь на выход, пока тот, кто его удержал, удивлялся неожиданной прибыли в собственной руке.

Встреча с феей, увиденной на «Хрустальном Плато»

И тут Антон вдруг налетел на девушку. И был потрясён, можно сказать, до остановки дыхания. Это была она! Девушка, увиденная в безлюдных горах, расположенных у границы той загадочной зоны, что и называли Хрустальным Плато. Где она стояла на скальном выступе над пропастью, вызвав оторопь своим невероятным появлением там, куда добраться было никак невозможно, даже используя летающую машину, каковой у неё не было, и быть не могло.

Чтобы не уронить её, чтобы удержать, он схватился за неё, и как утопающий, и как спасатель утопающего. Чтобы не дать ей повторно ускользнуть и исчезнуть в своём неведомом измерении, чтобы самому повторно не очнуться уже без неё. Среди потной и орущей толпы вокзала она казалась трехмерным наложением на несвойственный ей фон, вроде хромакея, она была здесь и сейчас, где её, казалось и быть и не могло. Но была. И только плечиком повела от того, что от толчка неловкого детины сумочка сползла своим ремешком вниз, а руки её были заняты. Она что-то ела. Простая туника провинциалки не портила и не скрывала её стройности, и само её одеяние было светлее и заметно наряднее, чем у тех, кто её окружали. Или так показалось, поскольку все прочие были слитны, составляя своей массой галдящий, но неразличимый фон. В отличие от того раза, когда она была в платье наподобие мешка, талия девушки была перетянута плетённым цветным пояском. Лицо излучало прохладу и свежесть, будто она только что умылась в горном роднике, и отстранённость этого лица от места нахождения было подобным тому, как бывает только у детей, всегда пребывающих где-то и ещё в своём мире, отличном от суетного мира взрослых.

Видел ли он таких девушек на Земле? Антон был уверен, что нет. Была ли она похожа на Голубику? Нет. Совсем другая. Он даже не понял, как долго они вот так стоят рядом, и он смотрит в её лицо. Девушка даже не подняла глаз, упёрлась своим невидящим взглядом в его грудь и ела какую-то сладкую трубочку с белой начинкой. Губы были густо испачканы, а ей было всё равно. Осторожно тронув его плечом, но так и не взглянув, она обогнула его и пошла по перрону к поезду, идущему в Северную провинцию. Сумочка с бахромой била её по бедру. Открытые простые туфли не скрывали маленькую и чистую ступню. Соразмерность фигуры и струящийся каскад светлых волос поражали тем более, что никто, похоже, не замечал её непостижимости здесь, в дикой духоте, в мусорной толпе. Её толкали мешками, тюками, руками, рыхлыми нечистыми телами. Её никто не отличал от других в этом плазмоиде человеческих тел. Она только отшатывалась от толчков, но уверенно шла дальше.

У входа в вагон на неё вдруг налетел сбоку мощный детина, и было понятно, что нарочно шибанул её в сторону. Антон успел схватить его за шиворот и точно так же, как только что сделал тот, откинул в сторону уже его. Парень, потеряв равновесие и агрессию, едва не свалился за пределы перрона под колеса стоявшего поезда. На Антона гневно зашикали, заворчали, но почему-то никто не сделал этого, когда хам только что толкнул хрупкую девушку. Она уже скрылась в вагоне. Он показал тётке в проходе свой правительственный допуск вместо билета. Контролёрша, озадаченная, отшатнулась в сторону. Девушка уже сидела у окна, расправляя на коленях светлую тунику. Положила рядом свою сумочку с бахромой. Антон сел рядом, и девушка сосредоточенно, не глядя на самого Антона, вытянула из-под него длинный ремешок своей сумочки.

Искоса, не явно, но настороженно его оглядывали люди в вагоне. Он не был из тех, кто разъезжает по поездам. Он был из другого слоя их жизни. Но Антону даже не пришло это в голову. На его взгляд собственная одежда была нелепым маскарадом, как называли они у себя местную одежду. Он не воспринимал деталей и нюансов различия, главным требованием была чистота и удобство. Тонкая ткань, дизайнерская работа, всё это было очевидно им, но не ему. Это был стиль их элиты, и это был определённый вызов им. Они были тут у себя, все свои, а он нет. Антон почти перестал дышать, забыв о людях рядом. Вблизи ему стало очевидно, – на Земле не видел он таких лиц! Оно словно мерцало среди лиц окружения и поражало, хотя и не броской красотой, но тонкостью, внутренней лучезарностью.

Вот так было однажды на Земле… Они шли с мамой по лесу. Тёмная чаща. Над головой потрясающее, синее родное небо. Изумрудный густой покров, и вдруг среди полумрака неописуемый белый фарфоровый венчик дикого цветка. Одинокого в пустыне леса, безмолвного. Мама нагибается: «Антуан, смотри! Чудо! Какой художник мог создать это совершенство»? – она трогала пальцами хрупкую чашечку, счастливо умилялась. – «Боже»! – повторяла она и фотографировала лесной шедевр. – «А вот сорви его, он тут же увянет. И если среди моих цветов появится, его и не разглядишь в их радужном великолепии. До того тонок, хрупок и почти бестелесен. Но ведь сияет! Это, Антуан, цветок-ангел. Лесной ангел. Господи, да что это? Как он сюда попал? Откуда? Не иначе, кто-то занёс семечко из иного мира». Он слушал её краем уха. Цветы не были ему интересны. Он наступал на них, часто и не видя…

Мозг автоматически отмечал пейзажи за окном. Иногда мелькали и руины, наследие былых военных конфликтов уже среди местных элит. Некоторые руины заросли буйной растительностью, давно забытые и ставшие свалками. Но кое-где кипела и активная деятельность. Борьба борьбой, а происходило и строительство, даже дети сажали деревья, девушки расчищали места для посадки примитивными ручными орудиями, толпы рабочих готовили места для строительных площадок. Многие деревья уже цвели. Эти самые, розовеющие в своих вершинах, из той породы, что цвело у его стены. Он улавливал их аромат. Хотя они не имели запаха. Это был аромат девушки. Он дотронулся до её колена будто случайно, неожиданно. Она отпихнула дерзкую чужую руку, но так и не взглянула на соседа.

Невозможно было поймать её взгляд. Она смотрела в окно. Верхняя часть была открыта, дул сквозной ветер. Пушистые, русые ресницы трепетали как крылья бабочки, отбрасывая призрачную тень на её, несколько бледноватые, щёки, отстранённое лицо не казалось весёлым. Вся в целом она была худенькая, вернее, тонкокостная, но высокая, и плечики держала прямо, как будто кто усиленно тренировал её для выработки идеальной осанки. Волосы струились от ветра по лбу и щекам, и ничуть не мешали ей смотреть на пробегающие пейзажи. И смотреть было уже не на что. Тянулась пустая полустепь какая-то, или то были сельхозугодья, которые ещё предстояло засеять чем-то. Мелькали редкие селения с низкими длинными домами. Домов, правда, и видно не было, тянулись ограды, за которыми дома и прятались. Вдалеке фиолетово темнели леса. Тётка, сидящая напротив, таращилась бусинами тёмных глаз на Антона с изумлением, от которого не уставала. Она заметила его интерес к девушке и враждебно пихнула её ногу своей. Девушка с видимым безразличием не отрывала взгляда от окна. Потом тётка ушла, к облегчению Антона, место осталось пустым. Но ему было противно садиться на то место, где сидела злая потная женщина. И всё же он молниеносно встал и сел напротив незнакомки. Она делала вид, что её не интересует перемена его места. Он попробовал настроиться на неё. Что она чувствует? Смущение, нервозность, раздражение или интерес? Она не могла его не замечать. Кто бы напротив ни сел, пусть и старик, – человек инстинктивно изучает того, кто перед ним. Но он ничего не уловил. Будто в музее изучаешь шедевр, а он никак не реагирует на восхищение зрителя. Образ в красках и не более. Без плоти, без живых полей. Но она-то не была образом, не была миражом. Он вдруг понял, что она умеет защищаться от внешнего мира, экранироваться мысленно. Кто интересно обучил её технике психологической защиты? Она же его видела, что-то чувствовала. Но проникнуть в её внутреннее измерение он не мог. Она не давала ему этого сделать. Он даже вспотел от напряжения. И тогда она взглянула, наконец, на него. Ни робости, ни смятения не было в её глазах. Сине-зелёных, прозрачных. Взгляд был прям и тревожен. По виду он определил её возраст где-то около восемнадцати лет. Лицо округлое и не совсем оформившееся ещё. Нежный полудетский носик, припухлые губы. Но глаза слишком глубокие для простенькой девочки.

Антон как-то резко нагнулся ей навстречу. Губы пересохли. Он вспомнил свою лучезарную улыбку, которой очаровал Голубику, а потом Нэю, но улыбка где-то потерялась в прошлом, и у него такой уже не имелось в наличии. Губы словно заржавели, не подчинялись. Мужик, придвинувшийся на его место рядом с ней, заметно терся грязной штаниной о её голую ногу. Может, и не грязной, но не было никого рядом достойного даже сидеть рядом с такой девушкой, смотреть на неё… Выпад вперёд, нелепый и бессмысленный, оказался оправдан тем, что он отодвинул ногу мужика от неё подальше. Мужик покорно подчинился.

И тут девушка засмеялась. Наверное, именно так засмеялся бы тот цветок в подмосковной чаще, если бы он умел. Тихо, проникновенно, хрустально. Мужик обалдело смотрел на девушку, а потом заговорщически и как-то совсем по земному подмигнул Антону, мол, давай, парень, не робей! Резко встал и ушёл на выход, словно его сдуло усилившимся сквозняком. Они остались вдвоём. Скрестив ноги, она нервозно елозила ими по полу, но лицо оставалось спокойным.

– Мне выходить, – сказала она негромко, и Антон тоже встал. Они вышли на платформу вдвоём и, оказавшись за пределами гремучего поезда, провалились в нереальную тишину. Возникло головокружительное фантастическое ощущение, словно время сделало странный разворот вспять, и не было этих трёх лет на чужой планете, не было собственной смерти и собственного воскрешения из пепла, ни повторного уже воскрешения в жутком подвале мертвецкой после омовения в волшебном инопланетном мелком океане, то ли привидевшегося, то ли бывшего где –то в другой реальности, куда перенёс его маленький загадочный колдун. Не было зелёного огня в Храме Надмирного Света. И Голубики тоже не было. Никогда и ничего.

Прибытие в Северную провинцию

Он стоял на продуваемой ветрами чужого мира платформе, глотая пыль, и был дурак дураком, как это было на берегу земного северного моря таким же ветреным предосенним днем. Наивный, бесстрашный и переполненный своей юностью до самых краев.

«Почему я не встретил её на Земле? Когда мечтал только о ней, а в той грустной женщине всего лишь уловил некую похожесть… Но, ведь её и не могло быть на Земле никогда. А шесть лет назад она была маленькая».

Сбежав с раскрошенных, растёртых множеством ног ступеней, девушка направилась дорогой через чахлый, недавно посаженный скверик. Она слегка ёжилась своей спиной под тонкой и явно не дешевой тканью, хотя и просто сшитой туники, чувствуя его неотступное шествие за собой. И вдруг остановилась.

– Эти деревья сажали мы, школьники. И тут. И везде в городе.

– Ты учишься в школе? – потрясённо спросил он. На Паралее за связь и разговоры с незнакомыми школьницами можно было попасть и в тюрьму. Несмотря на повальную распущенность в столице, законы были очень строги, особенно охраняли детей.

– Нет. Уже нет. У меня взрослый жетон. – Она зачем-то стала рыться в сумочке с бахромой.

– Да зачем мне?

– Но… – она топталась на месте, – вы же не думаете, что я маленькая? – Она стояла на месте и никуда не шла. Он поймал её ладонь, взял в свою.

– Пойдём?

– Вам куда?

– Мне? – он не знал, что ей сказать.

– Вы же столичный чиновник?

– Да, – соврал он радостно.

– Вы приехали по государственным делам?

– Да, – опять соврал он по-мальчишески. А кем он, собственно, и был?

Девушка уважительно взирала снизу вверх восхищёнными вроде, но в то же время и совершенно непонятными, глубокими глазами. Они были как бы и наивны, прозрачны, но словно и наивность, и явная детская бесхитростность были тончайшей игрой. Что-то было спрятано за их прозрачностью, за их доверчивостью. Будто кто-то и подглядывал за ним, но неуловимый, незримый, необъяснимо тревожащий. Он не мог читать её глаза. И стоял нелепым каким-то столбом, не зная, как себя вести и двигаться.

«А причём же тут Хор-Арх»? – вдруг вспомнил он и похолодел, словно забыл самого Знахаря где-то в багажном отделении, где он и хранится как вещевой контейнер, если никто не украл. Непонятное ощущение сродни страху во сне, когда нелепые события переживаются как реальные и разумные. «Причём был Знахарь? И где он там был? А я не дождался. Но возникла она».

Вчерашняя школьница из провинции, девушка со скалы, Знахарь, – связи между этими явлениями не было никакой. И ещё что-то томило, вылезало наружу. Её невозможные земные глаза для Паралеи, где жители были темноглазые все. И дочь Венда, живущая где-то в провинции, взрослая дочь, как говорил доктор Франк. От красивой женщины – «речной лилии». И сам Венд, зеленоглазый, жестоко причудливый любовник Нэи…

– Ты где живёшь? Я тебя провожу. А уж потом… – Они стояли в центре сквера. Колесо времени опять скрипуче вернулось на место. Почему-то заломило то место, куда когда-то и был всажен нож.

«Как у старика ноет старая рана. Но разве я старик? Я же совсем молод, а она уже не школьница. Что или кто может препятствовать нам»? – Антон дотронулся до её руки, подняв широкий и короткий рукав платья до плеча, провёл своей рукой по её предплечью. С точки зрения местной морали это была непростительная наглость. Вот так на улице трогать незнакомую девушку? Любая другая сочла бы себя оскорблённой, но она стояла смирно, покорно.

– Я живу на окраине. Здесь меня никто не знает, – словно прочитав его мысли, откликнулась на них девушка. Имени её он не знал. Какое имя у дочери Рудольфа? Никто не знал. Может, старый Франк и знал. Но он не любил говорить о Рудольфе.

– Как же ты сказала, что сажала здесь деревья?

– Ну и что? Здесь всюду теперь сажают деревья. Это было ещё в школе. Меня тут никто не знает. Только у нас, на окраине.

– А родители твои кто?

– Их нет здесь. Мама погибла. Помните тот страшный случай с Телецентром? Она была ведущая в одной телепрограмме. А отец, он учёный. Но… – она задумалась, – он не был её мужем. Мама была падшая. Её презирали у нас на окраине и в этом городе. Он не захотел пройти с ней ритуал зажигания зелёного огня. Она не была дорога ему. Когда появилась я, нас бросили тут с дедушкой и с бабушкой.

– Она страдала от того, что была, ну этой, «падшей»? И ты тоже страдала?

– Ею гнушались все. Но завидовали. Она была прекрасна, богата. Привозила подарки. Они, соседи, их хватали, унижались перед ним, клянча деньги, и всё равно возносились надо мной. А я гордилась мамой. Но не им.

Антон стоял, окаменев.

– Ты хорошо помнишь её? Маму?

– Да.

– Она была какая? Как ты?

– Нет. Она была актриса. – Она взглянула всё так же прозрачно, глубоко, непонятно. С усмешкой? С печалью? И если печаль была объяснима, то усмешка была к чему?

– Я дочь падшей, – сказала вдруг она, – меня тут никто не возьмёт в жены.

– А тебе это надо? – спросил он. – Тут?

– Нет, – она усмехнулась, – они же дикари.

Антон понимающе кивнул. Было очевидно, что себя она ставила выше окружающих. Кто-то уже внушил ей чувство превосходства. Вряд ли она дошла до такого понимания сама.

– Как же тебя зовут?

– Икри, – имя было смешное. Икри как икра. Икринка.

– Я буду звать тебя Икринка. Можно?

Она кивнула, – У меня есть ещё одно имя. Но оно мне не нужно. Так зовёт меня отец. По-другому. А ты зови Икринкой, – и неожиданно обрадовалась чему-то. В ней попеременно менялись местами странный мудрец, скрытый в ней, и наивная вчерашняя школьница. Он шёл рядом и думал, что эта загадочная раздвоенность может быть следствием прошлого детского шока, вызванного гибелью матери. Она никогда ничего не узнает. Зачем? Неоткуда ей узнать. Невозможно. Поток взлохмаченных, взбудораженных мыслей, или это были образы, теснил мозг, душа и тело пели и стонали одновременно. Он устроит её к себе, возьмёт в лабораторию, где всё ещё продолжал свою работу, в закрытый городок ЦЭССЭИ. У неё будут прекрасные условия для учёбы, общежитие в студенческом городке. Но параллельно шло другое видение – она в прозрачном утреннем халатике, они вместе пьют кофе, земной, – в горах, в долине, была у них кофейная плантация наряду с другими культурами. В её удлинённых тонких пальцах он видел мысленно полупрозрачную чашечку… В этом убогом мире у неё будет всё. Он вытащит её из этой дыры.

Дул пыльный ветер, розовеющие вершины цветущих деревьев были белёсо припудрены. На улице вокруг жалких хибар царила пустота. Ни души, ни травинки. Икринка подошла к зелёной ажурной калитке. Домик был скрыт в неожиданно буйной растительности. Сама территория была окружена оградой из белого камня вроде известняка с ярко зримыми окаменелостями в его структуре. Рядом росли высокие кустарники. Их листва имела насыщенный цвет, переходящий от лилового до свекольного и тёмно-зелёного вперемежку. Свисали белые цветы, похожие на выточенные из кости абстракции. И всё за оградой и калиткой утопало в растительных джунглях. Многие деревья и кусты имели зелёный цвет, как в настоящих джунглях. Узкая дорожка в мелких камушках и ракушках, ломающихся в пыль под обувью, вела вглубь. Цвели гигантские цветы, похожие на ландыши, но синие и голубые. Розовели тени на белой стене дома.

– Мы со старшей мамой находим цветы в лесах и приносим сюда. Она умеет менять их форму и цвет.

«Старшая мама» – означало бабушку. За домами окраинной улочки был виден близкий лес. Он потрогал колокольчик цветка.

– Здесь в лесах такие растут?

– Почти такие. Не совсем, но старшая мама умеет их менять.

– Как же она делает это?

Икринка пожала плечами, – Она с ними общается. Она говорит, что растительный мир тоже наделён разумом…

Услышав их голоса, вышла из зарослей и «старшая мама». На маленькой террасе в горшочках всюду стояли также цветы, вились по стенам цветущие лианы.

– Здорово! – выдохнул Антон, – красиво. Будто я у мамы в оранжерее.

– У мамы? – переспросила «старшая мама», – она выращивает цветы?

Бабушка? Да какая же это бабушка? Ничуть не старая женщина с милым, тончайшим не по заявленному возрасту, лицом, украшенным в полном смысле этого слова прозрачными и мерцающими, как драгоценные камни, глазами. Их цвет определить было трудно, золотисто-голубоватые искорки мерцали в её вовсе не возрастной, а абсолютно молодой и насыщенной радужке приветливых необыкновенных глаз. Такая вот родственная приветливость, как будто его появление здесь долго ожидаемое и несомненное счастье, выглядела странненько, ведь она видела его впервые, и он мог оказаться кем угодно. Жизнь в Паралее очень быстро отучила Антона от прежних земных замашек на вселенское братство и полнейшее раскрытие лучших качеств души всем навстречу. Но эта бабушка, похоже, жила в своём маленьком и особом заповеднике вечного не пуганного счастья. Рассматривая бабушку, Антон даже забыл на время о самой загадочной внучке. А всё же идеальной эта женщина не была. На её лице и шее можно было заметить следы неявных шрамов, да и в целом она производила очень странное впечатление, например, нервической подвижностью. Возникла мысль о наличии у неё душевной аномалии. Хотя и странно было оценивать местных насельников с точки зрения земных стандартов. Каждый второй тут казался ненормальным, каждый пятый тихим дурачком, а каждый десятый оказывался к тому же и непредсказуемо-опасным.

Волосы «старшая мама» скрыла цветной тканью, вроде изящного тюрбана. Если бы Икринка сказала, что это её мать, он бы не удивился. Она и была по виду чуть-чуть за тридцать, если знать, как рано тут женщины становились матерями. Но сколько ей было? Лёгкую фигуру, тоже по-девичьи изящную, худощавую, скрывала бежевая туника с вышитым подолом и рукавами, что напоминало какой-то земной фольклорный костюм из древней жизни. Антон самоуверенно представился. Но «старшая мама», хотя и ласковая по виду, не давала ему возможности пройти в их дом.

– На воздухе хорошо. Буду угощать вас в саду. – В тени стоял столик и три пня, росшие из земли, остатки былых деревьев, но умело отполированные под сидения.

– Инэлия, ты что? – возмутилась Икринка, – он что, на пень сядет? – и прыснула от смеха.

– Да я бы сел. Но боюсь, он меня не выдержит и окончательно развалится подо мною.

– Да, – сказала бабушка Инэлия, – вы какой-то гигант. А вы кто, вообще-то? – Она совсем его не стеснялась, вела себя просто, но гордо, очевидно, ставя себя выше, давая понять, что он ей не равен, что он и молод и вообще непонятная залётная птица. Лучезарная радость первого мгновения заметно улетучилась, как будто бабушка влезла в его критические мысли о ней самой, и они её обидели. Он не стоил её душевных затрат, она обозналась, приняв его за долгожданного родственника.

– Где ваша машина? – спросила она строго и обиженно.

– Мы на поезде приехали, – ответила Икринка.

– Такой аристократ по виду и на поезде? Вы там не задохнулись?

– Икринка же не задохнулась?

– Мы люди привычные. Мы не аристократы, хотя и могли бы. Но зачем нам это? А вы зачем в общем поезде? Машины нет? Не заработал или не заслужил?

– Машина есть. Служебная.

– Заработать не мог по возрасту, раз не аристократ, а заслужил-то за что?

– Так положено по месту службы. Особо-то ничем не заслужил.

– А что так? – не отставала та, которую даже в раздражении старухой не обзовёшь. А она начинала задевать, не вопросами, а пренебрежительным тоном, будто подталкивала его к выходу отсюда, как не туда забредшего постороннего мальчика, – Плохо себя ведёшь? Нарушаешь установленные порядки?

Антон плохо её понимал. О чём она? – В каком смысле плохо себя веду? Я оставил машину в столице. Так уж вышло…

– Тебе очень важно выглядеть передо мною важным человеком? Не стоит и труда. Если ты совсем юный парень, то и будь собою. И никогда не оценивай других с позиций собственной безупречности. Никто не идеален.

Антон беспомощно озирался, ища Икринку, где-то пропавшую в густых зарослях сада. Потом он увидел её, она шла по тропинке с горстью ягод в ладошке и совсем по-детски захватывала их губами. Алый сок стекал по подбородку. Она задрала подол платья и вытерла губы. Через тонкое полотно нижней короткой юбочки просматривались её бесподобные ноги до самого их истока. Уже и попривыкнув к её непривычной внешности, он не ожидал такой вот потрясающей стройности и там, куда взгляду постороннего вход был воспрещён по установленным местным традициям.

– Пойдём туда, – обратилась она к Антону, – а то дедушка успел оборвать все ягоды внизу для своих наливок, и теперь остались только те, что на верху. Мне не дотянуться.

Антон хотел двинуться в заросли, непроизвольно хватая прекрасную девушку, имени которой не знал ещё утром, как свою уже собственность, за талию. Дрожь сердца передавалась рукам…

– Хор-Арх никогда не обманывает, но его там и не было. Это всё Хагор придумал, Хор-Арх не хотел, – сказала та, кто была Инелия, отвернувшись и уткнув нос в чашечку колокольчика, будто речь была обращена вовсе и не к Антону. Антон встал как пень, словно у него ноги пустили корни и вросли в почву. И «старшая мама», и цветущий сад – джунгли, и бело-розоватый, весь какой-то пряничный домик с ясными изумрудными окошками, всё поколебалось в своих основаниях, как зыбкий мираж, от её слов.

– Инэлия, я уеду к нему. Ты как? Буду учиться, работать, не в театре, конечно, как мама, но тоже в столице. Рядом, если точнее.

Антон оторопело и, как бы ещё больше укореняясь в почве, утратив дар движения, смотрел на неё. Об этом не было сказано с нею ни слова. О его планах, о затаённых мечтах.

– Ты же возьмёшь меня к себе? Я буду работать в большой госструктуре. Мне надо уехать отсюда. А то он не отстанет.

– Кто?

– Отец. Я с ним не хочу.

– А он кто?

– Как и ты. Учёный. Где-то там живёт.

– Я не учёный. Я стажёр. Но хочу переучиваться на военного… – От слов Икринки сладостный вихрь разрастался где-то в груди. Она его поняла и не отвергала. Она и сама хотела уехать с ним.

– Вы к нам в дом лучше не входите, – упрямо не пускала его бабушка, которую внучка называла Инэлией. – Вы лучше уходите. Жаль, что вы без машины. Да ноги вон какие длинные, доскачешь до поезда быстро! А ты, – обратилась она к Икринке, – забудь лучше о той ерунде, которой твоя мать и замусорила твою голову. Он не нужен…

– Вам? – спросил Антон. – Разве я пришёл к вам?

– Он вдовец! – произнесла она отнюдь уже не добренько. – Его душа тронута скорбью. Он не тот юноша, кто сиял тебе из твоего овала! Хагор и так всё провалил, какой с него спрос? Зато ты останешься тут со мною навсегда!

Понять её галиматью Антон не мог, да ведь он и сам поставил ей диагноз очевидного психического сдвига. Икринка упрямо тащила его в дом, забыв о ягодах, – Он не виноват в том, что его жена умерла. Будь она жива, его бы тут не было. Или ты считаешь, что теперь он порченный? Должен до старости жить один?

– Стать вдовцом в таком юном возрасте, плохой знак. У него уже никогда не будет нормальной семьи. Как бы он ни обольщал, и ни обольщался сам, он навсегда останется человеком-бродягой.

– Кто вам рассказал об этом? – спросил несчастный Антон у очерствевшей вмиг бабушки, только что бывшей сдобной как кондитерская булочка. – Может быть, Хор-Арх – ваш родственник?

– Да, – ответила ему бабушка. – Правильно мыслишь. Хор-Арх для нас родной.

– Да ведь он не мог знать ничего о моей последующей жизни, – пробормотал Антон, – Я его так и не встретил потом…

– Ты не встретил, но он знал о тебе всё, – сказала Инэлия.

– Откуда же он мог узнать? – спросил Антон.

– После того, что ты пережил в том злосчастном месте, мог бы и не спрашивать, откуда и как он узнал. Если Хор-Арх сумел вернуть тебе утраченную жизнь, мог бы и задуматься, кто он? И хотя твой наличный разум не дал бы тебе ответа на поставленный вопрос, ты мог бы и понять, что столкнулся с чудом.

– А он где? С вами что ли живёт?

– Нет. Зачем ему тут жить? – Инэлия встала на его пути и не пускала в дом, – Наш дом не сказочный дворец, где тебе припасли сокровище. Ты обретёшь печальную нору, стесняющую сердце, там, где хочешь обрести счастье.

– Инэлия! – укорила её Икринка, – У нас разве нора? У нас чисто.

– Ну, что же. Входите, – смирилась Инэлия. И пошла к крыльцу, украшенному ажурными фонарями, висящими на ажурных кронштейнах. На розоватых, похожих на мрамор ступеньках она разулась, и они последовали её примеру. Антон не мог оторвать взгляда от босых ног Икринки, пальчики были будто выточены влюблённым в свое творение скульптором.

– Какие белые у тебя носочки! – сказала с восхищением Инэлия, изучая его ступни в белых носках. Её суровость исчезла так же быстро, как и возникла. Антону стало неловко от того, что бабушка привлекла внимание к его огромным по сравнению с маленькими ступнями девушки ножищам. Но Икринка уже упорхнула в глубину дома. – И сам ты до чего же чистенький и пригожий! – продолжала нахваливать странная бабушка. – Давно таких не видела.

Давно? То есть когда-то она таких и видела?

– Вокруг-то кто у нас? – продолжала она, – Заскорузлые и неотёсанные рабочие и их сыновья, обречённые стать точно такими же. Корявые, грубые как деревья в лесу, и такие же необходимые. И полезные. Без их труда чего и стоил бы этот мир? Что делали бы без них, покрытые своей золочёной росписью и отполированные, праздные сословия?

Прослушав лекцию бабушки по поводу полезности одних и декоративной бессмыслицы других, полностью с нею согласившись, Антон прошёл, наконец, в домик. Комнаты были небольшие, маленькие даже. Полупустые, они тоже были заставлены обилием горшочков с растительностью и цветами. Оранжерея, а не жилой дом. Обстановка предельно простая, всё только функционально необходимое, лишнего ничего, кроме цветов. Но бедным этот домик не казался. Слишком красив, слишком изукрашен в мелочах и деталях своей отделки. Объективно он был беден, но таковым не казался из-за цветов, расписных стен, на которых тоже были нарисованы цветы. Кем? Зелёными, промытыми до блеска окнами, через которые свет дня окрашивал помещение в размытый изумрудный полутон, дающий ощущение прохлады и мира. Присмотревшись, Антон увидел, что в некоторых нарисованных чашечках цветов сидят маленькие дети или эльфы, как в земных детских сказках.

– Дед наш балуется, малюет, когда ностальгия в нём шевелится, – пояснила бабушка, наблюдая его внимание к росписи.

– А ты, – спросил он у Икринки, – любишь рисовать?

– Ещё чего! – ответила она, вроде и презрительно.

– Творца не превзойдёшь. К чему наши бледные подражания ему? – поддержала её в этом Инэлия.

– Вы же его превзошли в своих растительных экспериментах? В лесу подобной красоты не встретишь, как в ваших цветниках, – не согласился Антон.

– Я только выявляю скрытые возможности живого и не более того. Природу цветка я же не создаю сама. А его рисунки, Хагора, это же мёртвое плоское подобие того, что утрачено. К чему оно? Он переносит образ из себя на стену, но от этого воспоминание не начинает повторно жить и дышать.

– Воспоминание? О чём воспоминание?

– О чём оно бывает, воспоминание? О прошлом.

– Разве дети играют здесь в цветах? Настолько нереальных? Забираются в них как в песочницы? Из него вышел бы неплохой художник-декоратор и оформитель для детских центров.

– А здесь есть подобные центры детства? Вы уверены?

За большим кашпо, стоящим на полу, в котором росло раскидистое деревце, стояло нечто вроде кушетки. На ней кто-то, присвистывая, храпел. За разговорами Антон не сразу заметил это. Невозможно смешался запах чудесных цветов и кислого вина.

– Напился, – вздохнула Инэлия, – декоратор.

– Чтобы я! Чтобы я! Сама ты нанюхалась своих цветов до одури, – раздался вдруг голос, чёткий и ясный, из-за кашпо с деревом. Лица говорившего человека видно не было.

