Читать книгу: «Только ты»
Глава 1
Азалия
Дура! Дура! Дура!
Какая же я дура, что оставила документы на столе!
Чашки в моих руках дрожат, чай выплескивается на блюдце, но я замечаю это только потому, что горячая капля попадает на палец. Сердце грохочет где-то в горле, и несколько секунд я просто стою у входа в гостиную, не представляя, что теперь делать.
Гордей смотрит на меня. Свидетельство о рождении Феди все еще в его руке. Взгляд тяжелый, растерянный, и я впервые вижу его таким. Обычно он умеет сохранять спокойствие даже тогда, когда остальные давно его потеряли. Сейчас от привычной уверенности почти ничего не осталось.
Я столько раз боялась этого разговора, что успела поверить: если откладывать его достаточно долго, однажды необходимость говорить исчезнет сама.
Не исчезла.
– Федя мой сын, – повторяет Гордей.
В первый раз эти слова прозвучали почти как вывод, к которому он пришел сам. Сейчас в них появляется вопрос, хотя формулировка остается прежней.
– Да, – выдыхаю сдавленно и тихо.
Слово дается тяжело, но после него становится немного легче дышать. Наверное, потому что теперь уже ничего нельзя изменить. Почти десять лет я знала, что однажды Гордей может задать мне этот вопрос, и столько же времени надеялась, что этого никогда не произойдет. Теперь он знает правду, и обратно ее уже не спрячешь.
Гордей опускает взгляд на свидетельство, затем аккуратно кладет документ на стол.
Пальцы начинает сводить. Только сейчас замечаю, как сильно прижимаю их к нижней стороне блюдец, на которых стоят чашки. Пытаюсь немного ослабить хватку, но кисти уже ноют от напряжения.
Я представляла этот момент много раз, особенно в первые годы после рождения Феди. Иногда думала, что просто позвоню Гордею и скажу все сразу, пока не успела испугаться. Несколько раз даже находила его номер и долго смотрела на экран, убеждая себя нажать на вызов. Потом Федя подрос, Гордей оставался далеко, а у меня появилась жизнь, в которой для этой правды с каждым годом находилось все меньше места.
В какой-то момент я перестала представлять сам разговор. Решила, что его просто не будет.
Глупо, знаю.
Правда вообще редко интересуется тем, насколько удобно ей появляться в чужой жизни.
– Почему ты мне не сказала?
Я знала, что он спросит, но все равно оказываюсь не готова.
Пальцы сводит сильнее. Я ставлю блюдца с чашками на стол, пока действительно не уронила их, и несколько раз сжимаю и разжимаю ладони, пытаясь избавиться от неприятного онемения.
– Гордей…
– Почему, Аза?
В его голосе нет прежней растерянности. Шок никуда не делся, я вижу его в застывшем взгляде и напряженных плечах, но теперь рядом с ним появляется злость.
И боль.
– Я-я-я… – тяну, не понимая, как обо всем рассказать. – Я не могу объяснить это в двух словах.
– У тебя было почти десять лет, чтобы подобрать больше двух, – тихо и сипло произносит он.
Гордей делает шаг ко мне, и я машинально отступаю. Даже не успеваю понять, что делаю, пока не замечаю, как он замирает.
Черт.
Он смотрит на меня, потом его взгляд опускается к царапине на щеке и задерживается на разбитой губе. Понимаю, о чем именно он сейчас подумал.
В пятницу Артем ударил меня. С тех пор прошло всего несколько дней, а я до сих пор невольно напрягаюсь от резких движений рядом. Мужчина делает шаг в мою сторону – и я уже отступаю, хотя прекрасно знаю, что Гордей меня не тронет.
От этого становится не по себе.
Гордей больше не двигается. Даже руки оставляет опущенными, словно боится сделать еще что-нибудь, что заставит меня снова отступить.
Мне хочется сказать, что я не боюсь его, что дело вообще не в нем. Но любые оправдания сейчас прозвучат только хуже, поэтому я молчу.
– Я не хотел тебя напугать, – говорит он спустя несколько секунд.
– Ты не напугал.
Оба понимаем, что это не совсем правда, но спорить Гордей не начинает.
Он отворачивается и подходит к окну. Проводит ладонью по затылку, какое-то время смотрит на улицу, а я наконец заставляю себя оторваться от пола. Сажусь на край дивана и сцепляю пальцы, чтобы он не видел, как они дрожат.
