Читать книгу: «Люди и нелюди»

Насыщенная жизнь репортера провинциальной газеты

Коробкин не чувствовал своих ног, не чувствовал, что руки его скользят в грязной жиже.

Сквозь полуприкрытые веки он увидел яркий свет автомобильных фар. Хлопнули дверцы.

- Смотри! Живой еще, сволочь!

- Что будем делать? Перо в бок, мясо в реку?

- Не знаю, надо хозяину доложить. Мы свое сделали. Понял?

- Может, оттащить падаль подальше?

- Брось! Подохнет щелкопер и так.

- А если нет? Шевелиться, падла! Может, прикончим, а?

- Оставь! До утра сам концы отдаст. Улики нам ни к чему, понял? А так - несчастный случай, пока все чисто. Понял?

- А если хозяин спросит?

- Мы свое дело сделали, понял?!

Опять шум машины. Похоже, они уехали.

Щелкопер же погрузился во мрак и холод. Неужели за ним сейчас придет Танат - с мечом в руках, в черном плаще, с громадными черными крыльями -, и заберет Коробкина в царство Аида?

****

-Минимальное давление не определяется. Максимальное падает.

- Мягкие жемы.

- Пульс пропал.

- Адреналин в сердце. Полиглюкин в сердце. Быстро!

- Давление нормальное. Можно продолжить.

- Зажимы… Шарики… Ранорасширитель…Зажимы!

***

Не было света. И не было тьмы. И был голос…

- Скажи, ты забираешь меня к себе?

- Ты во власти времени. Твое время грядет. Мойра Клото прядет твою жизненную нить.

- Значит у меня есть время. А почему не будет наказано зло?

-Наказание есть зло. В тебе говорит сейчас зло. Ты не можешь судить.

- Что-то философское. Но зло не победить добром.

- Не убивай добычи, когда ты в храме; а кто убьет умышленно, то воздаяние – скота столько же, сколько он убил.

- Все это слова, слова, слова! Болтовня!

Он ждал смерти. И жаждал познать истину, обрести правду и покой.

- Кто может установить правоту охотника и его дичи? Кто рассудит?

- Вы – люди. Самые справедливые из вас. Каждый судья вкушает вред и пользу своего решения.

- Вот, ты говоришь, вкушает пользу, значит, не свободен в выборе? Чтобы торжествовала справедливость, судья не должен иметь сердце? Голова его должна быть холодной, как лед?

- Не ведаешь, что говоришь. Справедливость заключена в человеческом сердце.

- Это опять слова. Это только слова.

Умирающий вдруг понял – он говорит в пустоту.

- Ты уходишь? Бежишь от меня. От подобия своего?

Ответом было падение. Он неотвратимо и легко скользил в пустоту. И странным было это падение: будто его распирает изнутри и он раздувается. И вот-вот лопнет.

« Вот и все, - подумал он.- Вот и конец… Как глупо все получилось. Глупо жил и глупо умер.»

****

- Подсудимый Нуриев, встаньте!

- Я стою, гражданин Председатель.

- Вы признаете вашу вину?

- Да. – Нуриев склонил голову. – Я признаю свою вину и прошу учесть мое чистосердечное признание, гражданин Председатель.

- Ответьте, обвиняемый Нуриев! Почему вы приказали убить журналиста Коробкина? Неужели вы надеялись остаться безнаказанным?

- Но я не хотел его убивать. Он сам угрожал моей жизни. А я это стерпеть не мог, клянусь мамой.

- Подсудимый Нуриев, у вас обнаружено денег, золота, драгоценных камней и прочих ценностей на сумму…

- Не надо называть сумму - взвизгнул Нуриев и тут же извинился: - Суду известно сколько у меня нашли, я тоже знаю, зачем же это знать остальным, гражданин Председатель?

- Прошу не перебивать!

- Простите, я не хотел.

- Разрешите я проучу наглеца? – из-за спины Председателя вышел грозный тип с единственным глазом во лбу.

- Я больше не буду! – взмолился Нуриев, молитвенно сложив на груди ладони.

- Зачем вам столько денег? – спросил Заседатель. – Ведь вы даже сотую часть не смогли бы потратить из накопленного за оставшуюся жизнь? Где ж вы столько добра награбили, мил человек?

- А разве люди собирают богатство, только для того, чтобы его тратить? – уверенно парировал Нуриев и улыбнулся. – Деньги – это власть над миром! Это полет духа! Это ощущение своего могущества! Это…

- Мы отвлекаемся, обвиняемый Нуриев, - постучал по столу Председатель. - Надеюсь, вы понимаете, что вас ждет суровое наказание?

- Гражданин Председатель, по закону я имею право на адвоката, так?

Председатель переглянулся с Заседателем и сказал:

- Да, имеете. Мы можем назначить вам адвоката.

- Адвоката я хотел бы выбрать сам.

- Хорошо. Судебное заседание по обвинению Нуриеву откладывает ввиду отсутствия адвоката и переносится на…

- Неопределенное время, - хитровато подсказал Нуриев и добавил. - Ведь адвокат должен ознакомиться с делом, а для этого нужно время.

- Разреши, Председатель, я откушу его поганый язык? – снова выступил из-за спины одноглазый.

- Ты это успеешь сделать, - сказал Председатель палачу. –Требования обвиняемого законны…

****

Садыков, оглядевшись направился к черной «Волге», на заднем сиденье коей возлежал Нуриев.

- Ну что? – нетерпеливо спросил Нуриев, когда Садыков сел в машину рядом с водителем и захлопнул дверцу. – Видел его?

- Нет, - ответил Садыков, - Врач не разрешил. Говорит, он в тяжелом состоянии.

- Жить будет?

- Гарантии нет, но…

Садыков съежился под тяжелым взглядом.

- Если он останется жить, - страшным полушепотом сказал Нуриев, - не завидую я вам.

- Но второй умер. Уверены, что и Коробкин до утра откинет копыта.

Нуоиев не ответил. Он сидел, откинув назад голову и прикрыл веки. « Идиоты! С таким простым делом не справились. Убрать настырного журналиста. Болваны! Теперь надо идти на ненужные контакты. Лень этих баранов может дорого обойтись. Нет, хочешь не хочешь, а придется говорить с Яхъяевым. Мужик он понятливый вряд ли ему захочется портить со мной отношения. Надо будет ему пообещать содействие. У них там есть, кажется ,вакансия… Это мысль. Надо поговорить с Яхъяевым…»

- Куда едем, хозяин? – спросил водитель.

- Давай к Яхъяеву, - не открывая глаз, приказал Нуриев. – Яму копали мыши, а отвечать приходиться быкам.

****

Яхъяев лично проводил Нуриева до машины, открыл перед ним дверцу, помог сесть:

- О деле не беспокойтесь, Карим-ака, - говорил он скороговоркой.- Поручу Карабаеву, а он парень толковый и понятливый. Найдет виновных… эээ… нужных… что бы это ему не стоило.

- Это обязательно, - кивнул Нуриев,- Чтобы в Ташкенте не подумали о нас плохо, какой, мол , у них бардак в районе!- Что вы! Что вы, хозяин, - засмеялся Яхъяев. – Только на ваш авторитет надеемся! Недаром в Ташкенте, как только узнают из какого мы района лица меняются, голоса сладким становятся. Старики правильно говорят: у хорошего хозяина и простому работнику хорошо живется.

- Не скромничай. Ты все еще в прежнем чине?

- Так получается, хозяин!

- Почему молчал? Я поговорю с кем надо. Готовь стол, скоро обмоем твою новую должность.

- Спасибо вам, Карим-ака! – Яхъяев подобострастно согнулся и замер в почтительном поклоне.

Яхъяев хорошо помнил судьбу своего старшего брата. Не дай Бог испытать гнев Нуриева.

Когда старшего брата назначили районным прокурором, то он получил анонимный пакет с разоблачающими материалами на Нуриева. Тут же открыл дело. Стал копать.

А дальше… Через три дня прокурора отстранили от дела, а через неделю сняли с работы: за грубость, за близорукость, за неуважение к ответственному работнику, компрометацию руководящих кадров, за… ну и т д и т п.

Каких только ярлыков не приклеили к опальному прокурору. И никто не смог ему помочь. Собственно никто и не пытался.

Брат теперь работал в другой области, в адвокатской конторе. Он как-то быстро опустился. Его , точно гранат, выжали и отбросили в сторону. Он сразу облысел, стал попивать, за собой не следит, жена ушла от него, оставив ему сына, который относился к отцу как к неудачнику, почти не бывал дома, бросил школу после восьмого класса и работал в шашлычной.

Судьба старшего брата поразила младшего.

Старший окончил школу с золотой медалью, и в университете ему прочили яркую научную карьеру, но он отказался от аспирантуры и избрал практическую должность. После распределения он попал в республиканскую прокуратуру, а потом, через два года получил назначение прокурором района. Все понимали, что район – это для него трамплин для дальнейшего разгона. И вдруг… крах.

Младший брат Закир Яхъяев сделал вывод и стал верный слугой Карим-ака.

****

- Разрешите! Вызывали?

- Входи, Карабаев, - кивнул Яхъяев. С минуту он смотрел на следователя , словно никак не мог вспомнить, зачем он его вызывал. – Все правильно, таков закон жизни.

- О чем вы, уважаемый Закирджан – ака? – не понял Карабаев.

- Осторожны мы должны быть в своей работе, - сказал Яхъяев, подвигая к следователю тонкую папку. – Наша работа – то же самое, что и работа минеров. Либо ты подорвешься, либо тебя подорвут. – Видя, однако, что Карабаев не понимает, кивнул на папку. – Займись этим делом.

Карабаев открыл папку, быстро пробежал глазами рапорт дежурного инспектора ГАИ, протокол допроса некоего Штоффа Ефима Иоахимовича, который привез потерпевшего Коробкина в больницу.

Наконец, он поднял вопросительный взгляд на своего многоуважаемого начальника:

- Будут какие-нибудь указания?

- Какие могут быть указания! – развел тот руками и улыбнулся.

Ему нравился Карабаев. Молодой, исполнительный, без всяких столичных выкрутасов, хотя, он слышал, у молодого следователя есть, как говорится, рука в Главном Управлении и он мог бы остаться в Ташкенте, но почему-то выбрал периферию.

- Разберись как можно быстрее, виновных накажи, если таковых нет, обоснуй все и – в архив. Дел у нас много, сам знаешь.

- Понятно. Разрешите идти?

- Иди! Постой…вот еще что… проверь этого потерпевшего … на алкоголь. Говорят он ехал с какого-то банкета…за рулем.

- Проверю. Можно вопрос?

-Да.

- Простите, а откуда такая информация?

Яхъяев посмотрел на подчиненного удивленно.

- Просто в деле не увидел ни строчки про алкоголь – пояснил Карабаев.

Яхъяев задумался:

- Он же вроде возвращался из объединения Нуриева и там был какой-то банкет. Вроде бы…

-Я все понял…

- Вот-вот. Поговори с врачами. Они должны быть провести экспертизу на алкоголь. – Яхъяев помолчал и добавил. – А если они этого не сделали, это уже вина врачей. Сам понимаешь, какая улика…

****

- Товарищ начальник, эээ, товарищ начальник, я уже начинаю жалеть, что поступил как порядочный, что остановился и что подобрал этого Коробкина на дороге! Права была моя жена, сто раз права, - продолжал бормотать Штофф – проезжай мимо, говорила она, затаскают потом по милициям , мучений не оберешься.

- Она так говорила?

- Не совсем так, конечно, - спохватился Штофф, - Честно говоря, она вообще не могла так сказать, потому что мы тоже люди и подобное может случиться со всяким. И с вами тоже, не дай бог…Но…любой человек знает и старается обойти стороной подобный инцидент, чтобы, так сказать, не попасть в свидетели…

- Перейдем к делу, Ефим Иоахимович, - вновь склонился над протоколом Карабаев. - Я правильно назвал ваше имя?

- На удивление правильно! И поверьте, даже там, где я работаю уже несколько лет, а у вас записано, где я работаю – заместителем директора научно-исследовательского института с очень длинным названием «Узгипронииздрав», работа очень хлопотливая – тому квартира, тому телефон, тому еще что-то, а где и как доставать – никого не волнует. Вынь и положь.

- Заместитель директора? – во взгляде Карабаева вспыхнул огонек.

- Все правильно, заместитель директора по хозяйственной части. Так вот, даже там мало кто правильно произносит мое имя, а вы сразу и без ошибки.

- Работа такая.

- И память тоже.

- Когда вы подобрали потерпевших…

- Одного потерпевшего, - поправил следователя Штофф. – Второй был уже…как бы это выразиться… Он уже не дышал.

- Вы это точно установили?

- У меня жена с почти двадцатилетним стажем медицинской сестры.

- Понятно. Вы когда остановились…вспомните хорошо, не заметили вы какую-нибудь машину? Может, шум слышали?

- Какой там шум, ночь глубокая была. И дождь такой, что хороший хозяин собаку не выгонит, но то что люди…

****

Баларгимов сказал Коробкину:

- Как бы к ночи дождя не было…Ты чего хмуришься, Слава?

Он взглянул на задумавшегося Коробкина, на секунду отвлекся от дороги и тут же машину сильно тряхнуло на проселочной дороге.

Коробкина бросало в сторону, как куль с картошкой в кузове грузовика.

- Каждый год ремонтируют дороги, тратят сотни тысяч а толку никакого , - ворчал Баларгимов, пытаясь лсторожно вести машину по ухабам. – Сначала дождь, потом снег, мороз, а весной снова ремонтируй дорогу, трать народные средства. Неужели нельзя придумать какой-нибудь раствор, покрытие специальное, ведь сколько средств можно было сэкономить!

- Придумали уже. В ФРГ. Только очень дорого обходиться. Специальный состав из битума, стекла и еще каких-то добавок.

- В ФРГ… А чем мы хуже?

Коробкин молчал, думая о своем.

Баларгимов гаркнул:

- Опять думаешь? Ты уже выиграл бой, а Нуриева очень трудно прижать! Что там трудно, невозможно! Он любого купит и продаст!

- Брось! – поморщился Коробкин.

- Что брось? Тебе самому не сладко в жизни было. Сорок лет уже тебе, писателем стал, книги пишешь, а все как неопытный ребенок рассуждаешь.

- По твоему человек –сволочь и его может купить и продать любой?

- Да. Потому что это Нуриев. Его не только в районе, но и в республике бояться.

- А я не боюсь.

- Романтик. А я реалист и не верю, что у тебя выйдет что-нибудь с Нуриевым.

- Поживем-увидим.

- Вспомни его лицо, когда ты сказал ему о своем отъезде, он же смеялся над тобой.

- Каждой дело имеет конец, а твой Нуриев…

Яркий, точно вспышка магния, ослепляющий свет ударил по глазам.

- Черт! – закричал Баларгимов, инстинктивно выворачивая руль вправо.

- Что это? – и в этот момент страшный удар выбросил Коробкина из машины.

В угасающем сознание Коробкин различал очертание машины, в десятке метров от себя. И тут же, будто небо раскололось и обрушилось на него.

« Конец !» - успел подумать, и темнота окутала его.

****

… Его ждала другая судьба!

Прошло много времени с того момента, когда Будда Шакьямуни, он же Сиддхартха Гаутама – великий отшельник и мудрец – погрузившись в нирвану, предсказал народам земли тяжелые страдания и лишения, которые претерпит человек в своем поиске истины и всеобщего блага.

Прошла еще не одна сотня лет, расцветали и приходили в упадок империи, рождались и умирали государи, наводящие ужас на целые народы.

В один из солнечных дней, за три года до рождения Темучина, вышел к людям сакьяский Гунга Нинбо- лама, вышел к людям и сказал:

- Кажется, не знают еще народы, что по повелению Великого Неба родится человек и станет он Великим Каганом, и будет он властвовать над народами.

И еще хотел сказать он, что время это будет страшное для всех живых людей и живые будут завидовать мертвым.

Хотел сказать, но не сказал…

****

Призвал к себе сына Есугэй- багатур.

- Приснился мне сон, Темучин. Черный ворон сел на крышу нашей юрты. Плохая это примета. Поэтому решил я найти тебе жену, чтобы ты породнился с могучим родом.

Молча выслушал отца Темучин. Ответил сдержанно:

- Ты решил, значит, так и будет.

И поехали они к хонгхиратам – прекраснощекие девушки этого рода славились у монголов красотой и верностью.

Хорошо встретили хонгхираты Есугей – багатура. Каждый хотел породниться с именитым гостем, приглашал в свою юрту. Но тут выступил вперед предводитель Дай Сэцэн. Понравился ему Темучин, в глазах мальчика он увидел огонь неукротимый.

- Сват Есугэй, - сказал он и взял его коня под уздцы. – Снился мне сон этой ночью: прилетел ко мне бурый сокол, и держал он солнце и луну. И опустился он на мою руку. И вот теперь и увидел в твоем сыне того сокола, и в душе моей стало светло. Войди в мою юрту, посмотри на мою дочь.

И Темучин увидел дочь, и в ее глазах пылал огонь, и отражался он на белом лице ее.

- Как тебя зовут? – спросил ее сын Есугэя- багатура.

- Бортэ. Отец мой бесстрашный предводитель Дай Сэцэн.

- Ты мне понравилась. И скоро станешь моей женой.

Засмеялась Бортэ:

- Ты слишком мал. Мой отец никогда не отдаст меня за тебя.

Промолчал Темучин,нахмурился и крепко сжав ее руки, втащил в юрту.

Дэй Сэцэн и Есугэй – багатур внимательно смотрели на них.

- Вот моя жена, - сказал Темучин и посмотрел на отца, ожидая решение.

- Пусть будет мой сын тебе зятем, - сказал Есугэй- багатур Дай Сэцэну.

И положил перед отцом невесты подарки, которые приготовил на такой случай: золотые украшения работы китайских мастеров, венок из тончайших серебряных нитей, браслеты в виде змей, кусающих себя за хвост.

- Если отдать, когда много просили, то себя уважишь, - сказал Дай Сэцэн. – Если отдать, когда мало просили, то себя унизить. Девушка предназначена мужчине. Нет такого закона, чтобы состарилась она у родной двери. Отдам я свою дочь.

И он обнял Темучин за плечи одной рукой, другой рукой обнял свою дочь Бортэ, которая стыдливо опустила глаза.

- Оставь сына твоего у меня в зятьях и поезжай!

Так они порешили и стали сватами.

Уехал Есугэй-багатур по срочным делам, а на обратном пути, когда он возвращался справить свадьбу сына и Бортэ, враги отравили его, подмешав ему яд в кумыс.

****

Где-то рядом, на кухне наверное, капли воды ударялись о дно раковины через равные промежутки времени, точно кто-то вбивал деревянные гвозди в его дремавший мозг.

Нужно встать и прикрутить кран.

Мужские голоса.

- Спит?

- Глаза закрыты.

- Сестра говорила, он в газете работает.

- Тебе говорит что-нибудь фамилия Коробкин?

- Коробкин? Не помню, что-то знакомое…Начальник какой-то?