– Ага, – он свесил ноги с кушетки. На них были грубо связанные чуни. Лицо таилось в зелени, густой и обильной. Он был как за ширмой. – Пошла всё же по стопам маменьки? Давай, давай! – но голос был миролюбивый, одобряющий даже. – Хорошо, что он оказался, действительно, добрым. А будь иначе? После стольких лет ожидания пришлось принять бы любого. Совсем мальчик, хотя… – говоривший сумел и разглядеть его, в то время как Антон его не видел.

– Та-то, мамаша, кого и пригрела на своей прекрасной груди? Красоту свою кому отдала? А тут, может, толк и выйдет. Не зря будет.

Антон еле сдерживал смех, – Папаша, может, вы выйдете?

– Какой я тебе папаша? Обойдёшься. Поверил одному такому, а он потом ноги о мать её вытирал. Но я не против тебя. Да и что мне? Пусть идёт с тобой. Ей и пора. Здесь с кем ей? А там, пусть живёт, учится, как ты уверяешь. Но это ты её родителя будешь уверять, а не меня. – И этот всё знал! Да откуда?!

– Ты богач. Вам можно всё.

– Я не богач. У меня и нет ничего, в смысле денег, земель этих, прочего. Но я дам ей больше, дороже пресловутого богатства.

– Это чего? – спросил инкогнито.

– Я буду её мужем. Заботиться, беречь, любить. Дам ей возможности того, о чём вы и не поймёте.

– Чего же и не поймём?

– Ну… Другую жизнь. Лучшую. – Антону стало вдруг жалко невидимого человека, жаль эту девочку, весь их мир. – Я покажу ей звёзды. В том смысле, – спохватился он, – что открою другие возможности, каких нет у вас. – Антон вспомнил старую сказку, рассказанную в детстве мамой, в которой были слова, обращённые женихом к девушке: «Любимая, я подарю тебе звезду», но в итоге любимой девушке дарили грязную кастрюлю, символически намекая на иллюзию счастья в любви. Но он, Антон, откроет для неё мир подлинных звёзд. Жалость перетекала во вселенское великодушие. Он радостно засмеялся.

– Ишь ты, весёлый! – сказали из-за дерева. – Ну ладно. Даю добро. Чего уж. Тут она всё равно дочь падшей. Это же приговор. Хвала Надмирному Свету, нашёлся дурак на пыльной дороге.

– Т-с-с, – сказала Инэлия, заходя за живую зелёную ширму, – Спи, спи, дурачок. – «Дурачок» неожиданно захрапел опять, будто и не просыпался.

Антон нажал на браслете сегмент вызова гаража ЦЭССЭИ, чтобы вызвать сюда шофёра с машиной. Назвал город, уточнил у Инэлии улицу, дом и направление.

– А, – непонятно ответил ему шофер из гаража ЦЭССЭИ, даже не дослушав его объяснений, – я знаю, где это, – и пообещал, что будет через час. И Антон вместо удивления его ответом опять почувствовал счастье. Ещё целый час он будет тут, рядом с нею. Вот так, бездумно сидеть в их невозможном саду, а потом уже у себя он всё попробует понять. Что всё это означает? Откуда дед -инкогнито о нём знает, и эта странная «старшая мама» тоже? Было очевидно, ждали, знали, что придёт. И разговор был таким, будто был он продолжением долгих и давних обсуждений с ним и с нею. Разноцветный туман вокруг и внутри мешал пониманию. Как это было возможно? И что он скажет Венду о несостоявшейся встрече и о том, зачем его занесло в провинцию? Скажет, что сопровождал Знахаря по его просьбе в Северную провинцию для того, чтобы его не задержали по дороге, приняв за мутанта… Короче, придумает что-нибудь.

– Не переживай, – обратилась к нему Инэлия с прежней и родной ласковостью. – Любовь – подарок из других миров. Она не даётся каждому. Она редкость. Ты умный. Ты понял многое. А потом поймёшь больше.

«Я ничего не понял» – хотел сказать Антон, но не сказал. Просто всё. Неправдоподобно просто. Он задрал голову вверх, вокруг розовели своими макушками высоченные деревья.

Обещание скорого прощения

Розовели своими макушками высоченные деревья в лесопарке, наступила пора местного цветения. На некоторых из них распускались неописуемые белые гроздья, похожие на белоснежные гирлянды, которые делают дети для новогодних ёлок. Они даже не повторялись, у разных деревьев были разной формы. Эта завораживающая красота, невидимая ночью, тем ни менее ощущалась, благодаря мерцанию, подобному инею. Но Рудольф стал иногда бродить засветло и столкнулся с Нэей. А может, он её и искал. Она и сама, как всегда, была похожа на цветущую женщину – лиану. Он сразу заметил, что она похудела, но от этого она будто вернулась в свою далёкую молодость. Лицо, став тоньше, было неотличимо от того, что выплыло ему навстречу из полумрака прихожей Гелии. Только глаза были печальны, они не были подкрашены, а волосы она заплела в причёску подростка, украсив этими белыми соцветиями. Рудольф встал перед нею, замерев, нельзя сказать, что от неожиданности. Но от потрясающего его по-прежнему чувства жалости к ней. К её обиженной, но такой ему нужной красоте.

Она не убежала, глядела спокойно и слегка презрительна. Было очевидно, презрение наигранное. Но, видимо, Нэя решила брать с него пример и училась искусству прятать подлинные чувства за внешней игрой. Или она вспомнила уроки лицедейства из своего прошлого. Она гордо смотрела снизу вверх, будто понимая своё неотразимое на него впечатление, и делала вид, что сама не питает к нему уже ничего похожего на то, что было когда-то, и совсем недавно. Она даже топнула своей туфелькой в цветочках, требуя пропустить её и не хватать за рукав платья. Рядом никого, а то она сразу же убежала бы.

– Почему не пришла? – спросил он почти умоляющим о прощении голосом, неосознанно и нежно гладя её предплечье.

– Куда? В вашу пыточную? Спасибо. Но мне этого хватило на всю оставшуюся жизнь. И пирамида ваша, надеюсь, не будет пустовать и без меня. У вас там, кажется, очередь из желающих вашей небесной любви? Я уж не буду вставать в её хвост, уж позвольте мне остаться тут, на нашей недостойной вас планете, внизу. – Она заметно сменила фасон своих платьев. Они стали проще, без этих её декольте и разрезов, открывающих ноги.

– Решила стать монашкой? – спросил он, неожиданно перейдя на земной язык, от волнения что ли?

– Не понимаю, что вы сказали? Ругань, наверное, ну уж ругайтесь по-местному, я от вас чего и не наслушалась!

– А, ну да. У вас тут и нет ничего подобного. У вас тут полнейший и вечный загул.

– Не у нас. А у вас там, под землёй.

– Зачем кольцо передала? Ты заслужила. Я не привык одалживаться, как нищий подачками.

– А я не привыкла продаваться. Да я и не продавалась. Вы ведь как вор, сами всё берёте без спроса.

– Ну, ты! Сбавь свою скорость, расшибёшься!

– Не боюсь я тебя! Ты уже и так всё взял. Чего ещё и ждёшь?

Не отпуская её и ничуть не злясь в действительности, он почти любовался её гневными гримасками. – Ты похудела, – сказал он нежно, – ты плохо себя чувствуешь?

– Нет, как я могу. После ваших-то ласк, столь целебных для дикарей, вроде меня. – Она избегала смотреть прямо, опускала глаза вниз, боясь выдать свои подлинные чувства. А какие они были?

– Приходи, – попросил он, гладя её плечи и сминая платье в руке, – Я скучаю без тебя. Всё будет иначе. Давай забудем это. Я же тебе обещал.

Она замерла, она принимала его ласку. Но тут появились местные любопытствующие насельники, и Нэя дёрнулась от него.

– Да пустите уже! И так опозорили на весь ЦЭССЭИ. Хуже меня тут и нет уже. Все говорят, что меня пьяную и полуодетую выбросили из «Лабиринта». Из-за вас о ваших коллегах что теперь и думают люди? Вы что же думаете, что у них глаз нет? Или вы думаете, что я животное? Да ведь и животные плачут, когда им больно! – Она заплакала и, вырвавшись, убежала.

Сверху упала белая гроздь цветка. В чашечке сидела лазуритовая с прожилками белого бабочка, настолько похожая на земную искристую голубую «морфо» с её металлическими переливами. Рудольф поцеловал цветок с бабочкой, смеясь над своей дурацкой сентиментальностью. Она не хотела его любить? Или не хотела прощать? Или она хочет первое и преодолеет второе? Но сделает это не так быстро. И сколько ещё ждать? Она любила, и она простила, он почувствовал.

Нэя сидела и плакала на том самом бревне. Спина её вздрагивала. А лицо она прятала в шарфик. Платье съехало с её плеча, стащенное рукою Рудольфа, но Нэя не поправила, не заметив. Её обняли чьи-то руки. Как бы она хотела, чтобы они были руками Рудольфа, но это был Антон. Его лицо светилось от счастья, так что Нэя сразу перестала плакать. А сам Антон не замечал её слез.

– Нэя, я нашёл её, – сказал он.

– Кого? – переспросила она, поняв его сразу

– Её, мой мираж, – повторил он. – Завтра я не смогу. Загруз полный, а послезавтра я за ней поеду. Я привезу её к себе. Она согласна. Её дед и бабушка тоже согласны. Они, вроде, простые люди, хотя и необычные. А она… Нэя, она не мираж, и я попал в реальную сказку.

Непонятно, видел он или нет её слезы. Может, и видел, но было ему ни до чего.

– Как я завтра буду тренироваться? – спросил он сам у себя. – Я же не выдержу ещё один день без неё.

– Я так рада, Антон, за тебя, – Нэя обнимала его, – как хорошо, Антон, что у кого-то тут будет счастье.

– А у тебя? – спросил Антон, заметив её слезы, – всё нормально? Или?

– У меня всё хорошо. Ты не думай. Но всё так непросто с ним…

– Могу себе представить. Знала бы ты, как непросто с ним нам всем. Ты так прекрасно выглядишь. Даже когда плачешь, – и он принялся вытирать её слезы, вынув чистую салфетку, как и тогда в «Лабиринте». – Но ты стала много плакать. Почему?

– Да так… Понимаешь, когда позади девять лет разлуки очень трудно срастись вновь, вот. А он такой шипастый, я вся в уколах от него. Он считает меня во всём виноватой, но ведь он сам всё разрушил тогда. И сейчас он постоянно всё делает неправильно. А я всё прощаю и от этого не уважаю себя. Но не могу не любить…

Антон молчал, сияя в своём коконе счастья, через который не проникали чужие страдания, и Нэя всё понимала и не сердилась на него ничуть, – Антон, как я рада, что ты нашёл её, – она взъерошила его волосы, будто была его старшей сестрой. – Какая она, Антон? Опиши её.

– Она? Она похожа на уникальный цветок из чащи леса, где не бывает никаких цветов, но он там непостижимо появился, светился под тёмными, почти непроницаемыми для света ветвями леса. Мама назвала его тогда «лесной ангел». Но если в подробностях, я не сумею ничего объяснить.

– Она высокая?

– Да. Высокая. Гордая. Глаза прозрачные, сине-зелёные, как у Рудольфа.

Нэя вздрогнула при упоминании его имени.

– Ты ничего не знаешь о дочери Рудольфа? – спросил у неё Антон.

– О его дочери? Нет. – Нэя отвела глаза в сторону. Она слушала его не без женской зависти к неизвестной ей девушке. Вот ведь, кому-то и юность, и красота, и любовь такого чудесного Антона, чьей любви ей добиться так и не удалось. Хорошо, хоть кому-то будет счастье.

– Антон, я сошью ей чудесное платье. Ты приведёшь её ко мне. Знаю я, как они там ходят в провинции.

– Ты не могла бы сшить ей платьице для дома? – попросил он, – но такое, чтобы её можно было сквозь него видеть. Только для меня. Не для посторонних. Понимаешь?

– Ну да, – ответила Нэя заинтересованно, – чего ж и не понять. Я сошью сегодня же ночью. Я всё равно плохо сплю. Ты увидишь, как будет красиво. А ты пришлёшь её ко мне, и мы подберём ей всё для жизни тут. Как я рада за тебя, Антон, – повторила она. Мальчик-вдовец наконец-то обрел свою мечту. А что будет теперь делать она? И если Рудольф опять разозлится? Он и так считает её ломакой. И Нэя была рада тому, что ночью будет шить, а это исключало возможность того, что Рудольф посмеет прийти. То, что он не оставит её в покое, не вызывало в ней и сомнения. Она до сих пор ощущала на себе его полубезумный взгляд. Она готова была поклясться, что он воспылал к ней прежней страстью, как в той далёкой молодости. Хотя почему и далёкой? Если эта молодость никуда от неё и не ушла, до сих пор пребывая в ней, как день вчерашний и вполне осязаемый. Да и Рудольф не изменился ничуть. И тогда бросался на неё, перемежая безумные вспышки нежнейшими ласками. И она вздрогнула, вспоминая шипящего серебряного скорпиона с хищными зелёными глазами. Если бы не люди, то Рудольф вполне мог бы утащить её в заросли. Когда-то его безумное к себе влечение она не могла изгладить из своего сердца. Но сейчас ей действительно не хотелось никакой страсти. Хотелось тишины, уже утраченной, хотелось всё осмыслить, всё разложить по полочкам, прибраться в потрясённой душе, а сил не было, хотя желание это сделать было. Хотелось покоя хоть на время. Потому что от его страстей ей уже нечем было дышать. Он и так всё раскалил вокруг неё. Нэя начинала понимать Гелию, когда та жаловалась, что ей трудно дышать рядом с ним. Будто он создавал вокруг себя безвоздушное пространство. Сейчас Нэя ощутила правоту слов Гелии почти физически. Странный, влекущий и двойственный человек не умел любить, не мучая. Но почему так было? Ведь сама Нэя не хотела никаких мук. Она хотела только одного, чтобы он повинился, не так как он сделал только что, а став покорным и виноватым. Чтобы выслушал все её гневные и справедливые упрёки, даже ругань, даже, если бы она захотела, позволил себя ударить по щеке, снёс бы и это. Только она не ударила бы никогда. И ругаться она не любила, да и не умела. На самом-то деле она хотела только одного. Чтобы он, наконец-то, привёл её к себе, в своё собственное жильё.

Найденный цветок-ангел пересажен на новую почву

Он, наконец-то, привёл её к себе, в своё собственное жильё. Войдя, Икринка с любопытством оглядела всё вокруг, а сам Антон замирал от потрясающего счастья. Холл с прозрачной стеной вместо окна, выходящей в лесопарк. Внизу, вдалеке было видно озеро, лежащее как зеркало в раме – в обрамлении лиловых древовидных кустарников. Их цветы имели аромат сладких яблок. Отсюда нельзя было уловить их пряное благоухание, но он обещал ей, что совсем скоро они пойдут туда гулять. На разноцветных площадках играли дети сотрудников, живущих в ЦЭССЭИ. Здесь же была Академия с общежитием для студентов. Для этой цели по всей стране отбирались умные молодые люди, это было новшеством для Паралеи, где высшее образование было платным, недоступным для бедняков. Хотя среднее образование было всеобщим. Средним оно было, понятно, соотносительно с уровнем большинства жителей страны. Антон продолжал не только жить в недрах «ЗОНТа», самого закрытого и засекреченного объекта в ЦЭССЭИ, но и временами работать в лабораториях среди землян. Верхний, в смысле наземный, научный десант именовался корпусом сбора и анализа иноземной флоры и прочей микрожизни – «КСАИНФ». Тех, из кого он состоял, звали с определённой насмешливостью «ксанфиками», а прочих, кто жили внизу в военном корпусе скрытого города, призраками, намекая, что они вылезают с того света в этот.

Почему Антон с лёгкостью перешёл к Венду? Не потому, что прельщали его посулы, а потому, что работа на поверхности была ему скучна, и пришло понимание ошибочности выбранного пути, навязанного, по сути, мамой-биологом и специалистом в мире растительного царства планеты Земля. Но здесь на Паралее душа Антона стал требовать иной деятельности, и чтобы пройти на первый уровень в ГРОЗ, надо было готовиться и готовиться. А там этих уровней – не сосчитать. Да и есть ли им предел? Привычная ленивая жизнь, тишина наверху, он засыпал там и пробуждался только в подземельях и в горах среди ребят. Всего три года назад он и помыслить не мог, что подобные тихие заводи ждут его там, куда он бежал от таких же, но на Земле. Его жильё было удобным, и Антона не тревожили, коли уж сложилось так, что в жилье не нуждались более важные в сравнении с ним, мальчишкой, земляне. Он обладал лишь самым необходимым для жизни, как и все, но Икринка оторопела, – Никогда не думала, что люди так могут жить! – и восхищённо озиралась, обойдя все отсеки жилого помещения, спальню, кухню-столовую, просторный холл, не пропустив и санузел. Особого смущения в ней он не отметил.

– Смотри, – он протянул ей нечто воздушное. Платье сшила Нэя за одну ночь, как и обещала. Сама ткань была произведена по земной технологии, производимой в столице на засекреченных фабриках, выкупленных у частных лиц. Икринка побежала в холл, спрятавшись от него, чтобы переодеться. И чего ради было прятаться? Она вышла в новом платье вся на виду, как фея в туманной кисее. И хотя ткань, вроде, и матовая, не сильно скрывала её тело, и оно просвечивало, как стебель цветка в полупрозрачной вазочке.

– Так ходят у вас по улице? – спросила она с сомнением, изучая себя в зеркальной стене, за которой таился встроенный шкаф.

– Нет, – засмеялся он, – только дома. Для улицы одежда должна быть проще, – и объяснил ей, что завтра отведёт её к милой и доброй женщине, где та у себя в местном Доме Моды подберёт ей всё нужное для жизни здесь. – А это, – и он указал на её тунику, – выбрось.

– Выбросить? Моё лучшее платье?! Мы с дедушкой купили в столице. И поясок бабушка вязала.

– Ну, хорошо, сохрани. Будем вместе любоваться на него, когда захотим вспомнить свой первый день знакомства. Только здесь одеваются по-другому. Тебе Нэя всё даст.

– Без денег? У меня их нет.

– Я уже всё ей оплатил.

– Ты богач?

– Нет. Но для жизни есть всё нужное.

– А ты купишь мне платье для падшей женщины?

– Что? – поразился он, – почему для падшей? Здесь нет никаких падших.

– А я буду кто?

– Ты? Будешь другом. Захочешь, так и женой. Будешь?

– Да. Зачем и приехала иначе? А туфли с камушками тут носят?

– Не знаю. Не обращал внимания. Нэя тебе всё покажет.

– Она какая, Нэя?

– Хорошая. Добрая.

– Когда я видела маму в последний раз, то… или это был её предпоследний приезд? Он с нею приезжал. Всё выспрашивал у мамы, – «Где Нэя?» Но мама ничего ему не сказала.

– Отец? – спросил Антон, не удивившись. – Кто он, твой отец?

– Он? Не знаю. Но он богач в отличие от тебя. Это точно. Дедушка говорил, что он маг, а ещё убийца. Его тут все боялись в столице. – Антон был озадачен. Почему маг и убийца? О ком она говорила? Может, и не о Венде?

– Почему вы жили так просто? Если он богач?

– Ему не было до нас дела. Никогда.

– Кого же он убил? Что за зловещий был тип?

– Не знаю. Так говорил дедушка. Говорил, что ему положено было убивать по его профессии.

– Он был военный?

– Ну да. Кажется… Только я ни разу не видела его в военной форме. А это можно оставить? – Икринка протянула руку. На тонком запястье был простенький плетёный браслет из цветных нитей с красивым большим камнем, похожим на земной хризоберилл. Он переливался и зелёным, и красным, в зависимости от игры граней и освещения. Но, возможно, и здесь добывали подобные минералы. Почему и нет?

– Дедушка подарил. Это его Кристалл.

Антон взял её руку, дотронулся губами до запястья. – Можно. Это красиво.

От браслета шёл ощутимо тёплый поток. Запылали губы, едва он притронулся к её коже, и камень будто дышал на её запястье. Но нет. Это было её тепло, биение её пульса.

– Как хорошо вы тут живёте. Как же живут у вас богатые, если простые как ты живут так?

– Здесь нет богачей. Здесь всё иначе.

– Иначе? Как? Все богачи? Бедных же нет. Здесь так хорошо! – и это было правдой. Это был кусочек Земли, насколько возможно его было тут устроить.

– Когда-нибудь, – сказал он, – все люди Паралеи будут так жить. Может, и лучше.

Но её ничуть не заботило счастье всего местного человечества. Она, не дослушав, пошла в сантехнический отсек, потом сунула нос в душевую кабину. – Ты должен мне объяснить, как всё тут работает. Я ничего не понимаю. Я никогда этого не видела. Нигде. Даже в кино.

Он вздохнул. Заниматься ликбезом не хотелось. Но надо. Откуда ей всё было знать? Маленькая дикарка его совсем не стеснялась, и ей было всё равно, что она была вся на виду в Нэином шедевре. Или она считала, что здесь так и надо, в домах все так и ходят. Она и старалась соответствовать. Ему стало жалко её. «Я скотина», – сказал он сам себе. Но что это могло изменить? Она искупалась, играя разноцветными струями тонизирующего душа и визжа от радости.

– А у нас там, – сказала она, кутаясь в его купальный пушистый халат, – нет душа. У нас каменный бассейн. Воду мы набираем от дождей. Бассейн в саду, вода в нём холодная. Я купаюсь только в жаркие дни. А так, бабушка греет воду, и я моюсь в большом тазу. – Она, довольная, обнюхивала свои душистые руки.

– Почему у тебя такая огромная постель? Размером с мою спальню?

– Я так люблю. Но, если честно, я её не выбирал. Это же не моя личная собственность. Всё принадлежит ЦЭССЭИ.

– Как это? Какому Цэсси? Он кто?

Антон, смеясь, ничего ей не объяснял.

– У меня постель была узкая. А где я буду спать? Там, в большой комнате? Можно я буду спать у стеклянной стены?

– Это не стекло.

– А что?

– Сложный состав. Он твёрдый как камень. Его нельзя разбить.

– А, – ответила она безо всякого удивления и интереса, будто у них в провинции всё это было в порядке вещей.

– Ты купишь мне кровать?

Антон не ответил ей.

– Ты не хочешь переодеться в своё платье?

– Мне такое пушистое больше нравится. Оно тоже моё? Только оно очень большое.

– Это мужская одежда для домашнего отдыха, а не женское платье.

– Мужская? А где штаны? Они тоже пушистые?

Он смеялся и молчал. Она всё же уловила в его взгляде на себя нечто, от чего ей захотелось спрятаться. Хотя бы в пушистый и непроницаемый для его глаз халат, который она посчитала за платье для женщины, для себя. Но он уже успел разглядеть её стройное тело и нежнейшую грудь, и ходил за нею с уже неотступным и вполне определённым желанием.

– Я никогда не видел таких девушек как ты, – сказал он ей.

– Таких и нет, – ответила она спокойно и утвердительно.

– Ты знаешь о том, что красива? С кем же ты могла себя сравнивать там в вашей провинции?

– Дедушка мне говорил. И отец тоже. Но ведь и актрисы в кино хуже, чем я. Лучше была только мама. В провинции за мной бродили многие. Но я ждала тебя.

– Меня? Ты знала, что мы встретимся? Я тебя долго искал…

Он угостил её кофе, которым наполнил розовую чашечку, купленную где-то в столице. Местные изделия зачаровывали своей тонкой работой и художественной продуманной красотой.

– Что за напиток? – она попробовала кофе, – гадость какая! – и скривилась, отодвинув чашечку.

– У моей бабушки такие же чашечки, как и у тебя. Дедушка ей привёз из столицы. Но она даёт мне вкусные напитки из плодов и ягод.

– А я люблю, – сказал Антон, счастливо смеясь одними глазами. И допил её кофе, с нежностью прикасаясь к чашке, из которой пили её губы.

– Ну ладно, ради тебя я попробую ещё глоточек, – она отхлебнула из его чашки и опять скривилась. – Похоже на сажу, растворённую в воде. Такую отраву нельзя пить! Не пей, а то заболеешь. Дедушка пьёт иногда пьянящий напиток, так он хотя бы душистый и сладкий, а это-то, – она едва не окунула кончик носа в чашку, принюхалась, – Запах необычный, но очевидно, что напиток не полезный. Моя старшая мама по одному запаху определяет пользу или вред растений, а также еды. Я тоже так могу. Но раз уж я тебя выбрала, мне придётся снисходить к твоим вкусовым пристрастиям. Дедушка говорил, кого изберёшь, не вздумай критиковать ни его вкусы, ни его характер, дари только восхищение. Так что, я восхищаюсь всем, что тебя окружает. – Она решительно отодвинула чашечку. Непосредственная и открытая, она не имела в себе даже и намёка на женскую кокетливость. Он неотрывно следил за ней глазами.

– Вы там пьёте сажу, растворённую в воде? – и он смеялся от счастья.

– Ты что! Разве мы мутанты из пустынь? Мы жили хорошо. Я была избалована дедушкой и отцом, так считала старшая мама, – она гневно сдвинула светлые пушистые бровки. – Дедушка умеет вкусно готовить, а бабушка умеет крошить вкусные травки в овощи, понимая, как лучше создать из них полезную для здоровья еду. К тому же отец всегда привозил мне много вкусностей.

Взяв её тунику, он хотел убрать её в шкаф. Ведь завтра ей предстоит в ней выходить в город. Она же испуганно дёрнула её из его рук, решив, что он хочет выбросить. Из кармана выпало голубое с отливом ожерелье. Он взял его в руки и стал рассматривать. Кристаллы мягко переливались в его руках.

– Это что? – Камни были похожи на тот, что лежал у Рудольфа на столе, в его холле-пещере. Беломорит, вот как назывался тот камень. Найден в горах на русском Севере, был назван в честь Белого моря.

– Дедушка мне подарил. У него в горах в пещере лежали.

– В горах? Как вы попадаете в горы?

– На крыльях.

– На крыльях? На аэролёте? Но у вас же его нет!

– На крыльях. А крылья лежат в пеньках в саду. В тех, на которые ты не хотел садиться, боясь их раздавить. Но их не раздавишь. Они же каменные.

Это было похоже на бред. Но он решил, что это специфический местный юмор в ответ на его вопрос, которым она скрыла своё нежелание ему всё рассказать. Он решил все расспросы отложить на потом. Не до гор ему было сейчас, не до тайн её дедушки.

– Дедушка всё знает, – сказала она. Но Антон представил пьяного неизвестного с его деревенскими чунями, храпевшего на топчане за деревом. Что он мог знать?

– Дедушка рассказал, что однажды очень далеко, очень давно, один великий человек, и величие его до сих пор не оценено по достоинству, взошёл на вершины красивых и безлюдных гор в северном краю. И увидел океан белого цвета, в нём переливались голубые блики. В этих горах и был найден этот камень, уникальный и нежнейший. Он дал ему имя.

– Ферсман? Но это же было… – и он умолк. – Это было здесь на Паралее?

– Где же ещё?

– Но разве здесь есть Белое море? Карелия, зимняя стужа, скованные вечным холодом снежные горы?

– Разве здесь нет снежных гор? А океан? Горная страна большая. Где-то она соприкасается с океаном, дедушка говорил. Но я не всегда его и понимаю. Паралея большая, может, есть и Карелия?

– Нет здесь никакой Карелии. Хотя и есть два ледяных, необитаемых абсолютно материка на северном и южном полюсе. Твой дедушка, наверное, большой выдумщик?

– То есть сказочник? Нет. Он не знает ни одной сказки. Он говорит только правду. За что и ругает его бабушка. Она хотела всегда, чтобы он сочинял, но он не умеет, только правду умеет говорить.

– Но ведь он фантазёр. Ваши стены в домике раскрашены как в детской. Он развлекал так тебя? Выдумывал сказочные миры.

– Он не умеет выдумывать.

Но всё было настолько непонятно. Несколько минут, забыв о ней, Антон разглядывал её ожерелье. Она дёрнула его за рукав.

– А там, в сквере, я поняла, что тебе не понравилось моё платье. Твои глаза хотели его с меня снять. Я почуяла.

– Нет. Не поэтому, – заулыбался он, – просто я хотел рассмотреть тебя получше. Ведь ты такая красивая. Сама же знаешь, что уникальная…

Может, она мутант? Хотя и прекрасный? И этот её дедушка… Но при чём был Хор-Арх? И куда он потом пропал? И дедушка этот читал его мысли, даже прячась за комнатное дерево. И он почему-то знал историю открытия земного минерала русским учёным Ферсманом несколько столетий назад.

Подойдя к ней, он попытался надеть ожерелье на её шею. Она умело помогла застегнуть нехитрую застежку. Он развернул её лицом к себе. Что было в этот момент в его лице, в глазах, он не знал, но она попятилась к прозрачной стене. Лицо её стало растерянным, губы чудесного рта хотели что-то произнести, но она ничего не сказала. Он трогал земные кристаллы, или ещё какие, как поймёшь? Нежно и еле заметно гладя их, вкладывая в ласку своё затаённое желание завладеть этой девушкой. Надолго. Навсегда. И кристаллы будто передавали ей и эту ласку, и это влечение, потому что она вздрагивала, и зрачки её светлых глаз расширялись… Он обнял её, и стал также слегка прикасаться губами к её волосам, маленьким ушам… и она чувствовала, что уже никакая сила не сможет её спасти из этих объятий.

– Ты мой Лесной Ангел, – сказал он на русском языке, – я хочу, чтобы ты стала моей женой. Сейчас. Навсегда…

Нэя как одно из лиц прекрасного нового мира

Утром он привёл её к сиреневому кристаллу на холме, вдобавок к этому ещё и поднятому на трехступенчатые террасы. Они были изукрашены прекрасными цветниками, слагающими цветной геометрический узор. Здание отражало окружающий ландшафт, скрывая в себе столь же пёстрое и радующее глаз наполнение. Чудесную добрую Нэю и её забавных нарядных девчонок. Сейчас некоторые из девчонок пололи и поливали цветники. Они с любопытством рассматривали Икринку, стоявшую рядом с Антоном. Он на их глазах поцеловал её.

– Тут здешний Храм Надмирного Света? – спросила она, – ты решил пройти со мною обряд зажигания зелёного огня? Ты уже заплатил жрецу взнос?

Антон, улыбаясь её наивности и жалея её за эту наивность, ничего не ответил, а только прижал её к себе на глазах любопытных служительниц этого «храма». Но пояснение, всё же, требовалось.

– В этом городе нет Храма Надмирного Света. Этот красивый дом – местный центр моды и пошива красивых изделий на заказ. Тут и живёт та Нэя, о которой я тебе говорил. Но я поеду в столицу в ближайшее свободное время и заплачу жрецу за будущий ритуал. В Паралее же много Храмов Надмирного Света, и мы с тобою зажжём зелёный огонь. Это настолько красивый обряд, что…

– Мне не надо проходить обряд. Дедушка так сказал. Мне это ни к чему. Мой Творец живёт в центре другой и очень далёкой звезды. Надмирный Свет – это местная религия.