Мне всегда казалось, что если Гордей когда-нибудь узнает, то разозлится. В некоторых придуманных разговорах он обвинял меня, в других молча уходил, а однажды воображение вообще услужливо нарисовало совершенно невозможную картину, где он спокойно принимает мое объяснение и говорит, что понимает.
Сейчас я впервые осознаю, что во всех этих фантазиях думала только о собственной реакции, о том, как будет страшно мне.
Как будто мужчина, которому сообщают, что у него девятилетний сын, должен был остаться всего лишь вторым участником моего кошмара.
– Кто еще знает? – спрашивает Гордей.
Голос звучит напряженно, и я поднимаю голову, встречаясь с ним взглядом.
– Влада, – отвечаю тихо.
Его брови едва заметно сходятся к переносице. Мелкая дрожь все еще пробегает по пальцам, поэтому я сильнее сцепляю их между собой, стараясь хотя бы так ее унять.
– Мстислав?
– Нет.
Гордей выдерживает короткую паузу, прежде чем задать следующий вопрос:
– Владимир Сергеевич?
– Тоже нет, – поджав губы, верчу головой.
На секунду в его глазах мелькает удивление. Гордей прекрасно знает, насколько мы близки с папой и братом, поэтому мой ответ наверняка кажется ему странным.
Иногда я и сама удивляюсь, что за столько лет ни один из них ничего не заподозрил. Особенно Мстислав, который обычно замечает любые перемены в моем настроении и лезет с вопросами, пока не получит ответ.
С Владой все получилось иначе. Ей я рассказала почти сразу и ни разу об этом не пожалела. Она хранила мою тайну все эти годы и никогда не пыталась заставить меня рассказать остальным.
Гордей некоторое время молчит. По напряженному лицу понимаю, что он перебирает в голове тех, кто еще мог знать, и следующий вопрос заставляет меня задержать дыхание.
– Артем знает?
1.1
Внутри все неприятно скручивается, а напряжение в плечах становится почти болезненным. Опускаю взгляд и несколько секунд рассматриваю собственные пальцы, прежде чем заставляю себя ответить:
– Да.
Тишина затягивается. Поднимаю глаза. Гордей не двигается, только смотрит на меня, ожидая продолжения. И по тому, насколько неподвижным стало его лицо, понимаю: одного короткого ответа ему уже недостаточно.
– Он знал еще до свадьбы, – поясняю, прочистив горло.
Несколько секунд Гордей смотрит на меня так, будто не уверен, что правильно услышал.
– Он знал, что… Федя мой сын? – проговаривает он последние слова с трудом.
– Да, – киваю, сглотнув.
Выражение его лица меняется. До этого я видела злость, но теперь она становится почти осязаемой. Гордей резко отворачивается, проводит ладонью по лицу и тихо ругается себе под нос. Несколько секунд стоит ко мне спиной, и я замечаю, как напряжены его плечи. Медленно повернувшись, он хмурится и шумно выдыхает.
– Получается, твой муж девять лет знает, что у меня есть сын. Влада знает. Ты знаешь, – он ненадолго замолкает, и последние слова произносит уже тише. – И единственный человек, которому почему-то не нужно было знать – это я.
Я чувствую, как напрягается все тело. Даже челюсть сводит от того, с какой силой стискиваю зубы. От его тона внутри начинает подниматься раздражение. Я понимаю, что он имеет право злиться. Но сейчас его слова звучат так, словно все эти девять лет я спокойно жила с этой тайной и ни разу не задумывалась о том, что делаю.
– Я не говорила, что тебе не нужно было знать.
– Зато сделала именно так.
Поднимаю на него взгляд и сдвигаю брови у переносицы.
– Что?
– Девять лет, Аза, – Гордей смотрит на меня в упор. – Ты девять лет решала за меня, знать мне о собственном сыне или нет.
– Ты понятия не имеешь, как все было.
– Так расскажи! – резко выпаливает он.
Вздрагиваю, и по спине тут же проходит мелкая дрожь. Гордей замечает, на какое-то время прикрывает глаза и шумно выдыхает, но отступать от разговора явно не собирается.
– Расскажи мне. Я пытаюсь понять, что произошло. Почему Артем знал до свадьбы? Почему Влада знала? Почему ты ни разу мне не сказала?
– Потому что все не так просто! – не выдерживаю и повышаю тон.
– А я и не жду, что будет просто!
– Тогда перестань разговаривать со мной так, словно я специально решила вычеркнуть тебя из жизни Феди!
– А как мне с тобой разговаривать? – Голос Гордея становится громче. – Я узнал, что у меня девять лет есть сын!
– Я понимаю!
– А мне кажется, ты вообще не понимаешь, что это значит!