- Послушай, Бабаев! Ты какие книжки прочитал за свою жизнь, кроме школьной программы?

- Нет, я неграмотный!

- Вячеслав Коробкин, это писатель и журналист.

Писатель? Врешь! Никогда не видел живого писателя. А что он написал?

« Ну, вот, - подумал с тоской Коробкин.- Нашли наверное, в кармане членский билет , командировочное удостоверение…»

Он вспомнил, что в портфеле лежала его книжка «Нить Ариадны», которую он купил в районном магазине. Конечно, по этой книге они и узнали о его профессии.

Прежде чем сознание снова покинуло его, Коробкин успел подумать о Баларгимове. Надо спросить, как он себя чувствует и куда его положили.

Нужно встать. Неужели никто не слышит, что кран плохо прикручен?

Коробкин изо всех сил старался вспомнить, где он находится, что же произошло?

Голова начинала раскалываться от этих монотонных тупых ударов.

Нет, надо все же встать. Резко, как он это обычно делает, когда просыпается по утрам и долго не решается подняться с потели.

А ну-ка, парни!

В ту же секунду тысячи тончайших иголок впились ему в тело и пригвоздили к кровати. Коробкин застонал, попытался открыть глаза.

Свет.

****

Открылась дверь и в палату вошел Тихомиров. Он был опытный хирург, главный врач больницы, на операции к нему приезжали даже из столичных клиник. Его операции послужили практическим материалом не для одной кандидатской диссертацией. Всем было известно, что при желании Тихомиров давно бы мог стать профессором и даже академиком, его не один раз приглашали в столицу возглавить кафедру в институте, но он отказывался. А в круге близких Тихомиров признавался, что по настоящему хирургом его сделала война, когда не было времени для страха, для сомнения. На фронте он оперировал ежедневно столько, сколько сегодня иной хирург делает в месяц. Трудно представить, как человек может выдержать такое напряжение, а он выдержал. И проклятие в свой адрес, когда резал по живому, отнимал изуродованные конечности без всякого наркоза. И ругань, и смерть. И лица умерших будоражили память. Вот вваливается к нему в палату полевого госпиталя лейтенант, в первом же бою ему раздробило обе ноги, но он сам дополз до медсанбата и с надеждой смотрел в глаза доктору. А Тихомиров молчал и отводил глаза. Лейтенант умер. Как и тот солдат, который руками прижимал свои внутренности и что-то говорил, но смерть уже наложила на его лицо свою печать.

За годы войны Тихомиров научился видеть и чувствовать ее присутствие, распознать ее ледяную метку на обреченных больных, и опять, как много лет назад он язык отказывался повиноваться ему, не в силах он произносить казенные слова утешения.

Тихомиров без колебания вступил в изнурительную многочасовую борьбу со Смертью и вернул к жизнь своего пациента, молодого писателя и журналиста. Утром пациент открыл глаза.

Теперь дело за организмом, вступившим в генеральную битву за жизнь.

В палате, кроме Коробкина, была еще два пациента. Голоса этих людей слышал Коробкин в полузабытье.

Один носил гордую фамилию Бабаев, другой - Ложкин.

Бабаев держал дома несколько коров и жеребенка. И однажды, когда он нес ведро с водой, чтобы напоить коров, жеребенок неожиданно лягнул его и попал в пах. Было больно! Очень! Когда Бабаева в тяжелом состоянии привезли в больницу, в операционной выяснили, что у него еще и перитонит – гнойный аппендицит.

У Ложкина была повреждена грудь. Он попал в аварию… во время полета на дельтоплане. Неудачно приземлился.

Тихомиров подошел к Ложкину, проверил гипс на груди:

- Как дела, пилот? Не давит? Не болит?

- Нет. На мне как на кошке…

- Еще полетите?

- А как же?! Ребята уже восстановили мой дельтоплан. Хочу моторчик к дельтоплану приспособить. В «Мотор ревю» читал, что чехи уже приспособили для это цели мопедовский мотор.

- Второй раз не приму, - пошутил Тихомиров.

- А я второй раз не разобьюсь больше!

- А у вас как дела?- повернулся к Коробкину Тихомиров.

- Спасибо, доктор, - едва пробормотал писатель.

- Температура?

- Тридцать семь и четыре, - ответила медсестра.

Тихомиров осмотрел шов на груди.

- Болит?

Коробкин слегка качнул головой.

- Ничего, - успокоил его Тихомиров. – Мне принесли вашу книгу. Во время чтения у меня возникли несколько вопросов.

- Я вас слушаю, доктор.

- Прямо сейчас?

-Давайте, доктор! Чего тянуть?

-Ну что ж…

Доктор задумался, вспоминая прочитанное и собираясь с мыслями.

Заговори медленно:

- Книга ваша написано человеком откровенно неравнодушным, достаточно способным. Вы можете установить точный диагноз болезни, ваша экспрессия заражает. Говорите, разоблачаете опасную болезнь сегодняшнего дня – накопительство, очковтирательство, бюрократизм и взяточничество.

- Почти по Ленину , - раздался голос Ложкина.

- Что вы сказали? Обернулся к Ложкину Тихомиров.

- Все правильно, - сказал Коробкин. – Еще Владимир Ильич говорил, что три врага угрожают Советской Власти: это бюрократизм, комчванство и взяточничество.

- И вы верите в то, что это зло искоренимо?

- Верю .

- Более шестидесяти лет борется с этими негативными явлениями нашей жизни Советская Власть, органы прокуратуры, правопорядка. И, как мне известно, настроены не так , как вы!

- И все же я верю в лучшее, что заложено в человек, - сказал Коробкин. – Иначе быть не должно, и за это лучшее мы обязаны бороться. Если человек богат духовно, если он воспринимает и чувствует красоту, гармонию, оттенки красок, такой человек неподвластен коррозии. За такого человека и стоит ломать копья.

- Вы мне напоминаете славного Дон Кихота, - проговорил доктор. – И, наверное, это очень хорошо, что среди нас есть такие люди, которые обладают чуткой душой и сердцем. Очень хорошо.

Коробкин только улыбнулся в ответ.

- Выздоравливайте!- попрощался главный врач и покинул палату.

- А вы правда писатель?

Бабаев недоверчиво смотрел на Коробкина. Ложкин тоже повернулся вполоборота и поднял голову.

« Какой я писатель! Одна повесть, несколько рассказов и сразу писатель!»- Хотел ответить Коробкин, но почувствовал, что снова падает куда-то вниз. И вместе с падением в груди стала подниматься легкая тошнота, как в самолете, когда он проваливается в воздушные ямы…

****

Одна повесть и несколько рассказов – это конечно не все, что написал Коробкин. Слишком строго подходил он к своему творчеству, имея на своем счету несколько «толстых» книг. А может , это и правильно, ведь кто, как не автор, знает цену своим произведениям… Разве не больно тебе, не бежишь ты из книжного магазина, на полках которого пылятся твои ранее вышедшие и никого не заинтересовавшие книги с пожелтевшими от времени обложками? Еще чувствительнее, когда твое самолюбие раздирает об острые пики насмешливых взглядов, которые тебе чудятся в каждом встречном, когда ты становишься свидетелем продажи своей книги в виде нагрузки к произведению твоего удачливого коллеги !

И тогда ты бежишь домой, рвешь на мелкие клочки только что написанное, ломаешь машинку, даешь себе страшную клятву больше никогда не прикасаться к перу и забываешься тяжелым беспокойным сном. И действительно, выдержишь несколько дней, а может быть, и месяцами избегаешь знакомых, чтобы не слышать вопросы « над чем, старик работаешь? Признайся, что-то сногсшибательное создаешь? Хочешь стать живым классиком?» А когда к тебе вдруг подходит один из тех чье творчество никем не воспринимается серьезно, но кто исправно ежегодно издает книгу за книгой, устраивает на каждый свой нетленный труд по куче рецензий, в которых критики с закрытыми глазами и заткнутыми ушами доказывает актуальность и жизненную необходимость данного произведения турбореализма, его воспитательное значения и так далее и тому подобное, ты тупо киваешь, сдерживаясь из последних сил, чтобы не взорваться, когда он снисходительно хлопает по плечу и говорит с напускным равнодушием : « Прочитай, старик! Мне было бы интересно узнать твое мнение». И отходя от тебя, мимоходом как бы замечает: « Вдруг что-нибудь напишешь о ней! Да, кстати, если надумаешь…я сам пристрою твою рецензию в газету или журнал. Смотри, старик. Печать я гарантирую». И ты знаешь, что это так и есть: гарантирует.

И дома ты достаешь свой старый добрый «Сonsul» и нервно отстукиваешь на ней рецензию с искренней оценкой произведения, хотя знаешь, рецензию никто не напечатает, и все же не можешь остановить тебя. Потом рождается еще одна рецензия на подобную книгу, и снова ее не печатают, тогда ты с замирающим сердцем достаешь разорванную рукопись и с радостью констатируешь, что ее можно склеить, перепечатать… И все начинается сначала…

Коробкин вспомнил, что в портфеле лежала рукопись «Звездочетов», книги , которой он начал писать еще в годы лихой университетской жизни.

****

До сих пор меня не покидает ощущение, что много лет назад я прикоснулся к самому краешку одной древней тайны.

Случилось это в июне 1971 года в Каракалпакии…

“ В ту пору в качестве молодого прораба я строил высоковольтную линию электропередач от поселка Шахаман, расположенного “там, где кончается асфальт”, к еще более глубинному поселку Казахдарья, где вообще не было никакого асфальта. Наш лагерь – два вагончика на колесах – базировался на околице Шахамана. С точки зрения энергетики, трасса была простенькой - всего-то около сорока километров. Притом, между двумя поселками простиралась плоская безлюдная степь: ни холмов, ни косогоров.

Тем не менее, ежедневная езда на работу и обратно являлась для бригады жестким испытанием нервов. Дело в том, что степь была покрыта твердыми как железо кочками. Машина прыгала на них, словно резиновая. А вместе с машиной невольно прыгали и мы. Каждые десять секунд. После такой езды даже самые выносливые монтажные зубры подолгу приходили в себя. И вот что странно: в процессе езды кочки не сглаживались, а делались еще бугристее.

Поэтому, построив трассу до середины, разумнее было перебазироваться в Казахдарью.

Но среди нас нашлись противники переезда.

Бульдозерист Геннадий Петров, ссылаясь на некую медсестру – близкую знакомую его жены, упорно твердил, что вдоль южного побережья Арала, в этих глухих, нетронутых местах, еще встречаются прокаженные. Недаром же на острове Барсакельмес расположен секретный лепрозорий! Иногда прокаженные бегут оттуда и селятся небольшими группами в прибрежных камышах, промышляя ловлей рыбы и охотой на птиц. Пока поймешь что к чему, зараза уже прилипнет к тебе. Нет, вещал Геннадий, уж лучше протрястись на кочках, чем провести остаток жизни в лепрозории!

Геннадий был известным паникером. Нередко над ним смеялись, но на этот раз он приобрел в бригаде сторонников. Само слово “проказа” вызывало в подсознании священный трепет.

Однако же, кочковатая дорога на трассу и обратно изматывала нас всё больше с каждым днем.

Наконец, доводы рассудка победили, и мы решили съездить в Казахдарью всей бригадой, чтобы осмотреться и по возможности выбрать место для лагеря.

Казахдарья оказалась весьма крупным, широко разбросанным поселком, вытянувшимся вдоль южного берега Аральского моря. Народ здесь жил исключительно рыбным промыслом и подсобным хозяйством.

В поселке имелся все приметы цивилизации – площадь перед сельсоветом, магазины, школа, больница… Имелся даже собственный аэропорт – спланированная земляная площадка, куда дважды в неделю прилетал кукурузник из Нукуса. Как раз к моменту нашего появления этот АН-2 стоял на взлетной полосе.

Осмотр поселка и его окрестностей, как и здоровый вид его жителей, произвели, похоже, благоприятное впечатление даже на нашего бульдозериста. Геннадий уже не напоминал нам о проказе и явно склонялся к согласию на переезд.

Наискосок от аэропорта размещалась небольшая пекарня. Здесь, к нашему удивлению, пекли не лепешки, как повсюду в сельской местности Средней Азии, а хлеб кирпичиком. В небольшой очереди мы увидели пилота – определенно с того самого кукурузника. Здесь же находился плотный усатый абориген в дорогом импортном костюме и при галстуке. Блуждающая улыбка, похоже, никогда не покидали его смуглого, круглощекого лица. Едва мы подошли, как он приветствовал нас, будто старых знакомых. Спросил, не те ли мы парни, что строят к поселку ЛЭП? Затем объявил, что его зовут Амангельды, что он ответственный работник из Нукуса, а сюда регулярно прилетает, чтобы проведать родственников. Чего-чего, а общительности ему было не занимать.

В этот момент пекарь вынул из печи поддон с горячим хлебом, который разошелся мгновенно. Не менее половины поддона забрал Амангельды.

Складывая буханки в большую полотняную сумку, он разъяснил нам, что в Казахдарье пекут такой замечательный хлеб, равному которому не найти во всей Каракалпакии и даже в Хиве. Лично он перед обратной дорогой всегда покупает несколько буханок для своих столичных друзей.

Амангельды говорил бы и еще, но тут пилот поторопил его, и они оба направились к самолету.

Поскольку выпеченный хлеб закончился, мы оставили возле пекарни водителя, а сами разбрелись по поселку, условившись встретиться на площади.

Вскоре я оказался возле лавчонки с вывеской на русском языке “Книги”. Как же было не зайти в нее?

В тесном помещении царил полумрак. Не успел я оглядеться, как за спиной раздался голос:

- У нас есть русские книги тоже.

Я повернулся и невольно вздрогнул.

Передо мной стоял то ли человек, то ли призрак.

Всё его лицо, кроме глаз, было перебинтовано, но и глаза закрывали глухие синие очки, а широкополая шляпа была надвинута глубоко на лоб. Длинный плащ, нелепый в жаркую погоду, скрадывал особенности его фигуры.

Мысль о проказе неодолимо вспыхнула в моем сознании.

- Я ждал вас, - сказал этот странный человек, шевеля неестественно узкими губами.

- Ждали?

-Да! Я знал, что вы придете ко мне. И что мы сможем поговорить. Но важно, чтобы нам не помешали, - он быстро закрыл дверь на крючок. И сам встал у двери, прижавшись к ней спиной.

- Но позвольте! – первым порывом было отстранить его и выскочить на солнечный свет.

- Не волнуйтесь! – он обвел рукой свое лицо. – Это результат несчастного случая. Я вынужден бинтоваться…

Но я успел уже заметить, что у него и с руками не всё в порядке. Кожа была местами розовой, как у младенца, а местами смуглой и усеянной подозрительными оспинками. Проказа!

- Вы ведь прораб из Шахамана, так? – продолжал между тем допытываться он. – Вы намерены перебраться в Казахдарью. Но сначала должны выбрать место для лагеря. Верно? Вот видите! Поэтому я и сказал, что ждал вас. Я также знаю, что вы – любитель чтения. Поэтому, оказавшись в Казахдарье, обязательно зайдете в книжный магазин. А поскольку я – единственный его продавец, то мы обязательно встретимся.

Что ж, его логика была безупречной. Но как же мне удрать отсюда?

Я смотрел на него, по-прежнему думая лишь о том, как выйти наружу, не прикасаясь ни к этому человеку, ни к тем предметам, которые он трогал. Мне не хотелось обижать его или причинять ему страдание, он и так был обижен судьбой, но неодолимая мысль о том, что я нахожусь в обществе прокаженного, была сильнее любых доводов морали.

- Послушайте, - сказал он вдруг каким-то иным тоном, – вы даже не представляете, как вам повезло! Я знаю, что вы человек порядочный, и уже решил довериться вам во всем. Но я не хочу, чтобы вы считали меня сумасшедшим, как считают Амангельды и некоторые другие. Поверьте, я не безумец.

По правде говоря, безумец он или нет, мне было безразлично. Для меня он был прокаженным, то есть, типом более опасным, чем безумец.

- Я дам вам одну вещь, - продолжал между тем он. – Когда будете в Ташкенте, покажите ее кому-нибудь, кто разбирается в подобных изделиях. Вот, полюбуйтесь…

Он запустил руку в карман своего необъятного плаща, вынул оттуда кулак, протянул тот ко мне и только после этого разжал пальцы.

На ладони у него лежала крупная монета. Несомненно, старинная. Возможно, золотая. Кажется, на ней был изображен царь в головном уборе в виде головы барса. Монета вроде бы была не идеально круглой.

Я говорю об этом в приблизительной форме, потому что никак не мог сосредоточиться и смотрел не столько на монету, сколько на его руку, на которой не хватало двух пальцев. Ладонь тоже была в странных, белесых пятнах. Я где-то читал, что у прокаженных выступают на коже именно такие пятна.

- Возьмите ее! – сказал он. – Это доказательство того, что я нахожусь в здравом уме.

Никакая сила в мире не заставила бы меня потянуться за этой монетой, будь она даже осыпана бриллиантами.

В этот момент раздался сильный стук в дверь. Затем стучавший крикнул по-русски:

- Кенжи! Открой! Я знаю, что ты там!

Это был Амангельды! Но ведь он уже должен был находиться где-то над Шахаманом! История принимала какой-то мистический оборот.

- Это он! Не надо, чтобы он видел нас вместе… - Продавец книг указал тонким, как веточка, пальцем на другую дверь в углу помещения: - Идите туда! Пройдете через двор, тропинка выведет вас к магазину, а там сориентируетесь. Мы еще увидимся… - всё это он говорил шепотом. – Но и вы подготовьтесь к встрече. Если не хотите брать монету, воля ваша! К следующей встрече я приготовлю более впечатляющую вещь. А вы прочитайте историю хорезмшаха Мухаммада. Это поможет нам быстрее понять друг друга. Я очень надеюсь, что вы мне поверите! Буду вас ждать!

Последние его слова я слушал, уже пробираясь по темному проходу, ведущему куда-то вглубь дома. Столбняк, который нашел на меня, когда прокаженный закрыл дверь на крючок, миновал, и теперь мною владело одно желание – быстрее покинуть это нездоровое, опасное место!

Наконец, я оказался на солнечном свету и, повинуясь инстинкту самосохранения, поспешил туда, куда несли меня ноги. Вскоре я выбрался на какую-то улицу и увидел, что навстречу мне едет наша автомашина, в которой находилась вся бригада

По дороге я размышлял о случившемся. Теперь, когда паническое состояние прошло, я сочувствовал человеку, с которым судьба обошлась так жестоко. Очевидно, думал я, он очень одинок. Ему не хватает обычного человеческого общения, и вот, узнав, что в поселок должны приехать монтажники, он задумал навести мосты, прельстив меня старинной золотой монетой. А может, это и не монета вовсе. Так, свинцовая отливка, раскрашенная под золото. Приманка, чтобы заинтриговать случайного гостя. Ведь сюда, в этот поселок, расположенный в самой глухомани, люди со стороны, надо полагать, попадают чрезвычайно редко...