Антон щурился на ярком свету, стараясь впитать в себя всю целиком эту прекрасную и странную, и в то же время забавную инопланетную Икринку. Он вдыхал запах её пшеничных, земных абсолютно волос и готов был возносить благодарность кому угодно, хоть Творцу из недр далёкой звезды, хоть Надмирному Свету, кому угодно, но тому, кто сотворил её.

– Я спешу, и это чистая правда. И я уже опоздал на пару часов, мне грозит жуткая взбучка от такого сурового человека, что тебе и не представить его ярость к тем, кто нарушает дисциплину. Но я приму любой разнос с радостью, как слишком маленькую плату за своё невероятное счастье. Пока. До вечера, – и ушёл, оставив её одну наедине с неизвестным ей миром.

Девчонки пересмеивались и умышленно нагло изучали её платье, простую, хотя и тонкую, недешёвую тунику, перетянутую ярким пояском бабушкиного плетения. Сами девушки были одеты на взгляд Икринки роскошно. На них были короткие нежно-голубые или нежно-кремовые туники, перетянутые серебряными ремешками, похожими на тот, который не разрешил ей взять дедушка из пещеры в горах. Они вот носят, и не похоже, что кто-то считает их тут падшими. Икринка впервые застеснялась своей любимой одежды и обиделась неведомо на кого. Она села на каменные ступени, тоже сиреневые, но в серую и синюю крапинку. Хотелось сообщить дедушке по Кристаллу связи на руке, по тому, что был на её плетеном браслетике, чтобы дедушка забрал её отсюда. Этот Антон посмел сотворить с нею такое… Да ещё сейчас оставил одну на посмешище этим мерзким хохотуньям.

Тут из сиренево-зеркальных автоматически открывающихся дверей вышла изящная, нежная и вся кремово-розоватая, как пирожное, дама или девушка в воздушном костюме, с выпуклой грудью и в шляпке с цветами, будто живыми, может, и живыми. И даже несколько ягод затерялось в её миниатюрной клумбе на голове. Икринку так это заинтересовало, что она даже забыла своё желание уйти отсюда.

– Это ты, дитя моё! – пропела нежнейшим голосом женщина – цветочная клумба, и улыбка осветила её также бело-розоватое лицо. – Где же Антон? Уже ушёл? Ну и лучше без него. – Она обняла Икринку за плечи и повела вглубь загадочного здания-кристалла. От неё пахло такими знакомыми духами, мамиными! Икринка утонула в её ласке, в её аромате, в её красоте. Внутри оказались цветные мозаичные полы, стены же были совсем прозрачные, и было видно улицу через них. Невероятно красивая мебель располагалась внутри у стен. Помещение было огромным как вокзал, разве чуть поменьше, только очень красивое, прохладное и душистое. Чистое, блестящее. Наверно, такие и были те Кристаллы из дедушкиного Райского Созвездия, подумалось Икринке. В центре стояло овальное возвышение, а вокруг ряды овальных же, очевидно удобных кресел.

– Как тебе мой Дом моды? Я назвала его «Мечта». Когда-то в столице был такой центр «Мечта». Моя мама заказывала там себе одежду, а потом… – изящная женщина Нэя, которая смотрелась именно что дамой из мира аристократов, каких Икринка видела в кино, хотя и обладала она лицом простой совсем девушки, какое-то время выдержала паузу. – Не знаю, куда потом подевалась эта «Мечта». Когда я выросла, а росла я уже совсем в других условиях, нежели те, где я родилась и провела раннее детство, никакой «Мечты» я в столице так и не нашла. Мне говорили, что беспощадные конкуренты вначале захватили, а потом и опустили высочайший уровень того центра. Поскольку были бездарные и жадные коммерсанты, не более того. Всё это произошло после того, как изувечили прекрасную и талантливую хозяйку модного дома «Мечта». А вышло так вот почему. Какой-то аристократ влюбился в неё, а жена аристократа наняла наёмных извергов – преступников, и те отрубили ей кисти рук, чтобы она уже не могла ни рисовать, ни шить, ни быть прекрасной женщиной. – Нэя передохнула. Икринка слушала её повесть, расширив глаза от ужаса.

– Я думала, такое бывает только в выдумках женщин из нашего городка, – сказала Икринка, искренне жалея неизвестную и прекрасную создательницу прекрасных одеяний. – Как мне её жалко! Как её мучили! Ей было очень больно? Как же она выжила?

– К сожалению, в жизни всё намного страшнее, чем в выдумках. Конечно, пытка ужасная и сама по себе, а потом она тянется всю оставшуюся жизнь. Аристократ оказался благороден в настоящем смысле этого слова. Он поселил изувеченную красавицу где-то в чудесном месте, хотя и в глуши. У озера в милом домике. Дал ей исполнительную служанку и прочее для выживания. Но как мне рассказывала одна знакомая актриса, бедняга не жила долго. Она так и не смогла справиться со своей бедой. Тоска полностью высосала её. Она быстро умерла. – Тут Нэя остановилась, а она в процессе рассказа водила Икринку по сложно устроенному зданию. – О каких ужасах мы с тобою говорим?! Я удивляюсь самой себе. Ничего себе, развлекла гостью. Прости меня!

– Тех преступников поймали? А что стало с женой аристократа, приказавшей им изувечить красивую художницу?

– Конечно, их посадили на всю жизнь в подземные рудники. Конечно, тот аристократ выгнал жену из своего имения, отселив её туда, куда она так боялась попасть. В поселение для отщепенок, то есть для жён аристократов. Не думаю, что там так уж и плохо. То, что кажется непредставимой и недосягаемой роскошью жизни для трудового народа, у этих штучек считается худшим из зол. Давай забудем о чужих и к тому же давно прошлых несчастьях. Давай я покажу тебе всё, что у меня тут есть.

– Давайте, – согласилась Икринка. В процессе Нэиного повествования, о котором та уже сильно сожалела, Икринка успела полностью освоиться в незнакомой и непривычной обстановке. И сама Нэя стала ей как бы ближе. – Только ведь я с детства наблюдала столько несчастий, и больших, и мелких, вокруг себя. И всё это ничуть не мешает народу жить и временами радоваться. Как и мне тоже. Какое-то время я расстраиваюсь, узнавая о бедствиях других людей, а потом живу, как и жила. Очень хотелось бы, чтобы никто не плакал, не страдал, не умирал. Какая красивая ваша «Мечта». Надеюсь, в вас не влюблён какой-нибудь аристократ, имеющий жену со зверской душой?

– К счастью, нет. Да и нет в нашем городе никаких аристократов. И преступников тут нет. Сюда им доступ закрыт.

– Очень хорошо. Теперь я буду спокойна за вашу участь, – также очень искренне отозвалась Икринка.

– Не думаешь же ты, что всякую творческую женщину ожидает такая вот страшная участь?

– И всё же я посоветовала бы вам сменить название своего центра моды, если оно связано с такой ужасной историей.

– Разве сама по себе мечта обязательно приводит к несчастью? Мечта – это лучшее из всех придумок, к воплощению чего всякий из нас стремится. Другое дело, что мечты у всякого разные, – Нэя деликатно отреагировала на наивность девушки. Она сожалела о собственной глупой болтливости, приведшей к такому странному вступлению, предваряющему их дальнейшее общение. Изящным жестом она указала в сторону необычного помещения. Икринка вначале решила, что Нэя выводит её опять на улицу. Так было там светло и просторно.

– Здесь в круглом зале у нас происходят показы новой одежды. Ты тоже будешь ко мне приходить и смотреть. – Голосу Нэи вторило эхо, углов в зале не было, а большая часть стены и вообще казалась отсутствующей. – Не могу ни ругать себя за свой болтливый язык. Зачем я поведала тебе ту страшную историю, хотя и давнюю уже? Ты такая чувствительная и добросердечная. Как и я. Мы с тобою обязательно подружимся, и ты узнаешь, что я умею дружить. Сейчас мы пойдём с тобой туда, где у меня много платьев, и ты выберешь себе всё, что тебе понравится. Что захочешь, – и она опять обняла её. – Знаешь, милая, давай мы вначале пойдём ко мне, в моё жильё, и там с тобой посидим и познакомимся поближе. У меня есть чудесный напиток из ночных цветов, тех, что распускаются только ночью после дождей. Твоя мама обожала этот напиток.

– Мама? – удивилась Икринка.

– Да. Я любила и знала твою маму. Мы были с нею подруги. Даже лучше. Как родные сестры. И я тебя ждала сегодня. Мы будем с тобою подругами. Ладно? Мы будем делиться друг с другом нашими тайнами. Но мы не будем говорить о них мужчинам. Ну их! Им нельзя всего говорить. Ведь они не говорят нам почти ничего. И много лгут.

– Он не может лгать. Антон не такой, – возразила ей Икринка.

– Он нет. Но другие. Почему ты плакала? Там, на ступенях. Я видела.

Комната, куда они вошли, была уже небольшой, но такой насыщенно яркой, тоже душистой и уютной. У прозрачной стены, возле затейливо забранных в складки светлых штор стоял белый ажурный столик, а на нём тарелочки с аппетитной на вид едой и нежнейшие, голубоватые чашечки с дымящимся напитком в них.

– Видишь, Эля всё приготовила.

– Эля – служанка?

– Нет. У меня нет служанок. Я этого не люблю. Всё делаю сама. Так приучена. Хотя я родилась аристократкой, я жила в богатстве только в детстве, а потом всегда в бедности, почти всегда, не считая тех лет, что была замужем. А Эля – помощница моя. Мы с нею вместе провели детство, потом учились в театральной школе в юности. Дружили. А теперь она мне помогает. Но, понимаешь, мы с нею очень разные… Я тоже, как и ты, одна тут.

Они сели. За прозрачной стеной было видно девушку, работающую в цветниках. Но девушка их не видела. Стена была прозрачной только для тех, кто внутри. – Когда моя старшая мама Инэлия заставляла меня полоть свой сад и цветник, я её не всегда слушалась, – созналась Икринка. – Мне не нравится возиться с растениями. Я убегала, не слушалась её, а она настолько забывчивая, что никогда меня не ругала за непослушание. Ты ругаешь своих слуг? Наказываешь за неисполнительность? Ты строгая?

– Они мне не слуги. Они мои сотрудницы. Кому не нравится, волен уйти. Но ни одна не ушла. Не знаю, строгая ли я, но я умею спросить за то, что поручаю. Я и сама работаю, а не бездельничаю. Ей повезло, – Нэя, кивнула на девушку в цветнике. – Нет, что она творит! – воскликнула она, – кто же так собирает гусениц? Их надо в банку с едкой жидкостью бросать, а она просто стряхивает их на землю со стеблей. А потом? Они опять будут жрать мои чудесные бутоны! – Нэя выбежала прочь, вернее, выпорхнула, настолько легки были её движения, бесшумны ножки в узорчатых туфельках с цветочками.

Икринка буквально влюбилась в невероятную женщину, не похожую ни на кого. Если после мамы, то Нэя была вторая, на кого хотелось смотреть и радоваться без устали. Икринка осталась одна. Какое-то время она наблюдала, как Нэя строго отчитывает девушку, а та что-то объясняла, показывая свои ладони. Она была выше Нэи и, возможно, стройнее, но казалась огородным пугалом в сравнении с феей цветов. Даже гневное выражение лица не портило очаровательную хозяйку «Мечты». Икринка, разглядывая затейливый воздушный наряд Нэи и чудесную шляпку с ягодками на кружевных её полях, злорадствовала над тою, кого отчитывали. Это была та самая девушка, что невежливо смеялась над Икринкой, едва Антон оставил её тут одну.

– Она ленивая? – спросила Икринка у Нэи, когда та вернулась. – А разрядилась-то в вызолоченный поясок для работы на клумбах! Наверное, она больше думает о гулянках с парнями, чем о работе. Ты её выгонишь за непослушание?

– Нет. Она боится гусениц. Вот и всё. Я дала её особые перчатки.

– Выгони её! Она злая.

– Разве ты её знаешь? Когда и чем она тебя обидела?

– Тем. Она смеялась надо мною, что я, деревенщина, посмела сюда прийти.

– Может быть, тебе только так показалось? От собственной застенчивости? Так бывает, когда чувствуешь себя неуверенно в незнакомом месте. Она очень милая девушка. Нисколько не злая. Я забочусь обо всех своих служащих. Мы тут живём в моей «Мечте» как одна большая семья. Не без ссор, конечно, но весело, дружно. В свободное время, а его у моих девушек больше, чем у меня самой, они ухаживают за цветниками, следят за чистотой. Если ты думаешь, что я заставляю их работать на себя против их желания, то нет. Тут у каждого свои обязанности, свой сектор ответственности. Меня любят, так хотелось бы думать, и я всем отвечаю тем же. А так, где бы она и была, это ещё и вопрос. В душной жуткой фабрике, или в какой-нибудь обители греха, если бы не захотела терять свою красоту в бедности, но и там утратила бы всё. Знала бы ты, сколько я сама натерпелась, когда жила в столице одна. А когда-то я так любила её – столицу свою Паралею. Когда жила там вместе с моими родными, когда я дружила с твоей мамой… – и у Нэи, так показалось Икринке, заблестели глаза от затаённых слез.

– Расскажи мне всё. Не бойся. – Голос Нэи был проникновенным, добрым, и Икринка понимала, что её доброта не фальшива, не маска. Тепло, исходящее от неё, было подлинным, как и духи мамы. Всё это обволакивало, почти усыпляло.

– Эта его любовь… – сказала вдруг Икринка, и у неё задрожали губы, – я даже и не знаю, что теперь мне делать?

Нэя смотрела удивлённо, но постепенно начала понимать.

– Что? Всё произошло сразу же, в первый же день? Вчера?

– Да.

– Как? Ты даже не привыкла к нему? Как же он мог?

– Сказал, что ждать уже нельзя. Почему? Жизнь короткая. Он же столько этого ждал. К тому же он сказал, что я ничего не понимаю, думая, что жизнь бесконечна. И он так думал раньше. А оказывается, наша жизнь может внезапно закончиться. И теперь он это знает. Что жить надо только сейчас и ничего не откладывать на потом. А то этого «потом» может и не наступить никогда. Некоторые не понимают этого до того момента, пока к ним не подкрадется внезапная смерть, а он это испытал, потому что умирал дважды и живёт после смерти. Как это и понять?

В красивой и душистой комнате, под воздействием ласки со стороны столь необычной женщины, Икринка вдруг заплакала. Это могло быть и от слишком резкой смены её жизни, перемены привычного замкнутого мирка провинции с бедным людом, скудной одеждой, на мир, который потряс её своей яркостью, ухоженностью и непредставимым раньше уровнем быта.

– Ты всё мне расскажешь? – в глазах Нэи играло любопытство и неподдельный интерес, но смешанный с искренним участием. – Что случилось с тобой?

– Сначала всё было как в другом мире, в том, о котором рассказывал дедушка, а я его представляла. Но тут было и лучше, чем мои представления. Здесь всё сияет, дома, окна, прозрачные здания, в которых отражаются деревья, как в стоячей воде, кажется, что там не стены, а ещё отдельный зеркальный мир. Лес ухоженный, с дорожками и цветами, окружёнными разноцветными камушками и маленькими родничками, бьющими из игрушечных будто скал. Люди нарядные и чистые. А у него… Я даже и не видела таких домов, не знала, что так бывает. Он показал мне всю цветную прозрачную комнату. Там было много странных вещей. Он нажимал какие-то нарисованные на стенах кружочки, и лилась разноцветная вода. Я выбрала золотую воду. Он сказал, что она называется «Цитрус». И показал потом, как выглядит этот фрукт. Он оранжевый и вкусный. В горной долине есть плантация из апельсиновых деревьев. Я искупалась и стала вся душистой. Он дал мне платье, но я в нём просвечивала, и я взяла другое, пушистое и мягкое. Но большое очень. Он глядел ласковыми и добрыми глазами, как смотрела раньше на меня только мама, любя меня. Потом мы пили кофе. Очень противный. Но он дал мне другие вкусные вещи. Они лежали прямо в стене, которая двигалась куда-то и исчезала, а там в прохладе были вкусные вещи. Мы разговаривали, он дотрагивался до меня очень нежно, и мне нравились эти прикосновения. Его глаза сияли. Он был радостный, как в том овале, подаренным мамой. Губы такие красивые, смеющиеся. Мы говорили обо всём, и было так, будто я живу тут давно. Но… – и она замолчала.

– Ну и что? – Нэе уже не терпелось добраться до сути рассказа. Она так ясно вспомнила свои первые оглушительные впечатления от «Садов Гора», как называли городок в лесу земляне. Своё головокружение от первых дней жизни здесь, перетекших в пронзительное счастье любви… Но резко упавших в низину страданий и унижений, сменившихся потом размеренным, унылым и однообразным существованием, в котором ничего не происходило уже, ни хорошего, ни плохого. Красочный антураж уже мало что и значил в скуке будней, всё перетирающих в безвкусную кашу. Конечно, можно поставить рядом на столик искрящуюся вазу с душистым букетом, когда ешь эту кашу однообразного существования каждый день, но эта красота радует только глаза, а внутри всё телесное существо забито надоевшим пресным наполнением, повторения которого уже не хочется на следующий день. Но этот день наступает, и всё повторяется…

– Я говорила, Антон, не надо так. Это неправильно, это нельзя. Но он говорил, так нужно! Я говорила, нет! Но он был как железный, и уже не был таким добрым. Я не могла вырваться. Он закрывал мне рот рукой, потому что я кричала, и мне было больно…

– О, Надмирный Свет! – прошептала Нэя, – неужели Антон тоже такой? Ничего не объяснил, не подождал.

– Да. Я говорила, что это неправильно. Но он не слушал.

– Но что-то же он объяснил тебе? Зачем?

– Сказал, что это любовь. Что ему нужна моя любовь. Что я теперь жена, и он пойдёт, если мне надо, в Храм Надмирного Света. Попросит тебя, чтобы ты сшила мне небесное зелёное платье, а ему такую же рубашку, как принято. Что мы умрём в один день, и нас похоронят в этих одеяниях, но это произойдёт не скоро, больше ста лет мы будем жить и любить. Я буду рожать ему детей. Много.

– Тебе было ужасно?

– Нет. Мне всё равно было с ним хорошо. И я тоже люблю его давно. И то, что произошло, происходило в моих снах. И глаза его при этом уже не были похожи на родные, а были, как в той летающей сфере, когда он увидел меня в горах.

– А какие? – полюбопытствовала Нэя.

– Не знаю. Но такие, что я не могла сопротивляться.

– А потом? Что было потом? Всё повторилось?

Но Икринке стало стыдно своих откровений.

– А у тебя кто-то есть? – спросила она у Нэи. Ведь они же теперь были подруги, как сказала ей Нэя.

– У меня? – Нэя задумалась. Лицо утратило радостное выражение и словно померкло. Даже нежно – розовые скулы стали бледными.

– У меня был муж. Но он погиб. Сейчас я вдова. Совсем одна. Антон не лгал тебе. Он искал тебя очень долго. После той встречи в горах. Он мне говорил. Мы с ним очень дружны. Конечно, женщине нужна подруга для откровений. Не всё можно сказать мужчине. Некоторые вещи они не способны понять или принять. Будучи животными в своих проявлениях, они более ханжи, если хочешь. Маскируют свою более грубую природу якобы интеллектуальным отвращением к тому, к чему принуждают нас, нас же и обвиняя в низости по сравнению с собой. Но женщины, если они не развращены, не ущербны, всегда способны к тонкому пониманию многих вещей. Такой была моя мама, моя бабушка. Таковой была моя Гелия. Твоя мама. Ты будешь моей подругой, которой мне так не хватает. А я буду твоей старшей подругой, наставницей. Ладно? Ты тонкая и чувствительная, искренняя. Я такая же. Я буду помогать тебе в постижении сложностей нашей жизни, что необходимо молодой девушке, у которой нет мамы, нет сестры. Доверия заслуживает не каждый, я понимаю, но ты даже не представляешь, насколько я была близка с твоей мамой. Расскажи, что было дальше. Я помогу тебе всё понять.

– Когда всё повторилось, уже было иначе. Я поняла, что люблю его, и хочу того же, что и он.

– Ты счастливая, – сказала Нэя. – Ты отдала себя тому, кого любишь. Как это важно впервые. И не всем это дано. – Она ушла в своё личное измерение, и лицо изменилось, оно осунулось, и глаза стали плачущими, как у мамы, без слёз.

– Ты не любила своего мужа? – догадалась Икринка. Нэя не ответила, даже не услышав её. Но вскоре она вернулась в явь и опять улыбалась.

– Но я не хочу его быстро прощать, – сказала Икринка. – Я уйду. Я ему утром сказала об этом. Он страдал, но мне, понимаешь, это нравилось. Пусть он тоже почувствует всё.

– Ну, в чем он виноват? – засмеялась Нэя, – Ведь Антон такой милый. А девушки так уж устроены. Сначала принимаешь боль, а потом придёт счастье.

– Я не умею так быстро прощать. Я сказала, что мне не нужно его разноцветное богатство. Но он сказал, зайди хотя бы к Нэе. Она будет ждать. Вечером же я отвезу тебя в твою деревню, если ты такая злая и не любишь меня. Но он был так несчастен, когда говорил это.

– Тебе было его жаль?

– Ну да. Потом я прощу. Может быть.

– Как ты похожа на своего отца! – вырвалось у Нэи.

– Ты разве знаешь его?

Нэя ничего не ответила.

– Я не могу быть похожей на него. Я похожа на маму. Так говорят все.

– Не мучай Антона. Прости его. Сегодня же вечером. А я тебе всё объясню. Если честно, я думала, что Антон какой-то другой. Но он совсем мальчик, как был, так им и остался. Ничего не понимает. И как это он жил тут со своей … – но она замолчала. – Ты ведь знаешь, что у него была жена? До тебя?

Икринка кивнула.

– Тёмная история, – продолжила Нэя, – но одна женщина, моя хорошая приятельница из столицы, мне рассказывала. Её- ту, что была женой Антона, – в ранней юности её же собственная мать продала старому влиятельному вдовцу. Он оказался благороден, не только и похотлив, к счастью. Поэтому он и пристроил её в наш городок, в Академию. Она была умная девушка, но понимаешь, по сравнению с тобой всё равно, что придорожная трава рядом с цветком, украшением изысканного цветника за недосягаемой оградой. Подобных ей множество – везде и всюду. Похожих на тебя нет больше нигде. Ах! – произнесла Нэя и откинулась на спинку кресла. Её грудь показалась Икринке слишком выпирающей, не соответствующей чудесной и хрупкой фигуре. Она портила столь возвышенную женщину, уравнивая её с теми простецкими особами, коими была наводнена та самая местность, где и провела всю свою жизнь Икринка. Она уже в отрочестве поняла, насколько сильно эта особенность девушек и женщин привлекает парней и мужчин. И ей самой совсем не хотелось такого вот унизительного интереса к себе лично, поэтому свою грудь, едва та стала припухать, она воспринимала уродством, устранить которое было невозможно. Но хотя бы по возможности не подчёркивать её наличие, как-то маскировать. И какое было облегчение, что грудь не выросла чрезмерной. Как у бедняжки Нэи…

– Если бы я знала это раньше, как много я бы объяснила ему. Я бы рассказала ему всё. Как нужно уметь не обидеть девушку, – Нэя задумчиво изучала Икринку, время от времени отпивая напиток из своей полупрозрачной чашечки. – Но Антон, согласись, это же мечта любой девушки, – и Нэя заулыбалась ей по-родному. Искренне, без затаённых подтекстов. – Если бы мне в моей молодости встретился такой Антон. Но у меня уже не будет такой счастливой юности, как у тебя.

– Что же было у тебя?

Нэя опять ушла в своё печальное измерение.

– У меня был только первый раз, и не было потом продолжения. Прошло столько печальных лет, чтобы всё вернулось, так я подумала вначале. Только ничего не вернулось.

– Почему? Как же твой муж?

– Если бы была жива твоя мама, разве такой бы ты была? У тебя было бы всё. Платья, украшения, воспитание современной девушки. Умение общаться с молодыми людьми.

– Мама не хотела брать меня к себе.

– Пока ты была маленькой. А так, она очень хотела. Но не успела. Она всё подготовила, я знаю, к твоему переезду, так мечтала об этом. Но твой отец? Почему он не забирал тебя так долго? Никогда не баловал? Ничего не дарил? Почему допустил до такой бедности?

– Ему не было и дела до того, как я живу и во что одеваюсь. А дедушка меня баловал. Покупал мне то, что мне нравилось. Мы вовсе не были бедны. Мы жили лучше других.

– Кого это? Жалких провинциальных бедняков, что вокруг? Такое «богатство» было и у меня. Но всё познается в сравнении. Впрочем, счастье не зависит от богатства. Но я так мало видела счастливых бедняков. Вообще не видела, если откровенно. До счастья ли, когда ищешь каждый день свой скудный кусок? Когда не хочется и смотреть на обноски окружающих? И на себя, я думаю, они не склонны любоваться в редкие часы отдыха. Я так боюсь бедности, я готова сносить всё, лишь бы не возвращаться туда…

– Сносить всё? А что тебе так уж и плохо? В этом чудесном месте? Ты как попала сюда?

– Я? По протекции, разумеется. Я однажды выставляла свои работы в художественном салоне. Я понравилась одному человеку отсюда, и он предложил мне работу. Можно было не согласиться? Работы много, конечно. Клиентура капризная, придирок много, безвкусия и заносчивости тоже хватает. Надо всем угождать и терпеть. Это я и имею в виду. – Нэя поспешно ушла от своих подозрительных отвлечений в сторону. – Но, всё же, странно, при сказочных возможностях твоего отца ты жила где-то в глуши, на аграрной и бедной окраине. Бедный ты, заброшенный ангельчик! Я буду тебе вместо мамы. Хочешь этого? – и она прижала руку Икринки к своим губам, оставив на ней свою нежную розовую помаду, – Антон вернётся вечером, и мы с тобой будем целый день вместе. Ты рада?

– Да, – ответила Икринка. Женщина – цветок её покорила, несмотря на свой, всё же, чрезмерный бюст.

– Мы с тобой будем дружить. Я совсем одна, я так ждала тебя. Кроме Антона никто не любит меня здесь. Но он, понятно, любит как друг. Не как тебя. Я буду тебе, как и он, защитой. Ты приходи ко мне как к себе домой. Меня тоже столько тут уже обижали… – и у Нэи как у маленькой вздрогнули губы. – И мне некому было пожаловаться, – и она спрятала лицо в ладонях. Икринка была удивлена. Нэя показалась ей такой взрослой, уверенной в себе, и вот плачет, как и она сама только что. Захотелось её пожалеть. Она дотронулась до её воздушного рукава и погладила руку. Нэя благодарно отозвалась на её утешение и тоже погладила в ответ.

– Когда твоя мама впервые попала в столицу, она была такой смешной. Но всё равно потрясающей красавицей. Мой брат привёл её как свою однокурсницу к нам в семью. Тогда была жива моя бабушка, мой брат, мой жених Тон-Ат. Мы все стали воспитывать твою маму. Она выросла в горах, многого не понимала. Я ещё ходила в общеобразовательную школу, но лучше неё ориентировалась в нашей столичной жизни. Мы все так сдружились. Она стала мне родной. А потом в театральной среде она стала богиней. Твой отец был жуткий ревнивец. Он обижал её много раз. Да он всех обижает, он… Плохо иметь мужа-ревнивца. Вот мой муж, а им стал мой воспитатель Тон-Ат, он всегда давал мне свободу, верил мне. Поэтому, когда его нет рядом, я не могу забыть его. И заменить некем. Никто уже не защищает меня.

– Антон – ревнивец, как ты думаешь?

– Не похож он на ревнивца. Он добрый и доверчивый.

– Ревнивцы все злые?

– Не обязательно. Но лучше от них держаться подальше. Хотя как по молодости это и поймёшь? Тебе понравилось моё платье? Я придумала его, когда Антон сказал, что ты похожа на редкий цветок, растущий где-то на его далёкой Родине. Очень хрупкий и драгоценный цветок. Его надо беречь. К нему нельзя даже прикасаться грубой рукой. Антон такой мечтатель. А ты не знала? И я шила тебе этот домашний наряд всю ночь. Так торопилась подарить вам радость. Ведь он радовался, когда увидел тебя в этом платьице?

– Да.

– Я люблю дарить людям радость. Всем. Я твоей маме тоже дарила радость. Я ей сшила такое утреннее платье, что твой отец, увидев её в нём, сказал: «Ты похожа на ангела в этом наряде. Кажется, что ты собралась улететь в свой Рай. Кто творец»? Он очень любил твою маму в этом наряде. Видишь, он не был равнодушен к внешним украшениям никогда. Да он и сам любит, кажется, наряжаться, иногда… несмотря на полное отсутствие вкуса… А на тебя никакого внимания. Как это возможно? Я спросила у Антона, какая она твоя девушка? Он сказал, она не девушка, она мечта. Таких не бывает, но она есть. И я всё поняла. Ведь такой была и твоя мама.

– Отец плохо к ней относился. Дедушка говорил. Это правда?

– Дедушка так тебе говорил? Зачем он это говорил? Я не знаю этого. Твой отец ревновал, потому что сильно любил. Когда она погибла, он стал седым от горя. Не верь дедушке. У них могли быть свои мужские сложности в отношениях. Но твоя мама никогда и никому не жаловалась. Я тоже хочу быть как она. Гордой. Не жаловаться, не плакать. Но я не умею.

– Зачем мой отец искал тебя?

– Искал? Когда? – Нэя изумлённо уставилась на Икринку.

– Я помню. Он говорил маме, когда они приезжали ко мне. «Где Нэя? Скажи»! Но мама: «Нет. Не знаю». Он говорил ей: «Ты же знаешь, ты обязана открыть мне её убежище. Я не собираюсь сводить с нею счёты, поскольку прощу её сразу же». За что он хотел простить тебя?

– Когда же это было?

– Тогда. Я подслушивала всегда и подглядывала за ними. Да он и при мне спрашивал, когда мама играла с моей куклой, а он вошёл. Он спросил у мамы: «Разве Нэя шила наряд для куклы»? Но мама тебя так и не выдала. Он хотел тебя обидеть тогда? Нет? Он ведь живёт тут, я знаю. Ты сейчас видишь его?

– Да, – призналась Нэя.

– Не общайся с ним. Зачем он тебе.

Нэя не ответила ей.

– Не злись на Антона, – сказала она, желая уйти от темы, явно печальной для Икринки, потому что лицо той утратило ясность и весёлость при одном упоминании об отце. – Ты его полюбишь. Ты уже его любишь. – Нэя взяла её руку и ласково гладила, желая дать утешение и уверенность в разрешении всех её сомнений. – Необыкновенно-утончённая форма твоей кисти говорит о твоих немалых творческих задатках. Как жаль, что никто не развил тебя, как это было необходимо. Как жаль, что Гелия не взяла тебя в столицу к себе. Вокруг неё было немало одарённых людей, да и школа в столице дала бы тебе совсем другое образование, и потом…

– Я хочу домой.