Может, он и не прокаженный вовсе, думал я. Носителю столь страшной болезни вряд ли разрешили бы торговать в магазине.

Я решил, что не буду рассказывать нашим об этой странной встрече, пока не наведу подробных справок о бедняге. А на следующий день меня в срочном порядке отозвали в контору. Предстояла давно уже намеченная командировка на другой, более важный объект.

На казахдарьинскую трассу я уже не вернулся. А затем и вовсе надолго уехал из Каракалпакии.

Но история на этом не закончилась.

Года через три пути-дороги снова привели меня на эту древнюю землю. В один из будних дней я отправился к нашему нукусскому заказчику, чтобы согласовать ряд вопросов по новому объекту. Круглощекое и улыбчивое лицо начальника отдела показалось мне знакомым.

- Здравствуйте! А я вас сразу узнал! – приветствовал он меня и напомнил: - Казахдарья, пекарня…

Теперь и я узнал его.

- Амангельды!

Мы обменялись крепким рукопожатием.

Амангельды первым завел разговор о событиях в приморском поселке.

- Полагаю, в тот день вы оказались пленником нашего Кенжи, верно? – поинтересовался он.

- Отчасти. Но каким образом вы появились у книжной лавки? Ведь вы должны были улететь в Нукус?

- Пассажиры уже сели в самолет, когда пилот получил указание от диспетчера задержать рейс на два часа, - объяснил мой визави. – Ждали какую-то важную птицу из Ташкента. Вот я и решил скоротать время у родственников за пиалой чая. Дом моего среднего брата находится как раз за книжной лавкой. Когда проходил мимо, заметил, что дверь лавки закрыта изнутри. Ну, думаю, значит, Кенжи опять затащил к себе гостя. Я расспросил мальчишек, и они описали вас. И тогда я понял, что вас надо выручать.

- Скажите прямо: он ведь не прокаженный?

- Проказу в наших краях ликвидировали еще до войны, - не без гордости возвестил Амангельды. - Правда, гуляют слухи, что на островах есть лепрозорий, но туда свозят больных из других регионов. А в Казахдарье о проказе уже забыли.

- Что же случилось с Кенжи?

- Это долгая история, - вздохнул Амангельды, и его улыбка стала печальной. – Кенжи - образованный человек, историк. Был учителем в школе. Он хороший, добрый человек, но из бедного рода. Мечтал жениться, создать семью, но не было возможности уплатить калым, устроить пышную свадьбу, как принято в наших краях. Вот тогда-то он и уехал в город, окончил курсы сварщиков, а затем работал на строительстве ирригационных сооружений в низовьях Амударьи. Зарабатывал хорошо, часть денег откладывал. Но однажды случилось несчастье. Кто-то, не заметив таблички, включил рубильник, и ему в лицо ударила электрическая дуга. Руки тоже пострадали. Жизнь ему спасли. Спасли и глаза. А вот спасти лицо было невозможно. После нескольких сложных операций и курса реабилитации он вернулся в Казахдарью. Его старые родственники к тому времени умерли, и он остался один в доме. Семья моего среднего брата по-соседски помогала ему, чем могла. У властей он попросил подобрать ему подходящую работу. Ему предложили место продавца в книжной лавке, которое как раз освободилось.

Мой собеседник выдержал паузу и, собравшись с мыслями, продолжил в своей манере:

- Спустя какое-то время я приметил, что наш Кенжи начал чудить. Он заводил с приезжими людьми странные разговоры. Сначала принялся обхаживать летчиков. Сказал им, что знает, где лежит клад хорезмшаха Мухаммада. Обещал дать много золота, если они поедут в Ташкент или даже в Москву и договорятся с хорошими врачами, чтобы ему за любые деньги сделали новое лицо, с которым было бы не стыдно свататься. Летчики, конечно, поняли, что перед ними тихий сумасшедший, и всё рассказали мне, поскольку я часто летаю по этой линии, и уже сдружился с ними. После этого я строго поговорил с Кенжи, предупредив, чтобы он не докучал чужим людям, если не хочет оказаться в психушке.

- И что он вам ответил?

- Сказал, что не сумасшедший. Что действительно нашел сокровище Мухаммада. Нашел, когда работал в управлении ирригации. Экскаватор, мол, копал глубокую траншею и ковшом вскрыл тайник, с самого края. Земля тут же осыпалась, и никто не заметил тайника, кроме него. Вечером он пришел с лопатой, подкопал немного и обнаружил золото. Много золота. Целую неделю перепрятывал его по ночам. Затем подал заявление на увольнение. Хотел начать подготовку к свадьбе. Ведь теперь он был богатым человеком. Он также сказал, что не собирался оставлять себе всё золото. Оставил бы, сколько нужно для жизни ему и его будущей семье, а остальное сдал бы государству с условием, что золото будет потрачено на нужды детских учреждений в автономной республике. Но этим планам не суждено было сбыться, поскольку в последний день работы с ним произошло это несчастье. – Амангельды сощурился: - Скажите, мог ли я поверить в подобные чудеса?

- Почему он не доверился вам сразу? Почему обратился к летчикам?

- Он сказал, что на этом золоте лежит проклятье. Ведь едва он успел перепрятать его, как лишился собственного лица. По его мнению, если бы он доверился мне или кому-либо из добрых знакомых, то всех нас постигла бы страшная участь, ибо за этим сокровищем стоят темные силы. Кенжи уверовал, что золото может дасться в руки лишь человеку пришлому, человеку другой веры. Поэтому, добавил Кенжи далее, мне лично он больше ничего не скажет, ради моего же покоя и покоя моих родственников… Но если ему удастся сделать себе новое лицо и жениться, то он впоследствии облагодетельствует весь поселок, поскольку будет уверен, что чары злых сил развеялись. В Нукусе я поговорил со знакомым врачом-психологом, и тот сказал, что это мания, вызванная сильным стрессом после неизлечимой травмы, усугубленная навязчивым желанием вернуть себе утраченную внешность, - улыбка вовсе исчезла с лица Амангельды. Он вздохнул: - Да, в тот период я искренне верил, что Кенжи – тихий сумасшедший. Теперь вижу, что ошибался, - неожиданно заключил мой собеседник.

- Что заставило вас переменить свое мнение?

- Те события, которые произошли в Казахдарье вскоре после вашего визита.

В этот момент у меня возникло ощущение, что сейчас я услышу нечто необычное.

- В один из дней, вскоре после вашего отъезда, Кенжи отправился куда-то на своем мотоцикле. Вернулся много часов спустя в страшном волнении. На нем не было ни плаща, ни шляпы, без которых он никогда не появлялся перед людьми. Бинты, которыми он маскировал свое лицо, наполовину размотались. Мотоцикл он бросил посреди площади, а сам принялся бегать кругами, комкая какой-то лист бумаги и выкрикивая: “Дейгиш! Дейгиш! Я знаю, его накликал джинн!” Его пытались успокоить, но он продолжал кричать, не узнавая никого из односельчан. И тогда все поняли, что этого человека охватило настоящее безумие, и что надо срочно везти его в больницу, в Чимбай…

- Дейгиш? – переспросил я. – Что означает это слово?

- Нужно родиться в наших местах, чтобы понимать, что такое дейгиш, - ответил мой собеседник. – Дейгиш - это процесс разрушения берегов Амударьи. Вы, наверняка, знаете, что река течет в глинистом русле и сама несет много тяжелой глины. Пласты глины вдоль берегов размягчаются, становятся податливыми и, наконец, сами текут, как вода. Многотонные глыбы земли с грохотом рушатся в воду, среди быстрых волн кружатся и старые коряги, и цветущие фруктовые деревья. В мутный поток сползает целый участок берега вместе с дамбами, садами и постройками, и река, всё еще могучая, уносит его прочь, в открытое море. Это и есть дейгиш.

- Следует понимать, что Кенжи спрятал клад где-то на берегу Амударьи, а река вдруг унесла весь этот берег вместе с кладом? – предположил я.

- Похоже, что так. И это сделало его истинно безумным.

- А что за бумагу он комкал в руках?

- Это была схема, на которой он обозначил место нового тайника. Впрочем, теперь ценность этой бумажки невелика. Если хотя бы часть монет и задержалась у какой-нибудь коряги, то всё равно очень быстро утонет в вязкой глине. Амударья – одна из самых мутных рек на планете, в ней не могут работать ни аквалангисты, ни водолазы. – Он помолчал и добавил: - Тысячелетиями на берегах Аму возникали и гибли великие цивилизации, здесь проходил участок великого шелкового пути. Эта пустынная земля видела груды сокровищ. Быть может, когда-нибудь, когда будет создана техника нового поколения, способная видеть сквозь землю, и удастся исследовать русла реки, как существующее, так и бывшие, и тогда сделанные здесь находки потрясут воображение современников и, кто знает, заставят иначе взглянуть на историю древних веков.

- Но почему он решил, что нашел клад именно Мухаммада? – спросил я.

- Не забывайте, что Кенжи – историк по образованию. Добавлю: весьма знающий историк. Надо полагать, среди его находок содержалось нечто, что конкретно указывало на последнего хорезмшаха…

Вскоре я услышал про дейгиш еще раз – от речника с буксира “Новороссийск”. Этот буксир проводил 500-тонные баржи с материалами для строящейся Тахиаташской плотины. Утром бакенщик прошел на катере по реке, выставляя свежие вешки из травы и лозы. Менее чем через два часа буксир “Новороссийск” с баржами, шедший по этому же фарватеру, прочно сел на мель. Буквально на глазах речников дейгиш намыл крупный остров посреди реки.

Историческая справка

Однажды стареющий Чингисхан предложил своему могущественному западному соседу, – правителю Хорезмийской державы Мухаммеду разделить сферы влияния.

Прояви хорезмшах чуть больше дипломатической гибкости, то, быть может, вся история монгольских завоеваний пошла бы совершенно другим путем…

Но всего лишь два слова, истолкованные по- разному каждым из государей, привели к войне с неожиданными последствиями.

Впрочем, все началось не вдруг…

По оценке Василия Яна, автора известного романа “Чингисхан”, хорезмшах Мухаммед Ала-ад-Дин П, сын грозного Текеша, был трусоватым и невразумительным правителем.

Так ли это?

Еще в начале 1219 года, то есть, за какой-то год до своей позорной гибели, хорезмшах Мухаммед находился на вершине славы и могущества, наслаждаясь всеми прелестями жизни. Вот уже почти двадцать лет правил он необозримой Хорезмской державой, раскинувшейся от северных берегов Каспия до Персидского залива, от Кавказа до Гиндукуша. Он провел немало удачных походов, мечом раздвинув пределы своих владений, включив в них Афганистан, почти всю территорию Ирана, а также Хорасан, Азербайджан, другие земли. На юго-востоке граница его государства проходила по реке Инд.

После одной из побед его имя стало упоминаться в официальных документах с титулом “Искандари дуюм” (буквально “второй Александр”, то есть, Македонский – высшая степень признания полководческих успехов на средневековом Востоке).

Все знали, что хорезмшах лично участвовал в сражениях, проявляя доблесть и отвагу, и что он прекрасно владеет всеми видами холодного оружия.

Заботился Мухаммед и о благе своих подданных. При нем Хорезм процветал. Развивались ремесла и орошаемое земледелие, росли многолюдные, шумные города, защищенные прочными крепостными стенами, внутри которых возводились цитадели. Через Хорезм проходили основные маршруты Великого шелкового пути, обеспечивая стабильные поступления налогов в шахскую казну, которая не пустовала даже при огромных расходах, позволявших содержать армию, насчитывавшую до полумиллиона профессиональных воинов. Не было недостатка и в признанных полководцах, среди которых особенно выделялись Джелал ад-Дин - сын властелина и Тимур-Мелик – военный комендант Ходжента.

Хорезмшах отличался крепким здоровьем и бодростью. Он владел гаремом из 270 жен, отобранных среди наиболее красивых девушек державы. Все желания и прихоти повелителя исполнялись незамедлительно.

Что еще нужно для счастья смертного, пусть даже он является “тенью Аллаха” на земле?

Ничто не предвещало неблагоприятного поворота в его судьбе.

Но тучи над головой уже сгущались.

К моменту описываемых событий Чингисхан был уже не молод. Ему перевалило далеко за шестьдесят, а покоя не предвиделось. Вот уже который год на востоке его владений шла война с чжурчжэнями – племенами тунгусского происхождения. Они оказались умелыми воинами и защищались отчаянно и, вместе с тем, грамотно. Нет-нет, да и норовили восстать вроде бы уже покоренные другие территории. Да и на формальных союзников не было особой надежды. Когда он послал тангутам призыв прислать воинов для похода, те ответили в оскорбительной форме: “Если у тебя не хватает войска – не воюй!”

А на западе от монгольских владений простиралось могучее Хорезмийское государство, казавшееся несокрушимой твердыней.

В том, что с Хорезмом лучше не ссориться, Чингисхан смог убедиться ранней весной 1216 года. Тогда он послал в приграничные с Хорезмом “ничьи” степи, куда сбежали от его гнева племена меркитов, карательную экспедицию.

И надо же было тому случиться, чтобы как раз накануне хорезмшах Мухаммед пришел к мысли, что неплохо бы поддержать свой авторитет какой-нибудь новой громкой победой над “неверными”.

Весть о том, что у восточных границ его владений появились незваные гости, подоспела как нельзя кстати.

Монголы и хорезмийцы сошлись лицом к лицу на реке Иргиз.

Надо отдать должное, монголы, первыми успевшие захватить добычу и застигнутые сейчас врасплох, готовы были поделиться с Мухаммедом золотом и рабами. Но хорезмшах посчитал ниже своего достоинства договариваться о чем-либо с “презренными язычниками”.

Разгорелось сражение, в котором хорезмийцы рассчитывали на легкую победу.

Но “язычники” оказались умелыми воинами и сами перешли в наступление.

Лишь контратака конницы Джелал ад-Дина предотвратила панику в рядах войска хорезмшаха.

Монголы отошли в свои степи. Вернулись домой и хорезмийцы.

Эта бессмысленная битва в степи не принесла выгоды ни одной из сторон, и была расценена великим каганом, как нелепая случайность.

Он даже наказал командиров корпуса за то, что они не сумели уладить дело миром, хотя такие попытки с их стороны предпринимались.

Чингисхан не был заинтересован в эскалации напряженности на своих западных границах. Именно он стал инициатором поиска компромисса. Вскоре после сражения на Иргизе он, вызвав писцов, принялся диктовать им послание к властелину Хорезма.

Перечислив в уважительной форме все титулы хорезмшаха, и пожелав тому царствовать еще сто двадцать лет, Чингисхан предложил разделить сферы влияния. Пусть хорезмшах владеет всем Западом (в представлении Чингисхана Хорезм, естественно, был западной державой), а он, великий каган, будет править Востоком. Поделив вселенную пополам и не вмешиваясь в государственные дела друг друга, они и их потомки будут властвовать долго и счастливо.

Это было не рядовое послание. Такие письма, если и составляются, то, быть может, раз в жизни.

Великий каган понимал, что и слова тут требуются незатертые, искренние, проистекающие из глубины сердца и при этом достойные высоких царственных особ.

Чингисхан был неграмотен, но умел подбирать образные, точные сравнения.

В их поисках он обратился к самым дорогим для сердца любого монгола понятиям.

Он написал хорезмшаху, что дорожит отношениями с ним так же, как если бы тот был его любимым старшим сыном. Такой оборот в устах Чингисхана, исходившего из монгольских традиций, был не только высшей степенью доверительности, но содержал еще глубокий личный оттенок.

Ибо не было в этот период для великого кагана более важной цели, чем та, чтобы его любовь к старшему сыну стала примером для всех подданных.

Вообще-то общее число мужских потомков Чингисхана достигало примерно ста человек – это пятеро сыновей, порядка сорока взрослых внуков, а еще много дюжин подрастающих правнуков.

Но только первые четыре сына Чингисхана от его старшей жены Борте из племени кунграт стали родоначальниками “золотого рода”, оставив заметный след в истории.

Все эти четыре сына – Джучи, Чагатай, Угедей и Тулуй – были умны, отважны, находчивы, решительны и талантливы. Каждый из них пользовался авторитетом и в армии, и среди простых монголов.

Но беда в том, что не было между старшими сыновьями великого кагана ощущения единой Семьи.

В дни молодости Темучина - Чингисхана воины враждебного племени меркитов совершили внезапный налет на его стойбище и увели в плен его молодую жену Борте, которая в ту пору будто бы была беременной. Позднее, когда ее отбили, Борте родила мальчика, которого Темучин признал перед всеми своим сыном и назвал Джучи.

Время шло, однако нездоровые слухи среди монголов о происхождении Джучи не только не прекращались, но даже усиливались.

Досаднее всего, что в нагнетании этих порочащих пересудов участвовали его родные братья, особенно Чагатай.

Это приводило к частым ссорам и размолвкам, принимавшим порой весьма острую форму.

Безобразные сценки разыгрывались даже в присутствии самого Чингисхана.

Как-то раз, на важном совещании, когда каган предоставил первое слово, как положено, старшему сыну Джучи, Чагатай, не удержавшись, вскочил с места и закричал: “Почему мы должны повиноваться этому наследнику меркитского плена!” (Другие источники утверждают, что он выразился гораздо резче, назвав старшего брата “меркитским выродком”.)

Можно только догадываться, какие выражения употреблял Чагатай, славившийся своей грубостью, в кругу своих приближенных. Он словно не понимал, что этими подозрениями оскорбляет еще и собственную мать.

Джучи в ответ схватил Чагатая за воротник и, в свою очередь, принялся осыпать его оскорблениями, предлагая немедленно устроить борцовский поединок, если только будет на то воля их родителя и государя.

Слово за слово, разгорячившиеся братья едва не вцепились друг в друга в присутствии всех военачальников.

Чингисхан строго отчитал обоих и запретил им ссориться впредь.

Да только суровый выговор не принес ощутимой пользы.

Вражда, пустившая глубокие корни, по-прежнему раздирала кровные семейные узы, которые для самого великого кагана были священны.

Позднее Чингисхан примет тяжелое, но политически необходимое решение.

На рубеже 1227 года его старший сын Джучи погибнет якобы во время охоты.

Позднее историки сочинят, будто Джучи замышлял отложиться от отца, за что, мол, и поплатился.

Но мало кто в монгольских степях будет сомневаться, что эта смерть не была случайной, и что убийц подослал сам великий каган.

Отец принес сына в жертву ради грядущего единства Семьи!

Вот только ничего хорошего из этого не получилось, ибо семена раздора уже дали ядовитые всходы в Доме великого кагана…

Но в тот момент, когда Чингисхан диктовал свое письмо хорезмшаху, до смерти Джучи оставалось еще почти десять лет, и государь был еще полон надежды изменить ситуацию, доказать всему миру, что его сердце переполнено любовью к старшему сыну, которого он всегда считал своей кровью и плотью…

Неустанно демонстрируя на людях свою любовь к старшему сыну, выделяя его доблесть при каждом удобном случае, поручая ему наиболее почетные миссии, Чингисхан рассчитывал, что темные слухи постепенно улягутся, и он сможет безо всякой опаски завещать империю Джучи, как самому талантливому из своих наследников.

И сейчас, когда слова великого кагана ложились под пером писца на бумагу непонятными закорючками, ему казалось, что послание наполняется тем сокровенным смыслом, который он пытался донести до своего западного соседа, смыслом, не подлежащим разночтению.

Запечатав письмо личной печатью, и отправив его с самыми доверенными гонцами, великий каган рассчитывал получить в скором времени такой же честный, искренний ответ.

Неужели два всесильных государя не смогут поделить вселенную на двоих?

Но события приняли непредсказуемый оборот.

Получив послание от Чингисхана, Мухаммед пришел в неописуемую ярость.

Какой-то дикарь, табунщик и язычник, вообразивший себя ханом, имеет наглость говорить с ним на равных!

Мухаммеда особенно взбесило то обстоятельство, что “этот дикарь” посмел сравнить его, великого шаха, со своим сыном! Ведь согласно среднеазиатскому дипломатическому этикету, какой-либо правитель мог назвать своим сыном только такого другого правителя, который находился по отношению к нему в вассальной зависимости. Никто еще во всей вселенной, исключая, разумеется, родителей, не осмеливался называть его, могущественного властелина, своим сыном!

Уподобление старшему сыну покоробило могущественного государя еще и потому, что у него были нелады с собственным старшим сыном – Джелал ад-Дином, и все приближенные отлично знали об этом.

Нет, в этом обращении степняка-табунщика, несомненно, скрывался тонкий, издевательский намек!

Этого наглеца следует примерно проучить!

Однако Мухаммед ничем не выдал послам обуревавших его чувств. Напротив, выразил готовность открыть границы для купцов и караванов и подписать договор о свободной торговле.

Но план ответного удара у него уже сложился.

Вскоре в Отрар – крупный пограничный город на восточных рубежах Хорезмийского государства, прибыл из Китая через Монголию большой караван из пятисот верблюдов. Купцы (а во главе каравана стояли монголы) привезли невиданный товар – изделия из золота, яшмы и нефрита, посуду из тончайшего китайского фарфора, наряды из переливчатого шелка…

По одной из версий, купцы отдавали эти дорогие вещи за бесценок, между тем, как погонщики вели с местными жителями беседы, не имевшие никакого отношения к торговле – об устройстве крепостных стен, о численности гарнизона…

Впрочем, нельзя исключить, что слухи о купцах-шпионах были пущены властями умышленно.

Скорее, это был повод разграбить под благовидным предлогом богатый караван, заранее имея на это санкцию хорезмшаха.

Так или иначе, комендант города Инальчик Каир-хан велел конфисковать товар, а караванщиков бросить в темницу, где все они были подвергнуты жесточайшим пыткам, а затем казнены.

Лишь один монгол-погонщик сумел избежать облавы и добраться до своих.

Тем временем весь конфискованный товар был отправлен в Бухару и продан там с аукциона. Львиную долю выручки поднесли хорезмшаху. Приняв ее, Мухаммед расписался тем самым в своей ответственности за инцидент.

Это и был его ответ “табунщику” Чингисхану, возомнившему себя хозяином вселенной, точнее, ее половины!

И все же Чингисхан по-прежнему готов был уладить дело миром, но при условии, что ему выдадут Инальчика Каир-хана – формального виновника расправы с караванщиками.

Великий каган всё еще надеялся разделить с хорезмшахом вселенную на двоих.

Во дворец Мухаммеда прибыло представительное монгольское посольство во главе с мусульманином, находившимся на службе у Чингисхана.

По ходу дипломатического приема возникла ссора, и Мухаммед позволил своим приближенным убить прямо перед его троном старшего посла монголов, обвиненного в измене своей вере.

Тут же были зверски избиты спутники посла, которых затем доставили до границы и там отпустили, раздев их догола и подпалив им бороды, что по канонам Великой Ясы, введенной самим же Чингисханом, считалось знаком смертельного оскорбления.

Теперь уже сам Чингисхан стал заложником сложившейся ситуации. Убийство посланника, вообще, гостя, доверившегося хозяину, - одно из самых тяжких преступлений, с точки зрения монголов. Не ответить на этот вызов великий каган не мог, если не хотел лишиться авторитета среди своих подданных. Поэтому, невзирая на продолжавшуюся войну с чжурчжэнями, несмотря на множество проблем, требовавших его присутствия на Востоке, он приказал готовиться в поход на Запад и достал свои военные доспехи.

Штурм Отрара был неудержимым. Взяв город с ходу, монголы сровняли его с землей, не щадя пленных (более этот цветущий некогда город так уже и не возродился в полной мере). Цитадель в центре города держалась дольше, но и она пала. Несчастного Инальчика Каир-хана предали изощренной казни, залив его горло расплавленным серебром.

Отпраздновав первую победу, монголы двинулись дальше.

Почему же хорезмшах так и не направил им навстречу свою полумиллионную армию, да еще зная наверняка, что врагов не более двухсот тысяч?

Дело в том, что Мухаммед опасался не столько монгольского “табунщика” с его “дикой ордой”, как заговора среди собственных родственников и полководцев, оттого и не хотел собирать их вместе.

Мнительный до крайности, он относил к числу заговорщиков, впрочем, не без оснований, даже свою мать - царицу Туркан-хатун, за которой стояла кипчакская (половецкая) знать, и своего сына Джелал ад-Дина, чья воинская доблесть вызывала у него лишь раздражение.

Именно по этой причине Мухаммед так и не решился дать генерального сражения, хотя его армия имела подавляющее численное превосходство. Вместо этого он рассредоточил свои войска (а главное – своенравных военачальников!) по разным городам и цитаделям, рассчитывая, что монголы-степняки, “эти варвары”, якобы непривычные к осаде крепостей, потолкутся немного под неприступными стенами и по доброй воле уйдут в родные степи.

Но монголы не ушли.

К изумлению хорезмшаха, у “этих дикарей” оказались отличные осадные машины, сооруженные китайскими инженерами.

Но что еще более важно, Чингисхан успел в предвоенный период детально изучить обстановку в Хорезме.

Вообще, великий каган уделял особое внимание внешней разведке. Ясно осознавая, что его соотечественники с их характерной внешностью не годятся на роль агентов-нелегалов в сопредельных странах, Чингисхан сделал ставку на вербовку надежных, преданных ему лично разведчиков из числа чужестранцев. Речь шла прежде всего о купцах, которые водили караваны по маршрутам Великого шелкового пути. Путешествуя из Китая в Переднюю Азию и Европу, а затем возвращаясь обратно, купцы привозили Чингисхану ценные сведения о характере местности и дорогах, о реках и мостах, о крепостях, о размещенных в них гарнизонах и т.д. Наиболее доверенные агенты получали особый знак – пайцзу, тонкую золотую пластинку с гравировкой, служившую своеобразной охранной грамотой. Предъявителю пайцзы власти на местах должны были оказывать всяческое содействие, давать лошадей, проводников и продовольствие.

Именно внешняя разведка, выпестованная лично Чингисханом, внесла существенный вклад в военные победы великого кагана.

Одним из лучших его агентов был богатый хорезмийский купец Махмуд Ялавач, с помощью которого удалось подкупить немало влиятельных вельмож и чиновников.

На их подкуп великий каган не пожалел золота из тех сокровищ, что были захвачены в Китае.

Зато сейчас от “пятой колонны” широким потоком стекалась оперативная информация о состоянии дел в обороняющемся Хорезме.

Это позволяло монголам не распылять силы, но широко маневрировать, направляя к городам, готовым открыть ворота, небольшие отряды, и напротив, туда, где готовились защищаться, подвозить метательные и стенобитные орудия, заранее зная о слабых местах в обороне.

Сам Чингисхан находился среди войск, отказавшись от удобной юрты и ночуя на сложенном войлоке. В этой войне его вело вперед стремление отомстить за нанесенное оскорбление.

Хорезмшах оскорбил его не только тем, что расправился с послами и караванщиками, нет, он нанес великому кагану личную обиду, презрев его доверительную, душевную исповедь о любви к старшему сыну.

И за это он заслуживал смерти!

Чингисхан готовился к трудной, затяжной войне, еще более кровавой, чем с чжурчжэнями. Но, к его удивлению, огромная хорезмийская империя, казавшаяся несокрушимой, пала уже через год после нашествия.

Мухаммед так и не отважился встать во главе сопротивления. Он вообще не располагал никакими сведениями о монголах, долгое время довольствуясь слухами, утверждавшими, что кочевники мало сведущи в военном искусстве.

Назначив начальников гарнизонов, сам он всё дальше уходил на запад своей империи, которая сжималась ему вослед как шагреневая кожа. Какое-то время его сопровождал караван в двадцать верблюдов и сорок лошадей, навьюченных кожаными мешками с золотом, десятилетиями копившимся его династией.

По слухам, это золото он зарыл на севере Ирана, вблизи крепостей Бистам и Адрахан. Но, возможно, это всего лишь ложный след, а в действительности золото спрятано в нескольких тайниках и совсем в другой местности, например, на побережье Аральского моря, которое в ту далекую эпоху имело совершенно иные очертания.

До сих пор судьба сокровищ хорезмшаха остается неизвестной.

А сам “Искандари дуюм”, еще недавно всемогущий повелитель миллионов подданных, закончил свою жизнь на одиноком островке в Абескунском (Каспийском) море среди оказавшихся там прокаженных.

Надежного убежища в подлунном мире для него так и не нашлось.

Что ж, Чингисхан в полной мере отомстил за нанесенное оскорбление…

Правда, напоследок Мухаммеду хватило ума и мужества назначить своим преемником самого достойного из наследников – Джелал ад-Дина, так и оставшегося нелюбимым сыном.

Неукротимый Джелал ад-Дин, вошедший в историю как “последний хорезмшах”, сражался с монголами еще более десяти лет методами, скорее, партизанской войны и погиб в 1231 году в одной из стычек, пережив старшего сына великого кагана, да и его самого, на четыре года.

Итак, поход на Запад, обещавший множество суровых испытаний, оказался для Чингисхана неожиданно удачным и стремительным.

Отсюда, из Средней Азии, открывались два пути. Один – в сказочно богатую Индию, о сокровищах которой давно уже мечтал великий каган, второй – всё дальше на малоизведанный запад, через Персию и Закавказье. Прежде чем отбыть в орду, Чингисхан направил отряды по обоим этим направлениям, дав их командирам точные указания.

Индийский поход так и не задался. Одетых в овчины моголов отпугнули не столько неприступные стены города Мультан, обороняемые многочисленными защитниками, как невыносимая жара и непривычно влажный климат, отчего тело покрывалось зудящими красными пятнами.

Зато западный путь оказался куда более триумфальным, чем предполагалось вначале. Да и добыча здесь была захвачена богатая.

Еще до конца 1221 года покорители Хорезма завоевали весь северный Иран и Закавказье, а еще через два года разбили русских князей на Калке, после чего дошли до Волжского Булгара, откуда им, правда, пришлось вернуться в родные степи. Но только на время…

Именно после захвата Хорезма великий каган скорректировал свои прежние планы и определил новое направление главного удара.

А всё началось с обиды хорезмшаха на тон письма, полученного от Чингисхана, и на неверно истолкованный смысл слов “старший сын”, которые великий каган употребил по отношению к “второму Александру”. В результате два всемогущих властелина так и не смогли заключить мирный договор, суливший им взаимную выгоду.

А ведь если бы хорезмшах дал восточному соседу какой-нибудь туманный, обтекаемый ответ, тот прислал бы очередное послание, и эта переписка могла растянуться на те семь лет, что были еще отмерены великому кагану. Наверняка, за это время Чингисхан окончательно увяз бы в своих разборках в Маньчжурии.

Если бы не чрезмерное высокомерие правителя Хорезма, то, кто знает, река мировой истории могла бы круто поменять в этой узловой точке свое русло, подобно тому, как не раз меняла свое русло великая река Амударья, впадая то в Аральское, то в Каспийское море.

Тем более что чжурчжэней Чингисхан так и не смог покорить при своей жизни. Это сделали лишь его сыновья уже после смерти “сотрясателя вселенной”.

Успешно закончить войну на Востоке им помогли богатства, захваченные на землях, которые монголы считали Западом…

****

Вот уже несколько ночей подряд слышали воины Великого Кагана зловещую песню шакалов.

По приказу всесильного советника Елюй Чуцая в степь отправили опытных охотников. Никто не вернулся с пустыми руками.

Но наступала ночь и вновь в лагере слышала жуткий вой, от которого мурашки разбегались по телу у закаленных и бесстрашных багатуров.

Опускали ветераны седые головы, предчувствуя большую беду. Но и наедине с собой боялись они признаться в своих опасениях. Много было претендентов на высшую власть, и еще больше шныряло в войске шпионов, доносчиков, желающих выслужиться.

- Хочешь, чтобы твоя страна погибла, попроси у Неба, чтобы у страны было много правителей!- сказал одноглазый сотник, начальник особого отряда, охраняющего Девятиножные, белой и черное знамена Великого Кагана.

- Не может допустить такую несправедливость Вечное Небо! - воскликнул один из воинов, - Не посмеет Великий Государь стать бесплотным духом, не исполнив до конца своих начинаний!

- Не в силах простому смертному, пусть и самому могущественному и самому знатному, исполнить до конца все свои замыслы и начинания, - раздался за спинами воинов тихий, неуверенный голос.

И они вскочили на ноги, испуганные своими речами и тем, что эти речи услышал советник.

Но Елюй Чуцай и не думал наказывать за недозволенные речи. Мысли его были заняты другим.

Как только ему стало ясно, что Каган не поднимется, что дни его сочтены и нужно заранее подготовиться к смутам, которые могут возникнуть в империи после его смерти. Елюй Чуцай срочно отправил гонцов к наследнику престола Угэдэю. Несколько ночей и дней прошло с того часа, как гонцы покинули лагерь, но до сих пор не было от них вестей. И это беспокоило всесильного советника, который из всех претендентов на ханскую власть лишь в Угэдэе видел достойного преемника Кагана, способного прислушаться к разумным советам.

Он хорошо помнил , как отнесся будущий наследник к его словам о нехватке в войске денег и отсутствии в стране должного порядка.

- Империя была завоевана верхом на коне. Но управлять ею с седла невозможно.

- Как бы ты потупил, получи возможность исправить дела в Империи? – задал вопрос заинтересованный Угэдэй.

Но как на это посмотрят начальники сотен и тысяч? – обеспокоенно спросил Угэдэй. - Они не захотят расстаться с властью и обязательно взбунтуются!

- Это надо делать постепенно, - смиренно объяснял министр. – Установить по всей стране судопроизводство, которое будет подчинено только ханской власти, тем самым ограничив произвол военачальников на гражданской службе… А потом…

Тут Елюй Чуцай решил умолчать о своих далеко идущих планах по преобразованию военной монархии в бюрократическую, когда вся власть в стране сосредотачивается у государя и главного его советника, то есть у него, бывшего китайского чиновника , киданя Елюй Чуцая.

О, Вечное Небо! Тогда бы он, наконец, смог по-настоящему, практически помочь своему многострадальному народу, которому грозило поголовное истребление и который удалось спасти только случайно.

В тот раз за Елюй Чуцая заступился Угэдэй, уберег от гнева военных.

И сейчас, вспоминая тот страшный для него и его народа день, министр ощущал холодный зуд под левой лопаткой, а колени била мелкая дрожь, которой подвержены трусливые воины перед битвой.

В конце прошлого года на курултае, который собрался по предложению Кагана, был поставлен вопрос о дальнейшей судьбе народа, подвластного раньше чжурчжэням и после падания династии Цзинь разбежавшегося по горам и лесам. Теперь они были представлены самим себе, образовали многочисленные банды и грабили окрестные селения, монгольские обозы.

Военачальники предложили поголовно истребить этот народ, а земли превратить в пастбища.

И Елюй Чуцай не выдержал, нарушил все приличия, ведь он не имел в собрании никакого права голоса, бросился на колени перед Каганом и доказал что преступно отказываться от пользы, которую можно получить с покоренного народа. Нужно только предоставить им право жить и работать. Потом он с цифрами на руках доказал, какой налог можно получить с крестьян.

Цифры были ошеломляющие. Они убеждали.

Каган колебался, ему не хотелось отказывать своим воеводам, но казна постоянно нуждалась в дополнительных средствах для ведения войн. Проблема легко решалась, если верить этому чудаку. Неожиданно для всех Елюй Чуцай получил дополнительный голос, его поддержал сын Кагана ,Угэдэй.

Народ был спасен, а казна уже на следующий год, получил такой доход, который изумил Кагана и укрепил положение советника.

- Что будет с нами, если государь покинет землю и перейдет в жилище Вечного Неба?- обратился к советнику командир сотни.

-Великий Каган бессмертен, как и империя, сотканная в большое покрывало из покоренных государств и народов, - ответил многозначительно советник, не веря в то, что говорил сейчас.

Слишком хорошо он знал людей, потребности, жадность, что поверить в разум людей.

Слишком много детей оставил после себя Великий Каган, чтобы они добровольно отказались от власти в пользу одного, и слишком большим было государство, чтобы подчинить без ропота.

****

Коробкин познакомился с Баларгимовым летом 1979 года. Коробкин будучи уже сотрудником республиканской газеты “Правда Востока”, был командирован для подготовки очередного материала в Каракалпакию, Нукус, а точнее на плато Устюрт. В летний период на внутренних рейсах всегда была проблема с билетами. Но статус газеты позволял иметь устную договоренность с Аэрофлотом, по которой журналистам редакции выделяли билеты из брони в кассе, расположенной в гостинице “Ташкент”. Причем кассирши этой кассы были так любезны, что по доброй воле давали сотрудникам места на лучшие, самые удобные рейсы.

Вот и Коробкин без всякой давки получил билет на утренний рейс, выполняемый самолетом ЯК-40, считавшимся тогда практически безопасным “воздушным такси”. Билеты на рейсы ЯК-40 в Ташкенте и вообще в Узбекистане разбирали в первую очередь. Так что Коробкин мог считать себя счастливчиком.

Между Каспием и Аралом раскинулось плато Устюрт – гигантский каменисто-гипсовый стол, готовая декорация для киносъемок фантастических фильмов о безжизненных планетах. По сравнению с пейзажами этой местности, лежащие по соседству знаменитые пустыни Каракумы и Кызылкум – воистину райский сад! Ни одного деревца во все стороны до самого горизонта, ни одной птицы в белесом от зноя небе, ни одного оазиса, ни одного ручейка или колодца на всем необъятном пространстве – это и есть плато Устюрт, край, абсолютно не приспособленный для проживания человека!

Но на рубеже 70-х годов прошлого века здесь кипела работа. Через Устюрт прокладывали две ветки магистрального газопровода Средняя Азия – Центр, а также железную дорогу на Бейнеу и Гурьев. Строили и сопутствующие объекты, в том числе высоковольтные линии электропередач. В сооружении одной из этих ЛЭП мне и пришлось участвовать в качестве начинающего прораба.