– Куда? В свою маленькую комнатушку, за стеной которой вечно пьяный дедушка и бабушка, которой нет до тебя и дела? Или пыльные пустынные улицы за вашей оградой, где и за целый день, бывает, никто и не пройдёт?

– Ты всё знаешь?

– Конечно. Мама мне рассказывала. Что изменилось там сейчас?

– Но есть горы. Мы улетим. Там у меня друзья.

– Улетите? На чём? На дедушкиной выдумке? Он же фантаст. Сочинитель. А горы? Разве ты была там? Мама мне рассказывала, что там за стенами пещеры, где они жили, обитал только ветер, да вершины, уходящие в твердь, гудели иногда в непогоду, будто населяющие их духи стонали и плакали там. Бесконечные гряды, тянущиеся на необозримых пространствах. И почти никого. Только птицы, животные, и редкие нелюдимые беженцы. Ты хочешь к ним?

– Нет. Но там есть люди со звёзд.

– Но это чужие тебе люди. А Антон тебе уже родной. Он любит тебя. Я знаю. Я видела, как он изменился, как только увидел тебя там, у скалы. Кстати, – Нэя удивлённо посмотрела на Икринку, вдруг вспомнив об откровениях Антона про миражи в горах. – Так ты была в горах? Как это я всё забыла? Каким образом ты с дедом попала туда? Дед ходил с тобой в тоннели? Знаешь, как это опасно? Моя мама пропала в этих тоннелях навсегда. Дедушка придумал для тебя сказку о крыльях, твоя мама знала эти его выдумки. Он и ей говорил, что у него в пещерах есть сокровища и крылья птицы. Он же мог заблудиться и пропасть вместе с тобой! – Нэя некоторое время изумлённо, отчасти с опаской разглядывала Икринку, будто изумлялась её счастливому спасению, только сейчас поняв, какому риску подвергал её безумный дед. – Гелия говорила о странностях твоего дедушки. – Помолчав какое-то время, Нэя решила уйти от темы неизвестного ей Хагора. – Какое счастье, что ты теперь здесь. Понимаешь, Антону некогда было учиться любви. А то, что было в прошлом, это не было любовью. Ты сама должна учить его всему. Мы, женщины, учим мужчин любви, так как это надо нам. Они же грубые, слишком чувственные, часто нетерпеливые. А мы так устроены. Любовь ответная приходит несколько позднее, вначале только уступки. Увидишь. А Антон, он редкий, но у него есть один недостаток. Вернее, два, которые есть и его достоинства. Он слишком энергичный, сильный и темпераментный, а также красив и молод. Он, понимаешь, привык, что девушки сами его обольщают, сами стремятся любить. У него и нет искусства обольщения. Зачем оно ему? Будь он каким-нибудь корявым и шершавым, как коряга в лесу, он покорил бы и тонкостью речей и даром внушения. О, я таких встречала! Антон же привык к женскому вниманию, чрезмерному даже. Такие как он считают себя подарком судьбы для любой. Для чего ему и стараться? Коли он и так хорош? Ведь так?

Икринка уже улыбалась. Вкусная еда, сладкие напитки, добрая Нэя с цветами на своей голове, похожая на актрису из волшебного фильма, но живая и ставшая родной за полдня. Время, проведённое в её гостеприимном разноцветном жилище, казалось волшебным, всё погружало Икринку в атмосферу праздника. Она чувствовала себя в этом кристалле как дома, будто давно живёт тут вместе с Нэей, знает её, любит и верит ей.

– Какая ты добрая, красивая, лучшая после мамы, – призналась она ей во внезапно охватившей её любви к женщине, которую она не знала ещё утром.

– Да, – согласилась Нэя с её признанием, обладая и сама едва ли ни детским простодушием, – Я тоже вижу, какая ты хорошая и милая. Открытая душа. Ты дочка Гелии, и я чувствую тебя родной. Знала всегда, что мы с тобой встретимся. Я люблю тебя даже и вдвойне, потому что ты так похожа на… – и она не договорила, прикрыв свои болтливые губы.

– На маму? Так все говорят. Я, пожалуй, полюблю Антона, как и его изображение из овала.

– Ну вот. Умница. Ты всему его научишь. О каком овале ты говоришь?

Икринка промолчала, как-то сообразив, что Нэе это знать не положено, раз мама ей этого не говорила. Но Нэя уже и забыла о своём вопросе. Или её мало интересовал ответ. Как все чрезмерно разговорчивые люди она не всегда отслеживала ответы собеседника, задавая свои вопросы, увлекаемая потоком собственных дальнейших рассуждений.

– Вы вместе будете учиться любви. Это намного интереснее. А что я тебе и подарю! – и Нэя достала из красивой сумочки, усыпанной шёлковыми искусственными лепестками, маленький футляр, тёмно-синий в блестящих камушках. Раскрыв, она показала прозрачный голубой бутон – флакончик с духами и дала ей.

– Любимые духи твоей мамы.

У Икринки защипало в глазах от подступивших слёз, заболело сердце.

– Эти духи только мои и твоей мамы. Формула секретная. Изобрёл мой муж. Для меня и Гелии. Их больше нет ни у кого. Теперь они будут и твоими. У меня есть небольшой запас. Но они стойкие, их немного и надо, аромат способен держаться на коже, на ткани долго, очень долго. – Неожиданно сумочка Нэи опрокинулась, и из неё выпала маленькая плоская пластина. Нэя, увидев её, стала как каменная. Весёлость опять пропала. Икринка положила пластину на столик, ничего не понимая.

– Это что?

– Да так. Ерунда. – Нэя трясущейся рукой смахнула её в сумочку. Она опять словно провалилась в своё тёмное измерение, даже носик её побледнел и заострился.

– Ты вспомнила мужа? – спросила Икринка, по-своему объяснив её изменившееся лицо. Но Нэя быстро вернулась обратно, заулыбалась, закивала ей своими цветами.

Антон как главное лицо прекрасного нового мира

Когда Антон вернулся за нею вечером, из прозрачных дверей к нему вышла неизвестная девушка. Узнаваемым было только лицо, все так же похожее на вожделенный мираж. На ней было кремовое платье, невесомое и воздушное, в котором растворилось её тело. Ткань мерцала бутонами, вышитыми из прозрачных искр. Тонкий поясок обхватывал её узкую талию. Даже от волшебницы Нэи, Антон не ожидал такого. Икринка привычно, словно всю жизнь ходила в таких нарядах, легко сошла со ступеней террас и обняла его, даря ему примирение. На улице вокруг сновали люди, закончился рабочий день, и многие гуляли в окрестностях лесопарка. Были слышны крики молодёжи на спортивных площадках у корпусов общежития, играли и пищали дети возле своих затейливых конструкций. Всё здесь настолько было непохожим на мир, оставленный в прошлом. Он поцеловал её довольно неуклюже в самое ухо, в щёку, в подбородок, и лишь чуть-чуть прикоснулся к губам. Она уловила его запах, ставший уже знакомым, и от всего этого стало ей непривычно хорошо и томительно. За день, проведённый с Нэей, она успела соскучиться. Он был уже необходим, по-другому, чем тот из её овала.

Он взял её за руку, как в тот раз в их городе, и повёл гулять в лесопарк, чтобы показать обещанное озеро, окружённое цветущими зарослями со съедобными цветами. Он ничего не сказал ей о её новом аромате, но она чувствовала, что духи нравятся ему. Она не знала, что он узнал духи Нэи. Время от времени он наклонялся к её волосам и тонул в них носом.

– Ты мой Лесной Ангел, – повторил он на своём неизвестном певучем языке, который она не знала, но понимала, о чём он ей сказал.

Едва она вышла из сиреневых зеркальных недр кристалла Дома моды, девчонки, сидящие в цветниках как отдыхающие бабочки, притихли, не узнав её сразу. Это видение, словно одетое в лепестки цветов и будто осыпанное блёстками росы, сошло со ступеней их храма красоты в объятия «Каменного Красавчика». Нэя сияла в дверях, сама тоже похожая на цветок, даже на букет цветов, но в отличие от Икринки, она сияла счастьем, отражённым от счастливых влюблённых. Эти служительницы «Мечты», не исключая и Эли за столиком, поедающей сладости, не могли понять радости хозяйки, отдающей своего красавчика в руки неизвестной девушки. Все они считали Антона любовником Нэи. Сладкие крошки посыпались из безмолвно раскрытого рта Эли на её подол. Нэя продолжала сиять, как будто сама стала невестой, с материнской нежностью во взгляде провожая удаляющегося в глубину леса влюблённого, что было всем очевидно, «Каменного Красавчика» с другой, никому тут неизвестной, провинциальной обесцвеченной дылдой. Такую оценку дали они Икринке, обсуждая её между собой. Поскольку она была высокого роста, светловолосая и светлоглазая, что не считалось красивым по стандартам Паралеи. Скорее, это воспринималось как природный изъян, встречающийся иногда у мутантов, вроде тех же рыжих или розоватых волос. Такие женщины нравились, конечно, некоторым чудакам и баловням из аристократических заповедных рощ, избалованным и пресыщенным. Так ведь и «Каменный Красавчик» был мутантом, несмотря на свою неотразимую мужественность. Завершив своё обсуждение подобным образом, девчонки успокоились и занялись своим делом. Или бездельем, как Эля. Сама Эля, так же бывшая мутантом в их представлении, не принимала в оживлённом разборе чужих достоинств и недостатков участия. Она вздыхала, не прислушиваясь к возбуждённому полушёпоту девчонок-моделей, собирала крошки на своём подоле и завидовала чужому счастью, упорно обходящему стороной её и Нэю. Нэя, во мнении подданных её красочного королевства, тоже был странной со своей ненормально окрашенной радужкой глаз. Тоже мутантом.

В тот вечер и произошло первое открытие его как человека, который ей нужен. Был уже забыт улыбающийся мальчик из овала, подаренного мамой. Она смотрела на его прекрасный подбородок, шею, губы, всё это было не просто красиво, а надёжно, и будто принадлежало ей всегда. И она всегда любила его. Даже его светлую рубашку, выделяющуюся на фоне уже сумеречного леса, тоже всегда знала и любила. Её спящие чувства, раньше обитающие лишь в глубинах её снов и мечтаний, просыпались для жизни в реальном мире. Прикосновения его рук были остро ощутимы и давали пронзительную радость и телу, и душе. Он увлекал её всё дальше от редких уже людей, от пешеходных дорожек куда-то в тёмно-фиолетовую глубину засыпающего леса, уже почти дикого тут. И Икринка знала, понимала, что там произойдёт, и сама уже хотела, чтобы всё повторилось…

Отец как одно из лиц нового, но настолько ли уж и прекрасного мира?

– Шеф, – Антон несколько замялся. – Я был у Арсения Тимуровича в «ЗОНТе», но он сказал, что вы надо мной теперь больший глава, чем он. У меня новая лаборантка из провинции. Я, вроде, ещё работаю наверху, но получается, у меня теперь два шефа. Он велел вас тоже поставить в известность. Она из местных жителей, а работать будет в нашем «ЗОНТе». Вы как? Я её проверил.

– Мне всё равно. Если контроль пропустил, что спрашиваешь? От поисков миража отказался? И правильно. Жить надо реальностью, какая она ни есть.

– Шеф, не могу сказать, что это обычная девушка.

– В чем её необычность?

– В ней самой. Она не как все тут. – Разговор происходил в подземном городе в их Центральном отсеке, в холле для совещаний. Но «отсек» – слово было условное. Это было огромное помещение, как вестибюль их подземного тренировочного зала или бассейна.

Стол, за которым сидел Венд, и был похож на бассейн, залитый ярко-синей, но твердой кристаллической водой, поднятой на более чем метровую высоту над уровнем пола. В синей блестящей поверхности отражался такой же синий потолок, их земное небо по виду. Это был их храм, их сакральный центр, только для землян. Местные ничего не знали о подземном городе. На поверхности у Венда был тоже свой сакральный центр поменьше, для местных, похожий на сказочную пещеру. Но та пещера, хотя и меньших размеров тоже впечатляла. Она казалась и впрямь святилищем, так высокомерен был Рудольф с теми местными. И, казалось, сама атмосфера там была заряжена неким величием, как в храме, намоленая всеми теми, кто туда входил.

Антон хмыкнул, вспомнив, каким бесстрастным идолом Венд принимал там посетителей сверху или работал с ними. Здесь он был проще. Он был естественным. Но там в нём просыпались комплексы древних властителей, и он явно мнил себя полубогом. Все земляне замечали это, и только недоуменно взирали на излишнее великолепие той пещеры – храма, штаба-кабинета, чем ещё было то служебное помещение?

Рудольфу многое позволяли и прощали тоже. Невероятно деятельный, волевой, энергичный и проницательный, он для тех, кто внизу, был их всеобщим космическим отцом. Он один умел вращать эту подземную махину, тайное продолжение ЦЭССЭИ в недрах планеты и в горах. Всё контролировать и за всем следить. Он был без преувеличения мозг их сложного муравейника внизу, и отчасти вверху. За его прямоту и искренность ему прощали грубость, чрезмерную жёсткость стиля управления в сочетании с потребностью всех подавлять. Венд был для Антона сложным человеком, чьих тайн и глубин он и не пытался постичь. Зачем ему это было нужно? Понимая его к себе расположение, Антон испытывал ответную привязанность и старался говорить ему всё, что его заботило или было непонятно.

– Очень странной была наша первая встреча, – начал Антон, – она стояла на скале, над самой пропастью, а к той скале не было дорог. Как она там оказалась? Мы с Олегом хотели её спасти, взять к себе в аэролёт, но она исчезла, пока мы делали облёт. И вот я вижу её на вокзале. Тот «гомункул», как вы его обозвали, Хор-Арх, »Знахарь», я же вам о нём всё рассказывал в отчёте, он не явился. Вы тогда не спросили ничего о результате встречи, забыли, ну я и не стал напоминать. Думал, мало ли, розыгрыш чей-то. Хотя и странный, согласитесь. Я познакомился с девушкой, проводил её до дома, мы ехали на поезде. Никогда не ездил в таком прикольном виде транспорта, провинцию поглядел.

Венд напрягся. Лицо, бывшее до этого скучающим, стало заинтересованным, ожило. Глаза смотрели, не мигая.

– Она как выглядела? – Во взгляде вспыхнуло нечто, что Антон определил бы как растерянность на грани потрясения, и лицо его стало моложе, понятнее, ближе от прорыва живой эмоции, стало мало похожим на маску всепланетного властелина, что он разыгрывал только что больше по привычке.

– Мираж, – сказал Антон вполне глупо. – Нереальная, но реальная девушка из плоти и крови.

– Крови? – удивился Венд, – видел кровь, что ли? – Нелепая фраза не иначе была тоже от растерянности. – Опиши её.

– Светлые струящиеся волосы, фигура узкая, стремительная, высокая. Но глаза, понимаете, они не местные, не тёмные, а прозрачные и светлые. Умные и печальные.

– Как могла она быть в горах?

– Не знаю. Может там был мираж? Она же живёт в провинции. То есть жила, сейчас живёт… – Антон замолчал

– Где? – спросил Венд, – договаривай! С кем жила в провинции? И в какой провинции? Их четыре. А глаза у местных бывают и светлые, но редко. Я встречал. У Нэи, например, забыл какие? Продолжай, живёт, ну где?

– Живёт у меня. А где ещё? Работает в моей лаборатории. Провинция – Северная. Жила с дедом – пьяницей и со странной весьма женщиной, как бы и бабушкой, но молодой и слегка сдвинутой. Ну так, совсем слегка.

Венд подался вперёд. Глаза стали почти ошарашенными и ещё больше расширились. Было заметно, он плохо владел собой.

– Скажите, Рудольф, а на нашей базе жила раньше земная женщина с ребёнком?

Рудольф опустил глаза в синюю глубину стола, словно что-то там разглядывал. Потом поднял глаза и уже бесстрастно сказал:

– Нет. Никаких наших женщин с детьми не было на Троле уже давно. Ты же это знаешь. Что за вопрос?

Но Антон уловил, Рудольф поставил в себе психологическую защиту, экранировался против него. Вопрос задел его настолько сильно, что он предпочёл скрыть свои чувства.

– Была, не была, что в этом теперь? – как-то вяло продолжил он. Окончательная уже мысль-прозрение всплывала из отуманенного в последние дни и полупьяного от любви ума Антона, но было это столь невероятно, что он сопротивлялся её всплытию из глубины сознания на поверхность, стать ей, наконец, чётко определённой. Словно это могло отменить сам факт, уже в провинции переставший быть только догадкой.

– То-то я смотрю, у тебя плавающее какое-то состояние в последнее время, как будто у тебя сотрясение мозга. Я зайду к тебе в лабораторию. Иди. Она сейчас там?

– Да, кажется…

– Что значит «кажется»? Она что мираж? Или реальная?

– Она реальная, но я не знаю, где она в данный момент. Я пока не гружу её работой, ей же надо осмотреться, привыкнуть…

– Чтобы через час был на месте. И она! Там осмотрится, – сказал шеф официально и сурово.

Икринка валялась на диване в холле и грызла орешки, бросая шелуху за диван, аккуратисткой она не была. В холле валялись её новые платья, которые она примеряла, не подумав их потом убрать. На ней были лишь трусики в кружевном шитье. Нэины изыски, в которые она обрядила его провинциальную дикарку, поражали его настолько, что даже сейчас он забыл о распоряжении строгого шефа, приникнув к её маленькой, русалочьей своей полупрозрачностью, груди. Она обняла его со страстной готовностью, но Антон опомнился.

– Быстрее одевайся! Шеф придёт в лабораторию знакомиться!

– Шеф? – спросила она, безразличная к самому факту появления некоего шефа, но раздосадованная тем, что этот «шеф» помеха их любви. – Он какой? Злой? Старый?

– Не старый. Но суровый. Может тебя и напугать. Но ты не пугайся. Я же с тобой буду.

– Я, чтобы боялась тут кого-то? – тон был высокомерен, и это удивило его. Завязав свой пушистый хвост на макушке ярким шарфиком, она ещё и приколола сбоку блестящую заколку. Всё это черпалось в закромах Нэи. Она наряжала её как свою любимую куклу. Или у этой женщины проснулся невостребованный материнский инстинкт. Но Икринке неожиданно игры в маму-дочку пришлись по душе. Хотя и разница-то у них десять лет всего лишь, если не меньше.

– Там в лаборатории тебе надо будет надеть на себя униформу. Так тут принято. Такой серебристый халатик. Он нужен для официоза. Понимаешь? Все обязаны проходить визуальный контроль у того, кто заведует режимом секретности. Без этого в «ЗОНТе» нельзя. В других местах можно, но это режимный объект. Тут не может быть случайных людей.

Они успели вовремя. Хотя Икринка умышленно возилась и тянула время, изводя Антона. В пустой лаборатории они стали целоваться. Венд возник, как привидение, бесшумно. Открыв панель-вход, он стоял и таращился ослеплённым филином.

– Что это значит? – спросил он с диким каким-то выражением в глазах. Мимика у него всегда была под контролем. – Ты откуда, Чудо Вселенское? – Антон отметил его грубое «ты». Она небрежно пожала плечами, не удостоив его ответом. Он прошёл в лабораторию и схватил её за плечо.

– Как посмела?! – и с бешенством воззрился на Антона. – Ты как посмел, блудный кот?

– Что? – опешил Антон от его оскорбления. Они перешли на русский язык. – Моя новая лаборантка. Это моё право. Меня та не устраивает.

– Без моего ведома? С ума, что ли, сошёл? Где нашёл её?!

– Да я всё проверил. Её жетон в системе контроля. Она…

– Где нашёл её?!

– Но ведь многие берут себе девушек для работы, даже из-за стен…

– Для чего? Для какой работы?

– Она лаборантка, к чему вы оскорбляете её и меня? Она поступит в Академию. Или у меня меньше прав, чем у остальных? Я же не штрафник.

– Прав на что?

– На лаборантку. Я всё проверил. Она безупречна в том смысле, что… служба безопасности не наложила «вето».

– Почему я не знал?!

Антон не выдержал. – Шеф, я не понимаю. В чём дело?

– Проверил он! Проверяльщик! Я вижу по твоим глазам, как ты проверял!

– А что? Запрещено? У нас монастырь?

– В Академию она поступит! Да она читать толком не умеет!

– Вы проверяли это?

– Чего мне проверять? Если ты всё проверил, проверяльщик! Ты уже тут главный!

– Но вы же сами послали на вокзал, а я…

– Ты как её нашёл? Где?

– Я же говорю, на вокзале, а там она.

– Какого чёрта лысого она была на вокзале? И при чём тот земляной гриб был, Хер Арх? – Разговор был бессмысленным. Ярость шефа озадачила. «Сам ты лысый чёрт»!

Икринка прошла мимо Рудольфа к открытому входу из лаборатории. Возникло чувство, что Венд хочет её ударить. Из его глаз сыпались зелёные искры гнева.

– Я сам её проверю, – сквозь зубы сказал он и вышел за нею следом. Антон смотрел, как они направились в сторону выхода из самого здания. Остановились, и он схватил её за плечо, но она стукнула по его руке и пихнула в грудь. Подобно внезапному вихрю Рудольф вымел из головы Антона все мысли. Он ничего не соображал в данный момент, впервые попав под его свирепый гнев. Рудольф не любил самодеятельности, но не в таких же мелочах? Вскоре Икринка вернулась, как ни в чём ни бывало.

– Почему он орёт на тебя? Как смеет? – спросила она. – Почему ты позволяешь? Ты его слуга?

– У нас нет слуг. Он мой, ну, как это… не главный, но начальник.

– Но не надо мной, – сказала она, – мы ведь не лезем в его жизнь, пусть и он не лезет. – Она прижалась к нему лицом. Рудольф опять отворил панель и молчаливо стоял, глядя на их объятия.

– Может, дотерпите до дома? – спросил он, – отложим объятия. Пойдём со мной!

– Нет, – ответила она, – я останусь с ним. Мне некуда уходить. Антон мой муж. Нэя шьёт уже мне небесное платье для ритуала. Мы пойдём в Храм Надмирного Света.

– Какого на хрен «Света»? Он землянин, зачем ему ваш дикий ритуал. Хотя, конечно, он там скоро будет постоянный клиент по покупке местных жен. Ему и скидочку жрец даст, как постоянному покупателю. Ты знаешь, что он вдовеет? А ты, неутешный вдовец, – обратился он к Антону на русском языке, – что в «кристалле любви» никого не подобрал, подходящего по своему размеру? Они же там жужжат как пчёлы, не знают, кому медок свой предложить. Чего тебя понесло в такую глухомань?

– Ну, если вы там всех перемеряли на себя, то куда уж после вас и лезть. Да я и не люблю обноски за другими на себя примерять.

– Любишь, любишь. Девку ту первую после старика из их влиятельного сословного уровня на себя натягивал, Голобокую свою. Все это знали, откуда она была, и ты знал. Но пребывал в плену земной этики, не понимал их зачумлённого мира, не брезговал ещё, чистенький был, мамин сынок. Хорошо, что теперь во всём разобрался. К чистейшему источнику припал.

Рудольф подошёл к нему вплотную. Антон старался смотреть прямо в его глаза. В них пугающе быстро расширялись зрачки, как у кота в полумраке. Было удивление, но ответной агрессии Антон не чувствовал. Её и не было, не смотря на дикую и пошлейшую ругань Рудольфа. Он никогда не видел раньше, чтобы от вспышки злобы у людей так менялись глаза. Но взгляда он не отвёл. Рудольф развернулся и ушёл.

– Он тебе кто? – спросил Антон, понимая нелепость своего вопроса.

– Он? Мой отец.

– А ты жила там? В той глуши?

– Ты же видел.

– И что? Сейчас ему что за дело до тебя? Если до этого дня до твоей жизни ему не было этого самого дела?

– Он уже давно зачислил меня в эту вашу Академию. Я сама не хотела тут жить. С ним. Я его не люблю. Он чужой. А ты добрый, родной. Он оскорблял тебя?

– Да не то чтобы. Нормальный процесс, знакомство с мужем дочери. Всё же объяснимо. Он не ожидал. Отцовская ревность. Может, и беспокойство за твою участь. Так твоя мама – это речная лилия?

– Кто это «Лилия»? Мою маму звали Гелия.

– Почему ты не жила с родителями?

– Где? Мама не жила тут. Он не разрешал ей брать меня к себе. Он считал, что она жила в «вертепе». И мне там не место.

– В «вертепе», это где?

– Она была актриса. И она была подруга Нэи.

– Нэи? А Нэя никогда об этом не рассказывала. О том, что была актрисой, что у Рудольфа была ты, дочь. А горы?

– Дедушка был горец. Раньше жил в горах. Он брал меня с собой.

– Но как? Туда нет дорог. Здесь же нет авиатранспорта.

– Это не моя тайна. Он знает много, чего не знаешь ты и Рудольф.

– У вас есть тайные лабиринты? Я слышал об этом.

– Может и есть. Это не моя тайна.

– А ты знаешь, что Нэя стала возлюбленной твоего отца?

– И что? Но мне она этого не рассказывала. Я тоже не буду с ней откровенничать. У меня спрашивает, а сама не рассказывает ничего. Как же может она его любить? Бритоголового, грубого, вечно хмурого. Он бил маму и, наверное, будет бить и её. Он не может быть ничьим возлюбленным. Дедушка говорит, что он сверхчеловек, киборг, и не ведает любви. А Нэя глупа. Если у женщины такая грудь, она и не может быть умной. Сю-сю, вот она кто. Тупая, плаксивая самка Сю-сю: «Ах, я тут одна, меня никто не защищает. Меня обижают»! – Икринка с остервенением высмеивала Нэю, которую стало жаль Антону. – И ещё не так обидит. Это ещё только медовое начало. Он её ещё насадит на вертел над костром своей любви. – Она своей злой язвительностью так напоминала отца, что и не верилось, что это говорит нежная молоденькая девочка. Он не мог знать, что она воспроизводит и слова и отношение своего деда к родному отцу. Даже его интонацию она воспроизводила с невероятной точностью. От того и были её речевые обороты столь странными для юной и только что покинувшей неразвитую провинцию девчушки. Антон закрыл её губы своими губами, заставил замолчать. Она была хороша даже в своей ругани. Но всё можно было оправдать и списать на потребность в психологической разрядке. На инерцию гнева, который она не могла излить на отца, пока он тут метал свои молнии, а она молчала. Пока Рудольф был здесь, он, казалось, своим бурным психическим выбросом заполнил весь объём лаборатории, и она не могла вставить и слова, но потом она отыгралась на той, которая не была перед ней ни в чём виновата.

Верни своё прежнее лицо…

Все деревья в лесопарке утратили свою первозданную, юную кружевную нежность, они побагровели, стали гуще, стали пыльными, изъеденными насекомыми. И только его дерево удивляло, оно всё так же шуршало бело-розовым свадебным нарядом за зеленоватой, промыто-хрустальной стеной. Каждое утро, просыпаясь, он кивал ему и даже махал ладонью. Оно радостно скреблось по стене. А сегодня с утра пошёл дождь. Не затяжной, как местной условной зимой, а краткий, летний. И дерево, избиваемое струями косого ливня, будто просилось к ним внутрь.

Просыпалась она, и он не верил, что это возможно, и она рядом, и не исчезает как раньше в неведомых измерениях другой стороны жизни, в снах, где ныряла и плескалась и столько его мучила своей неуловимостью. Она не закрыла глаза, словно и сама удивлялась своей реальности, перестав быть миражом. Взгляд был удивлённо застывший. Он закрыл ей глаза своими губами…

– Когда ты спишь, ты становишься прежним, – сказала она.

– Каким?

– Нежный милый и ясный мальчик.

– А сейчас? Я что старый, немилый и совсем тебе не ясный? Откуда ты можешь знать, каким я был?

– Ну, – она трогала лоб, рисуя на нём загадочные знаки незримого письма, – я думаю, что ты был всё же несколько иным раньше. Ты часто что-то говоришь на неведомом языке, певучем. Но я его понимаю. Это язык твоей Родины. Лицо каждого человека неизбежно заносится изо дня в день, как бы частицами времени. Прежнее лицо, его выражение, тонет, появляется другое. Они как невидимые маски наслаиваются друг на друга. Но иногда твое прежнее лицо вдруг всплывает, и я вижу тебя прошлым. Ты много страдал? – не то спросила, не то утвердила она.

– Ясновидящая ты моя. Как можно жить человеку, не страдая временами?

– Как люблю я твоё прежнее лицо. Почему ты не достался мне тем, другим?

– А сейчас я урод?

– Да нет. Не о том я. Твоё лицо стало как камень. Твёрдое, чёткое, но жёсткое. Очень красивое, но было нежное, мягкое. Оно было будто из другого мира. А сейчас ты, как все те, кто рядом.

– А какие все?

– Все спрятанные. Закрытые. Верни мне своё прежнее лицо, если любишь меня, – сказала она глупо.

– Как? Я не знаю, как это сделать. И какое оно было, прежнее? Всегда я был таким. Не настолько я долго жил, чтобы измениться радикально, как ты говоришь. Если, конечно, не иметь в виду моё детство.

– Да нет. Но три года, чуть раньше, ты же был другим.

– Почему три года? – Антон встал.

– Я хочу тебя другого. Того.

– Где же я возьму себя другого? – он всматривался в её лицо. Оно было умоляющим.

– Я люблю того, который был, – она испугалась и поправила себя. – Но тебя тоже люблю, потому что тот, другой, он в тебе. Но ты его прячешь. Прячь от других, если так нужно. А от меня не прячь. Будь прежним.

– Каким я должен быть? – злился он, – я таков, какой есть. Я не понимаю тебя. Я не волшебник, я не умею менять своё лицо. Я даже не понимаю, что тебя не устраивает? Скажи. Я попробую измениться. Тебе не нравится, как я люблю тебя? Тебе разве плохо?

– Нет. Мне хорошо.

– Почему три года назад? Ты была тогда ребёнком. Как бы мы встретились? Да и откуда ты знаешь, что я был другим?

– Я умоляю, стань прежним.

Это было невыносимо!

– Ну, каким, каким прежним?

– У тебя из глаз шло сияние, ты был человеком со звёзд, ты улыбался как Ангел.

– Со звёзд? Кто тебе это сказал? И не был я никогда ангелом. Что за блажь?

Она отвернулась от него и зарылась в плед с головой. Он ушёл варить кофе. «Она же местная. У них свои причуды», – думал он. И решил совершить давно заброшенную пробежку по лесопарку.

У основания холма, у самого выхода идеально выровненной дорожки из лесного массива к жилому и густо заселённому району города, спустившись с террас, стояла Нэя, вся в белоснежных оборках, как облако, опустившееся в цветники. Она махала ему рукой, и он подбежал. Они вместе поднялись на верхнюю террасу. Но на столике не стояло чашечек. Нэя и сама перестала соблюдать их утренний ритуал приёма не только целебных, а к тому же и вкуснейших напитков, и Антон ощутил, что соскучился по их вкусу.

– Угости, – попросил он, – своим напитком здоровья и счастья.

Нэя пригласила его внутрь. Но не провела к себе, а посадила его в холле показов в кресло, в которое Антон еле втиснулся, а сама дала распоряжение Эле всё приготовить на две персоны. Нэя, как и прежде, не скрывала своего любования Антоном. Хотя в глазах её была поволока грусти, и она перестала улыбаться так радостно, как прежде.

«Вот уж точно, её прежнее лицо где-то утонуло в песках времени», – хмыкнул он сам в себе. Улыбка была скорее данью их дружбе. Что же произошло там, в служебном отсеке шефа? На что ужасное намекал Олег? Если у Нэи и шефа уже были, хотя и странные весьма, но вполне определённые отношения? Или у них всё оборвалось, так и не успев по-настоящему начаться.

– Рудольф знает о вас? – Нэя спрятала глаза, будто само произношение его имени уже изобличало её в чём-то непозволительном.

– Знает. Да ему-то что? Он, кажется, и не был озабочен её судьбой. Нэя, мы так хорошо дружили с тобой. Ты была мне тут самая близкая после Голубики. Что с тобою происходит сейчас? Ты изменилась. – Антон открыто взглянул в её глаза и увидел в них застывший плач. Казалось, не осталось и следа той ошалелой её любви к их насмешливому шефу, какая была явлена ею во время его столкновения с Рудольфом в лесу у поваленного дерева, у дорожки, ведущей к её райским цветникам. К её столику под тентом, где дымились утренние чашечки с напитком из неведомых плантаций, из цветов, дающих человеку юное обострение всех чувств.

– Антон, всё же кончилось…

– Не начавшись?

– Что теперь и говорить. Зато у тебя теперь наконец-то счастье. Но здесь такая замкнутая жизнь, эти люди столь немилосердны. Ты не знаешь, не слышал, что они говорят обо мне?

– Нет. Зачем мне. Я с ними не общаюсь на подобные темы.

– А вдруг и о ней будут? Будут обзывать, смеяться в лицо?

– И что? С ними нужно всё согласовать?

– Нет. Что ты! Я не о том. Но ты правильно решил пойти в Храм Надмирного Света. Ей же по любому будет непросто тут, как и мне. Она другая, чем они. Он открытая, искренняя, она без скорлупы, в которой живут почти все. Каждое недоброе слово оставляет шрам в душе, больно. Конечно, кто посмеет её тут и тронуть. Но и меня не трогают, а языки брызжут ядом. Хочешь, я буду учить её умению держать себя, этикету, умению одеваться, быть выше их злых предрассудков?

– Конечно, – согласился Антон, – ведь я не знаю ваш мир так, как это нужно.

Его согласие ей польстило.

– Ты не знаешь, Антон, как много я знаю. Я воспитывалась в высшей касте нашего мира, я не сразу оказалась внизу. Я не простолюдинка, я говорю это не в смысле их унижения, а в том смысле, что я не груба и развита. – В её лице проступила полудетская гордость, и она стала словно ещё тоньше и нежнее на вид. Она была невероятно привлекательная и утончённая. И Антон не мог ни любоваться ею, хотя и с долей некоторой, совсем не обидной, внутренней усмешки над её гордостью, над её кастовым и забавным высокомерием.

– Ты не хотел бы, что бы она иногда демонстрировала мои модели? Это придаст ей уверенности, шика?

Антон улыбался её наивности. Отдать Икринку в её «театр марионеток», как величал его шеф? О кристалле Нэи все знали, как о месте, где обитают доступные девушки, и многие ими втайне пользовались.

– А ты не думаешь о том возмездии, что падёт на твой Дом Моды со стороны строгого блюстителя нравственных норм – нашего Руда Ольфа? – спросил он, уже не скрывая насмешки, – если он узнает, что его дочь чего-то тут демонстрирует? Он же сроет этот холм и сравняет вас с почвой и камнями. Нэя! Это же наивно.

– Он? Блюститель каких-то там норм?! – воскликнула она гневно, – это он-то? – Её глаза ярко блеснули. – Да он их главный нарушитель! – но она быстро осеклась. Цветочная фея имела, оказывается, способность не только мило щебетать и порхать, даря всем нежнейшие улыбки, но и гневаться. На что вот только?

– Он и слова мне поперёк теперь не скажет, – сказала она по прежнему гордо, даже презрительно по отношению к отсутствующему Венду, – что он мне теперь?

– Ну, успокойся, я и не хотел задевать твоих больных мест. Я так, – сказал он примирительно

– Прости, Антон, – отозвалась Нэя, став опять изысканной и деликатной, – я не хотела тебя покоробить. Но как-то сорвалось. Мне показалось, что Икринка будет рада любому занятию. Может научить её шить?

– Она будет учиться в Академии. Зачем ей твоё шитьё? К чему?

– Ах, Антон, она совершенство! У неё блестят глаза, играет румянец, когда она видит мои коллекции. Женщина всегда остаётся женщиной, как ни держи её в чёрном теле. А отец держал именно что в чёрном теле. Почему, Антон? Столько лет, время самого становления будущей женщины, он держал её на пустынной окраине, не образовывая никак? Что мог ей дать весьма странный дедушка? Отрешённая от мира бабушка? Если бы она была рядом со мной, я научила бы её многому. Но и сейчас ещё не потеряно это время. В ней столько врожденного изящества движений, будто она и не росла в убогой провинции, а в роскошном дворце. По сравнению с моими побирушками по чужим столам здешних нестойких семьянинов. Их обучали танцам и пластике с детства, но она порождение высшего хрустального мира в сравнении с ними. Ты не знал, что я беру этих ломак из школы танцев? Эта школа принадлежит дочери подруги моей бабушки. Перешла к ней по наследству. Поэтому они и умеют профессионально выступать. Мало кому из них удаётся устроиться, и большинство остается внизу, короче в ничтожестве. Никому они не нужны со своим умением. Я так устаю от них. Вот, думаю оставить эту затею с показами, только шить и всё. Мою «Мечту» воспринимают как дом какой-то продажной любви! Потому что девчонки дают к тому повод. А я им не надзиратель. Я не обучена совать нос в чужую личную жизнь. Ты знаешь, Антон, как грустно мне временами видеть Икринку. Я думаю при этом о её прекрасной матери, и мне становится настолько тяжело…

– Ты знала её мать?

– Да откуда! – вспыхнула она, не умея совершенно лгать. – Но если бы её мать не была столь и прекрасна, откуда бы взяла Икринка свою изысканную красоту? Не от этого же грубияна с его горой мышц и безумным нравом дикого животного! – опять выпалила она гневно. – Мы подружились с нею, Антон. Мы родственные души. Ты ведь не будешь препятствовать нашей дружбе?

– Нет.

– Я люблю всё прекрасное, красивых людей, добрых, отзывчивых. Люблю дарить людям счастье, которого всем не хватает в этом печальном мире. Не то что некоторые грубияны, – и она по-детски задрожала губами, она была готова расплакаться, уязвлённая неведомым обидчиком. Хотя обидчик был Антону хорошо знаком. Было не совсем ясно, что у них произошло, но, в конце концов, их ссоры, их любовь – это их дело.

– Возможно, ты его простишь.

– Да никогда! С ума ты сошёл! – произнесла она и гневно и несдержанно. А ведь была она добрейшим существом, насколько сумел изучить её Антон.

– Если бы ты знал, Антон, какие тайны хранит моя душа, – и Нэя наивно указала на свою пышную грудь. В последнее время она сменила свой стиль, вызывающий к ней всеобщее внимание. Платье было закрыто у самого горла. Она теребила тончайшее кружево точёной рукой, также закрытой до запястья. Лицо оставалось обиженным.

Милая девушка принесла поднос с напитками и фруктами. Не смотря на мутную репутацию своих девчонок, Нэя их оберегала, пытаясь по возможности их устроить и здесь. Но она не была всесильна. Они были сформированы миром, из которого сюда прибывали и тащили за собою очень часто шлейф неблагополучия, от которого были спрятаны люди в «Садах Гора». И местные люди не хотели прощать Нэе выходок её девиц, в которых она не была виновата. Её считали тут владычицей гнезда разврата, те женщины, чьи мужья грешили против семейных устоев. Всё это, разумеется, происходило вне стен её чудесного и зеркального кристалла, в котором всегда царили чистота и ароматный уют. Но вина была на ней, только на ней, считали оскорблённые обывательницы.

– Какие шедевры мне удавались иногда, Антон, – смакование цветочных утренних напитков вернуло ей успокоение, она мило улыбалась. Произнося его имя столь часто, Нэя словно упивалась его звучанием. Возможно, в этом была скрыта её несостоявшаяся попытка оторвать себя от влияния мощной гравитации Рудольфа, её прошлая тайная мечта полюбить его, Антона. Антон это всегда понимал, но он искренне забыл об этом, когда возникла Икринка.

– Я постараюсь и на этот незабываемый для вас раз. Однажды я сшила платье, признанное непревзойдённым на столичном конкурсе. А я была тогда совсем девчонкой. Я думаю его повторить для Икринки. Потом же меня вдохновляла непревзойдённая по таланту и красоте женщина. Её волшебное лицедейство, как и она сама, были уникальны. Мир опустел без неё. Она была, конечно, невероятно требовательна, и ей было непросто угодить. Никому не удавалось, а мне удалось! Она в то же время была и добра, как и положено ангелу. И вкус был дан ей свыше, Надмирным Светом, не иначе. Можно сказать, что я училась, работая на неё. Но эта работа была сродни празднику, она ценила моё творчество. Иногда она забывала мне платить, но я никогда не напоминала ей этого. Это же происходило не от жадности, а от её рассеянности.

И Нэя взглянула в глаза Антона, который всё понял и вспомнил о деньгах, доставая их комом из кармана шорт. Она брезгливыми пальчиками взяла их, расправила, после чего уже не прикасалась к еде. Убрав их в сумочку, она долго вытирала свои пальчики, глядя на которые трудно было и поверить, что они принадлежат труженице, какой она, без сомнения, была. Она перевела дыхание от самовосхвалений.

– Ты не считаешь меня жадной, Антон? Но я обязана думать о своём будущем, увы, таком неопределённом. У меня никого нет в этом мире…

Надо было вставать, а уходить не хотелось. Нэя убаюкивала его своим голоском, думать ни о чём не хотелось. Или же он не выспался на самом деле.

– Я вот думаю, как воплотить тот старый замысел в новое платье. Я хочу показать тебе эскиз.

– Для чего мне?

– Для вашего брачного ритуала, конечно.

Она удалилась, но вернулась быстро с красочным рисунком. Он увидел платье, на котором камнями были вышиты земные созвездия. Он замер. Случайное совпадение? Ведь на Троле не могло быть подобных конфигураций звёзд.

– Кто придумал рисунок? – спросил он.

– Она, ну та актриса, моя бывшая заказчица.

– Где же она сейчас?

– Погибла.

– Когда?

– Не спрашивай меня больше о ней, Антон. Мне это больно. И потом, это не только моя тайна. Я больше не выдаю чужих тайн, даже если они уже никому не нужны. Однажды я выдала чужую тайну, и это стоило жизни самому дорогому мне человеку, самому лучшему… – и она уже не сдерживала слёз. Антон ничего не понимал. Он обнял её, пытаясь утешить. Жалея о тех временах, когда счастливо-безмятежная по виду, воркующая, как утренняя птица, Нэя ждала его на террасе с напитками. Они же, казалось, на улице имели совсем другой вкус. Сейчас он не нуждался в этих напитках, в этом и была причина утраты вкуса к ним.

«Ну и цветочная бурда!» согласился он с определением Рудольфа. В холл вошла Эля. Её рыжеволосая голова была похожа на факел. Было трудно определить, природный ли это цвет? Но лицо было красивым. Здесь встречались порой очень притягательные девушки. Эля, увидев Антона в одних шортах, обнимающего Нэю, выразила, хотя и милым, но недалёким лицом, все свои чувства. Ясно, что именно она подумала, но было всё равно.

– Мне кажется, платье больше подойдёт тебе, а не такой девчушке, как моя Икринка.

– Да, – отозвалась Нэя, вытирая слёзы рукавом, как простолюдинка, не имея под рукой платочка, вернее, им она вытерла руки после денег, – как хочешь.

Он встал. Она, непривычно согбенная, осталась сидеть у своего подиума. Что было причиной её душевного спазма? Прошлое, которое она вспомнила? Или её настоящее, Антон так и не понял. Что-то, видимо, непоправимо сломалось в их отношениях, Нэи и шефа, что-то произошло уже после той встречи в лесу.

Окончательное прощение

После той встречи в лесу Рудольф решил выкинуть Нэю из головы, промаявшись несколько дней и не зная, как с ней помириться. Стал жить так, будто её нет, как не было её тут и прежде. Однако привычка к ночным прогулкам осталась. И временами ноги сами несли к её «Мечте». Но он всегда сворачивал в сторону, едва деревья начинали расступаться, и дорожка выводила к мерцающему от освещения сиреневому многоугольнику на холме. Её отсек был тёмен. Не возникало и мыслей входить туда. Вернее, желание появлялось сразу же, но воля не давала ему вырваться наружу. Потому что над прошлым чувством доминировала жалость к ней, и вина, которую она не хотела с него снимать.

Вернувшись назад, в тот самый угол лесопарка, где лежало бревно того самого дерева, что было повалено бурной летней ночью, и около которого его и охватило окончательно неуправляемое чувство к Нэе, он боковым зрением заметил, что на этом месте кто-то есть. На поваленном бывшем дереве, слабо светясь в темноте, сидело облачное существо, и он знал, кто. Нэя. Только она одна и могла обладать подобной светлой сущностью, подумал он, и светиться в темноте. И он подошёл, всматриваясь в её туманное лицо. Она как будто и ждала. Была спокойна и не произнесла ни звука. Он сел рядом и нашёл в темноте её ладошку. Она не сделала и попытки вытащить её.

– Как ты относишься к тому, что Антон всё же нашёл твою дочь? – спросила она

– Всё же? Он её разве искал?

– Давно. Он встретил её в горах, когда они совершали облёт с Олегом.

– Что она делала в горах? Как попала туда?

– Не знаю. Но он увидел её там, на какой-то скале, и стал искать. И нашёл.

Рудольф молчал. Она так и не убрала свою ладошку.

– Тебе холодно? – Он стащил свою куртку и укрыл её приоткрытые лёгким платьем плечи. – Как всё понять? Опять штучки Хагора?

Нэя уже гладила его руку, трогая браслет на ней.

– Я уже не сержусь, – произнесла она голосом маленькой обиженной девочки и надула губки, – Почти. Ещё только совсем немного… сержусь…

– Ты с нею подружилась. О чём вы общаетесь? Вы, люди разных миров?

– Я учу её пониманию жизни, любви.

– Любви? Это ты? После такого опыта? Чему ты её научишь?

– Меня всему учила моя бабушка. И Тон-Ат тоже.

– Он же был старик. Как мог старик учить любви? Он кто был? Врач или учёный-химик? Все лучшие биохимики Паралеи собраны здесь, в ЦЭССЭИ. Но о нём никто из местных ничего не знает и не слышал даже.

– Значит, не все были собраны. Он-то был лучший, чем те, кто здесь.

– Как ты могла жить со стариком столько лет?

Нэя не отвечала.

– Ты же чувственная, молодая, как ты терпела все эти годы постную жизнь, пусть и с мудрецом, но старцем? Или кто-то был ещё?

– Был, был, – ответила Нэя, – ты и был. Приходил ко мне в снах, любил меня, говорил, что ждёшь и всё простишь. Я спрашивала, что простишь? Мне свою вину?

– Как он мог так запрятать тебя, что этого убежища не нашла моя агентура, нигде?

– А если бы нашла? Притащила бы туда? В тот отсек?

– Забудь. Этого больше не существует.

– Тон-Ат был мне больше, чем муж. Друг, защитник, учитель. Но не возлюбленный. Он говорил, что твой возлюбленный никуда не денется от тебя. У тебя с ним будущее… – она заплакала, высвободив ладонь и закрыв лицо обеими руками. Рудольф достал из кармана куртки браслет, и отвёл её руку от лица, застегнув застёжку на её дрожащем запястье.

– Тут, – сказал он, – есть синий рисунок. В темноте не видно. Когда тебе будет нужна моя защита, моя помощь, просто дружба и общение, ты обведи по контуру пальчиком, и я буду знать, что ты хочешь меня увидеть. И если ты придёшь к «Зеркальному Лабиринту», ну, вдруг? Будешь гулять и окажешься там? То тогда и сделай, как я сказал. Я сразу же тебя встречу. Когда захочешь. Если ты не захочешь, то ничего уже не будет.

Она покорно держала руку, пока он застёгивал браслет, и потом не отнимала уже.

– Тебе грустно, что Антон уже не сможет стать твоим возлюбленным? Ведь вас так влекло друг к другу?

– Я не любила Антона никогда, как и он меня. Мы просто общались, от одиночества. А возлюбленного мне уже не надо. Никакого. Мне опротивела любовь.

– Как же ты учишь Лору любви, если тебе всё противно?

– Не любовь вообще. Любовь прекрасна, как была, так и осталась. А моя личная любовь не нужна мне.

– И ты никогда не простишь? Своего несчастного оборотня? Был приступ болезни. А ты обещала, помнишь, отфигачить зверюгу кнутом? – спросил он и обнял её, неожиданно и для самого себя. И она не отторгла его порыв, а прижалась, хлюпая носом.

– Я попытаюсь тебя простить. Я не умею долго жить с обидой или ненавистью. Это как таскать каждый день мешок камней. В себе. Тяжело.

Он нашёл в темноте, хотя глаза уже и привыкли, её губы и обхватил их своими, целуя нежно и почти без страсти. От неё пахло ирисками как от ребёнка. Она же была сластена. Освободив её лоб от волос, он прижался к нему подбородком.

– Хочешь восстановим тебе пигмент волос? Франк умеет. Тебе-то уж точно не откажет.

– Я крашусь для красоты. Зачем мне что-то восстанавливать? – Она пыталась скрыть то, что он разглядел ещё в художественном салоне через яркую окраску волос. Её седину. Разглядел не совсем правильно – почувствовал. Даже через маскировку красителями необъяснимым образом он догадался, поскольку некоторые её тонкие волосы были светлее и выделялись на основном тёмно-золотистом фоне пышной причёски. Подобный цвет волос считался у них в Паралее шиком, хотя в природе такого оттенка не существовало ни у кого. Такова была причуда их моды

– Ну и ладно. Как хочешь, – он погладил её лоб, проведя нежно пальцами по бровям. – Ты навсегда останешься для меня той девочкой-сладкоежкой, которую я увидел впервые. Вот и сейчас ела сладости? Чтобы подсластить свою печаль?

– «Сливочные бомбочки». Я привожу их из столицы. Когда я жила одна в столице, я так хотела их, но не было денег. Мне приходилось на всём экономить.

– «Сливочные бомбочки»? – засмеялся он, – ты вся сливочная, но не бомбочка, конечно. Скорее ты бабочка-сладкоежка. Но твой лоб высокий и благородный, что означает, – ты умна и развита, хотя и играешь в куклы, моя забавная девочка. Я глумился не над тобой, а над собой, а тебя я люблю с того самого мгновения девять лет назад, и сейчас ничего во мне не изменилось к тебе. Выйдешь ко мне завтра вечером? Я приглашаю тебя к себе в гости. Можешь просто дружить, как с Антоном. Будем общаться. Пока ты не захочешь большего.

Нэя ничего не отвечала.

– Помнишь, я тебе обещал, я ничего не забываю, я покажу тебе звёзды с орбитальной нашей станции.

Нэя прижалась лицом к его груди, к облегающей майке, но даже сквозь ткань он уловил нежность и доброту её лица.

Отдав ей куртку, он остался в майке без рукавов. Нэя потрогала горячие мускулы любимой прежде руки и вздохнула. Нащупала еле ощутимый шрам на предплечье, след от пули, выпущенной Нэилем. Удивительно, но когда прошла её боль, любовь вернулась. Даже сейчас ей хотелось оказаться с ним у себя в подушечках и простить ему всё окончательно. И он, она нисколько и не сомневалась, улавливал её мысли, или мечты, всплеск прежнего желания, всё то, о чём она молчала. Потому что прикасался к ней так, словно осторожно готовил её для действа, невозможного сейчас по любому. Не так скоро во всяком случае. И улавливая его готовность, Нэя ощущала своё бессилие запретить собственное влечение, готовность уступить ему, наливаясь и сама томительной тяжестью внизу живота. Она попыталась отстраниться, стараясь выйти из недостойного состояния, не уважая себя за свою низкую животность, как она считала.

– Завтра выйдешь? Я буду тебя ждать в машине, где в тот раз, помнишь…

– Я должна подумать, – протянула она опять же капризным голосом обиженной девочки. Может, она, действительно, была отчасти и глупышкой, приостановив своё развитие в плену у колдуна, или же таким образом пыталась усилить его влечение, представив себя беззащитной, маленькой. Но она и была маленькой и беззащитной, и ему нравилась подобная разновидность любовной игры.

– Может, приду… может, не смогу… – она растягивала окончания слов, вызывая прилив нежности, желание подставить свои губы, чтобы ловить это тихое звучание, как росу с лепестков её губ…

– Я буду ждать долго…

– Только знай! – она надула губы, пытаясь изобразить строгость и неумолимость, – Если ты посмеешь войти ко мне в «Мечту», как проделывал это прежде… Уже на следующий день меня здесь не будет! И ты меня не найдёшь! Повторения того, что и происходило, невозможно!

– Милая… – прошептал он, и рука заползла под её подол, скомкав его на коленях. Её повелительные слова вовсе не прозвучали столь убедительно, как она воображала.

– Не трогай, не трогай же…

– А если я войду в «Мечту», что будет? Ты воткнёшь в меня тот самый нож, который и держишь под подушкой? Но ведь нет там никакого ножа. И не было никогда. Да и опасно спать с холодным оружием в обнимку…

– Жаль, что я не догадалась взять этот нож с собой в тот отсек! -она нашла в себе какую-то, завалявшуюся в укромном углу сознания, частицу самообладания и сильно сжала колени, не пуская его дальше. Он сразу сделал вид, что просто гладит её ноги в знак дружеского и ни на что не посягающего примирения.

– С ножом? В тот отсек? Ты уверена, что смогла бы воткнуть в меня свою игрушку? Ещё одна мстительница за прекрасного и длинноногого человека, к гибели которого я не причастен. Но кто-то сделал меня за это ответственным. Кто-то вдохновил на такой вот подвиг… Почему я не догадался сразу…

Он прижал к своим губам два сжатых кулака и замолчал.

– Разве Гелия пыталась тебя убить? – поразилась она.

– Ты думаешь, что кроме Гелии не было желающих за него отомстить? Странный разговор у нас получился…

– Да. Какой-то замкнутый круг, в котором прошлое продолжает истязать наши души совместно… Давай не будет возвращаться к этому? Раз уж я… тут с тобой, и мы помирились… – она порывисто обняла его. – Я знала, я чувствовала, что ты постоянно гуляешь тут, где-то рядом, по ночам. Я знала точно, что сегодня увижу тебя здесь. Ты учуял мой зов, как тот самец бабочки? Я так тоскую по тебе…

Порывистое объятие перетекло в длительные и, в сущности, невинные поцелуи. Как если бы это та самая девочка в бирюзовом платьице сидела с ним на брёвнах у бирюзовой реки…

Дуновение былых дней настолько ощутимо возвращало и ему, и ей утраченную чистоту чувств, хотя и путало мысли. Она схватилась за него из-за возникшего вдруг головокружения, будто и в самом деле сидит на вершине пирамиды из брёвен на берегу реки и есть риск свалиться вниз. Она пребывала там же, где и он, в том самом утраченном дне, и он видел то, чего видеть во мраке было невозможно. Как мерцает отражённое сияние бирюзовых вод в её глазах. Как уплывает её сознание, тонет в той самой быстротекущей реке, страх перед которой она так и не смогла преодолеть.

– Такое чувство, что меня утягивает течение реки, на глубину… – прошептала она доверчиво и жалобно. Если бы он взял её на руки и утащил в её комнату-шкатулку, она подчинилась бы всему. Но он чуял, что не стоит спешить. Если она выйдет к нему следующей ночью, это и будет знаком того, что вина окончательно снята и отброшена. Он засмеялся и стал тормошить её, будто хотел столкнуть вниз. Но под их ногами была надёжная лесная почва, и она ответно засмеялась, приходя в себя. Пугающие глубокие воды бирюзовой реки ушли в провалы времени, тогда как реальная река продолжала своё течение вдоль столичной окраины. Далековато отсюда, а потому и не нырнёшь в неё, как ни старайся.

– Вспомнила вдруг Дальние Пески, – сказала она. – Может, как-нибудь искупаемся там?

– Как-нибудь, – согласился он. – Да хоть завтра.

– Завтра? Нет, я не могу. У меня же назначена встреча с заказчицами в столице, а потом…

– А потом очередное бегство от того, что тебе настолько и невыносимо. И мы опять будем бесконечно разговаривать с тобой у меня в машине про тайны твоего великолепного аристократического рода…

Они дружно засмеялись. Не без грусти, что и это уже не повторится.

– У меня уже не осталось тайн от тебя, – Нэя переключилась с нижнего томления на более высокую жалость к нему. Исчерпав ресурс жалости к себе, она впервые задумалась о его глубинной ущербности. Ни оборотень, ни небожитель, а человек с большими проблемами в своём, внешне потрясающем, но внутренне больном существе. Если бы был жив Тон-Ат, как много он объяснил бы ей в нём, а она сама, маленькая невежда, всю сознательную жизнь витающая в своих красочных образах и фантазийных мирах, что она сможет изменить в нём? В сильном, неподвластном чужому и даже более мощному влиянию, своевольном, инопланетном существе? Но был ли он инопланетным, или она была инопланетной здесь, на Паралее? Нэе он казался родным изначально, даже будучи ребёнком, она предчувствовала свою встречу с ним, когда видела в ночном небе звездолёты землян. И она нисколько не сомневалась в том, что его звездолёт в ночь, когда ушла мама, – ушла, чтобы не вернуться никогда, – висел над горизонтом. И когда желание любви, его любви и своей к нему любви, вернулось, Нэя решила лечить его своим искусством, без чьей-либо помощи и подсказки. Поэтому зная, что он слоняется ночами вокруг кристалла, она и ждала его. И вот он ей попался. И она не удивилась, а может, она опять почувствовала его зов, или он её.

Ещё какое-то время они болтали на цветочной террасе, когда он проводил её до дверей «Мечты». Они не хотели расставаться и сели у столика, где обычно Нэя с Элей по утрам пили свои напитки, уже без Антона. Преодолев в себе сексуальное тяготение к Рудольфу, Нэя даже повеселела и будто прибавила такой вот победой над своим изголодавшимся инстинктом к тому светлому чувству к нему, которое засияло в ней ещё светлее. Жалость к нему делала отношение почти материнским и родным. Она присела к нему на колени, гладя его бритую макушку. Но он-то своих устремлений не оставил и попытался повторить натиск, лаская её и побуждая к вполне определённым действиям. Понимая, как давно он пребывал в своём невольном аскетизме, по его накалу и несдержанным уже движениям, Нэя была счастлива, что они вместе отстрадали всё это время в телесном одиночестве. И тут ей на подмогу пришло то самое креслице, расшатанное Антоном, оно сломалось под Рудольфом, и они вместе свалились в клумбу и хохотали, как сумасшедшие.

Эля, – в её комнате была открыта часть окна на втором этаже, – не спала. Она только что вернулась из своего загадочного путешествия с Олегом, о котором никогда не распространялась Нэе. Может, она ревновала её к Икринке, может, сама Нэя к ней охладела, и её нисколько не интересовали тайны Эли. Подойдя к распахнутому окну, – на втором уровне здания стены уже не обладали той прозрачностью изнутри, как это было на первом этаже, – Эля увидела свою хозяйку. Та барахталась с каким-то мужиком и громко смеялась! Вошедшая в последнее время в роль повелительницы очень убедительно, так что ни у кого не возникало желания ей перечить, она уже не подпускала Элю к себе для былых откровений. Эля смогла разглядеть, что явно не Антон там внизу. А тот, о ком и подумать было немыслимо, настолько боялась Нэя одного упоминания о нём даже вскользь, думая, что Эля тупа и ничего не понимает.

– Ну и разошлась! – сказала Эля самой себе и тоже засмеялась, наблюдая комичную сцену. Высунувшись из раскрытой наполовину панели окна, она грозно, но исключительно из озорства, чтобы прогнать Рудольфа, крикнула в темноту, – Эй! Кто там бродит по закрытой для посторонних территории?! – якобы она не сумела рассмотреть в темени ночи хозяйку. Тем ни менее хохот не утихал, а только усилился. Нэя её раскусила.

Эля, как-то и вдруг заражаясь чужим и очевидным счастьем, захлопала в ладоши, любуясь и радуясь окружающей красоте мира. Возле «Мечты» вовсе не было темно. Кристалл не только освещался со стороны Главного Шоссе, но и сам излучал бледно-сиреневый свет на прилегающие террасы. Да и само небо было настолько ясным и обильно-звёздным в эту ночь. Искусственный свет от мощных фонарей вдоль Главного шоссе, поднимаясь до определённой границы и так, что нисколько не затмевал сияния бесчисленных звёзд, сливаясь с сиреневым, матовым и мягким светом самого кристалла, создавал видимость некоего натянутого, гигантского прозрачного зонтика. И тот уже заливал сверху мягким свечением сам холм, пышные купы деревьев, Нэю в светлом платье и Рудольфа в его белой безрукавной рубашке, мерцающей розоватой флюоресценцией, словно всё вокруг было втиснуто в некий волшебный хрустальный купол.

Под хрустальным куполом «Мечты»

Возврат старого счастья? Нет, счастье всегда новое

Нэя пришла в следующий же вечер. Ждать себя не заставила. И даже опередила его. Собираясь её встретить у Главной Аллеи, он неожиданно перехватил её возле Зеркальной площади, с которой и открывалась вся перспектива строений своеобразного города в городе под названием «Зеркальный лабиринт». Могли и разминуться, а она опять сочла бы это за обиду.

Сгустилась темнота, в лесопарке никто не гулял. В пустынном холле «Зеркального Лабиринта» усталое эхо перешёптывалось со звуком его шагов. Он вышел к своей машине, заранее приготовленной и оставленной у самого выхода. Но даже дверцу машины не пришлось открывать. Она проявилась из мрака леса неожиданно, сама подобная полуночной нимфе в платье, на котором словно бы отражались призрачные отблески звёзд при полностью беззвёздном небе на данный момент. Декольте, открывая её волнующую грудь, тем не менее, прикрывал туман полупрозрачной кисеи, из-под которой её белоснежные холмы тревожно и заметно вздрагивали из-за неровного дыхания. Она бежала? Или сильно нервничала? Что-то соорудив на голове в подражание незабываемой Гелии, она убрала причёску заколками с кристаллами, что выглядело скорее умилительно, чем шикарно. Ей шла высокая причёска, но гордость собою забавляла, милое лицо хотелось тотчас же расцеловать, смяв башню из окрашенных волос. Маленькие ступни были сжаты в узкую обувь. И духи те самые, что и у Гелии.