Трасса тянулась параллельно полотну только что построенной железной дороги, по которой пока передвигались только пробные составы. У «железки» и располагался наш небольшой лагерь. До ближайшего очага цивилизации – одноэтажно-глинобитного городка Кунград, приткнувшегося к восточной оконечности сурового плато, было около 150 километров. И – никакого другого жилья, даже признаков жилья на всем этом пути.

Коробкин подготовил несколько очерков, набрал несколько сюжетов для рассказов,нащелкал сотню фоторафий, объездил все , что только можно было объездить.

Ежедневно из Кунграда на трех-четырех грузовиках с прицепами нам привозили бетонные стволы и металлическую оснастку для будущих опор ЛЭП. Водители разгружались на трассе и тут же уезжали обратно.

Коробкин на всю жизнь запомнил одного из них. Звали его Джура Баларгимов. Это был усатый восточный мужчина лет сорока, добросовестный и надежный работник, обремененный, как и все его сверстники-соплеменники, многочисленным семейством, но не утративший при этом веселого нрава.

С Баларгимовым он по окончанию командировки уезжал с дальнего участка в Кунград

Пока Коробкин собирался, Баларгимов поехал на разгрузку. Вопреки ожиданию, с трассы он вернулся только через пару часов. Объяснил: сломался кран, и пришлось ждать, пока тот починят.

Впрочем, непредвиденная задержка не могла помешать планам. Солнце стояло еще высоко, а ходу до Кунграда было около трех часов.

Коробкин сел в кабину, и они тронулись в путь. Вскоре железная дорога скрылась за грядой невысоких холмов.

Впереди лежали такыры – ровные, как стол, участки поверхности, выжженные солнцем добела и покрытые бесконечной паутиной трещин. Казалось бы: гони по такыру, будто по асфальту, благо, светофоров нет на сотни километров вокруг! Но штука в том, что под плотной верхней коркой такыра залегают глыбы рыхлой породы. Если грузовик пробьет своей тяжестью корку, то нижние слои мгновенно превращаются в невесомую мельчайшую пыль, текучую как вода. Машина резко теряет скорость, а лихорадочные попытки вырваться из нежданного плена заканчиваются лишь тем, что вокруг автомобиля образуется целое озерцо пыли – так называемый ПУХЛЯК. Лишь очень опытный водитель может выбраться из пухляка без посторонней помощи.

Видя впереди ловушку в виде пухляка, каждый водитель объезжает ее по дуге. Но пухляк, словно затаившийся хищник, быстро пожирает эту новую колею. Следующий водитель должен объезжать расширившийся пухляк по еще более крутой дуге, которая, в свою очередь, тоже становится добычей пухляка.

Таким образом, участки такыров, по которым тяжелые машины регулярно перевозили многомерные грузы, были буквально изъедены пятнами пухляков-ловушек. Их объезд в чем-то напоминал слалом, требовал от водителя зоркости и хладнокровия и не позволял газовать, как хотелось бы.

Благодаря опытности Баларгимова, они аккуратно миновали это «минное поле» и уже выехали на более надежный каменистый участок, но тут в задний баллон воткнулся неведомо кем потерянный штырь. Пришлось ставить запаску.

Коробкин и Баларгимов знали , что наступление темноты они встретили на Устюрте не по доброй воле.

Ночь в этих краях наступает быстро. Темная, как черный бархат, и такая густая, что ничего не различаешь в двух шагах, хотя над головой светят крупные звезды.

Такыры с их пухляками закончились, и Баларгимов уверенно гнал вперед, добродушно балагуря по своей привычке. Причин волноваться у них не было. Они уже проехали две трети пути, и вот-вот должны были показаться красные огни кунградской вышки, которые горели всю ночь.

И точно! Минут через десять далеко впереди проблеснули две красные точки, словно парившие в воздухе. Коробкин задремал.

Открыв через какое-то время глаза, снова увидел красные точки, которые по-прежнему горели так далеко впереди, словно бы они и не приблизились к ним. Коробкин перевел взгляд на водителя, поразившись произошедшей с ним перемене.

Наклонившись вперед и судорожно вцепившись в руль, он всматривался в ночь с таким страхом, будто ожидал появления чего-то ужасного.

- Джура! – окликнул его Коробкин. – Что случилось? Почему такой невеселый? Ведь скоро увидишь своих детей!

Он вздрогнул и воскликнул негромко, не оборачиваясь:

- Не шути так, журналист! Шайтан нас водит!

Коробкин ничего не понимал.

- Джура, какая муха тебя укусила?!

Он вдруг вскрикнул и резко затормозил. И тут впервые в жизни Коробкин увидел, как у человека поднимаются дыбом волосы на голове.

- Город мертвых… - прошептал он и добавил еще какое-то звучное слово, которое не удержалось в моей памяти.

Коробкин посмотрел туда же, куда смотрел он.

В свете фар прямо перед ними поднимался глинобитный поселок. Глухие стены без единого окна, купола, арки, ворота, узкие извилистые улочки… Над каждым строением поднимался высокий шест с привязанными к нему полосками ткани.

Только тут Коробкин сообразил, что это мазары – гробницы, а всё вместе – местное кладбище. Оно целиком занимало весь холм и, судя по всему, содержалось в образцовом порядке. Однако… Кладбище в безлюдной местности, на Устюрте?! Откуда?! (А красные огонечки по-прежнему горели далеко-далеко.)

Впавший в транс Баларгимов что-то нашептывал по-своему. Его жесткие черные волосы торчали вверх как наэлектризованные. У журналиста газеты ЦК КП Узбекистана появилось ощущение, что он находится во власти какой-то неведомой силы, которая бесцеремонно изучает… его мысли. Коробкин всё видел и слышал, но ничего не мог поделать. Время словно остановилось.

Вдруг свет фар от нашей машины сам по себе пришел в движение и обогнул гробницы. Понимаете? Свет распространялся по кривой линии! Это продолжалось какую-то секунду, но Коробкин знал точно, что видел это!

В какой-то момент водитель вдруг радостно вскрикнул и энергично нажал на газ, пускаясь в объезд этого таинственного холма и следуя направлению искривившихся лучей света.

А затем возникло ощущение резкого скачка. Словно бы они пробили некую упругую преграду. Прыгнули и красные огни, вмиг сделавшись крупнее и ярче.

Еще через двадцать минут они уже катили по окраинной улице спящего Кунграда.

Баларгимов сиял.

- Аллах смилостивился над нами и вывел из Города Мертвых! – объявил он, всё еще пребывая в состоянии эйфории.

- Что за Город Мертвых? – спросил журналист. – Откуда на Устюрте такое кладбище?

- Это не кладбище, - покачал он головой. – Это Город Мертвых. Многие попадают туда, но редко кто возвращается. Нам повезло. Видать, на то была воля Аллаха! – и он молитвенно сложил ладони.

Коробкин взглянул на часы. Стрелки показывали пятый час утра! А он считал, что еще далеко до полуночи!

- Выходи, журналист! – Джура затормозил возле гостиницы, где за мной числилась койка.

Они попрощались.

В последующие дни Коробкин приложил немало стараний, чтобы узнать хоть что-нибудь об этом диве. Баларгимов, немного смущаясь, попросил никогда не спрашивать его об этом. Дескать, он всё забыл за ночь. Вообще, все аборигены, к которым член Союза журналистов подступал с расспросами, странно замыкались либо пожимали плечами, хотя на любую другую тему готовы были откровенничать вполне. Бывалые водители-европейцы, жившие в этих краях уже подолгу, были словоохотливей, но особой веры к их байкам Коробкин не испытывал. Нет, они ничего не знали.

Коробкин провел в Кунграде около месяца, но так и не смог даже приблизиться к разгадке тайны Города Мертвых.

Вот что, однако, удалось выяснить совершенно точно.

Во времена строительного бума на Устюрте фиксировались случаи пропажи машин с людьми и оборудованием. Коробкину удалось разыскать свидетелей одного такого происшествия. Случай уникальный.

Бригада сварщиков работала на трубе, и у них забарахлил сварочный аппарат. Прораб распорядился привезти другой: с этой же трубы, но с соседнего участка. Отправили машину с двумя рабочими. Всей езды было – пару километров. Объезжая пухляк, машина скрылась за невысоким холмом. На глазах у всей бригады. Больше ее никто не видел. Искали две недели, буквально перерыли всё вокруг, летал вертолет – безрезультатно!

Ни машины, ни людей, ни сварочного аппарата… А ведь там не тайга, не горы с пещерами, не хитроумный лабиринт. Там - ровное каменистое плато, где далеко видать во все стороны… Но их не нашли.

ВарианЧ2

В суете, в постоянных войнах, в борьбе за власть, за упрочение ее прошла жизнь Кагана. И нет возврата тому, что прошло, подобно течению водам горной реки.

Не думал о смерти « Потрясатель Вселенной», пока не привиделся ему однажды сон. Подошел к нему некто лучезарный, величественный, и сказал голосом, который проникает сквозь любые щели и который нельзя не слушать:

- Собирайся, Темучин, теперь ты отправишься в повиновению Духам Вечного Неба.

И понял Великий Каган, что пришло время покинуть землю. Давно забыли люди его имя, данное при рождении, и вот оно вернулось к нему снова.

И еще подумал с грустью Великий Каган о безвременной кончине своего старшего сына Джучи. Из многочисленных потомков он единственный был достоин трона, только ему было под силу держать в повиновение огромную империю, которую создал Каган, объединил под божественным Девятиножным знаменем.

Нет Джучи – славного багатура и опытного полководца.

Не только любимого старшего сына потерял он за эти годы. В холодных струях реки времени утонули многие, с кем когда-т начинал свое восхождение к вершине власти.

Нет рядом благородного и дальновидного политика Джамухи – сэчэна, который многие годы обеспечивал ему надежный тыл, хотя никто о том не догадывался- ни друзья, ни враги. Железной волей своей удерживал он особо ретивых возле себя и своевременно давать знать Кагану об осложнениях в сердце Великой Степи.

Нет и верной терпеливой жены его – мудрой Бортэ- учжин. Она ждет его у лучезарных ворот того мира, из которого явился к Кагану державный гонец. Она встретит его, и вновь они будут рядом, вновь он услышит ее сдержанный голос, какой голос должен быть у жены Владыки мира. Голова его будет покоиться на мягких ее коленях, а теплые руки, как и в те, далекие и тревожные годы, едва ощутимые поглаживанием снимут тяжесть с его головы. Усталость покинет тело. И вновь Каган обретет в себе юношескую легкость и силу!

И великодушный Джамуха придет к нему, и, как в юности, они сядут рядом и потом в оживленной беседе не заметят, как снимет с них время покрывало тайны, которая многие годы связывало побратимов.

Трагедия Джамухи было не в том, что Вечное Небо не его, Джамуху, а сына рядового нойона Есугея- багатура сделало избранником, и ему, Темучину, подчинило земли, даже объехать которые на коне не было дано простому смертному.

Так считали поданные Великого Кагана. Так считал и он сам. И такого же мнения был Джамуха- сэчэн, который с братской покорностью принял известие об избрании Темучина Каганом.

Но воспротивилась этому решению чванливая аристократия Великой Степи племенная знать и старейшины.

Давно они мыслили создать конфедерацию племен с выборным ханом, который был бы послушным орудием в руках степных князей.

Из всех претендентов выбор пал на Джамуху, вождя воинственного и многочисленного племени джаджиратов, опытного воина и изворотливого политика.

При победе племенной знати простые нойоны теряли всякие права, им отводилась последняя роль при разделе добычи, распределения обязанностей. Тогда они отделялись от родовых общин и становились «людьми длинной воли», воинами «свободного состояния».

Судьба этих людей зачастую оборачивалось трагедией. Лишенные поддержки своего племени, они вынуждены были добывать пропитание разбоем, и тогда гибель была неизбежна, потому что трудно скрыться от погони в степи.

И чтобы спасти свое будущее, они вынуждены были искать в своей среде вожака.

Вождя нашли они в лице Темучина, правнука первого хана всех монголов Хабула, потерявшего состояние и общественное положение и в конечном счете пополнившего ряды нойонов « свободного состояния».

В год Барса они сделали его ханом и принесли присягу. Текст читали на своем курултае:

« Когда Темучин станет ханом, то мы, передовым отрядом преследуя врагов, будем доставлять ему прекрасных дев и жен, юрты, рабов и лучших лошадей. При облаве выделять половину добычи. Если мы нарушим в дни войны твой устав, разбросай наши черные головы по земле: если в мирное время мы нарушим твой покой- отлучи нас от жен, детей и рабов, бросай в бесхозяйственной земле».

Обмарались вожди племен, торопливо собрались на общеплеменной курултай, чтобы избрать гурхана Великой Степи из своей среды.

Вождь джанджиритов Джамуха-сэчэн более прочих был достоин возглавить объединение племен: знатный, дальновидный, молодой.

Но…

Не он нужен был сейчас монголам!

Такой гурхан мог стать во главе вождей родов и племен в другое, более, устойчивое, более спокойнее, более травоядное время, когда в степи воцарился бы порядок. Когда племена перестали бы уничтожать друг друга. Перестали бы грабить соплеменников, угонять скот, разорять юрты соседей. Когда простой монгол мог спокойно засыпать под открытым небом, не боясь проснуться утром рабом своего сородича. Когда не нужно было хвататься за оружием при любом подозрительном шорохе. Когда Великую Степь объединили бы мир и согласие. И не страшны были бы многочисленные соседи, чьи земли окружали степь и которые привыкли к безнаказанному грабежу разрозненных монгольских племен.

Иной ныне нужен был правитель.

Безжалостный. Решительный. Уверенный в своих силах.

Нужен был воин, который своей железной волей навел бы порядок в степи, переломил бы сознание людей, привыкших жить одним днем, только для себя, привыкших к воровству, к анархии, беспорядку.

Нужен был правитель, который бы спаял и саму Степь, и людей – которые ею кормились и которые ее же топтали, ненавидели – в единый живой организм: отлаженный, послушный, дисциплинированный.

Иначе Великую Степь ожидал печальный конец. Смерть!

И Вечное Небо дало такого правителя…

Но разве легко было ему? Разве сразу признала его Степь? И не испытал разве он горькой участи простых соплеменников, насильственно обращенных в рабство богатыми вождями?

И вновь мираж далеких лет быстротечного детства взял в плен Великого старца.

И вновь тонул он в бесконечных сомнениях, которые все чаще одолевали слабеющий дух.

И спрашивал себя умирающий Каган:

« Был ли когда-нибудь у него отец?»

« Купался ли он в мудрых глазах своей Бортэ?»

« Прятался ли в бескрайних тугаях от жестоких палачей своих, жаждущих получить награду за голову мятежного нойона?»

И как доказательство возникали перед Каганом картины его далекого прошлого: черное небо, зловещее, враждебное, без единой звездочки; изможденный мальчик с неукротимым огнем ненависти в глазах и деревянной тяжелой колодкой на худенькой шее; запах горелого мяса, который шел от костра из юрты старого тайчжигута.

****

Коробкин лежал на спине, с открытыми глазами, закинув за голову руку. Тихо посапывал во сне Бабаев, что-то бормотал неразборчиво Ложкин. Может, и во сне не дает ему покоя дельтоплан, который оставил друзьям и теперь постоянно переживал, как бы она его не разбила.

Днем к Коробкину приходил следователь, ведущий расследование происшествия и причину аварии.

Вопросы, которые следователь задавал, и ответы, на которые он наводил своими вопросами, внушал Коробкину смутное беспокойство. Вначале он не понимал, чего от него добивается этот юный лейтенант. Спрашивал, выпивал ли погибший Баларгимов и много ли он выпил в тот день, когда случилась авария?

- Лейтенант, не играйте со мной в жмурки.

- Почему вы решили, что я с вами играю? – покраснел юноша бледный, со взором горящим.

- Вы еще не научились врать, доказательство тому ваше смущение, - сказал Коробкин. – Вам обязательно нужно доказать, что авария просто несчастный случай?

- А вы так не считает?

- Я так не считаю.

- Тогда помогите мне, расскажите, как все произошло. Я уже две недели бьюсь с этим делом, а в папке, - он показал тоненькое «Дело», - ничего путного. Начальник каждый день на доклад вызывает, почему тянешь с таким простым делом? Заканчивай побыстрее, это тебе не прогулка…

- Человек погиб, лейтенант…

- Вот вы писатель, а не понимаете или не хотите понять, что эмоции к делу не пришьешь. Кого винить, кого искать?

- Тех, кто ослепил нас встречным светом, кто потом подходил к нам узнать, мертвы мы или еще нет.

- Это только слова.

- Вот вы и должны доказать, делать все, чтобы это перестало быть только словами Кому-то нужно было убрать нас.

- Кому?

- Не знаю…может Нуриеву.

- Да вы что, Вячеслав Николаевич! Вы серьезно думаете ,что на вас покушался Карим Нуриевич? – лейтенант от души рассмеялся, покачал головой.

- Я не утверждаю, - нахмурился Коробкин. – Это действительно выглядит очень смешно, глупо, но умер мой друг… А я слышал голоса, когда лежал на дороге в беспамятстве.

- Вы говорите, что лежали в беспамятстве, и тут же утверждаете, что слышали голоса. Может быть, это вам показалось?

- Товарищ лейтенант!

- Мы осмотрели место происшествия, очень внимательно осмотрели, можете взглянуть протокол…

Лейтенант протянул Коробкину папку, открытую на нужной странице.

- Ничего, чтобы помогло следствию. На место аварии никаких следов встречной машины нет, понимаете нет. И следов торможения тоже.

Посапывал Бабаев. Бормотал во сне Ложкин.

Смутное беспокойство овладело Коробкиным.

Из глубин памяти выплыл образ Любки Матросовой, по прозвищу – Морячок. Любка Морячок. Она была первой любовью журналиста. Десятый класс. Танцевальный зал в Доме Культуры. Там он и столкнулся с коротко остриженной, большими широко открытыми глазами, красными тонким губами, длинноногая, быстрая –она и характером соответствовала внешнему виду. Настоящая Любка Морячок. После танцев он узнал, что она учится и живет в Детском доме. И не заметил враждебные взгляды детдомовским пацанов. Славе было легко с Любкой, точно они уже знали друг друга. Но за все хорошее, как известно, нужно платить. Тогда он с этим столкнулся впервые.

Он пошел ее провожать. От Дома Культуры до Комсомольского озера, где находился Детской дом имени Крупской.

Стоило Любке войти в железные ворота, как Славу окружили местные с Дылдой во главе. Дылда слыл королем детдомовских пацанов и навязывался в кавалеры к Любке. Побаивались его и городские. «Проводил? Сейчас мы тебе разобьем шнифт!».

Силы были неравны и неизвестно чем б это закончилось, если бы не пришедшая на помощь Славе боевая Любка Морячок. Гоп-компания на время отступили и матерясь ушла.