Ожидая её, Рудольф опять не ожидал её такой, – совсем другой, но прошлой по силе потрясения, какое испытала его душа. И несмотря на кукольно-несуразную из-за своей избыточной сложности и чрезмерной красивости, – в целом забавную, если на взгляд землянина, – одежду, если бы такая девушка появилась в том самом «Звёздном Персее» на Земле, там остолбенели бы все. Потому что гораздо важнее её затейливых текстильных фантазий была она сама. И его вдруг накрыло, настолько не подходящее к их моменту встречи, воспоминание о другой…

…Гомонящий бар, небрежно одетые и уставшие курсанты, а тут влетает невообразимо разряженная девушка в точно таком же зелёном и для чего-то длинном платье. Она же любила всех поражать, любила быть всякий раз неузнаваемой, оригинальной, а порой чудной и даже одуряюще безвкусной. Абсолютно гладкая ткань, по которой изредка вспыхивали искры и тут же гасли…

«Под метеоритный дождь, что ли, попала»? – пошутил он. А что она ответила?

«Раз живая, не опалённая, то выходит, это был обычный дождь». В её волосах тоже сверкали искры. Он никак не мог вспомнить самого главного. Её лица. Она, словно бы мстя, утащила из него память о своём лице… И как он ни вглядывался в собственные глубины, то отчётливо видя порой даже незначительные детали её одежды, обуви или причёски, само лицо видел таким, как если бы она стояла на другом берегу реки…

Вокруг царила тишина, пустота огромного холла, а девушка, ставшая миражом памяти, вдруг заявилась без зова… Он повернул её лицом к ночному плафону, чтобы убедиться, пришла та, кого он звал и ждал… Встревоженная нимфея другого мира глядела на него вопрошающе? Что не так?

Так каким же было лицо той, другой? Оно ускользало и размывалось, разбивалось на брызги, как если бы он пытался схватить отражение на воде. Перед ним стояла тончайшая женщина, не имевшая с возникшим миражом ничего общего. Общим было только его потрясение. Против ожидания, против воли, наперекор его отрицанию собственного чувства. А вот размер холла «ЗОНТа» точно соответствовал тому бару, и казалось, что это и есть Земля. Просто из «Персея» зачем-то вытащили всю мебель, все ушли, а пригашенные, в сумраке, иллюзорно-трёхмерные города Нэиля усиливали сходство с Землёй.

Несравнимая ни с кем сама по себе, но неумелая подделка под Гелию, Нэя замерла перед ним, ожидая его ослепления собою. Ожидание, предвкушение своей победы читались в её напряжённо расширенных и опять ярко подкрашенных глазах. Он вспомнил, что у Гелии тоже было когда-то похожее в платье. Он начисто о том забыл, но вспомнил, увидев Нэю в таком же искушении. Другое платье, конечно, но сотворённое по старому образцу, вынутому из её памяти талантливой художницы. Зачем ей понадобилось загримироваться под Гелию? Она казалась каким-то диковинным сплавом всех его прошлых женщин, многоликой и неуловимой одновременно. Или же сказалось дневное переутомление, помноженное на волнение?

– Ты точно пришла? – спросил он, – Или же ты лишь мираж ожидания?

Она неожиданно утратила равновесие, поскользнувшись гладкой подошвой туфельки, и невольно прижалась к нему. Или из-за ответного волнения, или из-за того, что ей стало холодно, поскольку был заметный контраст между душной жарой уличного пространства и прохладным кондиционированным воздухом огромного пустынного холла, но он ощутил её дрожь. Трогательно маленькая, невозможно хрупкая, чуточку растрёпанная, потому что бежала, потому что боялась темноты и много ещё чего, на какой-то миг она показалась ему такой же заброшенной тут, как и его собственная дочь… Такой Икринка была, когда плакала и дрожала в его объятиях после утраты матери…

Ему стало жалко её именно как собственную дочь, как зависимое существо, а также как ту, кого он обидел, растоптал… с которой невозможно предаваться сексуальным утехам, во всяком случае не сразу, не сегодня точно. Радостное торжество покинуло его, стало больно от невозможности исправить прошлое. Она отстранилась, и он заново ослеп от её красоты, тут же откинув столь неуместно возникшие чувства, не соответствующие ни моменту долгожданной встречи, ни её настроению уж точно. Она буквально сияла.

– Что это у тебя? – спросил он, пытаясь прикоснуться к ней. Искристый сгусток отполированного камушка, висящий на длинном шнурке, скрылся в её маленькой ладошке, которую она подсунула под его довольно расторопную руку. Она пока что не хотела столь откровенных прикосновений.

– Камушек. Я нашла его… ну, там, где прежде жила… мастер сделал мне украшение, – ответила она с наигранной наивностью. – Тебе понравился мой наряд? – И долго молчала, почти задыхаясь не столько от того, что торопилась и, вообще, была напугана собственным походом по кромке шоссе вдоль непроглядно-чёрного лесопарка, сколько от того горячего восхищения, что выплеснул на неё тот, кто её и встретил. – Красиво?

– Ты почему меня не дождалась? – спросил он наигранно строго, но радуясь её появлению. – Я же сказал, что приеду за тобою на машине. Ты должна была меня ждать у трассы возле своего кристалла. Куда ты направилась во тьму?

– Ты бы по любому меня увидел, если бы поехал навстречу.

– А если бы увидел и тот, для чьих глаз ты вовсе не предназначена?

– Так я же не невидимка. Меня по любому видят тут едва ли не каждый день.

– Но не ночью, когда ты такая вот ослепительная.

– Я ждала, но долго. Решила пойти навстречу. Ты, похоже, и забыл о назначенном времени?

– Нет. Хотел дать тебе больше времени на сборы. И даже был уверен, что ты так и не захочешь прийти.

– А если бы не захотела?

– Я ждал бы тебя на том бревне до самого утра.

– Ругался бы?

– Само собой. Просто захлёбывался бы от ругани и слёз. Я и теперь ругаюсь. Как ты вообще-то посмела выйти за пределы своей территории в таком виде? Случись что…

– Я шла по самой кромке. Тут же абсолютно безопасно. – Нэя сняла с ноги туфельку, осматривая её. Чтобы не потерять равновесия, она прильнула к Рудольфу. Он дышал влажным туманом её волос, душистым и тонким атласом смешного платья. Её всю хотелось сжать как пышный и безвкусный, а дорогой безмерно букет. Рудольф так и не привык к моде Паралеи. Особенно женская одежда была избыточно-пышна, чрезмерно вычурна и сложна. Но он верил, что Нэя – невозможное чудо. В целой Паралее нет никого, кто смог бы превзойти её как в красоте, так и в самом обрамлении этой красоты. Платье нежно шуршало, когда она пыталась усмирить ласки Рудольфа не ко времени. – Не трогай, не трогай же… – шептала она, всё ещё задыхаясь, но уже не от бега, а от своего счастья. – Ты собрался заняться «насыщенным сексом» прямо у порога? Ты уверен, что я уже согласилась на нечто большее, чем просто приятельская беседа?

– Нет. Я только тешу себя несбыточными ожиданиями.

Мысок одной туфельки был поцарапан. Она почти бежала, и мелкие камни у обочины повредили непрочную обувку. – Мне не жалко нисколько! Туфли – ерунда! А бабочки я приделаю к другой паре. – Она лгала, она надела лучшее из того, чем обладала. Рудольф узнал сам стиль, – неподражаемый стиль Гелии, – всюду прицеплять бабочки из кристаллов, и на туфли тоже.

– Не подражай ей, – сказал он, – зачем тебе? Ты всё равно не станешь ею. И не надо, – и поразился в который уже раз устойчивости Антона, что так долго она его обхаживала, а он устоял. Он бережно вытащил заколки из её сооружения на голове и распустил золотые, крашеные волосы.

– Так ты милее, привычнее. Лучше…

Но всё равно она несла в себе то же сияние, что и Гелия, и это было так очевидно сейчас, будто Гелия оставила ей по странному завещанию своё сияние, а ему по тому же завещанию оставила её, свою подругу. Или его любовь преображала её? Или её любовь давала ей сияние?

В эту ночь у них так ничего и не произошло. Она так и не освободилась от затаённого напряжения, будто пришла не на любовное свидание, а на возможную схватку с оборотнем, от которого неизвестно чего ждать, – то ли он будет ласков и послушен, то ли набросится… и он не стал проявлять настойчивость. Они проговорили всю ночь. Он показал ей сверху со своей, до блеска вычищенной роботом от въевшейся пыли, мансарды – пирамиды всю панораму их городка. Он только слегка трогал её платье, проверяя на ощупь, что именно так странно поблёскивает на нём, как некая тающая изморозь, но ткань была сухой и абсолютно гладкой, не колючей, не шершавой. Будто боясь обжечься, он слегка коснулся кончиками пальцев прозрачной вставки на груди и почувствовал сразу же, как остро ощутила она его ласку и как ответно слабеет…

– Ну что же, – произнёс он шутливо, – продолжим наши любимые игры в недоступность, жрица Матери Воды… – на самом деле желая её активности. Но она такой активности не проявила. В последнее время она тщательно заворачивалась в свои одеяния почти до подбородка. И грудь свою чем-то утягивала, делая мало заметной. А тут вдруг декольтированное платье… разве это не явное ожидание возобновления прежней близости? Приглашение приступить к осаде прекрасной и чистейшей, но лицедейки?

«А вот не буду тебя атаковать», – подумал он, вовсе не имея намерения ей препятствовать, если она захочет того, ради чего, собственно, и пришла. Она освоилась, сбросила свои туфельки, а вместе с ними и напряжение, и свободно уселась на его постели. Он стал гладить её ступни, и она замирала от неловкости, смешанной с очевидным удовольствием от ласки. Не препятствовала и тогда, когда он прижал её ногу к своему плечу, поощряя к раскрепощению, не отпихивала его руку, запутавшуюся в паутине нижней юбки. А под юбкой этой не было уже ничего, что могло бы и задержать его очевидную устремлённость, вкрадчивую настойчивость… и она поддалась, легла на спину, но при этом страдальчески тараща глаза в потолок, волевым усилием сжимая челюсти, чтобы не вырвался не то вскрик протеста, не то стон чувственного отклика, чем напомнила вдруг ту «игрушку» из подземного отсека…

В эту же минуту он прекратил ласку и сам расправил верхний подол её платья, будто они намереваются вот-вот отправиться на прогулку. Может, она и ожидала его дальнейший натиск, может, желала его сама, но он включил свою игру и не проявил инициативы к сближению полному и окончательному.

Со смешанным чувством разочарования и облегчения, что ничего не произошло, не делая и попытки перехватить инициативу у отдалившегося вдруг партнёра, она села рядом, спустив ноги на пол. Благопристойно разгладила все мятые складочки на подоле, приняв позу той самой послушной девочки, которая когда-то внимала его рассказам о тайнах происхождения лицедейского искусства на планете, кочевых театров в частности. Ничего не оставалось другого, как объясняться ей в любви, в которую не верил, но она этого ждала, так ему и не было жаль слов. Облегчения, как она, он не испытал, потому что желание овладеть ею осталось, а вот разочарование её скованностью также возникло. Всё-таки она уже не была той безгрешной нимфеей, а женщиной на изживании третьего десятилетия. Прибытие сюда и означало, что обиды отброшены. Но чего конкретно он хотел? Повторения того, что происходило в её «Мечте»? Когда не надо давать никаких обещаний длительной привязанности? Захотел, пришёл, поднадоело, так и пропал без объяснений? Или же постоянной привычной связи с красивой женщиной, только своей? Рудольф не хотел анализировать. Он плёл ей о своём ожидании её любви с того самого момента, как она поселилась здесь. О том, как его жизнь наполнилась этим ожиданием, словно в той её, да и его молодости.

– Так было только там, – курлыкал он, – Где сверкают родные для меня созвездия… – И целовал ей руки, продолжая плести, что она будет не просто жена, – она будет друг. И он совсем другой, она поймёт, а когда простит, захочет принять его раскаянье полностью, захочет стать для него всем, то пусть приходит в любое время, утром, днём или ночью. И он положил в её сумочку электронный пропуск в «Зеркальный Лабиринт», в своё жилище. И где бы ни находился он, примчится к ней так быстро, что она и туфельки свои снять не успеет…. И говоря, парил от собственного великодушия и сам себе верил.

Она же впитывала не только его слова, но и каждый слог в отдельности наделяла особым смыслом, каждый звук произносила за ним мысленно, разве что не вслух, как это бывает у больных эхолалией. И наблюдая её детскую доверчивость к словам, Рудольф снова испытывал вину и потрясение, и сожаление, что они не на Земле, а на постылой ему Паралее. И возникало желание соответствовать своим же собственным словам. Но если, добавил он, она не захочет всё вернуть ему, то и тогда она останется и её пальцем никто здесь не тронет. И у неё будет всё.

– Я же тебе обещал, что это жилище в полном твоём распоряжении. Считай его своим домом даже в том случае, если не захочешь, чтобы я тут отирался рядом с тобой… – но прекрасно осознавал, что никуда уже она не денется.

– Руд, зачем мне ещё один дом? Тут очень хорошо, но я привыкла к своему…

Он встал на колени, снял с неё обувь, гладя пальцы на ступнях, и опять стал целовать их.

– Ноги же запылились, не надо… – застеснялась она, хотя перед свиданием тщательно вымыла их в душистой воде. Не потому, что ожидала такого, а из желания пропитаться ароматами вся целиком.

– Ты моя светлая нимфея из тёмной инопланетной заводи… – произнёс он, – И как такое возможно, чтобы именно здесь я встретил такое утончённое и белейшее чудо? Надеюсь, ты не окажешься столь же недолговечной, как речная лилия…

И Нэя, впитывая его бормотание как музыку высших сфер, будто опять провалилась в состояние между сном и явью, но на сей раз это было падение в счастье. Или то был полёт? Она смотрела вниз из хрустального поднебесья и парила. Полёт. Конечно, полёт. К ней вернулось состояние, о наличии которого она и забыла. Девическое безвременье, бестелесная лёгкость, ожидание ещё более прекрасных событий. Всё последующее будет лучше, чем в тех снах, запутавших её сознание, которые её посещали за сиреневыми стенами. Конечно, она всегда понимала, что снами это не было. Но сейчас так казалось. Сны. Пусть и забудутся вместе с последующим кошмаром, от которого стали неотрывны. Она забыла всё. Тон-Ата с его колдовскими цветочными плантациями, столичную жизнь, полную одиночества и тягостных будней. Забыла и Гелию, хотя и повторила то платье Гелии, вышивая его по старым эскизам. Её память была чиста. Будто она впервые открыла свои глаза в его хрустальном святилище, её наполняло только ожидание невероятной любви и вера в эту любовь. Она не смогла притронуться к угощению. Только в том отсеке так происходило от затаённого страха, а сейчас от избытка счастья.

Она вышла к нему и в следующий вечер, и в третий тоже. Хрустальная ловушка захлопнулась. Но Нэя не понимала, что это ловушка, пусть и прекрасная. В первое время Рудольф почти физически ощущал её страх, обнаруживший себя внезапно, едва она, покорно раздевшись, легла к нему. Страх сидел в ней незримым сгустком и выплывал в её глазах, которые она широко открывала в моменты их близости, вздрагивая как от когтистой лапы от его прикосновений и будто боясь повторения чудовищного броска тяжкого зверюги, и полностью его приняла, всё же, не сразу. И её стоны были больше жалобными, чем страстными.

Но в свободные от любви часы Нэя не замолкала никогда. Она чирикала, как канарейка обо всём на свете, выводя рулады до тех пор, пока он не закрывал её губы своими, размягченными ею, губами. Попривыкнув, она ему объявила о том, что будет лечить его. От страшного фантома, который его грыз, и который напал на неё в его подземелье. И она знала, о чём она говорила. Она сумела, обманчиво наивная и вроде бы беспомощная, взнуздать того зверя и прогнать его, беспощадно зажав его бока узкими и сильными ступнями. Как древняя наездница из преданий Земли, что укрощала дикого быка своей волшебной силой. И зверь сгинул. А маленькая женщина-целительница стала его любить, стала любимой, подобной которой у него и не было никогда. И сила в ней открылась вдруг такая, что испарилась Гелия, закрылись незримые каверны души, и он иногда почти рыдал в её объятиях как мальчик, впервые соприкоснувшийся с тончайшей искусительницей, перед которой не может быть стыдно. Она проскользнула туда, куда до неё никто не смог бы и попасть. Она нашла его сокровенную суть, умела её ласкать как та самая жрица Матери Воды, о которой слагают местные легенды, но никто не ведает, есть ли она хоть где? И кто тот счастливчик, кто отдаёт ей половину собственного состояния, если есть что отдать, за близость с ней?

«Я, я стал таким счастливчиком»! – ликовало его тело неотделимо от души. И это не он, а она жила на более высоком этаже мироздания и спустилась оттуда к нему, к надменному человеку из Будущего, ставшему оборотнем подземелий. Она и хотела, и умела любить. Она верховодила им ночью, управляла, кукольная на вид, но очень сильная наездница, и ведь она не сочиняла, что отфигачит зверя кнутом. Только кнут был особенный, незримый, волшебный, мягкий и любовный.

– Почему, почему ты сбежала от меня, лишила меня любви? – спрашивал Рудольф и не ждал ответа. Ответ был ему известен и так.

– Ты не хотел меня любить тогда, – ответила Нэя, – ты хотел играть. Чтобы я дала тебе в то время? Ты бы давно меня и забыл, взяв то, чего тебе не хватало.

Ясно, что старик её зомбировал в своём укрытии. Где это было? Она не понимала сама.

– Ты бы задавил меня своей сложностью, капризностью, переменчивостью своей натуры. Я стала другой за годы вынужденного одиночества, качественно другой. Я окрепла, я раскрыла в себе свои задатки.

Но, не соглашаясь с ней, Рудольф не возражал и не опровергал её. Если ей так легче, пусть так и думает. Он по любому был благодарен ей. Каждой клеточке её существа, каждому её пальчику, каждой ресничке за нежное исцеление, за всепрощающую и незаслуженную любовь.

– Разве любовь дается за заслугу? – спрашивала милая целительница. – Это же дар, а не плата за что-то. Это бескорыстие Творца нам людям, вечно корыстным и расчётливым. – И так говорила маленькая щебетунья, наивная днём, со своим вечно полудетским лицом улыбчивой фигурки, похожей на одну из тех, что хранились в музее – замке, где работала его мать, в Альпах. Да неужели где-то есть они, эти Альпы? Баварские, Пенинские, Швейцарские и прочая их разновидность? Есть Земля? Была? Многие считали её тут чудачкой, что, впрочем, часто бывает с творческими людьми.

Их любовь скрыть было нельзя. Все заволновались, зашушукались. Местные насельники приписывали ей несуществующую продажность и развращённость. Но имел ли он и сам правильное мнение о ней прежде, воспринимая её так, будто она застыла в собственной незрелой юности, считая глупой и, в сущности, не уважая в ней человека. Когда затаскивал её в машину возе пограничной городской стены, когда приходил в «Мечту» и овладевал ею практически во сне. Не думая тогда ни об ответных её чувствах, ни о ней самой, а только о своём насыщении. И то, что происходило там, действительно было убожеством в сравнении с тем, что давала она ему сейчас, и он ей тоже. Нэя давала ему так много, давала всё.

Он настолько быстро и заметно изменился, что уже не шествовал величаво, как привык, а бегал, если не летал, как человек, для которого время сделало исключение и решило прогуляться в обратную сторону, в давно оставленную юность. Сам собою восстановился пигмент волос без процедур у Франка. И те, кто замечали такое вот чудо, так и думали, – влюблённый Венд, шеф космодесантного корпуса Паралеи, прошёл восстановительный курс. Но Рудольф не общался с Франком, единственным из врачей их базы, кто владел восстанавливающими технологиями. Остальные были практики попроще, хирурги, диагностики и прочие узкие спецы. Старый же Франк был универсалом. Он попал на Паралею отчасти и случайно, прибыл в добровольное затворничество ради служения тем, кому было ещё хуже, как он считал.

Нэя целовала его в макушку, радовалась, будто он её ребенок, неожиданно выздоровевший после тяжелой болезни. Рудольф даже перестал сильно брить голову, и смешной ёршик волос золотился как в молодости. Как будто голова его излучала сияние от нескрываемого счастья, как будто юность вернулась в его душу. Но она вернулась. Отращивать волосы он упрямо не желал, дав себе зарок, что сделает это впервые только на Земле, когда вернётся.

С Антоном Рудольф общался только по служебной необходимости. Сурово, как со всеми прочими, но спокойно, отстранённо. Без прежней доверительности. И когда Антон общался с Нэей, то быстро сворачивал общение, едва замечал рядом Рудольфа, и быстро исчезал. Неужели он мог вообразить себе, что Рудольф может ревновать его к Нэе? Смешно! Он никогда не ревновал юного очаровательного глупца к ней. Даже тогда, когда она порхала вокруг него в своих цветниках. Он злился на неё, понимая её игру, и только. Охлаждение к Антону вызвала совсем другая причина. Но в разгар своей новой жизни Рудольф, занятый только собой, подарил им своё безразличие и к их новой совместной жизни. Жизни Антона и Икринки –Лоры. И Антон, простодушный на вид, но далеко не такой и простой, всё понимая, сам не лез ему на вид без особой нужды.

Второе, хотя и неполноценное, дыхание Олега

Любовь, как ни странно, обладает способностью заражать тех, кто становится её невольным сторонним наблюдателем. Если не самим чувством, ведь рядом может не оказаться никого подходящего, то желанием кого-то отыскать и себе тоже. Даже суррогат может сгодиться, сомнительное приключение как спасение от сосущей тоскливой пустоты. За глаза все добродушно подтрунивали над влюблённым Рудольфом, с любопытством изучая Нэю. Она всё чаще стала появляться в подземном городе, сверкая своим нарядным оперением и радуя нежным щебетом не одного Рудольфа. Она нравилась всем и вызывала грусть только у старого Франка. Он провожал её задумчиво и почти скорбно, если встречал на своём пути. Он был уверен в том, что милую и щебечущую от счастья женщину уже поджидает где-то впереди неизбежная трагедия, уготованная ей Рудольфом.

– Этот человек, – говорил он печальному Олегу, – никому не способен дать счастье. Увидишь, он её погубит.

Олег молчал, нисколько не интересуясь судьбой хорошенькой и посторонней ему девушки, живущей в красивом здании на холме. Она привлекала больше своими одеяниями, несуразными для его земного вкуса, но фантастически красивыми. Сами её тряпочки казались присущими ей по самой уже природе, как затейливые лепестки цветам, а пёстрые пёрышки птицам. Олег умышленно не желал представлять её без одежды, такой, какой и увидел купающейся в небольшом водоёме на закрытой территории возле «Мечты». В тот день он попал туда по неведению, поскольку один из сегментов ограды кто-то выворотил, а Олег решил, что доступ в цветущие райские кущи открыт для всех. Он всё чаще думал про её подружку или коллегу по ремеслу, такую же золотоволосую и явно окрашенную искусственно, смелую в своём поведении и откровенно тогда намекающую ему на своё желание сближения с ним.

И кто-то свыше решил исполнить его смутное желание, столкнув с нею там, где неизвестно что она делала. В самом центре жилого городка, где Олег в один из свободных своих дней наблюдал спортивные игры местных студентов, прибредя туда без особой цели.

– Эй! Ты куда пропал? – обратилась к нему помощница хозяйки «Мечты». Олег уже знал её имя. Элиан. Он смутился, припомнив весьма неприятные подробности той последней встречи с Элиан, касавшиеся именно её хозяйки, у которой возник с Вендом подозрительный конфликт или что-то такое, чего Олег не понимал. Поскольку гнал такое вот понимание за те самые пределы, в которых и протекали процессы его личных обдумываний. Он не нуждался в тайнах чужой личной жизни, и ему были безразличны как чужое счастье, так и, возможно, боль. Ему своей боли хватало. Ещё до истории с Колибри он пытался приблизиться к Элиан, но после того случая с затяжным сном хозяйки «Мечты», всякие попытки прекратились.

Олег потрясённо подумал: «Куда ни сунься, всюду боль». Он отчего-то решил, что бедняга пыталась свести счёты с жизнью, напившись какой-то отравы. Несчастная, потому что оборванная любовная связь? Или не было там и намёка на любовь, а только пошлое использование красивой женщины с грубым отбрасыванием после. Повторно он поразился, увидев её преображение в настолько счастливую и влюблённую, что она, появляясь в подземном городе, казалось, распространяет вокруг себя золотистое сияние. И даже уходя, она оставляла мерцающие крупинки всеми ощущаемого счастья, оседающего на окружающие предметы, а заодно и на души живущих тут пришельцев. И всем становилось беспричинно хорошо. Один лишь Олег был раздосадован на инопланетную волшебницу за то, с какой лёгкостью простила она Венду некую глубокую обиду, причинённую, несомненно, именно тогда, когда они с Антоном и увидели её в том самом секторе подземного города, где букетно-конфетным отношениям уж точно не место.

– Чего же не заходишь больше? – певуче произнесла маленькая то ли девушка, то ли женщина со слегка вздёрнутым носиком и соблазнительно припухлыми губами, чьё имя Элиан-Эн звучало почти по земному. Не какая-нибудь «Хрпрмня» или прочая звуковая Белиберда, а певуче-нежная Элиан. Эля, как её все и кликали. Удивительно, что потом Олег на дал ей птичьего прозвища, как делал прежде, одаривая знакомых девушек ласкательными названиями земных птиц.

– Там же закрытая территория, – буркнул Олег вовсе не дружественно, поскольку был застигнут врасплох. – Ограду починили, а я через ограды своё уже в детстве отлазил.

– В ограде предусмотрен вход. И до вечера он открыт.

– К вам одни женщины ходят, – Олег сделал шаг в сторону, воротя от неё шею, как норовистый конь. Не взглянул даже ей в лицо.

– Почему только женщины? К нам мужчины всех возрастов приходят за эксклюзивными нарядами. У нас есть мастера по пошиву мужской одежды, – не отставала она. – Я тебе, как знакомому, без дополнительных наценок всё устрою. И быстренько…

– Я к нарядам безразличен, – Олег взглянул, наконец, в глаза девушки. И был поражён уже тем, что она сильно напоминала кошку, смотрящую из засады. Очень хорошенькую и соблазнительную кошку из тех, к кому руки так и тянутся её погладить и поласкать. А он очень любил кошек, как зверьков, понятно. Только она была человекообразная и разговорчивая кошечка. Олег был чрезвычайно впечатлительным. Она таращила глаза, казавшиеся также по-кошачьи то фиолетовыми, то зелёными, переменчивыми как мистик топаз, – в них как в зеркале отражался окружающий лесопарк.

Олег ничего не понимал в камнях, но на Земле он однажды подарил своей девочке украшение с мистик топазом – старинным, но искусственным камнем, красота которого его впечатлила настолько, что Олег стащил его из бесчисленных завалов бижутерии своей бабушки. Начистил старое серебро и сами кристаллы так, что они преобразились в изделия, только что вышедшие из ювелирной мастерской. Олег был на все руки мастер и перфекционист к тому же. Бабушка, понятно, ничего не заметила. Наверное, подумала, что где-то изделие затерялось во времени, если она вообще об этом комплекте, перстне и серьгах, помнила. И сам он тоже не помнил, чтобы та девушка украшением хотя бы раз воспользовалась. Она не любила побрякушки, а он всего лишь не знал, чем её порадовать.

Он смотрел на Элиан, не уставая поражаться, отчего она напомнила о той яркой влюблённости на Земле, быстро облинявшей и завершившейся без всякого сожалению с обеих сторон. Та девушка не пожалела Олега после той плохой истории с дракой, не встала всей душой на его сторону, а сочла его необузданным дураком. И как ни удивительно, ему было почти безразлично такое её отношение. Как будто вместе с зубами из него выбили и все прежние чувства. После операции и полного выздоровления он о ней и не вспомнил.

Он уже знал, что и эта девушка, или женщина, не станет для него безмерно драгоценной. Не будет настоящей, как тот самый чарующий мистик – топаз…

Он ждал, что кошечка Эля вот-вот зажмурится и начнёт мурлыкать.

Она и замурлыкала, – А я долго ждала тебя, и давно простила твою бестактность. Видишь, какая я не злопамятная. Хочу с тобой дружить… -

Конечно, она не тянула на определение волшебницы из-за очевидной плотненькой приземлённости, скорее уж на колдунью.

– Дружить? – удивился Олег, – тебе необходим друг?

– От такого, как ты, кто бы и отказался?

– Разве ты знаешь, какой я? Зачем я, такой пасмурный, тебе нужен?

– Зато я весёлая. Разве не предназначение женщины – дарить радость мужчинам?

И он впервые ощутил, нет, вовсе не восхищение или влюблённость, а именно соблазн. Потребность опять прикоснуться к женскому телу, а если получится, то и к её душе. Впервые после кровавой свалки, устроенной им в столице.

Олег – нежелательный гость

После кровавой свалки, устроенной им в столице, отношения Олега с Антоном ничуть не изменились, как и сам Олег внешне. Свою тоску он открывал только доктору Франку, прилепившись к нему после курса психологической реабилитации. Со всеми же остальными, как и с Антоном, Олег оставался такой же ироничный, добродушный и закрытый. Исключением для Олега стал Артур. Несмотря на незначительную возрастную разницу, Олег относился к нему, как к младшему любимому брату. Ту историю Олег никогда и ни с кем не обсуждал, и все делали вид, что ничего и не происходило.

– Я слышал, что у тебя поселилась певчая птичка? – спросил он как-то у Антона.

– Птичка? Она так мало похожа на тех, кто гомонит в сиреневом кристалле Нэи, и на саму Нэю. Если она и птичка, то не певчая.

– Покажешь? – спросил Олег.

– Приходи.

И Олег пришёл. Увидев Икринку, валяющуюся в холле на диване перед плоской панелью на стене, – она смотрела местное телевидение, – Олег превратился в соляной столб.

– Ты нашёл её? – спросил он, наконец, – где? В горах?

– Нет, – ответил Антон, – на вокзале.

Икринка, не переодевшись, осталась в своём полупрозрачном домашнем платье, одном из множества, какие нашила ей не знающая устали в своём тряпичном творчестве Нэя, и не проявила к Олегу ни малейшего интереса.

– Я буду смотреть фильм, – сказала она упрямо на приглашение Антона пойти переодеться для того, чтобы познакомиться с гостем. И встала, мерцая телом через полупрозрачную ткань. Её грудь просвечивала, как пирожные «бизе», но её ничуть не тревожило то, что кто-то посторонний увидит не ему предназначенное совершенство. Ведь она у себя дома, а к тому же она вся целиком принадлежала только Антону. А посторонний, раз уж он вошёл туда, где её чертог любви, может закрыть глаза, а может и ослепнуть.

«Как быстро вчерашняя недотрога лишилась стыда», – подумал Антон, впрочем, без особенной скорби по этому поводу.

– Ты смотришь такую вот тупую ерунду? – грубо спросил Олег, явно обиженный её приёмом.

– Да, – ответила она, – пусть и выдумка, а напоминает мне прошлую жизнь, не такую скучную, как тут, хотя и бедную, конечно.

Олег не знал, как ей отвечать и чем парировать недружественный выпад.

– А помнится, весёлая была, – сказал он. Антон, никогда не забывавший их первую встречу в горах, не помнил даже тени улыбки на её лице в тот первый раз. Она не казалась весёлой. Это факт. Также и в вагоне, также почти всегда. Она не была хохотушка, резвушка или простушка. Никогда.

– Где? – спросила она.

– В горах, – ответил Олег, – ты ведь оттуда?

– Нет. Там раньше жил мой дедушка.

– Где жил?

– В пещере.

– Пещерный дикарь, что ли?

– Нет. Не дикарь. Просто жил. Беженец.

– Беженец? Откуда бежал?

Но тут Антон перебил Олега, сказав, что роль шефа ему не идёт. Хотя Антону всё же показалось, что между Олегом и Икринкой скользнула тень некой тайны, о которой не знает он, Антон. Но обиженный Олег больше не подошёл к ней, и они вдвоём, оставив негостеприимную хозяйку одну, пошли в столовую, бывшую и кухней, а вернее, в маленький столовый домашний отсек.

– Ну и дикая! – сказал Олег, – проявил бы способности воспитателя, – он обиделся как мальчик, – Голубка, помнится, такая добрая и ласковая была. Ухаживала, кормила…

– Поила, только спать ни разу не положила, – засмеялся Антон, желая отвлечь Олега.

– Хотя она и без местных комплексов, – добавил он, намекая на грудь и прочее, что она и не подумала прикрыть перед посторонним человеком.

– Горское воспитание, – Антон добродушно толкнул Олега в плечо, – дитя природы.

Олег, наделённый таким качеством как отходчивость, засмеялся.

– Тебе повезло, что ты всё же нашёл её.

Икринка следом пришла к ним в столовый отсек. Без всякого девичьего кокетства и просто она сказала Олегу. – Ты очень хороший. Не обижайся. Я тебя не забыла.

– Не забыла? – удивился Антон, – а где ты его видела?

– В горах, – ответила она, и опять между нею и Олегом мелькнула тень какой-то неизвестной ему тайны. – Ты забыл? – обратилась она к Антону, – Вы же были тогда вдвоём?

– А где твои крылья? – спросил вдруг Олег.

– Какие крылья? – поразился Антон.

– Для полётов.

– У нас тут каждый день полёты в неизвестные миры, – смеясь, ответил Антон, решив, что Олег в свойственной ему манере говорит словесными ребусами. Икринка стояла так, будто это обсуждение не имеет к ней отношения.

– А-а, – протянул Олег, – понятно, – и сразу же погрустнел. Она повернулась к ним спиной, открыв камеру для продуктов в стене, и Олег уставился на маленькие полусферы её ягодиц, просвечивающих так же откровенно, как и всё прочее. Олег тоже был без комплексов.

– Послушай, дитя природы, – не выдержал Антон, – может, всё же переоденешься? Этикет превыше всего. Мы же не в горах. – И опять вспомнил, как стыдливо она натягивала свою тунику на точёные колени в поезде, когда он сел напротив. И засмеялся вслух. Даже её бесстыдство не казалось умышленным, а таким, как у ребёнка. Она не придавала значения тому, что её рассматривал незнакомый человек. Она принадлежала только Антону, и другие её не интересовали. Переодевшись в нарядное платье, сшитое Нэей, она села с ними за стол.

– Ты дружишь с Элей? – обратилась она к Олегу.

– Дружу? – переспросил Олег и как-то кривовато усмехнулся, – а у вас есть такое понятие как дружба? Она смешная и не умная. Но ласковая. И одинокая. И я тоже одинокий. Она не хочет никого любить. А я так не умею. Без любви.

– Она умна, если понимает, что тебя любить ей не стоит, – ответила ему Икринка.

Олег уставился на неё с непонятным и почти зловещим блеском, загоревшимся в его глазах, как будто некий и недобрый дух подключился вдруг к нему, – Лучше бы ты не встретилась нам в том диком месте! Лучше бы и не видеть тебя никогда!

– Лучше бы ты не приходил ко мне, – ответил Антон, – но я не буду добавлять слова «никогда». С тобой всё в порядке?

– Какой может быть порядок? Где он? Нигде вокруг нет порядка, откуда же он во мне возьмётся? – Олег сдавил чашку так, что она хрустнула в его руках.

– Почему ты так сказал? – спросила Икринка и добавила, – чашечку жалко. Чашечки дорогие. У нас в том доме, где я жила прежде, такие есть, но мало их осталось. Дедушка покупал. А старшая мама постоянно чашечки разбивает, потому что очень часто уходит куда-то своими мыслями, оставаясь по видимости на месте.

– Потому сказал, что ты виновата в том, что случилось непоправимое, – ответил Олег. – Из-за тебя.

– Объяснись! – потребовал Антон, – или…

– Зуб выбьешь? Как та тварь на Земле? Которого я не убил лишь потому, что другие ребята меня связали. Или уж сразу челюсть сломаешь, как Венд? Которого я не убил потому, что вас всех пожалел. Не стань его и что? Мог бы бардак наступить в нашем таком идеально организованном городе, построенном не одним поколением наших предшественников. Да тут и были бунты до нас и до Венда ещё. Их приходилось усмирять жестоко. А чёрный Шандор гуманным слюнтяем не был. Потому и Венд быть им не имеет права.

– Почему ты сказал, что я виновата в чём-то непоправимом? – опять спросила Икринка.

– Потому что именно там я догадался о том, что ты отнюдь не мираж, как подумал Антон. И я вначале не верил в твою реальность, а значит, во вполне понятную доступность. После той встречи я и стал искать тебя в своём поисковике, а нашёл Колибри.

– Ты сказал, «вначале», – уцепился Антон, – так ты видел её раньше?

– Видел, не видел, теперь-то какая разница! Теперь ты видишь её всякий день у себя в доме. А я свою девочку не увижу уже никогда! И дома такого комфортного, настоящего, как у вас, у меня нет, а есть личный и опостылевший отсек с искусственным окном, потому что он в подземном городе. И я играю как недоразвитый, обманывая своё сознание тем, что я на Земле, когда загружаю в это фальшивое окно тот или иной ландшафт. У тебя есть реальное счастье, а у меня есть иллюзия, есть моя повторно залеченная челюсть с вживлёнными, как у старика, зубами. Есть моя каждодневная мука… – Олег заплакал. Антон онемел и не понимал, что сказать и чем утешить. Икринка встала и, подойдя сзади, стала гладить Олега по коротко стриженным волосам.

– Ты по любому искал бы, – сказал Антон, – Ты же скучал. В чём её вина?

– Если бы не она, я пошёл бы в ту самую одуряюще душистую «Мечту», куда, как оказывается, не только я разведал дорожку. А тот же Венд…

– Неправда! – почти крикнула ему в ухо Икринка. – Он знал Нэю давно. Ещё тогда, когда я сама была маленькой. Она шила платья не только для моей мамы, но и для меня, и даже для моей куклы.

Олег, заметно устыдившись своего размокания, неумело размазал кулаками слёзы по лицу, – Прости меня, Икринка. И ты, Антей, прости.

У Икринки в руках оказалась тонкая салфетка, и она бережно промокнула лицо Олега. – Ты меня тоже прости, хотя я ни в чём не виновата. И отца моего прости, хотя я не знаю, в чём именно он виноват. Я знаю только то, что он любит всех в подземном городе.

– Похвально, что защищаешь отца, – сказал Олег. – Только не любит он никого в подземном городе, да и нигде.

– Он Нэю любит, и меня тоже, – сказала Икринка. – И если он за всех вас переживает, то что это, как не любовь? Ты сам никого не любишь. И в отличие от него, переживаешь только своё несчастье. А между тем, ты сам причина несчастья нашего соседа лесника, сына которого ты убил. Он был моим ровесником и другом детства. И он всего лишь в том месте работал охранителем чужого и роскошного праздника жизни, поскольку у них в семье не хватало денег даже на простую еду и скромную одежду, не то, что на праздник. Он и учиться хотел, но бедная трудовая семья не могла ему помочь в этом. Дедушка давал леснику денег сыну на обучение, а лесник очень скромный и не взял, даже обиделся. Сказал, мы не попрошайки, мы с руками и с головой. Сами на всё заработаем. Вот сын его и заработал себе лютую смерть. И то, что отец тебе врезал, так этого мало! Потому что ты убийца! А ведь были и другие погубленные жизни… Будь я на месте Эли, я тебя не стала бы любить после всего…

Она ушла в спальню. Антон и Олег долго сидели в гнетущем молчании. Вскоре Икринка вышла такая же нарядная и весёлая, как будто не случилось предыдущего ужасного разговора. – Я пошла к Нэе. В «Мечту. Я очень люблю ходить в гости и очень не люблю, когда гости приходят ко мне.

– Как хорошо, что я живу один, – сказал Олег после её ухода таким голосом, как будто ничего и не произошло, а он только что зашёл попить чайку. – Мы слишком преувеличиваем для себя значение женщин. Пойду-ка и я к доктору Франку на очередной сеанс для исцеления моей никудышней души.

Разочарование в подруге Нэе

Антон и Нэя были единственными, с кем общалась Икринка. Жильё Нэи в сравнении с клетушками остальных, расположенных на втором уровне сиреневого кристалла, тянуло на то, чтобы называться апартаментами.

– Мне так повезло, – говорила она Икринке, – хотя, если честно, за такое везение я дорого заплатила… – И она уходила в своё неведомое, но вдруг открывающееся печальное измерение. Когда она была весела и жизнерадостна, представить её грустной было невозможно. В невесёлой же задумчивости она менялась лицом, нос заострялся, щёки бледнели, глаза она сужала, стараясь прикрыть ресницами их выражение. – В жизни, я поняла, за всё платим мы несоразмерную цену. Никому и ничего не даётся даром. И если человеку даётся счастье, то потом некие духи как беспощадные ростовщики придут и спросят за всё, так развернув течение событий, так закрутив человека в воронку скорбей, что…– у Нэи или не хватало дыхания, или она не знала, что сказать, а о чём умолчать.

– Чем же заплатила ты? – полюбопытствовала Икринка.

– Да зачем тебе знать?

– Я слышала, что тебе пришлось уступить домогательствам моего отца.

Нэя замирала, глаза стекленели как у куклы. – Кто же так говорит?

– Да говорят. Одни местные подонки из Академии. Я туда и не хожу из-за этого.

– Вот идиоты! Да разве такому как твой отец надо кого-то домогаться? Вот уроды, да… – и она замолкала, ничего не поясняя. – Твой отец, он же недосягаем никому из них. Ему стоит захотеть, и они выстроятся в очередь к нему. Но ему никто не нужен. Даже те из них, кто мнит себя элитой духа. Да откуда они тут?

– В Академии есть одна, работала лаборанткой до меня у Антона. Иви. Элита, как ты говоришь. База данных секретного «Лабиринта» отдыхает по сравнению с её познаниями. Рассказывала, что у них в этом самом «Лабиринте» работала одна, подобная тебе. Её приблизил к себе начальник Антона. Она ходила так, что никто не видел её лица, она поднимала его к небу, настолько была горда. Аристократка. А тот тоже ни перед кем не скрывал своей якобы любви. Позволял ей всё. Она едва не главнее его стала в том большом здании, где и находится тот исследовательский центр. Перед нею все сотрудники заискивали, а она мнила себя всеобщей управительницей над всеми, не исключая и собственного начальника, над которым верховодила не только в постели. Но где она теперь? Никто не знает. Родители не нашли её. Сбежала от позора.

Это не касалось её, только других.– Ложь! – но поспешность, с какой Нэя отвергала подобные сведения, говорила о том, что она не хотела знать правды жизни. Не нуждалась в ней.

У Нэи всегда было душисто, она обожала ставить свежесрезанные цветы в прозрачные ёмкости, наполненные водой. Затейливые вещички, статуэтки частоколом стояли на разноцветных полочках, куклы, тупо и неподвижно глядящие блестящими глазами на Икринку, разодетые в немыслимые наряды, сшитые руками Нэи.

– Ты играешь в них? – спросила презрительно Икринка, – тебе просто не хватает детей. Это же очевидно. Почему ты ещё не мать? Ведь у тебя был муж?

– Откуда ты можешь знать, чего мне не хватает? Мои куклы память о моей прошлой жизни, о тех днях, когда я не жила одна, меня любили, баловали, меня окружали любящие люди.

– Не обижайся. Но так всегда говорила моя старшая мама Инэлия. Она играла с моей куклой. Расчёсывала ей волосы как живой, сажала на колени и даже баюкала, пела ей песни. «Раз уж мне суждено было стать женщиной, я не могу не желать детей. Но гибель возлюбленного не дала мне столько детей, сколько хотело моё сердце. Я родила троих, а могла бы намного больше». Да ведь все знали, что бабушка моя полусумасшедшая. Откуда трое? У неё была одна дочь, одна внучка – я. Дедушка назло ей подхватывал всегда: «Инэлия! Только я один знаю о том, что ты неизлечимая потаскушка, зачем же о том знать невинной нашей куколке…». Дедушка всегда называл меня «куколкой». Он, хотя и умный, всё же и сам не совсем нормальный… – Икринка прерывала своё повествование об играх скорбной на голову бабушки, о запоях больного дедушки.

– У меня обязательно будут дети, – отвечала ей Нэя.

– От моего отца? – Икринка опять возвращала лицу презрительное выражение, – он бросит их также, как и меня. Он любит только себя. Разве сравнима ты с моей мамой? Но и её он не любил так, как она того заслуживала.

– Твоя мама не любила его, Икри.

– Потому что она была слишком умна.

– Ум ничего не решает в делах любви. Разве ты любишь Антона умом?

– Не знаю, чем я его люблю. Но безумные уж точно не способны ни на какую любовь. Вот моя старшая мама, она даже в лицо никого не запоминает. На другой же день забыла Антона начисто. А когда он приехал за мной, спросила: «Вы кто, юный красавец»? Вот он обалдел! Вероятно, подумал, ну и семейка! Один цветочки рисует на стенах в доме, а из них высовываются дети! Ну не безумец? Ты видела такие огромные цветы или столь крошечных детей? Другая спит с куклой как с дочерью, которой уже нет. И в придачу к ним папа, который свалился со звёзд. Разве могу я быть нормальной, учитывая всё это? – В зелёных прозрачных глазах стыл смех, но добрым смех её не был. И Нэя вдруг впервые подумала об Антоне, как о своём зеркальном отражении, в том смысле, что ему тоже придётся вкушать от подобного плода с запрятанной в глубине горькой и твёрдой косточкой, настолько дочь похожа на отца, которого любила и она, Нэя. И невозможно понять, где правда их речей переходит в издевательскую насмешку. И где их требования к другим превышают реальные возможности этих других.

Она угощала юную подругу сладостями. Фруктами из местных оранжерей, каких никогда не ел Антон, а только представители высшего уровня управления, к которым, понятно, не принадлежала Нэя – тряпичных дел мастерица. У неё даже оказался вовсе уж экзотический кофе! Но Икринка больше любила сладкие душистые напитки из фруктов и прочих съедобных плодов-растений.

– Тебе хорошо тут платят, – отметила Икринка, привыкшая к практичности в бедной провинции.

– Ну, да, – ответила Нэя, уйдя в сторону от практичных вопросов. Как и обычно.

Они любили валяться в постели среди атласных подушечек и болтать о том, о чём нельзя говорить с мужчинами. Нэя объясняла ей многие вещи и тайны женской и мужской природы. Она невероятно много знала столько интересного, о чём Икринка и понятия не имела в своей провинции. Она не имела стыда в том, в чём сама Икринка была сущей невеждой. Рассказывая об интимных тайнах, переданных ей лично старшей мамой Ласкирой, – а та была в молодости жрицей Матери Воды, – Нэя настолько вдохновенно сияла глазами, настолько менялась, что Икринка и сама забыла начисто о неловкости, о желании сбежать, возникших вначале. А самозваная жрица Матери Воды учила, как надо себя вести, чтобы уже не отпустить от себя возлюбленного, раз уж сближение произошло. И как эти особые приёмы использовать ради дальнейшего служения-восхищения самих мужчин, вернее, того единственного, который у неё и есть. Устав от технической стороны любви, – всего сразу было и не уместить в голове её юной подруги, Нэя плавно переходила к откровениям душевного свойства.

– Не надо думать, что я тебя развращаю. Я всего лишь делюсь с тобой навыками любовной практики, и всегда лучше женщине самой верховодить в этом смысле и ни в коем случае не становиться игрушкой тех, кто развратен и распущен. Не каждой же выпадает счастье найти себе чистого и светлого человека. А ты уже женщина, хотя девушкам жить намного проще, – и она вздыхала, вроде и горестно.

Помолчав и повздыхав вволю, она коснулась и своих семейных тайн, – Я происхожу из элиты духа, очень старинной, подлинной, много знающей. Наш мир вырождается, у элит мало детей, и поэтому их остается всё меньше и меньше. У моего папы, например, двое детей из трёх, воспитанных в первом браке, приёмные из простолюдинов. И только один сын родной. Он погиб в юности. От мамы, второй жены, родился мой брат, потом и я. Осталась только я. Но маму вынудили уйти в нищету после гибели отца, а те, кого и мама и папа воспитали и всё им дали, не помогли абсолютно ничем. Отвернулись даже от бабушки при её жизни, а уж меня и знать до сих пор не хотят. И всё из-за мнительности, а вдруг я потребую свою часть богатства? Элита грубеет, замещается примитивной фактурой низших слоев. Конечно, не все они таковы, как мои сводные сестры, но информационная матрица человека не всегда поддаётся перекодировке, не всегда способна поддаваться шлифовке умелого воспитания.

Меня бабушка воспитывала даже в убогих условиях жизни как аристократку, то есть, как человека, который обязан оставаться человеком в любых условиях, – деликатным, добрым, дружелюбным, открытым для всего лучшего, чтобы его впитывать в себя, и уметь защищать себя от влияния подлости и зла. И красивым тоже. Хотя временами, если уж честно, она срывалась. Позволяла опускаться до уровня окружающих, ругалась как они, жадничала по пустякам и даже била меня, если злилась. Но потом всегда плакала и просила прощения. А я никогда, никогда не опускалась до грубости и низости, живя среди людей бедного уровня, где и мне пришлось хлебать бытового лиха. За это меня не любили, считали гордячкой, но я осталась чистой, я не запачкалась в той свалке, куда попала после волшебных цветочных плантаций Тон-Ата. За это я уважаю себя. И лучше умру, чем позволю себя унижать. И ты будь такой.

Икринка приходила к ней, как могла бы приходить к маме, будь она жива. Но мамы нет. Её прекрасный дом, который хорошо помнила Нэя и часто описывала его Икринке, полностью разграбили, как только стало известно, что мамы уже нет в живых. Все её чудесные платья, драгоценности, подарки поклонников и прочие редкости пропали. Даже посуду и бельё растащили. Но кое-что Нэе удавалось находить у перекупщиков в столице, и некоторые мамины вещи она сохранила, и обещала ей их отдать, если она хочет. Но Икринка была равнодушна к вещам. Что ей мёртвые вещи, если нет прекрасной её мамы? И она отказалась.

Постепенно пришло понимание, что Нэя открывает ей не всё. Она видела однажды, как у «Зеркального Лабиринта» на его полированных ступенях Нэю обнимал отец. Он целовал её в губы и не мог оторваться, гладил по спине, думая, что никто не видит. «Жрица Матери Воды», кем и мнила себя швея из «Мечты», изгибала свою поясницу каким-то особым томным изгибом, вставала на цыпочки, буквально повиснув на своём высоком избраннике, вытягивалась как струна и разве что не звенела на ветру.

Икринка презрительно и впервые отметила недостатки её внешности, – бледноликая жрица была мала ростом, тонка в талии и тонка ногами, а вот грудь… Ну этот недостаток она отметила и сразу же, в первую встречу. А ноги она прежде скрывала довольно длинными подолами. Но тут уж, войдя во вкус своей власти над тем, кого она заставила восхищаться собою, решила, что она совершенство и для всех прочих.

– Чучелко ты витринное, порождение твоей же вычурной «Мечты», тонконогое и тонкорукое, к тому же грудастое, как кормящая мамка, но отчего-то без детей, – тихо бормотала Икринка, полыхая стыдом за отца и за саму «жрицу Матери Воды». – Вот тебе и колдовская техника Матери Воды в действии! Постель плавно, как вода, перетекает на улицу, и все видят этих ослепших идиотов, тогда как они никого и ничего вокруг себя видеть не способны.

Она спряталась за обширные, поддерживающие козырёк входа, колонны, ожидая, когда они отклеятся друг от друга. Отец смеялся смехом идиота, «жрица» о чём-то возбуждённо позвякивала. Душевному успокоению Икринки поспособствовало то, что вокруг было малолюдно, да и те, кто сновали, спешили или прогуливались, находились поодаль от одуревшей не к месту, да и не по возрасту, пары. Наконец Нэя первая отлипла, легонько пихнула его, – Ты опоздаешь, а виновата буду я… – но опять прижалась, не отпускала, – Ночью заедешь, когда будешь возвращаться? Ждать тебя?

– Если не устала…

– Как же я могу устать? Мне уже не хватает тебя…

– Прошу тебя, выспись хотя бы днём. У тебя уже синие круги под твоими бесподобно синими глазами…

– Я постараюсь. Но столько работы…

– Может, послать твою работу, куда подальше? Поживём с тобой в горах, на самом отдалённом объекте под силовым куполом. Только представь, что и ночью, и утром, и днём мы вместе столько раз, сколько заблагорассудится. И никого вокруг. Ты будешь купаться и загорать голышом… У меня как раз свобода от всех трольских дел намечается…

– Ты мечтатель, Руд. А ещё меня обзываешь мечтательницей! Я тоже хочу пожить с тобой там, где никого вокруг. Только не буду я загорать голенькой. Нельзя женщине обнажаться под излучением Ихэ-Олы. Только свет ночных спутников дарит красоту и долголетие коже женщины. У человека же нет чешуи или меховой шкуры, чтобы гулять ему без всего. Я же не дикая. Да и вдруг кто увидит? Прибудут на тот объект твои же ребята, а там голая женщина! Я стыдливая…

– Да ну? Как же я забыл, что ты у меня невинная жрица мамки воды… – он стиснул её так, что она пискнула, – Они сами там загорают голышом, когда жарко.

– Рядом с ними нет женщин, а загорать вредно.

– По поводу женщин, пожалуй, я и усомнюсь. У нас там вольница, к моему сожалению охранительного пса, кем они меня считают, и к их щенячьей недальновидной радости. Вот случай был, заигрались с девчонками, а силовую защиту забыли включить, и что?

– Что?

– Одного убили, другого покалечили, а третьего утащили выползни из тоннелей неведомо куда. Так и не нашли беднягу. Девчонки разбежались, еле потом их отловили в горах, а так бы тоже сгинули.

– И что с ними произошло потом?

– Ничего, потом их отпустили восвояси. Кому они нужны-то.

– Так было на самом деле?

– Зачем бы мне сочинять такую вот мрачную сказку?

– С тобой я бы никого не забоялась и очень хочу прямо сейчас оказаться на том самом объекте… искупаться вместе…

– Мне иногда кажется, что твоя Мать Вода завидует твоей красоте, когда ты купаешься… поэтому ты и боишься глубины. Чувствуешь, что она хочет утопить тебя из чисто-женского соперничества…

Они снова слились в поцелуе, так что Икринка уже подумывала, не проскочить ли ей мимо них и поскорее, как Нэя заговорила, – Не могу я забросить свою работу.

Невзирая на рассказанную отцом жуткую историю, она залилась счастливейшим, а от того до жути неприличным смехом, поскольку и сам смех, и подслушанные речи не предназначались для посторонних ушей. Наконец он сел в машину, стоящую поблизости, и уехал. Нэя стояла, щурясь на свету и не видя Икринку.

Икринка подошла к Нэе и спросила, что она делает у самого засекреченного объекта? Их местный мирок был столь мал, что ничего нельзя было сохранить тут в тайне. Ведь сама Икринка обитала в жилом корпусе «Лабиринта» с Антоном. Но Нэя не призналась ни в чём. Она несла какую-то околесицу о чьей-то жене, которой шила наряды, и пыталась скрыть то, что являлось очевидностью для всех. Что она ночевала у её отца наверху чаще, чем у себя в сиреневом кристалле. Она вызывала неуважение. Даже не своей детской ложью, а чем-то иным, а именно, смутным представлением того, чем она занимается с её надменным властным отцом.

– Он такой здоровый в сравнении с тобой, – сказала как-то Икринка, – и как только тебе удаётся это самое… – откровенную грубость она маскировала под доверительное общение на интимные темы, – С ним совмещаться…

– Если любишь, какое же препятствие может возникнуть? Оно возникает лишь там, где существуют разного рода аномалии в строении людей или физическое отвращение одного из партнёров. Он же совершенство, а я нормальная во всех смыслах женщина, потому не может быть и намёка на дисгармонию в наших взаимоотношениях. К тому же нас связывает сильное чувство, очень длительное во времени, так и не сумевшее покинуть ни его, ни меня…

– И ты всегда испытываешь оргазм? – а чего было стесняться прилежной ученице перед опытной учительницей?

– Не всегда. Но лишь потому, что природа женщины устроена иначе, чем у мужчины. Если бы мы жили вместе, такого не происходило бы, а так приходиться идти ему навстречу не тогда, когда у меня возникает такая потребность, а когда у него есть для меня время. Но и в таких случаях я всё равно испытываю удовлетворение, если он его испытывает. А он всегда испытывает максимально возможное счастье, ведь я очень стараюсь сделать так, чтобы ему было хорошо. Мы как сообщающиеся сосуды. Он делится со мною своим счастьем, если мне вдруг его не достаёт. Зато, когда происходит взаимный всплеск, до самых краёв души, – если у души есть края, – то мне для переживания подобного наслаждения не хватает порой наличных сил. Настолько оно огромное… я буквально купаюсь в счастье долгие последующие дни и дни… и потом всё это так и остаётся самым драгоценным грузом памяти. Нет, не грузом, а приобретением, бесценным, тем, что уже не отдашь забвению никогда… Когда я испытала это впервые, я подумала, что умираю, развоплотилась, как называет это Руд… А ты? Как было у тебя?

– Не помню, – ответила Икринка, – или же правильнее будет сказать, я не обладаю твоим искусством создавать такие вот словосочетания. Ты будто кружева из воздуха плетёшь. Повторять за тобою твои же слова глупо, а других я не знаю. Хотя искусству любви ты меня обучила сносно. Антону нравится.

– Тебе не хватает душевной тонкости, – вздохнула Нэя, – А не слов.

– Ты у Антона спроси, чего ему не хватает. Он тебе скажет, что ему отлично живётся с тех самых пор, как у него появилась я.

– А ты сама?

– Мне не нравится этот город, не нравятся живущие в нём люди вместе со всей здешней жизнью, и не нравится мой собственный отец. А забыла! Ещё один парень, но уже из подземного города, очень уж не нравится. Это Олег. Всё остальное меня устраивает.

– А я нравлюсь тебе?

– Достаточно того, что мой отец рехнулся от тебя, и это не замечают лишь слепые. Но таковых тут не имеется. Тут же собраны отменно умные, зрячие и более-менее условно здоровые тролли, как называет их отец. Он смотрит на тебя как бедняк на аристократический пир, куда его вдруг допустили. Ненормальными глазами! Когда брюхо наполнено, а сытости нет! Можешь радоваться, на мою маму он никогда так не смотрел. Разве для тебя не это главное?

– Его ненормальность что ли? – тут Нэя не сдержалась, – Он в идеальной норме! Чего я не сказала бы о тебе, его дочери…

– Не забывай о том, что у меня была мать с повреждённой психикой. И дедушка говорил мне, что такой вот дар был ей как раз преподнесён идеальным и совершенным мужем. Ты же помнишь, что он был когда-то и мужем моей матери?

– Я помню всё.

– И как? Этот груз тоже для тебя драгоценный? – ответа Икринка не дождалась, да и не ждала. Ссориться с Нэей ей не хотелось. Без такой подруги стало бы совсем скучно. Нэя не входила в перечень лиц, которые ей не нравились. Она с удовольствием полакомилась у Нэи, как и обычно, поцеловала её, а уж потом ушла к себе. Она вела себя как избалованная младшая сестра перед старшей, быстро забывая свои же обидные слова, сказанные той. Но любовь Нэи к отцу этой капризной и непростой девочки была столь велика, а память о её необыкновенной матери столь дорога, несмотря ни на что…

Нэя продолжала любить Икринку как родного себе человека. А на родных, если и обижаются, прощают легко.

У Нэи появились роскошные кристаллы. Крупные и сияющие одиночные камни, закреплённые на кожаном шнурке, всегда разных цветов в зависимости от цвета её наряда болтались в ложбинке среди её полуоткрытых грудей. Иногда задумавшись, она гладила эти украшения, и выходило так, что сама себя гладит по груди. Она замирала и любовалась то ли на эти цветные отполированные брусочки, поднося их к своим губам, – шнурок был достаточно длинный, – то ли на то, что открывало ей внутреннее зрение.

– Отец дарит тебе эту фигню? – спросила Икринка, уязвлённая тем, что ей, своей дочери, он ничего и никогда не дарил. Такие кристаллы находились только в лаборатории отца, и их не могло быть нигде. Она знала, что приди она к нему и потребуй для себя блестящих камушков, он насыпал бы ей полный подол этого, может, и ценного, да абсолютно бесполезного барахла. Но сам факт его щедрости к чужой женщине, при полном безразличии к родной дочери, омрачил настроение.

– О чём ты думаешь, когда ласкаешь свои блестящие и никчемные игрушки? – бесцеремонно спросила Икринка, задетая поведением одержимой наложницы своего отца, поскольку знала, кто царит в душевном обиталище её «мамочки – подружки».

– Это же красиво! – отвечала Нэя, розовея щеками, учуяв, что проницательная «подружка-дочка» как-то разгадала её таимую чувственную переполненность, вызванную первыми месяцами её страстного сближения с тем, кто ни для кого уже не являлся тайной.

– Красивы камни или то, о чём ты думаешь? Женщины, может быть, и бывают красивы, но мужчины… Очень часто они просто ужасны.

– Зачем бы мне любить кого-то ужасного?

– Когда они лезут со своими, неприкрытыми уже ничем, желаниями, очень часто хочется закрыть глаза и ничего не видеть, – Икринка прищурилась, тая насмешку.

– Если любишь, в любимом человеке прекрасно всё.

– Всё? Представляю, как он бесподобен, когда без всего… Конечно, тебе в твоём возрасте тоже хочется секса, но согласись, быть чистой от подобных желаний куда как предпочтительнее.

– Почему же?

– Потому что все мужчины дико бесстыдные в этом смысле!

– И Антон?

– Странный вопрос. Разве он не мужчина?

– Получается, что ты так и не изжила из себя ту травму, когда он настолько поспешил…

– О себе лучше расскажи!