Слава и Любка стали встречаться. Они виделись всю зиму и весну, почти каждый день.

Им было хорошо. Через месяц они получают аттестаты и становятся самостоятельными. Он думал о военно-морском училище, она стать врачом и служить на том корабле, на котором он будет капитаном.

Они мечтали, не подозревая, что несчастье уже ходит рядом и выжидает своего час.

Однажды она не пришла. Не пришла на следующий день. И через день.

Слава сам пошел в Детдом. И там чуть ..не поседел от ужаса.

Дылда отомстил. Он и его гоп-компания. Всех арестовали, кроме Дылды, который смог скрыться.

- Они издевались над ней после всего, что с ней сделали, - рассказывала сквозь слезы близкая подруга Любы.- Уром прибежал дядя Яша, наш сапожник, он нашел ее на хоздворе.

Дылда словно сквозь землю провалился. Шли года, но желания поймать и наказать Дылду не проходило. Наоборот это желания как бы окаменело, и эту окаменелость нельзя было вытравить нечем.

Лицо человека из свиты Нуриева всплыло в память Коробкина. Что его насторожило его при встречи Нуриева, как ему стало неприятно сидеть в огромном кабинете…Его поразил откровенно колючий взгляд незнакомого человека.

Незнакомого?

Раньше он не видел ни Нуриева, ни его сотрудников. Но вот взгляд…

Дылда… Дылда!

Неужели человек, которого он видел в окружении Нуриева и Дылда из его юности – одно и тоже лицо?

Коробкин клял себя, что не поинтересовался, кто этот человек с таким знакомым взглядом. А ведь какое-то время они даже сидели бок о бок за столом…

За окном полная луна. При желании можно было читать газету.

Такая ночь всегда будила фантазию. В такие ночи ему легко писалось. Да и не только ему. На протяжении веков призрачный лунный свет вдохновлял не одно поколение поэтов, рисовал в воображениях дивные ландшафты, прозрачные волшебные облака, переносящие мечтателей в пространстве и времени. Как утверждала одна надпись в храме Луны в Древнем Египте : « Ее застывший взгляд делает женщин беременными»,- только скептически улыбнется.

****

Первый раз Коробкин увидел ее в декабре. После басни Сергея Михалкова «Крот-бюрократ» конферансье, он же замдиректора клуба, объявил, подглядывая в бумажку:

– А сейчас сотрудник планового отдела завода Ильича Мария Боголюбова споет песню «Голубка». Слова Болотина и Сикорской, музыка Ирадье.

На сцену, краснея от смущения, вышла девушка в вязаном свитере и с красными бусами на шее. Аккордеонист сел на табуретку, вопросительно посмотрел на певицу. Та кивнула. Пальцы застучали по пожелтевшим костяным клавишам трофейного аккордеона вступление. Женщина немного замешкалась в начале, но тут же догнала аккомпанемент.

– Когда из твоей Гаваны уплыл я вдаль,

Лишь ты угадать сумела мою печаль.

Заря золотила ясных небес края,

И ты мне в слезах шепнула, любовь моя…

Голос у нее был не очень сильный, но красивый, чуть с хрипотцой. Она так старательно пропевала текст, что зал притих. До этого, узнав, что вместо кино будет концерт, они хотели уйти. Но после первого куплета Коробкину захотелось остаться в этом зальчике.

– Где б ты ни плавал, всюду к тебе, мой милый,

Я прилечу голубкой сизокрылой,

Парус я твой найду над волной морскою,

Ты мои перья нежно погладь рукою… –

пела она, и Коробкин явственно представлял голубое море, парусник, солнце, себя на палубе, чаек и, конечно, голубку, которая садилась на мою ладонь. От мелодии, которую я уже слышал по радио, хотелось плакать. Аккорды песни и мелодия «…любовь моя-а-а-а…» проникали до глубины души. Коробкин быстро вытер слезы и оглянулся – не видел ли кто-нибудь из друзей моей слабости.

Будущий писатель с пацанами и девчонками со двора в тот декабрь почти каждый день бегали в старинное здание САНИИРИ, что расшифровывалось как Среднеазиатский научно-исследовательский институт ирригации. В этом здании, похожем на замок, до революции располагался «Охотничий домик» для офицеров. А в советские времена в институте обычно организовывали избирательные участки. Крыльцо украшалось кумачовыми лозунгами, плакатами, портретами кандидатов в депутаты Верховного Совета с подробными биографиями. Обычно в начале вечера сухонький старичок из общества «Знание» читал лекцию о международном положении, в которой он разоблачал американских империалистов, германских реваншистов в лице Конрада Аденауэра и ревизионистов типа предателя югославского народа Иосифа Броз Тито. Потом крутили кино.

Киномеханик передвижки заправлял переносной проектор, выключал верхний свет, и волшебный луч вырывался на экран-простыню. И, затаив дыхание, компания Коробкина самозабвенно смотрели фильмы преимущественно о гражданской войне или о героях-разведчиках. Некоторые фильмы смотрели по несколько раз, и в том месте, где фашистский генерал поднимал бокал со словами: «За победу!» – пацаны хором отвечали из темного зала: «За нашу победу!».

Но сегодня вместо кино был концерт художественной самодеятельности. На улице было холодно и неуютно, а здесь топилась огромная изразцовая печь, и было приятно чувствовать под собой мягкость старинных потертых кресел и разглядывать лепнину на охотничью тему под сводами небольшого зала.

Меньше месяца оставалось до денежной реформы, четыре месяца до ликования по поводу полета Юрия Гагарина в космос и три месяца до Славкиного четырнадцатилетия. Уже кое-где висели транспаранты «С Новым, 1961 годом!», и я с волнением открывал для себя, что если перевернуть эту магическую цифру, она снова станет – 1961!

Мария продолжала петь:

– О, голубка моя, будь со мною, молю,

В этом синем и пенном просторе,

В дальнем родном краю.

О, голубка моя, как тебя я люблю,

Как ловлю я за рокотом моря

Дальнюю песнь твою.

Она закончила петь и как-то неловко поклонилась. Зал зааплодировал. Раскрасневшаяся, взволнованная, она спустилась со сцены и прошла мимо меня. Смешанный запах духов и жаркого тела на мгновение обдал меня необыкновенной волной.

Прошла зима, весна, и уже кончалось лето.

А ночами мы вглядывались в темное небо и среди звезд искали проплывающие огоньки спутников.

Почти каждый августовский вечер мы ходили в парк Тельмана. Иногда с родителями, но чаще с друзьями. Маршрут наш не имел никакой логики и смысла. Мы бродили по парку, оказываясь то в одном месте, то в другом. Если не было денег, перелезали через забор летнего кинотеатра и смотрели фильмы или стояли у решетки платной танцплощадки, с интересом разглядывая в толпе кучку «стиляг». У них были узкие брюки, «коки» на головах и яркие рубашки. Пока среди танцующих мрачно ходили дружинники с красными повязками на рукавах, они, как и все, танцевали вальсы или в крайнем случае танго. Обычно трубач громко кричал, в который раз повторяя свою заезженную шутку: «А теперь танго-орангутанго!» И все каждый раз смеялись. И начиналась «Кумпарсита». Но когда дружинники уходили, один из «стиляг» давал знак музыкантам, звонко щелкнув пальцами: «Давай, Гарик!» «От Москвы и до Калуги мы танцуем буги-вуги!» Задавала ритм ударная установка, ухал контрабас, звонко выводила труба. И толстые подошвы ребят, и каблучки девушек словно вырвались на свободу. Танцевали и буги-вуги и рок-н-ролл. «Ван, ту, фри, фо, файф о клок! Рок! Рок!» Крики, заливистый свист, пыль столбом! Но прибегали грозные дружинники – теперь уже с милиционером в белой форме и сдвинутой на затылок фуражке. Он свистел в латунный свисток. «Прекратить!». И снова на танцплощадке звучали размеренные вальсы, допустимые фокстроты Цфасмана и «Ландыши»… Белого мая привет…

Нам становилось неинтересно, и мы уходили. В раковине эстрады играл марши военный духовой оркестр. А на освещенном пятачке площадки в центре главной аллеи парка, покрытом утоптанным красным песком, под баян танцевали пенсионеры и уже немолодые женщины. Кавалеров не хватало и женщины «за тридцать» танцевали друг с другом, «шерочка с машерочкой». Та, что была крупнее и выше, изображала мужчину. Отставив мизинчик правой руки на спине партнерши, она вела подругу и, далеко отведя левую руку, задавала ритм танца. «Женщина» обычно склоняла голову на грудь, доверчиво и покорно. Слепой баянист выводил мелодии прошлых лет: «Сердце, тебе не хочется покоя…», «Брызги шампанского», и мы обычно с равнодушным хихикианьем пробегали мимо этой толпы, пахнущей дешевым одеколоном и нафталином. Эта имитация жизни, эта «ненастоящесть» происходящего раздражали нашу юношескую самоуверенность. Эти убогие, как нам тогда казалось, танцы под хриплые звуки прохудившихся мехов баяна вызывали если не презрение, то уж точно ощущение «полной лажи и туфты»…

Пройдет время, прежде чем это высокомерие юности растворится, и ты вдруг отчетливо вспомнишь этих странно танцующих друг с другом женщин и поймешь, что это живые жертвы той недавней войны. Несчастное поколение девчонок, не успевших познать чувства любви, не разделивших со своими парнями любовного ложа. С теми, кто остался где-то далеко растерзанным в воронках из-под многотонных бомб, расстрелянным в бессмысленной атаке, истекшим кровью в полевых госпиталях, кончившим жизнь в плену… Просто исчезнувшим. Не вернувшимся. Оставшимся только на фотокарточках.

…Баянист играл «Землянку»: «Бьется в тесной печурке огонь, на поленьях смола, как слеза…» На лацкане кургузого пиджачка тускло поблескивала медаль «За взятие Будапешта». Мы уже почти пробежали мимо, когда Коробкин вдруг услышал: «Хасанчик, хватит тоску нагонять!» Я остановился на знакомый голос и оглянулся. Это была та самая девушка, что пела зимой на избирательном участке. «Голубка»…

Баянист согласно кивнул.

– Хорошо, Маша… – он отпил из кружки пива. – Какую пластинку хочешь?

– «Голубку»…

Хасанчик начал играть знакомую мелодию. Мария подхватила свою подружку, маленькую и невзрачную женщину, и, танцуя, стала тихонько подпевать: «О, голубка моя, как тебя я люблю, как ловлю я за рокотом моря дальнюю песнь твою». Белое шелковое платье с рюшечками на плечах колыхалось от чувственных па танго, свисали те же красные бусы, когда она наклоняла партнершу, подхватывая ее под талию. Туфельки с ремешком, белые носки. В какой-то момент она оступилась и, потеряв равновесие, женщины повалились на песок. Все рассмеялись.

– Хватит! – отряхиваясь, раздраженно оглядываясь по сторонам, сказала ее некрасивая подруга. – Ты совсем бухая!

Мария вдруг расхохоталась.

– Я? Бухая? Это ты, Лолка, танцевать не умеешь! Ну-ка, продолжим! – и, крепко схватив сопротивляющуюся женщину, Мария продолжила танец.

– Где б ты ни плавал, всюду к тебе, мой милый,

Я прилечу голубкой сизокрылой,

Парус я твой найду над волной морскою,

Ты мои перья нежно погладь рукою… –

громко пела она, вызывающе оглядываясь по сторонам.

Наверное, она заметила его взгляд. Приостановилась и, взяв Коробкина пальцами за подбородок, спросила со смехом:

– Что уставился, пацан? Нравлюсь?

И снова мягкой будоражащей волной окутал ее запах. Манящий. Таинственный. Даже водка не перебила его.

Первый раз Слава видел ее лицо так близко. И тонко выщипанные брови, и слегка размазанная помада не могли испортить необыкновенную красоту женщины. Голубые глаза блестели то ли от возбуждения, то ли от слез.

– Ну, что молчишь?

Баянист перестал играть.

– Маша, шла бы ты лучше домой… – сказал он, глядя куда-то в сторону своими незрячими глазами. – Перебрала ты маленько…

– Точно! Идем, Маша… – подруга потянула ее за руку. – Ты совсем пьяная…

– Я не пьяная! – она вдруг захохотала и снова взглянула на меня. – Ну, признайся, я тебе нравлюсь?

В голове Славы запрыгали какие-то слова. «Да! Да! Да! Конечно! Еще там, зимой! Ты очень красивая! И поешь здорово!» Но, поняв, что сейчас совру, покраснел, грубо откинул ее руку и выпалил:

– Дура ты!

И побежал прочь. Вслед послышался ее смех.

Мне не хотелось домой. Коробкин побродил по парку, пострелял в тире, потом уселся за раковиной эстрады, где продолжался концерт военного оркестра, и увидел, как в сторону аттракционов бегут люди.

Меня окликнул один из знакомых ребят.

– Ты че здесь торчишь? Бежим! Там такое творится!

В нашем парке, как, наверное, и во всех парках того времени, было несколько популярных аттракционов. Карусели, «комната смеха» с кривыми зеркалами, уродующими фигуры, почему-то вызывающие смех, тир с покоцанными фигурками зверей и мельницей, лотерея со свернутыми бумажками и выигрышами в виде карандашей. Но самым главным и любимым аттракционом были «Воздушные лодки». Что греха таить, Славка с компанией часто залезали в кусты около этих лодок, снизу рассматривая развевающиеся юбки и платья, под которыми можно было различить женские трусики.

Коробкин бежал по аллее мимо забора летнего кинотеатра, откуда слышалась музыка из «Большого вальса», смех актеров. Перекрывая вальс, со стороны аттракционов доносились крики, трели милицейского свистка и, главное, страшный скрип.

У «Воздушных лодок» собралась толпа со всего парка. Успели прибежать музыканты с танцплощадки, дружинники, «стиляги». Фильм, видимо, кончился, и толпа стала еще больше. Для кого-то это было очередным развлечением, но большинство со страхом смотрело вверх.

Деревянная конструкция из длинных бревен, скрепленная большими скобами, угрожающе раскачивалась. Пять лодок из шести стояли пустыми внизу. Лишь одна взмывала вверх, потом летела вниз и снова поднималась, задевая конек конструкции металлическими прутами, к которым была прикреплена лодка. Держась руками за поручни, энергично сгибая и разгибая сильные ноги, Мария, что-то крича, раскачивала лодку все выше и выше.

– Маша! – кричала снизу ее подруга. – Прошу, остановись!!!

Милиционер свистел в свой свисток:

– Гражданка, немедленно прекратите раскачивать лодку!

Испуганный, белый как полотно, смотритель ломал руки и говорил торопливо директору парка:

– Я ей говорил, говорил сто раз! Лодка сломана! Тормозов нет… Клянусь, я не виноват, начальник! Она сама! Залезла пьяная…

Тормоз в виде доски с прибитой автопокрышкой был и в самом деле сломан пополам и безжизненно висел.

Директор парка в сердцах ударил смотрителя по шее.

– Скотина! Если что случится, засажу…

– Да не виноват я! – кричал смотритель, размазывая по лицу слезы.

– Скорую надо вызвать… – сказал директор парка кому-то.

– Уже… Едет…

– Маша! Прошу тебя, ради Христа, остановись!

А Мария, словно не видя и не слыша никого, хохотала, все сильнее и сильнее раскачивая лодку. Платье ее колыхалось от ветра, обнажая ноги почти до ягодиц. Неожиданно нитка бус лопнула, и красные шарики разлетелись вокруг. Я успел схватить одну из бусин, упавшую в пыль, и сунул ее в карман.

– Вы ее подруга? – спросил директор парка Лолу.

– Да…

– Ну сделайте что-нибудь, уговорите ее! Есть кто-нибудь у нее? Муж, дети, родители?

– Да нет у нее никого… Одна она… – заплакала девушка. – А сегодня ей извещение из Подольска пришло… Нашли ее жениха, Васю... Шестнадцать лет он был «без вести пропавшим»… А теперь вот захоронение нашли… Лучше бы и не писали! – она снова закричала. – Маша, Мария! Остановись…

Лола осеклась на полуслове.

Именно в этот момент Мария отпустила поручень и на самом взлете вылетела из лодки…

Толпа охнула.

– А-а-а!!! – закричал кто-то страшным голосом.

– Ма-ша-а-а!!!

Мария упала за забор аттракциона. На твердую, как цемент, землю. Глухой, страшный удар. Какой-то утробный вскрик…

Все бросились к ней. Милиционер и дружинники разгоняли толпу, сжимающуюся в плотное кольцо.

– Отойдите! Ей дышать нечем! – кричал кто-то.

– Не трогайте ее! Можете хуже сделать! – кричал другой.

– Где скорая?!!

Почти ползком, раздвигая чьи-то ноги, Слава приблизился к ней. Мария еще дышала. Но это дыхание больше было похоже на хриплый стон. Изо рта текла кровь.

– Дайте дорогу!!!

Через толпу торопливо несли носилки.

– Да разойдитесь же вы!

Кто-то с силой двинул Коробкина в бок.

– Сказали тебе, иди отсюда!

Санитары осторожно переложили женщину на носилки. Кровь окрасила белое платье.

– Скорее… Скорее…

И вдруг… Тело Марии задергалось, задвигалось мощными волнами с ног до головы, словно все мышцы взбунтовались, не желая умирать. Я не знаю, сколько это продолжалось. Неожиданно тело Марии застыло.

– Все… Кончилась… – один из санитаров перекрестился.

Они подняли носилки и не торопясь понесли ее к машине.

Пустая облупленная лодка со сломанным тормозом продолжала тихонько раскачиваться.

Толпа понемногу стала расходиться, обсуждая несчастный случай…

Слава шел домой на ватных ногах. Бессмысленно корил себя за то, что сказал совсем не то, что хотел сказать Марии.

Нащупал в кармане красную бусину. Она была деревянной, покрашенной эмалью.

Ночью Коробкин не мог заснуть. И, стараясь, чтобы не услышала мама, плакал, уткнувшись в подушку.

Красная деревянная бусина Марии долго хранилась в ящике старого буфета среди мелкого барахла. А потом затерялась куда-то.

О, голубка моя, будь со мною, молю,

В этом синем и пенном просторе,

В дальнем родном краю…

****

Нуриев говорил по телефону. Юлдашевас заглянул в кабинет.

- Вызывали, Карим Нуриевич?

Нуриев не ответил. В трубку сказал.:

- Я все понял, Закир. Пусть твой следователь делает свое, а я с Юлдашевасом решу сам. Все.

Он поднял на литовского татарина тяжелый взгляд.

- Рассказывай.

- Я в чем-то провинился, Карим-ака?! Объясните, я ничего не понимаю.

- Не понимаешь?!

Спокойствие Нуриев было зловещим.

« Чем я провинился перед хозяином?»

- Вспомни, где ты раньше видел этого …щелкопера?

- Какого?! – и Юлдашевас тут же сник.

- Ну вот! Сам вспомнил! Так?

- Так, - сдавленно подтвердил Юлдашевас.

- Тогда объясни, я слушаю.