Икринку как дочь Рудольфа Нэя стыдилась, продолжая изображать из себя безупречную стерильно-чистую воспитательницу юного поколения. Откровенничать с дочерью об отце, ставшем любовником той, кто стала старшей и единственной подругой этой дочери, было невозможно по любому. И Нэя запиралась, даже будучи пойманной на очевидных фактах.

Вещи мамы Икринка все пересмотрела, когда Нэя их показывала и предлагала забрать. Нэя блестела от уже новых камней, наслаждаясь своим безбедным, снизошедшим на неё существованием, и не умела таить ничего, утаивая всё на словах. У неё появился также подлинный алмаз голубой воды и огромный. Она объяснила его появление следующим образом.

– Мне подарок за моё редкое искусство, – и лицо её засветилось, будто камень на кольце передавал ей часть своего сияния. – Ты ведь знаешь, я художник во всех жанрах искусства, а все художники любят подарки не потому, что они корыстны, а потому, что считают их за выражение признания. Я умею дарить людям радость и наслаждение. Это моё призвание в мире угнетённых зачастую людей, редко добрых. А те, кто над ними властвуют, и вообще настолько деспотично-тяжёлые, и уж точно недобрые всегда. Из-за чего и кажется, что даже днём в ясную погоду угрюмые тени преобладают над светом. В таких условиях настолько важно уметь не только находить, но и самой создавать источники счастья. И вдвойне отрадно получать отражение в себя чужого счастья, которое ты сумела дать… – она прикрыла губы ладонями, ресницы её затрепетали, а взгляд стал стеклянным, как у её бестрепетных кукол. Она отключилась от реальности, настолько внутренняя её одержимость отцом Икринки была всевластной и значимой для глупой модельерши, кем она сразу же стала для юной и проницательной подруги. Сразу поняв, о чьём счастье о каком «отражении» она говорит, Икринка испытала внутреннее отторжение от Нэи, физическое неприятие её.

– Для чего ты закрыла свои губы? – спросила она у Нэи.

– Для того, чтобы не болтать лишнего. Я очень искренняя. Особенно с теми, кого я люблю.

– Ты глупая, – ответила младшая подруга, также не способная к фальши даже в мелочах, даже там, где иногда и необходимо придержать проявление своих чувств, если они способны задеть другого человека. – Ты старше меня, но нисколько не умнее.

– Да, – согласилась Нэя, – я глупая, поскольку хочу невозможного.

– Чего же?

– Хочу всегда быть рядом с ним. С твоим отцом.

– Так разве ты не с ним?

– У каждого из нас своя жизнь. Ему мало интересен мой мир, а мне ничего не известно о наполнении его жизни.

– Ты же всегда ходишь к нему ночевать в жилые корпуса «Зеркального Лабиринта». Я и сама тебя часто вижу из своих окон. Передо мною зачем юлить? Все уже давно знают о тебе и о нём.

– Да? – Нэя полыхала щеками, будто перед нею не юная девушка, а некий блюститель за нравственностью, сурово обличающий её в порочном поведении. – Не знаю, поймёшь ли ты меня… я с ним не настолько рядом, как мне того хочется… я же работаю целыми днями, а он тоже устаёт, поскольку такая нагрузка бывает у них, там, иногда, что… ты же знаешь, как неспокойно и даже страшно бывает в горах.

– Вот именно! И там уж точно не подходящее место для того, чтобы загорать голышом!

– Ты всё давно знаешь. Разве Антон спит с тобой всякую ночь?

– Нет. Иногда я сплю и одна. И я очень люблю спать одна, как и привыкла у себя дома. Просто наслаждаюсь!

– Не скучаешь о своём любимом?

– О любимом – да! Но о близости с ним не особенно. Надо же и отдыхать иногда. Так не считаешь?

– От чего отдыхать? От любви разве можно устать?

– Тебе сильно того хочется? Близости с ним? Сколько раз за ночь ты ему отдаёшься? Он такой сильный по виду, а ты-то такая мелкая. Или ты с ним практикуешь те самые игры, о которых ты мне и рассказывала? Чтобы насытить его, но не утомить себя. Он восхищается твоим телом? – ученица даже не пыталась скрыть своей насмешки над учительницей.

– Я тебе о подлинной любви, о жажде человеческого общения, а ты всё свела к чему-то такому, чего между нами нет.

– Ты с ним не близка? Он тобою пренебрегает в этом смысле или ты его не хочешь как мужчину? – Икринка издевалась над Нэей, и та отлично это понимала.

– Любовь не исчерпывается одной лишь физической близостью. Всё у нас есть! А то, что наше, оно для твоего и уж тем более для чужого праздного любопытства закрыто! Не ожидала, что так быстро ты из чистой и застенчивой девочки превратишься в бестактную и бесстыдную!

– А зачем ты изворачиваешься и врёшь мне, что редко его видишь? Когда спишь в его доме, а сюда приходишь лишь работать! Ты всегда хочешь от меня откровенности, но сама…

– Я говорю тебе о том, что скучаю о нём, как только перестаю его видеть. Он постоянно занят, да и я вынуждена с утра до вечера с головой зарываться в тряпьё, чтобы выживать, как умею. Я не собираюсь ни для кого быть обузой!

– Если бы не мой отец, ты не выжила бы тут и дня. Тебе просто не дали бы такой возможности.

– Конечно, он мне помогает, защищает. Он больше, чем возлюбленный, – он мой друг и защитник. Даже еду мне доставляют со складов «Зеркального Лабиринта» бесплатно. Причём, лучшую еду. Нас и охраняют тут, как мало кого из живущих здесь. Никто не сует к нам свой нос. Я делаю, что считаю нужным. Никогда не жила я так хорошо, как теперь. Я всё понимаю. Видишь, я ничего от тебя и не скрываю. Но я хочу быть рядом всегда. Я же говорю, хочу того, что невозможно! Я мечтаю о Храме Надмирного Света, чтобы зажечь волшебный зелёный огонь в семейном алтаре. С ним рядом войти, пусть пока и в иллюзорные, но поселения Надмирного Отца. Он смеётся и говорит, что люди в Храме просто угорают от наркотического дыма, и никто там ничего не приоткрывает, никаких волшебных дверей в мир будущей совместной вечности. А ты не хочешь того же с Антоном?

· – Мне всё равно. Да и с чего ты взяла, что такого человека как мой отец должен занимать твой мир? Или ты хочешь научить его шить

одежду? Мило, мило! А я, представь себе, видела однажды, как он пришивал себе пуговицу. Выглядело довольно смешно. Ведь мама абсолютно не умела держать в руке иголку. Дедушка даже похвалил его за умение. А дедушка мой умеет всё. Готовить, чинить одежду, стирать, знает и всякое разное. Он даже сумел создать крылья, на которых мы с ним и летали в горы… – Тут уж Икринка прикрыла ладошкой свои губы.

– Когда ты с ним летала? Я не понимаю, о чём ты? – ничуть не удивилась Нэя, плохо её поняв.

– Ни о чём. Я просто подшутила над тобой. Да и почему ты думаешь, что наполнение его жизни будет тебе настолько уж интересным? Ты просто ничего там не поймёшь. Там не только всё запутанно и непонятно, в их городе, но и скучно ужасно.

– Я хочу, чтобы было как у тебя с Антоном.

– Ни у тебя, ни у него не может быть как у нас с Антоном. Вы для

таких отношений просто старые.

– Разве мы, я и он, старые?

– Не старые, а взрослые, вот что я хотела сказать. И до чего же глупо позволять себе целоваться у всех на виду на улице!

– Ты ревнуешь отца ко мне?

– Чего мне его ревновать? Мне нет до него никакого дела. Но за тебя мне стыдно! Ты иногда похожа на опьяневшую розовощёкую дурочку, если судить по твоему лицу со стороны. У нас на окраине во время публичных праздников все тётки так себя вели, когда напивались. И молодые и не очень. Вешались на своих мужчин у всех на глазах и таращили на них остекленевшие глаза. Ну, а уж те снисходительно похлопывали их по задницам, обтянутым праздничным платьем, обещая то, чем не обладали сами.

– То есть?

– Разве неизвестно, что мужчины всегда обещают женщинам вечное счастье с таким лицом, словно оно у них в кармане припрятано. Но ничего у них нет. Не только вечного счастья, а и самого куцего.

– А у Антона есть в кармане вечное счастье для тебя? Или ты с ним никогда не целуешься? – Нэю задевала бестактность юной подруги, но ввести её в рамки приличий не получалось.

– Антон не все. Он другой. И ты отлично об этом знаешь.

– А твой отец разве как все?

– Тебе лучше знать. У тебя же был опыт замужества. Да и прежде ты вращалась в актёрской среде, а там все заняты сплошной любовью друг с другом.

– Ложь! Простонародные сплетни людей, не посвящённых в мир искусства. Или же недобрые вымыслы порочных людей, которые везде и всюду видят только порок. Я даже не знаю, о каком случае ты говоришь. Когда ты видела меня пьяной, да ещё с твоим отцом, если я абсолютно не пью? Как и твой отец. Никогда.

– Я не сказала, что ты была пьяной. Я сказала, «как будто была». Ты даже меня не заметила. Я считаю, что прежде ты была лучше.

– Чем же я изменилась?

· – Ты утратила свою необычную индивидуальность и заметно поглупела. Я же тебе сказала. Ты была тут как никто, а теперь ты стала… – Икринка опомнилась и замолчала.

– Договаривай, раз начала.

– Я в тебе разочаровалась. Вот и всё. Ты такая же, как все. Может быть, лишь чуть более добрая, нарядная и душистая, чем прочие. А я думала, что ты похожа на мою маму. Только моя мама была ни на кого не похожей. Единственной. И я уверена, что для отца она таковой и осталась.

Икринка перестала любить Нэю и стала отдаляться. Не окончательно, но заметно. Нэя печально приняла её отношение, не пожелав ничего уже объяснять. Но что ещё она и могла объяснить? Если всё было сказано на пределе возможной откровенности. Икринка приходила только на примерки одежды, которые продолжала шить ей неутомимая швея-художница, но уже редко. Платья тоже перестали её волновать. И так натащила целый шкаф. Что в них? Антон же любил её безо всяких платьев. Ему всё равно, в чём она ходит. Могла бы и в той тунике ходить. Чего ради и выбросили? Нэя по-прежнему, встречая их с Антоном, бросалась к ним как к родным. Антон ей тоже радовался, а Икринка давно перестала, проявляя безразличие. От её былой дружбы, переходящей в любовь дочери к матери, ничего не осталось. Хотя и какая мать-дочь? Нэя и была-то старше всего на десять лет.

Первые ночи в хрустальной пирамиде

«Десять лет… да неужели столько лет прошло с того времени? Так много»? – задала она себе вопрос, впервые попав к нему в его загадочную башню. На самом верху зданий «Зеркального Лабиринта» существовали несколько надстроек пирамидальной формы, вроде мансард, примыкающих сверху к жилым помещениям тех, кто тут обитал. Неизвестно, кто и как использовал такие вот архитектурные излишества. Но Рудольфу пришла в голову идея устроить там свою спальную комнату. Прозрачные стены не были таковыми на самом деле. Материал, созданный по земной технологии, имел свойство экранировать то, что прятали стены.

У Нэи тоже была прозрачная стена в её жилище в сиреневом кристалле. Её материальность ощущалась лишь касанием руки. Она занавешивала стену шторками, хотя и понимала, что её никто не видит снаружи. Какой смысл, кроме освещения, имели подобные стены, не было понятно. Почему бы не сделать просто окна в стене? Оказалось же, что помещения внутри пирамиды обычные и квадратные. Это был куб, встроенный в призму. Три стены ничуть не прозрачные, а голубовато-синие и похожие на обычные стены, какими и бывают все стены в домах, разве что идеально гладкие и отполированные по загадочной технологии. Четвёртая стена, полностью прозрачная, открывала вид на город. Таким же прозрачным был и потолок, и сквозь него просматривалась вся конструкция крыши, уходящая вверх своим остриём.

Как выяснилось потом, и потолок и стену при желании можно закрыть светопроницаемыми, но непрозрачными жалюзи такого же тона, как и прочие стены. В одной из стен скрывалась дверь, выводящая на смотровую площадку, огибающую всю постройку по периметру. Так что можно было обойти всю пирамиду вокруг, чувствуя себя кем-то, пойманным в хрустальную ловушку и подвешенной незримой силой над лесопарком и жилым городком. Вентиляция и кондиционирование скрывалось где-то вверху. Отсюда хорошо просматривался бледно-фиолетовый в проблесках зелёного кристалл «Мечта», преломляющий в себе как в многомерном зеркале цветники и окружающий окультуренный лес. Отлично просматривалось и место на террасе, где она по утрам не так давно любезничала с Антоном. И хотя она догадывалась о том, что он мог отсюда её наблюдать, Нэя тем ни менее ощутила прилив стыда, вспомнив свои порхания вокруг недостижимого «Каменного Красавчика». Стоило ли удивляться теперь тому, какую ревность он накопил против неё.

– Ты часто наблюдал за мной до того, как мы стали вместе?

– Нет, – отозвался он безразлично, и неумелая игра выдала его.

– Ты ревновал меня? Ты же ревнивец, я знаю.

– Если знаешь, зачем провоцировала?

– Чем?

– Тем. Что обнюхивала его голые плечи, моя похотливая бабочка.

Нэя оскорбилась. – Я и в мыслях ничего тогда не держала. Любовалась лишь красотой Антона. На него все любуются, не исключая и старух. Ты же уничтожал меня своими взглядами при встречах. Я даже плакала иногда, ну за что он меня так презирает? А сам забрался ко мне как вор, безудержный и наглый, и меня же во всем обвинил, обозвал шлюхой, – она произнесла всё как бы шутя, но это вовсе не было шуткой. – Зачем вам прозрачные стены?

– Чтобы мы никогда не забывали о своей принадлежности к нашему коллективному разуму Земли и не выпадали из социума, как вы тут.

– Я не смогу привыкнуть. Такое чувство, что мы тут у всех на виду. У меня очень консервативное воспитание.

– Судя по твоим нарядам среди всех этих шаблонных людей, на правду мало похоже. Ты любишь быть не похожей на других.

Внизу на дорожках сновали люди. Мирок закрытого городка прятался в лесном массиве. Краснели и розовели высокие вершины столетних деревьев, почти доставая до невидимых стен с той стороны пирамиды, где здание окружал лес. Постель Рудольфа располагалась как раз у прозрачной стены.

– Зачем она стоит у окна? – она назвала стену окном, да та и была гигантским окном. – Я не привыкну, – капризно и даже властно она подвергала критике установки хозяина. – Наверное, такое чувство, что спишь на сцене. Как же тут… – сказать слово «любить», она не смогла. – Как будто всё будешь демонстрировать неведомому зрителю…

– А Гелии нравилось, – сказал он, чтобы позлить её. – Она даже жалела, что прозрачность односторонняя.

Нэя отвернулась от него. – Кто же был тут ещё?

– Кто бы мог тут быть? Ты же и сама знаешь про Гелию. После её гибели сугубо личная жизнь перестала меня занимать. Можно и так сказать, что вся моя прошлая жизнь была начисто стёрта с её исчезновением. Тебя устраивает такой ответ?

Она промолчала. Она не могла спросить про Азиру напрямик, да и нужно ли?

– Считай, что ты здесь первая в новой версии моей жизни, – промурлыкал он ласково у самого её уха. – А как насчёт меня? Я каковой по счёту?

– Знаешь сам. Как был, так и остался единственным… – Она слегка отстранилась, едва он попытался прижаться к её губам. – Мне стыдно. Будто всё будет происходить в стеклянном резервуаре, у всех на виду.

– Но это же иллюзия. Снаружи ничего не видно. Ты же знаешь…

– Я не готова…

– Если ты думала, что мы будем здесь только щебетать друг с другом, это странно. Ты же вполне себе взрослая девочка, успевшая и замужем побывать, да и я мало похож на стерильно-белоснежного ангела, как думаешь?

– А говорил вчера совсем другое… о дружбе…

– Да я не против! Иногда будем и щебетать как две птицы в хрустальном гнезде. Но сегодня я как-то не расположен к такому вот времяпрепровождению, поскольку я чрезмерно загружен, а всякий отрыв от моих обязанностей всегда риск. Ты понимаешь, на какие нарушения нашей внутренней дисциплины я иду ради тебя? Я и сплю-то не каждую ночь. Так что сегодня ты можешь возвращаться к себе. А утром поджидать на своей террасе ещё какого-нибудь любителя цветочных напитков. Я же, как ты помнишь, напитков такого рода не употребляю. Я не собираюсь тебя ни о чём умолять. Нет, ты свободна.

Она вышла в дверь, расположенную в одной из стен башни-мансарды, поскольку он сам же открыл её, демонстрируя внутреннее устройство того чертога, где и предполагалось их окончательное примирение и единение. Обошла вокруг и встала на том месте, где площадка повисала над лесом словно бы в пустоте. Ночной ветер грубо трепал вершины деревьев, их возмущённый шелестящий ропот был слышен отсюда, хотя сам ветер проникнуть в закрытую конструкцию не мог. Нэя поёжилась, представив, как неуютно и страшно сейчас за стенами, а она совсем недавно бежала одна вдоль кромки мрачного леса, подгоняемая ветром, пытаясь придержать тонкий лоскут шарфика, наброшенного на сложную причёску. Кстати, шарфик она так и обронила где-то, пока Рудольф тискал её у входа. Она протянула руку, уловив твёрдое препятствие, абсолютно незаметное для зрения. Незримые стены хрустальной ловушки препятствовали падению вниз, как ни прижималась она к ним лбом и раскрытыми ладонями.

Рудольф прижал подбородок к её макушке, подойдя сзади, – Не убежишь. Я тебя поймал.

– Разве я не сама сюда пришла?

– Если пришла, то назови причину прихода.

– Я хочу кофе. Я не пробовала. Что это?

– Я редко его пью. Кофе у нас роскошь. Плантация в горах маленькая, и доктор устроил её только для себя. Дарит зёрна только своим любимчикам, а я к ним не отношусь. Я привык к местным напиткам. Только у меня всё равно есть кофе. Мне дал один мой коллега. Утром я принесу тебе в постель эту горькую роскошь в маленькой чашечке размером на пару глотков.

– Ты уже вообразил, что я останусь тут до утра? И не лягу я в твою постель. – На затылке глаз у неё не имелось, и лица его она не увидела, как и его выражения, но ощутила, что опять стоит одна. Стало холодно и неуютно, и Нэя вошла в теплый освещённый куб, где он включил кондиционирование.

– Могу проводить, а то поздно, – он лёг на свою постель и выглядел устало- безразличным без всякого притворства уже. – И вообще, мне пора на объект. Чего я тут торчу как влюблённый птич в стылом гнезде? Пожалуй, я устрою спальню там, где ей и положено быть. Внизу. Мне перестало тут нравиться и самому, и глупая эта башня уже давно меня раздражает.

Он встал и вышел. Спустился вниз по винтовой лестнице. Она услышала, как там, в нижнем ярусе, с шелестом раскрылась входная дверь и как потом захлопнулась. Он покинул своё жильё! Она поняла, что сказала что-то не то. Ждать незачем, и она тоже вышла следом из его жилого отсека в коридор, а потом спустилась вниз на лифте в тот холл, где струились и мерцали в полумраке туманные города Нэиля. Общий вход в жилое здание, он же и выход на улицу, каким пользовались те, кто тут и обитали, был ей неизвестен. Рудольф провёл её сюда, используя сугубо засекреченный уровень, известный лишь землянам. Она не знала, что делать теперь. Ведь выход был возможен только по специальному коду, какого у неё быть не могло. Она начисто забыла о пластинке-пропуске, которую он же ей и дал вчера. Вокруг никого. В растерянности, в холоде, в платье без рукавов, не согревающем, она обхватила себя руками.

– То припёк, то холодно, это и есть Рудольф, – пробормотала она, и тут же её подняли вверх его сильные руки.

– Куда собралась? Выход только утром. И только с моего разрешения. Придётся тебе спать у меня. Я же уйду в подземный город. У меня там отличный жилой отсек – мой настоящий дом.

– Не уходи, – Нэя обхватила его шею руками, – мне без тебя тут страшно!

– Ладно. Останусь. Позволю тебе ругать меня, сколько тебе захочется. Я же обещал быть покорным и кротким, – тая свою радость, хотя она и выплёскивалась через глаза, он не сказал больше ни слова, пока они не вернулись в хрустальную спальню.

– Здесь настолько красиво, – первой заговорила Нэя, – Не бросай этот чудесный дом. Вот когда я вернулась однажды в свой прежний дом, где жила в юности, он показался мне таким… наполненным невообразимым смешением застойных запахов и пыли, как старая ветошь, которую невозможно уже отполоскать. «Как я могла тут жить»? – спросила я себя. А после того, что я увидела в лесном городе, вернуться туда всё равно, что прыгнуть в могилу, в отжившее навсегда.

– Намёк на то, что всё в прошлом? – он вслушивался в её бормотание и плохо понимал, о чём она.

– Ты не прошлое и не будущее. Ты это всегда. Но я отчего-то стыну. Я…

– Да, да. Ломайся. Я зачту этот ритуал недосягаемости только тебе в плюс. Конечно, ты имеешь право на собственные игры, если уж я вынудил тебя принимать участие в моих, навязанных тебе играх.

– Я не играю. Я… – Нэя прижала ледяные ладони к горячим и почти воспалённым щекам. – Раньше ты был всё же не таким…

– Ваш мир не мог меня ни изменить. Ты ведь простила? Ты же пришла опять не для того, чтобы капризничать? Ты ведь хочешь любить? Даже там, в лесу во время нашего примирения, ты хотела… Нет?

– Ты же обещал мне свою дружбу даже в том случае, если я не захочу близких отношений. Тех, что возникли у нас в кристалле… Разве это я их прекратила? А если я не смогу стать той, прежней… не потому, что не хочу. Вдруг не получится? Мне страшно начинать… Будешь опять копить свою ненависть? Прогонишь за стены?

– Была только одна девушка, которая полюбила меня так сильно и нежно, что мне почти не пришлось её уламывать и умолять… Но это было так давно. Почти десять лет назад. С тех пор меня никто не хочет любить и принимать таким, каков я и есть.

Нэя подошла к нему и обняла его, как обнимала в прихожей у Гелии, повисла на нём и стала такой же, как и была в свои семнадцать…

Когда она проснулась, хрустальная пирамида оказалась целой и не разбилась на осколки, как в том страшном сне, и сама она не оказалась, как тогда, в одиночестве, а он так и остался рядом. Его рука лежала на ней, и была эта рука совсем не чужой и тяжёлой, как в подземелье, а той ласкающей и прежней как в её кристалле. И даже лучше, такой, как в их первый раз в доме Гелии. Доброй и родной.

– Ты вернулся ко мне?

– А ты ко мне?

– Это не тот блаженный сон, после которого я провалилась в подземелье?

– Нет. Это реальность. А подземелье, оно и было твоим кошмарным сном, и моим тоже. И мы его забудем.

Вокруг властвовала над миром глубокая уже ночь. Сколько же она проспала? Она с любопытством смотрела в сторону своей «Мечты», освещённой фонарями, которые в свою очередь заряжались от светила Ихэ-Олы. Они освещали Главную Аллею, по которой проходила главная дорога городка. И эта дорога, и Аллея уходили в бесконечную темноту, пропадали там. Нэя восхитилась необычностью открывшейся панорамы. Будто она, Нэя, находится где-то в воздушном пространстве над спящим городком, а кто-то, кого она сейчас не видела, словно дух эфира гладит её обнаженную кожу и хочет её любви. Той любви, которую они так и не смогли дать друг другу в прошлом. Но теперь она будет продолжена, хотя и будет всё иначе. Лучше. Потому что они научились ценить то, что так легко можно утратить. Навсегда. И Нэя заплакала от своего прошлого горя, от настоящего счастья, и от своего неизвестного будущего. Оно было тёмным, как шоссе, уходящее за пределы стен в мир, накрытый ночью, как мглистая небесная твердь, куда устремлялась вершина пирамиды. Хотя Нэя всегда знала ещё от мудрого Тон-Ата, что никакая это не твердь, а воздушная оболочка планеты. Она загадочно мерцала, как глаза Рудольфа, которые ничего ей не обещали, не обольщали как в юности, не манили в звёздные миры, а хотели только любви здесь и сейчас. Без оглядки на прошлое и загадываний какого-либо будущего. Он любил и хотел её только настоящую. А для Нэи он был соединён в трёх временах. В том времени, где обещал ей много детей и сокровища загадочных пещер. Сейчас, когда со страстью, казалось, оставленной в прошлом, входил в неё, и в будущем, каким он там ни будет, лишь бы был её…

Оказавшись тут впервые, Нэя ощутила разочарование. Обиталище инопланетных полубогов, мерцающая башня, столько лет тревожившая её воображение, занимающая её всегда, когда она видела её конус, отражающий от себя плоскость неба, с разлитыми по нему застылыми и алыми водами восходов и закатов Ихэ-Олы, оказалась полупустой и, по сути-то, стандартной небольшой комнатой. Этих башен, рисовавшихся ей чертогами детей Надмирного Света, на крыше располагалось несколько. Она воображала раньше, что всё там усыпано драгоценными камнями, всё пронизано загадочными лучами безмерно далёких звезд, с которыми общаются волшебники из рассказов Гелии…

Но всё оказалось обычно и прозаично, а к техническому комфорту она и попривыкла, живя в ЦЭССЭИ. В центре помещения стоял кристаллический стол и сфера, как в подземелье, и почти такая же широкая серебристая постель. И всё. Через стену-панораму открывался ландшафт лесопарка, – действительно красочное зрелище. В нижнем этаже холл, столовый отсек, сантехнические отсеки, спальня, в которой отсутствовала даже мебель, ведь спал он наверху. Всё полупустынное и скучное. Почему земляне жили в такой скудости, Нэя не понимала. В их жилищах не было ни единого лишнего, затейливого, радующего глаза, предмета. Всё функциональное, необходимое для жизни. Техностиль, как сказал Рудольф.

Она бродила по пустому пространству, для чего-то огибая постель, поскольку между стеной и постелью имелся довольно большой зазор, словно бы очерчивала некий спасительный круг и защищала своё предстоящее, зыбкое какое-то, счастье, то ли будет оно, то ли так и не состоится. А то, как он поспешно демонстрировал ей это ложе будущего единения, ничуть не сомневаясь в её окончательном согласии, было ей понятно. И такая его откровенность в сочетании с тем особым взглядом, который уже заметно туманился, коробило её отсутствием тонкой игры, искусным ритуалом почти воздушного ухаживания, непременно затянутым в виду того, что произошло в том подземелье… поскольку она могла бы приходить сюда ещё много и много вечеров без того, чтобы сразу завалиться в эту постель. Пусть будут долгие встречи, каких не было у неё никогда в её юные годы ни с кем, как бывает это у других девушек. Как было у него с Гелией…

Тень Гелии

Вспоминала свои девические мечты об этой пирамиде, ей обещанной как вместилище волшебного счастья. И почему он её так возносил, скучную башню- вышку, созданную лишь как обширная смотровая площадка? Но уж никак не храм любви. То внезапное желание телесной близости, накрывшее её в ночь примирения на поваленном дереве, на момент первого её прихода сюда отсутствовало. В чужом помещении он вдруг показался чужим, незнакомым, но тем, кто поспешно подталкивал её к тому, ради чего и привёл, – к заурядному утолению простейшего инстинкта, который, не исключено, презирал в себе, а давить бесконечно уже не мог. К ней же внезапно вернулось её прошлое бесполое наполнение, с каким пришлось прожить, по сути-то, большую часть своей молодости. Она словно со стороны увидела то, что должно вот-вот произойти… оголиться, открыться для взаимного доступа… И в тот самый момент, как он вышел за пределы спальни на смотровую площадку, видимо желая дать ей время для преодоления волнения, возник ощутимый сквозняк. Одновременно с ним накатило отвращение к своему податливому телу, к скрытому в нём вместилищу, предназначенному для его сладострастного выброса и последующего быстрого остывания. Охватил болезненный недужный холод, вселенский стыд за природу людей, в которой не было ни его, ни её вины, а вина эта отчего-то в ней была.

Она присела на край постели, внезапно устав от непосильной задачи привести себя в утраченную гармонию, и сильно сжала колени. Никогда, никогда она тут не заляжет, раскрыв себя столь же позорно, как произошло в её кристалле. Ей требовалось некое исцеление, а он его дать не мог. Он не умел, он не был Тон-Атом. Он мог дать или страсть, или боль. А ей нужна тихая нежность. Она любила его не потому, что он всех лучше, ведь не исключалось, что он для неё как раз реализация одного из худших возможных выборов, – из тех, что предлагаются откуда-то свыше. Он был ей дар, сброшенный со звёзд, и он был её непомерной тяжестью, какой для всех и является жизнь, поскольку от него нельзя было избавиться, только если вместе с самой жизнью. И она вспомнила слова Тон-Ата: «В любви, как и в смерти, никто не поможет».

Она какой-то частью своей души видела, как сюда входила Гелия. Открывалась панель в полу, и Гелия поднималась по белой и закрученной ракушкой лестнице, ведущей сюда снизу. О чём они тут говорили? О её заботах? О спектаклях? Вряд ли он рассказывал ей о своих делах. Этого он не делал никогда. Она залезала под плед, похожий на крыло гигантской птицы, такой же плед был и в подземелье, и у Гелии в её квартире. Как Гелия совмещала любовь к Нэилю и странную привязанность к Рудольфу без всякой любви, было за пределами понимания. А Рудольф что чувствовал? Чувствовал ли он пустоту, когда она, находясь рядом, была уже не с ним давно? Понимал её игру? Изматывающую своей фальшью, не дающую радости, в отличие от той игры на театральных сценах, которой она радовала поклонников своего дара. Ведь и сама Гелия уже не походила на ту, какую он встретил когда-то в горах. Чистая воплощённая мечта прежних лет, встреченная некогда в горах, не совпадала с Гелией настоящей. Чарующая красота оставалась при ней, а всё прочее утрачено… А иначе тут не возникла бы другая. Отталкивая прекрасную Гелию, она призрачно вошла в его сакральную башню. Но он её, понятно, не увидел. Её увидела Нэя…

…Азира со своим спутником, неким человеком из высших военных структур Паралеи, одно время очень часто посещала цветочные плантации Архипелага, точнее дом Тон-Ата, и терзала Нэю своими откровениями, понимая подлым бабьим чутьём, чего той не хватало в её изысканной, благополучной, но стерильной и пустой жизни.

Переливаясь глазами кошки, Азира шептала ей, когда они уходили от мужчин, погружённых в разговоры и смакование обеда, в женскую часть дома, где жила Нэя с бабушкой, о том, какую наполненную удовольствиями, обожанием необыкновенных мужчин, их любовью, жизнь она ведёт. После отбытия Азиры почему-то всё вокруг обесцвечивалось, наваливалась тоска и головная боль. Нэя завидовала не Азире, а той жизни, которой у неё не было. Она тоже хотела обожания и любви…