- Карим-ака, не думал я…поверьте, это ведь когда было! Сколько лет прошло! Пацан был молодой! И принесло его на мою голову…

- Простого дела не можешь выполнить, а потом за голову хватаешься!

- Но я же не виноват, что …

- Ты виноват в том, что не довел дело до конца!

- Да я , да я..за вас… пес верный!

Нуриев молча, в упор, разглядывал своего завхоза. Потом махнул рукой:

-Ладно, иди! Я подумаю, что с тобой делать.

- Карим Нуриевич!

- Я сказал! Все!

Юлдашевас ушел. Нуриев набрал номер:

- Каюм, это ты?

- Слушаю вас, Карим-ака, - с готовностью отозвался голос в трубке.

- Зайди ко мне, дело ест.

- Уже бегу, хозяин…

Нуриев подошел к окну, сложил за спиной руки.

« Другого выхода нет, - решил он, поразмыслив. – Сам виноват, дурень…»

****

На следующий день дежурный по райотделу доложил начальнику о ночном происшествии.

- В уличной драке от ножевого ранения в живот скончался Нарбек Юлдашевас.

Яхъяев, выслушав доклад, спросил:

- Виновные арестованы?

- Задержан на месте преступления, товарищ майор, Нуралиев Хабибулло, месяц назад освободился из места заключения, гостил у родных.

- У кривого ствола всегда кривая тень, - усмехнулся Яхъяев и поинтересовался. – Юлдашевас – это который у Нуриева работал?

-Он самый, товарищ майор. Завхозом в третьем отделении.

- Карим Нуриевич знает?

- Сообщили, как же! – кивнул дежурный. – Он и машину прислал, и людей. Все как надо…

Быль Ч

- Ты ни в чем не виноват, зачем так переживать?

Карина больно сжала его руку, отпила коктейль, глянула на парня, который, опустил монету, включил музыку.

- У тебя пальцы, как клещи…

Коробкин потер запястье.

- Дело не в пальцах, - усмехнулась Карина. – Мужики пошли изнеженные. Мужеподобные женщины и женоподобные мужчины.

- Ты уж слишком, - поморщился Коробкин.

- Не я , жизнь это доказывает, - сказала Карина. – Посмотри на себя, тебе бы лом на шее гнуть, а я его успокаиваю. Жена его, видите ли, бросила! Изменяла ему, гадкая женщина! Гоняешься, как угорелый за справедливостью, сочиняешь какие-то заумные книжонки…Нет, мир действительно перевернулся, и правильно делают женщины, что берут все в свои руки. Хоть и надоела нам эта чертова эмансипация, другого выхода нет.

Неожиданно для себя Коробкин согласился с Кариной. То ли выпитый коньяк так расслабляюще подействовал на него, то ли упадок сил, который он ощутил, как только выбежал от Венеры и сел в такси, помчался в аэропорт, чтоб побыстрее попасть в самолет, улететь и забыть все.

Ощущение пустоты не прошло и в Ташкенте, в привычной редакционной среде, надеясь забыться, обрести покой.

Коллеги, вероятно, почувствовали, что с ним неладно и не лезли с вопросами. И он был благодарен им за это.

- Старик, тебе надо развеяться, - советовали осторожно сочувствующие.

- Возьми командировку и поезжай куда-нибудь, - предлагал ответственный секретарь. - Или в отпуск иди.

Это был выход. Он записал заявление.

- В отпуск решил?

Редактор газеты Олег Петриченко, одногодок Коробкина, прочитал заявление, взял ручку, начал было подписывать, поднял глаза:

- Может в командировку съездишь сначала? Жалоба пришла одна, коллективная.

- Устал я, Олег Тимофеевич.

- Вот и развеешься немного,- редактор нажал кнопку селектору, вызвал секретаршу. – Наташа, отпечатай командировку товарищу Коробкину. Все как надо, чтобы завтра он смог выехать в Паркентский район.

- Будет сделано, Олег Тимофеевич.

- Съездишь, а потом и в отпуск.

На этот раз с билетами была проблема. Пришлось позвонить Карине, она работала в театре и, как любая актриса с броской внешностью, имела кучу поклонников. Один из них служил в железнодорожном управлении. Приобретя билет, Коробкин пригласил Карину в бар. Вернее, пригласила она.

Бар открылся недавно и был модным местом. Но в этот час народу было мало.

Коробкин смотрел н Карину, которая танцевала в одиночестве на маленьком пятачке перед барменской стойкой. Казалось бы природа наградила ее всем, что нужно женщине для покорения мужчин. У нее была высокая с тонкой талией и длинными ногами фигура, холеное, с прекрасной белоснежной кожей, лицо, грудной, с приятным тембром, голос. Она довольно хорошо аккомпанировала себе на гитары. Сочиняла стихи о несчастной любви и рассказы из театральной жизни.

Она обладала всем. Кроме таланта актрисы. Но понять это ей было не дано. Она упорно выбивал себе роль (как правило через постель ) затем рыдала изображая страсти, мечтала когда-нибудь сыграть Джульетту, Офелию или Дездемону.

Главные режиссеры терпели ее из-за высоких покровителей, ничего не понимающих в искусстве и театре. Но первые ролей все же не давали, хотя она в свои тридцать с хвостиком имела звание и премии.

Танцевала же она хорошо.

Коробкин смотрел на Карину. Он улавливал как ни странно ритм, именно музыка отгородила журналиста от окружающих невидимым полем, через которое к нему не мог проникнуть посторонний звуку или голос. Ничто не мешало ему, мир вокруг растворился, превратился в ничто, как и он сам. Только его сущность, его ничто словно бы обрело способность глаза. Он смотрел и видел этим рассеивающим взглядом в ничего.

- Все занимаешься самокопанием?

Карина плюхнулась нас стул, как в кресло, откинула соломинку и залпом выпила коктейль.

- Принести еще?

- Не откажусь, - Карина засмеялась.

- Простите и не подумайте плохого… Это от всей души!

Бармен галантно поклонился Карине и поставил на стол два коктейля.

-Сделан по специальному рецепту, только для самых близких друзей.

- Очень приятно, - кокетливо улыбнулась Карина. – Прелестный наиток.

- Вы случайно не актриса?

- Случайно угадали.

- Вы очень хорошо танцуете, честное слово.

- Профессия обязывает,- Карина посмотрела на журналиста. – Вас, кажется, ждут.

- Да, да! – закивал головой бармен.

-О, Бог ты мой, Слава! – закатила глаза Карина.- Я уже устала от твоей постной физиономии.

Помолчали.

- А этот бармен действительно знает сое дело, коктейль прекрасный.

Коробкин пригубил, пожал плечами.

- Для меня слишком сладкий. Водка вкуснее!

- Мужлан. У нее кто-нибудь появился?

- Ты о ком?

- О тете Маше.

- Какое это имеет значение теперь?

- Тогда и переживать нечего, - Карина подвинула к себе бокал. – Не будешь? – Не дожидаясь ответа, вылила содержимое к себе в бокал. – И вот что я тебе скажу, правильно говорит пословица : все, что не делается, делается к лучшему. Какая это семейная жизнь: ты здесь, она за тысячу километров. Ни одна женщина, будь у ней сто пядей во лбу, люби тебя она как Пенелопа, долго не выдержит. А в нашем окружение ты сам знаешь! Баба щипком жива!

- Она не такая!

- Ну, ну – улыбнулась загадочно Карина.

- Была не такой, - Коробкин словно боялся взглянуть ей в глаза. – Я верил ей.

- Славик, дорогой мой! Ты ребенок, взрослый ребенок , нам – она сделала театральную паузу – нам нельзя верить. Ты можешь взять женщину силой. Но… Женщина – это бездна, тьма царства Плутона, и она этой бездной создана природой так, чтобы быть в подчинении у мужчин. Слабости мы не прощаем. Мы любим! Возвышаем и уничтожаем. И покоряемся. Уничтожаем так же легко, ка плачем, смеемся или отдаемся. Это говорю тебе я, женщина.

- Нет, нет и нет!!!!

****

Карабаев спешил. В одиннадцать он должен докладывать по делу Коробкина.

Расследование зашло в тупик, вторая неделю он топчется на месте.

«Дело выеденного яйца не стоит, а ты шею себе ломаешь», - предостерегали его коллеги по работе.

Он сам это хорошо понимал. Как и то, что руки в этом деле у него связаны. Убедился: не будь замешан в деле у него Нуриев, расследование давно было бы закончено и передано в суд.

Карабаев поздоровался с дежурными.

- Начальника у себя?

- У себя. Тобя спрашивал.

Яхъяев был явно в плохом настроении.

- Во сколько вы должны были быть у меня?

Карабаев извинился, объяснил, что был в хозяйстве у Нуриева.

- Видел его?

- Час просидел в приемной , время только потерял, - честно признался Карабаев.

- Итак..У меня есть сведения, что в деле о дорожном происшествии с Коробкиным погибший водитель Баларгимов был пьян.

- У меня таких сведений нет!

- Даже так?

- Вскрытие показало…

- Да плевать мне на твое вскрытие,- прошипел Яхъяев. – Он выпил перед дорогой, был пьян, ясно?

- Он вообще непьющий, товарищ майор, - тихо сказал Карабаев. – Это показания и Коробкина и тех, кто его знал близко.

- Ты об этом хотел поговорить с Каримом Нуриевичем?

Карабаев сжал зубы, чтобы сдержаться.

- Я хотел задать ему несколько вопросов по поводу его бывшего работника Юлдашеваса. Коробкин утверждает, что ночью слышал его голос.

- Юлдашев?

- Да. И он был не один.

- И в чем суть обвинений Коробкина?

- Они подошли, чтобы убедиться – умерли потерпевшие или еще живы?

- Это тебе Коробкин дал такие показания?

- Да.

- Ну, ну! Что собираешься делать?

- Хочу вызвать Нуриева официальной поветской.

- Ты в своем уме?

- Мне нужно понять, как мог преступник, Юлдашевас, который находиться во всесоюзном розыске , спокойно работал в нашем районе. Работал заместителем директора!

- Тебе сколько лет, лейтенант!

- Это имеет какое-нибудь значение к делу Коробкина? – в голосе Карабаева был вызов.

Яхъяев не ответил, стоял к нему спиной и ждал.

- Двадцать пять.

-Моему сыну двадцать четыре, - сказал Яхъяев. – Он учиться в Ташкенте на юридическом.

- Ребята мне рассказывали.

- Мне нравится твоя принципиальность, но и принципиальность должна иметь голову. Есть такая пословица: скрытый камень ломает плуг. Ты понимаешь меня?

- Понимаю. Разрешите идти?

- Ничего ты не понял, - вздохнул Яхъяев. – Не хотелось бы мне чтобы ты в двадцать пять лет ломал себе карьеру…очень не хотелось бы! Иди и подумай над моими словами.

****

Если ты сознаешь себя творцом значит, ты должен уметь защитить свое творение, не сидеть в кустах в ожидании всемогущего защитника, покровителя. Нет, умей сам постоять за себя!

Сознайся, разве не облегчение почувствовал ты в то мгновение, когда машина, взвизгнув отчаянно тормозами, сминая бока и раздирая о камни тонкое железо, покатилось по откосу. Последним всплеском угасающего сознания успел поблагодарить судьбу за неожиданную развязку, которая рядом разрешила все проблемы. Не нужно было мучиться над рукописью романа, искать выход из тупика, в который загнал своих героев, заставляя действовать вопреки жизни, логике, выгоде. Само собой снимается вопрос о постановке пьесы, которую уже три года главный режиссер театра пытались включить в план и которую три года упорно исключали из заяви репертуарно-редакционной коллегии, меняя формулировки соответственно сменам столоначальников. Один обвиняли пьесу в мелкотемье, считая, что нельзя тащить на сцену бытовые конфликты, необходимо поднимать серьезные, остро-актуальные вопросы. Второй считал пьесу идейно-невыдержанной, вредной, в коей, дескать, отражены факты в нашей жизни, «бесспорно имеющие место», но преступно подающиеся как типичные. Третий…

Это особый тип административных работников. Люди этого сорта обычно сами несчастны и изо всех сил стараются сделать несчастными других, тех, кто с ними входит в контакт по работе или в быту.

Они добросовестно отсиживают положенное время на службе, слывут исполнительными, добросовестными работниками. Всегда ровно вежливы, никогда в глаза не скажут «нет», постараются переложить это бремя на плечи других, хотя сами подскажут отрицательный ответ и даже подготовят отрицательный ответ.

Эти люди молча делают свое дело, упорно карабкаются по административной лестнице вверх, туда, к заветной ступеньке, на которой можно, наконец, прийти в себя, почиститься, навести лоск. И вот, мучения позади. Заняв долгожданный пост, он грозно оглядывает подчиненных и достает запыленную папку своих творений.

И тут происходит непонятное – непонятное для посвященных. Многие принимают эту мгновенную метаморфозу как должное. И залежавшиеся пьесы, которые много лет отвергались театрами, вдруг обретают актуальность. Сначала робко, потом все смелее и смелее они включаются в репертуарные планы. На них появляются рецензии, доказывающие несомненное достоинство сценических произведений.

Крепнет голос у авторов, все чаще и чаще слышно « я считаю…я думаю…я уверен…»

У него свое мнение, своя оценка драматургического произведения.

« Так вот, уважаемый товарищ…ваше произведение представляет, так сказать, некоторый интерес, но … вы читаете газеты?»

« Читаю» - не понимает обескураженный автор.

« Партия ведет беспощадную борьбу с пережитками прошлого! Я живу в районе мечети. Молодые парни в халатах и тюбетейках к муллам после загса приезжают…»

« Простите, но при чем тут моя комедия?»

« У вас тоже есть место , где религиозны элементы использованы».

« У меня? – автор начинает сомневаться в себе. – Ничего такого не помню!»

« У вас там змеи фигурируют?»

«Да».

« То-то и оно! … Введите вместо змей что-то другое. Пусть будет собаки, волки…даже сумасшедшие, и то можно, а вот змеи … нельзя!»

« Это же прием, условность, символика…»

« Давайте-ка лучше без этой туманной символики…»

Коробкин вспомнил, как трудно проходила сдача его первой комедии «Сухой парк». Никто не думал, что вокруг комедии нравов может возникнуть такой шум…

И до тех скандальных обсуждений и после Коробкин задавал себе один и тот же вопрос: почему каждый считает себе вправе дать оценку тому или иному художественному произведению: будь то пьеса, фильм, повесть или роман? И не только дать оценку, но и уверенно, из благих намерений начинают советовать, что писать, выносить на сцену, на экран.

- Что мы видим? – говорил с трибуны представитель театральной общественности. Покатый, срезанный лоб, редкая щетина бровей. Сонные глаза-буравчики ничего не выражали. – В пьесе звучит фраза: « Четыре года он борется за справедливость. И преподаватели четыре года показывают ему, что такое справедливость и ставят «двойки». Вы только вслушайтесь, о чем речь! Что хочет сказать автор, приводя в пример справедливость преподавателей? Какую справедливость имеет в виду автор, что пытается доказать нам! Нет, товарищи! При такой постановке вопроса можно ой-ей-эй куда заблудиться!

- Пьеса вредная! – поднялась на сцену бывшая актриса. – Чему она учит молодежь! Чтобы девушки не слушалась родителей , сами шли на улицу и искали женихов!

- Ничего такого в пьесе нет! Зачем же передергивать! – закричали из зала.

- Вот, пожалуйста! – обрадовалась бывшая актриса.- Уже чувствуется отрицательное влияние этой… я не могу даже заставить себя назвать этот балаган пьесой! Я против.

- Я тоже считаю пьесу неудавшейся, - вышел на сцену Аристофанов, в прошлом театровед, профессор, ратовавший некогда за новое в драматургии. Теперь он почтенный пенсионер- общественник. На досуге, между отдыхами на курортах, пишет пьесы на исторические темы – вялые, констатирующие факты. С кажу больше, она отстала от жизни, несовременная, не трогает нас. А почему?

- Скажите, товарищ профессор! – не выдержал главный режиссер.- Если я на передний план декорации вынесу ракету, пьеса станет современной? Нравственная тема всегда современна!

В перерыве между обсуждениями главный закрыл Коробкина в своем кабинете.

- Ты не опускай руки, Слава! – говорил он, наливая себе из чайника зеленый чай. Руки у него дрожали. Усмехнулся, выпил чай. – Сколько в моей жизни было подобного!

- Тогда тебе легче, ты привык.

- Привык? Разве можно к такому привыкнуть! – он помолчал, испытывающе глядя на Коробкина- А если честно, то такое обсуждение у меня первый раз.

- Серьезно?

- Ты написал хорошую пьесу, - сказал он. – Это я тебе говорю.

- Вдруг не примут, что тогда?

* Примут. Не сегодня, тогда завтра, через неделю примут. Будем драться. До конца!

- Не могу я, - признался Коробкин.

- Сможешь! – жестко поставил точку главный режиссер.- Запомни, это уже не только твоя пьеса. Вещь вышла на сцену, сразу становиться коллективной собственностью – спектаклем. И никто не имеет права остановиться в стороне от борьбы за право ее на жизнь – ни я, ни ты, ни актеры, которые заняты в спектакле.

Через несколько лет, когда началась борьба за новую комедию, тот же главный режиссер вернул его в зал, когда нас цену поднялся его извечный враг, представитель театральной общественности.

Теперь Коробкину была хорошо известно его фамилия – Мураев. Только со времени первой встречи он успел защитить диссертацию, стал кандидатом искусствоведения, поправился, отпустил брюшко. Волос на покатом лбу стало еще меньше. Неизменным остались глаза, бесцветные, пустые.

- Не могу я его слушать, - взмолился Коробкин, когда режиссер поймал его на выходе. –Он ведь праведника сделает дьяволом. Я уже заранее предвижу, что он будет говорить. Отпусти меня, прошу.

- Ты это не сделаешь из уважения к коллективу театра, - остудил его главный режиссер. – К тем, кто пришел поддержать тебя.

- Андрей!

- Я не позволю тебе уйти как друг как главный режиссер! – он плечом подтолкнул его к открытым дверям в зрительный зал. – В се будет хорошо, увидишь. Нам нужна такая пьеса, театру нужна, зрителю. А Мураев на тебе карьеру делает ! Засмейся, как я. Ну! Ха-ха-ха!

.

Сначала Аня хотела наглотаться снотворного – тихо-мирно уснуть и не проснуться. Но где взять рецепт? И таблетки стоят дорого. А из-за того, что ее лишили стипендии, деньги следовало экономить. Тут она грустно усмехнулась: если уж решила распрощаться с жизнью, так для чего экономить? Можно на последние купить лекарство на «черном» рынке. Представила спокойное блаженство сна. Утром бабулька, у которой Аня снимала квартиру, заглянет ее разбудить… Нет, не годится! Все проблемы, связанные с похоронами, все неприятности лягут на ее плечи. А бабулька и так еле ходит.

Но что-то надо делать. Невозможно жить в одном мире с Аликом. Мир… А миру как было бы лучше – если бы ее не стало, или его?

Она-то никого не предавала и старалась не обижать. А он? Он поступил так с нею, значит, спокойно предаст кого угодно. И сколько еще женщин будут плакать из-за него и, может, тоже думать о самоубийстве. Вот пусть бы лучше он исчез!

- Анечка, - окликнула ее из своей комнаты бабулька, - программу мне принеси.

Аня перелистала газету в поисках нужных страниц. Вдруг взгляд ее наткнулся на объявление, выделенное рамочкой: «Гадание. Магия». Может быть, помощь здесь? Она отнесла теле-программу бабульке и задумалась. Гадать на Алика было ни к чему – тут все ясно. И даже, если бы он вернулся, невозможно – не простить, нет, дело не в прощении – невозможно встречаться дальше, зная, что он способен холодно и без повода «закрыть вопрос». А вот магия…

Аня набрала номер телефона.

- Вы хотите погадать? – спросил бесцветный женский голос. – Нет? Тогда расскажите о своей проблеме.

Аня сбивчиво стала говорить о своих отношениях с Аликом, об ошеломившем ее последнем свидании, когда тот, бестрепетно глядя ей прямо в глаза, заявил, что больше встречаться с нею не будет, у него, мол, теперь есть другая женщина. Аня поймала себя на мысли, что в кратком изложении постороннему человеку история эта выглядит так банально и обыграна во множестве фильмов! Но от этого горечь и непонимание не уменьшались.

- Вы хотите приворожить его? Вернуть?

- Нет.

- Значит, наказать его. Убрать. Это дорого.

- Сколько?

- Захватите все золото, что у вас есть, и приходите завтра по адресу…

Все золото – это значит маленькие сережки, она их все равно не носит, и кольцо, подаренное Аликом, с листочком, густо обсыпанным фианитами. Последнее, что Аня спросила у него, находясь в состоянии прострации, - когда вернуть кольцо? В тот день она не надела его.

- Чепуха какая-то, - процедил он. – Не хочешь носить – выброси.

Для него, работающего в фирме купли-продажи автомобилей, несколько тысяч не значили ничего. Собственно, там они и познакомились. Лена, ее соседка по студенческому общежитию, по утрам мыла полы в офисе, и Аню пристроила – все прибавка к скудной стипендии. Это уже после поездки к озеру Алик снял для нее комнату у бабульки, заплатив вперед за полгода.

От кольца же непременно следовало избавиться. Каждый раз, когда взгляд спотыкался о него, всхлип перебивал дыхание и глаза наполнялись слезами.

Дом по названному адресу находился в двух кварталах от Аниного. И была это никакая не избушка на курьих ножках – типовое пятиэтажное строение. Угловая квартира наверху. Обитая коричневым дерматином слегка обшарпанная дверь, которая открылась, как только Аня протянула руку к звонку.

- Входи. Раздевайся, - и хозяйка ушла на кухню.

Аня огляделась в сумраке – куда бы пристроить куртку? Под потолком были развешаны пучки травы, ветки. Пахло сеном, хвоей, чем-то горьковатым и, вроде бы, подгнившими яблоками. Вешалки не нашлось. Аня положила куртку на табуретку у двери и, сняв сапожки, в носках, почему-то на цыпочках направилась к кухне.

- Садись, - махнула хозяйка на стул у стола, покрытого синей в темных пятнах клеенкой. – Золото принесла?

- Да. – Аня положила кольцо с серьгами перед женщиной. – А вас как зовут?

- Ниса, - коротко ответила та, небрежно смахивая украшения в ящичек. Анино имя ее, похоже, не интересовало. – Помолчи, пока не скажу.

Аня кивнула, разглядывая занятую своими делами колдунью. На улице она вряд ли выделила бы ее из толпы – ни худая, ни полная, ни высокая, ни маленькая. Темные волосы завязаны в узел на затылке. Разве что глаза… Непонятно, какого цвета. Не уловить. Потому что, когда встречаешься с нею взглядом, это словно удар током, или будто проваливаешься куда-то в этот момент.

Ниса высыпала на стол палочки, чурочки. Аня пригляделась. Нет, это не деревяшки - косточки. Маленьких зверюшек и, кажется, рыбьи. Ниса выбрала из них одну, чуть меньше мизинца, остальные спрятала обратно. Достала большую пилку для ногтей и принялась заострять один конец косточки, потом закруглила и обточила другой. Работала спокойно, деловито – как в кружке «Умелые руки». Осмотрела косточку у окна, осталась довольной. На улице начинало темнеть. Ниса включила свет. Угловая лампочка отбрасывала резкие тени. На газовой плите что-то кипело, распространяя тот самый горький с кислинкой запах, который Аня уловила в коридоре. Ниса перелила в синюю чашечку темную, клубящуюся паром жидкость, что-то пошептала над ней, прикрыв ладонями. Бросила в кружку пластинку воска, и поставила на огонь теперь ее. Вышла из кухни. Вернулась спустя несколько минут, держа в левой руке белую мышку. Правой достала разделочную доску и нож. Аня почувствовала, как тошнота подступает к горлу, и прикрыла глаза. Почти одновременно прозвучали мышиный писк, удар ножом и Анино «Ах!».

- Когда колбасу ешь, тоже ахаешь? – каким-то тусклым голосом спросила хозяйка.

Аня ничего не ответила.

Ниса сцедила кровь в другую чашечку - с цветочком на боку. «Наверное, потом из нее же будет пить чай или угощать гостей», - вяло подумала девушка.

Колдунья обмакнула в кровь конец косточки, что-то снова забормотала, и бросила ее в расплав воска. Вытащила деревянными щипчиками, положила на блюдечко. Подула на варево в синей чашке. Пока оно остывала, вымыла под краном доску с ножом и убрала останки мышки в холодильник.

- Имя этого мерзавца еще помнишь? – спросила Ниса.

У Ани кружилась голова, и она не сразу сообразила, о ком речь. Мерзавец – это Алик. Она ведь здесь затем, чтобы уничтожить его.

- Да, - ответила Аня, сдерживая спазм в желудке.

Колдунья положила косточку на поверхность варева.

- А теперь сосредоточься на нем. Вспомни что-нибудь.

Аня снова представила, как он сказал ей о другой женщине. И как он чуть наиграно пропел:

Отцвела сирень в моем садочке.

Ты ушла в сиреневом платочке.

Ты ушла, и я ушел –

И тебе, и мене хо-ро-шо!

Ане хотелось думать, что он вел так себя от неловкости. Или он таков на самом деле, а она просто не разбирается в людях. Мерзавец?..

Косточка стала похожа на стрелку компаса – поворачивалась и подрагивала на поверхности густой жидкости. Наконец, замерла, нацелившись куда-то.

- Теперь повторяй за мной, - сказала Ниса. – Силы и духи, подчиненные моей воле…

- Силы и духи, подчиненные моей воле… - как во сне произнесла Аня.

Дальше следовало перечисление неизвестных ей имен и слова, невразумительные на слух обычного человека. Но конец!..

- Настигните в этом мире и уничтожьте, забрав к себе,… Называй его имя!

- Настигните в этом мире… - машинально повторила Аня и запнулась, вспомнив дивную августовскую ночь в лесу на берегу озера. Звезды сияли в небе, светлячки – в траве. От притушенного костра тянуло дымком. Они сидели у воды под одной – его – курткой. Теплая Аликина рука на ее плече. Поцелуи с привкусом земляники. Стихи о любви и нежности…

- И уничтожьте, забрав к себе,… имя, - еще раз четко выговорила Ниса.

Аня молчала.

- Передумала?

- Нет. Не знаю. Боюсь.

- Чего?

- Убить его.

- Каждый миг умирают тысячи. Какая разница – одним больше, одним меньше. – Голос Нисы был равнодушным. – Слишком много людей. Рождаются, суетятся, чего-то хотят, мучаются. Чем их меньше, тем меньше страданий. Жизнь человеческая не более чем изъян на теле вселенной. Так доводим дело до конца? Не готова… Как хочешь. Работа оплачена, и моя часть выполнена. – Она на минуту вышла из кухни. – Вот тебе бумага, карандаш. Пиши. – И продиктовала заговор до финального имени. – Стрела натянута. Спустишь сама, когда захочешь. Срок действия – неделя.

Ниса положила косточку в бумажный пакетик. Перелила жидкость в склянку. Завинтила пробку. Вручила все Ане.

- И еще имей в виду – самой это делать лучше от полуночи до первых петухов. В любой день. – Тут она легонько подтолкнула поднявшуюся уже девушку к двери.

Дома Аня, словно мину, осторожно извлекла из сумки косточку с флаконом, положила их на полку.

Стараясь отвлечься, занималась домашними делами. Шли каникулы – время некуда было девать. Были бы деньги, сходила бы в театр. Но… Если бы Алик не затеял этого мучительного, выбившего ее из колеи, разговора о разрыве накануне сессии, она сдала бы экзамены лучше. И не подумал подождать! А у нее все стало валиться из рук. Осталась без стипендии. Из офиса же по его настоянию уволилась еще осенью – не хотел, чтобы «его девушка» мыла полы в присутственном месте.

Между ними с первой встречи протянулась светящаяся ниточка. Он подошел сам: «Что это за Золушка тут появилась?» И понравился ей сразу – высокий, стройный, прозрачные безмятежные глаза. Не слишком ли безмятежным он оказался, отстранив ее, уже прирученную и пригретую? А ведь Аня не хотела приручаться, настороженно посматривая на него, так свободно обращающегося с баснословными, на ее взгляд, деньгами. Но он улыбался доверительно, рассуждать мог хоть о Платоне, хоть о Хичкоке. И все-таки, неужели он был неискренен, говоря о своем желании быть рядом с нею всегда?

Среди недели забежала Лена и вывалила ворох новостей.

Главными среди них были две. Женщина, к которой «ушел» Алик, - это секретарша офиса, Марина. Аня ее прекрасно помнила. Ничего выдающегося. Птичье лицо и довольно развязные манеры. Может, в них дело? В женской опытности? Алик был первым мужчиной в Аниной жизни, и она многого еще не знала о сексе, да и не стремилась узнать, полагая, что не в этом главное. Но Лена сообщила по секрету еще кое-что – из разряда сплетен. Марина случайно обмолвилась, что ходила к какой-то бабке со странным именем, то ли Анисья, то ли Ниса, чтобы приворожить Алика.

У Ани сердце замерло и руки похолодели. Лена посмотрела на нее с подозрением:

- Ты чего побледнела? И вообще дошла… Случаем, не беременна?

- Нет-нет… Просто голова болит. Простыла, наверное. Я к тебе забегу на днях, все равно надо к коменданту. Придется перебираться в общежитие.

Круг замыкался. Значит, Алик тут не при чем. Он оказался всего лишь пешкой на шахматной доске, которую переставили с одного поля на другое. А она чуть было не причинила ему зло. Как легко человек, обладающий особой силой, может распоряжаться судьбами, не вникая в них! Кто заплатил, для того и выполнена «работа». По расчетливому желанию одной и мановению равнодушной руки другой – разрушено счастье. Виновата Марина? Наказать ее? Пока действует сила «стрелы»… А как поведет себя косточка, если думать о Марине?

Аня извлекла ее пинцетиком из пакета, опустила на поверхность жидкости, вылитой в простенькую чашечку, которую не жалко будет потом выкинуть. Уставилась на стрелку, представляя Марину, и стала произносить заклинание, насколько его помнила.

Стрелка поколебалась и замерла.

Аня не собиралась насылать на разлучницу даже насморка. Неужели ту устраивала такая насильственная любовь? Аня вспомнила будто бы замороженный вид Алика. От заговора, значит, эта холодность к ней.

Когда стала думать про разорванную любовь, косточка снова пришла в движение и повернулась градусов на тридцать. Странно, если целью является конкретный живой человек, то, поскольку время рабочее, он и Марина должны быть в одном помещении, и стрелка не должна была бы сильно смещаться. Но ведь сегодня среда? Тогда все правильно. По средам Алик работает с представительством «Мерседес», как раз в том направлении.

Аня задала сама себе вопрос: а если бы она так или иначе убрала из игры Марину, доведя все до конца, стал бы Алик прежним? Как в сказке про Снежную королеву – ледяной замок разрушился и Кай вернулся к Герде. Или все равно пришлось бы просить Нису, чтобы восстановила нарушенное счастье. А потом Марина, или кто-нибудь другой заплатит дороже… Чтобы заполучить такого красивого и состоятельного, не одна согласится заложить все, что имеет. И будет он, как неодушевленный предмет, переходить из рук в руки. Аню передернуло от таких мыслей. Нет уж, пусть играют без нее! А может, набраться духу и рассказать все ему? Поверит ли?

Как ни странно, ей стало спокойнее. Грусть, конечно, осталась. Руки помнили переплетенье своих пальцев с другими, а тело -–удары второго сердца в моменты объятий.

Аня накрыла чашку блюдечком и задвинула в самый угол полки.

Вечером допоздна смотрела телевизор, сидя возле вязавшей носки бабульки. Показывали документальные кадры: террорист захватил автобус с детьми. Во время операции по его обезвреживанию два ребенка были ранены и один мальчик убит.

- Таких казнить надо страшной казнью, - кивнула в сторону экрана бабулька. – Колесовать изверга, чтоб другим неповадно было. А ему, бандиту, дадут лет десять…

- Аня досмотрела передачу до конца и пошла к себе. Алик никого не убивал, как же она могла желать ему смерти? Хорошо, что вовремя остановилась. Вот этот террорист – настоящий преступник! И если уж надо использовать заклятие, чтоб не пропало, то пусть – против него.

Она снова сосредоточилась на косточке. Найдет ли террориста стрелка? Далеко ведь он. Но конец довольно скоро уверенно замер.

Виденные кадры снова промелькнули перед нею. Парень за железными прутьями был похож на загнанного зверя, он пытался отвернуться от камеры и кусал губу, сдерживая то ли слезы, то ли вопли. А адвокат его говорил об угрозах каких-то гангстеров, от который и пытался с помощью детей-заложников скрыться обвиняемый.

Отпущенная на свободу стрелка опять потеряла цель. Аня уже поняла про себя, что никогда не сможет лишить никого жизни по собственной воле. Разве может человек стать абсолютным судьей? Разве ведомы ему все причины, следствием которых оказалось зло?

Она уже поднялась, чтобы вылить жидкость и выбросить чашку с косточкой. Но замерла с протянутой рукой. А если направить силу против Зла с большой буквы, абстрактного Зла? Что произойдет?

Аня снова уставилась на косточку. Представила Зло в виде клубка ядовитых копошащихся змей, окруженных мраком, в виде пустых глазниц, холодного вихря… Она, четко выговаривая каждое слово, произнесла текст с нарастающей уверенностью в правильности своих действий. Стрелка будто дрожала от нетерпения настичь цель.

- … и уничтожьте, забрав к себе ЗЛО, - твердо закончила она, и с последним словом стрелка врезалась в стенку чашки. И словно ток пронзил Аню

В этот же миг Ниса забилась в конвульсиях. Мельком привиделась ей тоненькая и глупенькая девушка, похожая на одуванчик. «Но при чем здесь она?» – скользнул вопрос из угасающего сознания колдуньи.

Косточка-стрелка широким концом обессиленно погружалась в смолянистую жидкость. Еще минута, и ее совсем не стало видно. Аня осторожно укутала чашку с содержимым в кусок старого полиэтилена и вышла во двор к мусорному контейнеру.

По одной из легенд великий Авиценна нашел секрет нестарения человека. Когда пришло время умирать ,Авиценна позвал своего верного ученика, дал ему флакон с жидкостью и приказал, как только он перестанет дышать, натереть его тело этой жидкостью. Потом влить остаток в рот. Ученик исполнил указания великого лекаря и на его глазах стало происходить невероятное, но факт!:разгладились морщины лица, порозовели щеки, - ученик, испугавшись, выронил сосуд, который разбился, и теперь ничто больше не могло оживить Авиценну. С его смертью навсегда утратило секрет волшебного эфира.

Может, когда-нибудь человек изобретет подобный эликсир, пока же волшебники – люди искусства. Литераторы, как олимпийские боги, но желания этих демиургов рассыпаются могущественные империи, рождается, живет и стареет человек. Пусть хоть в изображении чаще торжествует добро и правда…,

Коробкин с тоской подумал о романе « Эффект змеелова» лежит в ящиках письменного стола в набросках, так и не удалось его закончить. Лежит в ящиках письменного стола в набросках и черновиках, так и может умереть не родившись.

Нет, Коробкин не то чтобы жалел время, потраченное на сбор материалов. Ничто не проходит бесследно, тем более его путешествие в историю своего народа, наполненную богатыми событиями и интересными событиями. И теперь, думая о причинах, которые заставили его забросить работу над романом, Коробкин не находил оные вескими.

Что же тогда ему помешало продолжить работу, ведь писалось ему всегда легко?

Легко… Легко? Легко пишется только графоманам и бездарям. Легко! Почему же он раньше не задумывался о нужности того, что написал за эти годы? Он, конечно, упивался неожиданно обрушившейся на него возможностью выйти на читателя возможностью издать книгу, вторую, третью. Только пиши, пиши и неси в издательство!

И он писал и относил. Не давал отлежаться, дозреть повестям. Он не думал, хорошо ли, слабо ли написано. Он строчил и сдавать в спешке.

И все-таки он понимал, что делает не то. Понимал и надеялся, что потом, когда-нибудь, он вернется и перепишет все от начала до конца. Сейчас, дескать, надо закрепиться, сделать имя, накопить денег на черный день….

Стоп!

Накопить деньжат на черный день… Не это ли главное, чем он жил последние годы?

Нет, нет и нет!

Деньги никогда не имели власти над ними, даже в самые тяжелые, казалось бы, беспросветные дни.

Было время, короткое, точно вспышка света в кромешной тьме, когда мысли о денюжках, о возможном доходце, о финансовой независимости увлекала Коробкина. Но он тут же решительно избавился от них. И хвастал этой своей победой перед приятелями, а те порой ухмылялись, и он тогда злился и ссорился, забывая избитую истину – сердиться всегда неправый.

Самолюбование, постоянное выпячивание своего, пусть правильного, достойного решения, перед кем бы то ни было, даже перед самим собой, - не спекуляция ли это? Не моральные ли дивиденды он пытался собрать своими откровенными излияниями « по секрету»?

Вот и сейчас, разве не ищет себе оправдания? Возможно, в этом самооправдании во что бы то ни стало фальшь его внутренней концепции, его сущности? А может, напротив, он слишком решительно перечеркивает себя, свой мир, свои идеалы, воззрения?

Да, да, идеалы! Если он сомневается, значит, живет, значит, не умерла в нем искренность, поиск идеала, порыв. Именно , поиск и порыв. Пока живы в человек эти качества, он нужен обществу, он творит, он живет.

****

Огонь костра слабо освещал небольшое пространство перед юртой.

Из темноты к огню шагнул стройный воин в богатой одежде. Его спокойные глаза на мужественном лице смотрели на Темучина открыто, не было в них хитрости.