Злость вспыхивает мгновенно.
– Не понимаю? – резко поднимаюсь с дивана. – Я девять лет его растила, Гордей!
– Я говорю о себе!
– А я сейчас не могу думать только о тебе!
Тяжело дышу, пытаясь успокоиться, но злость уже смешалась со страхом, а вместе с ними поднимается старая обида, которую я считала давно пережитой.
– Ты хочешь знать, почему я тебе не сказала? – спрашиваю тише. – Хорошо. Тогда для начала вспомни, чем закончилась наша единственная ночь.
– Азалия…
– Мне было девятнадцать. Я была влюблена в тебя столько лет, что даже не помнила себя без этого чувства. А утром ты сказал, что мы совершили ошибку. Велел забыть, а потом уехал. О беременности я узнала, когда тебя уже не было в стране. Как ты думаешь, что я должна была сделать?
– Сказать мне, – тут же отвечает он.
– Конечно, – горько усмехаюсь.
– Да, черт возьми! Сказать мне! – снова повышает голос Гордей.
– И что было бы дальше?
– Не знаю!
– Вот именно!
– Но у меня хотя бы был бы выбор!
Последняя фраза заставляет меня замолчать. Гордей тоже ничего больше не говорит. Я смотрю на него и впервые за весь разговор не нахожу, чем ответить, потому что это правда.
Какими бы ни были мои причины, выбор я действительно сделала за него.
Осознание неприятное, почти болезненное, и мне хочется тут же найти оправдание. Напомнить ему, как он оттолкнул меня, а потом уехал. Что к тому моменту, когда я узнала о беременности, его уже не было в стране. Я осталась одна, напуганная и совершенно не представляющая, что делать дальше, а рядом оказался Артем, который знал правду и предложил помощь.
Все это правда.
Только правда редко бывает удобной настолько, чтобы одна ее часть отменяла другую.
– Я расскажу тебе, Гордей, – говорю тихо и обнимаю себя руками, пытаясь унять дрожь. – Обещаю. Но не сегодня.
– Почему не сегодня?
– Потому что я больше не могу. За последние несколько дней моя жизнь перевернулась с ног на голову. Артем ударил меня, я решила разводиться, начала собирать документы и думать, как сделать так, чтобы он не смог использовать Федю против меня. А теперь ты стоишь посреди моей гостиной и требуешь за один вечер рассказать тебе десять лет моей жизни. Я не могу, Гордей. Просто не могу.
Он долго смотрит на меня. Злость остается, но теперь я снова замечаю за ней ту растерянность, которая была у него в самом начале.
– Мне тоже сейчас не особенно легко.
– Я знаю.
– Не думаю, – Гордей собирается сказать что-то еще, но я больше не хочу ничего слышать.
– Уходи.
– Что? – нахмурившись, переспрашивает он.
– Я хочу, чтобы ты ушел.
– Мы не закончили, Азалия.
– На сегодня закончили. Пожалуйста.
Последнее слово останавливает его лучше повышенного тона.
Гордей молчит еще несколько секунд, потом медленно кивает. Он идет в сторону прихожей, я остаюсь возле дивана. Тело начинает бить крупная дрожь, и кажется, что, если сделаю хотя бы несколько шагов следом, ноги просто не выдержат.
Остановившись в дверном проеме, Гордей оборачивается.
– Я уйду. Но ты же понимаешь, что на этом ничего не закончится?
– Понимаю.
– Мне нужно знать все.
– Я расскажу, – обещаю ему.
– И еще одно. Я ничего не скажу Феде без тебя.
Напряжение, которое я до этого почти не замечала, немного отпускает.
– Спасибо.
Гордей кивает. Кажется, что он хочет добавить что-то еще, но в итоге просто скрывается в прихожей. А затем я слышу, как открывается дверь.
– Я напишу завтра, – предупреждает он, прежде чем уйти.
Опустившись на пол прямо возле дивана, прижимаюсь спиной к его краю и закрываю лицо ладонями. Первый всхлип получается тихим. Второй уже не удается сдержать, а через несколько секунд я плачу так, что начинает не хватать воздуха.
Наверное, я слишком долго держалась последние годы.
На работе нельзя показывать слабость. Там я финансовый директор, который должен принимать решения, отвечать за цифры и сохранять спокойствие, даже когда все вокруг начинают нервничать. Дома есть Федя, которому совершенно не нужно видеть наши с Артемом ссоры и знать, сколько раз я запиралась в ванной на несколько минут только для того, чтобы умыться, привести себя в порядок и выйти к сыну с нормальным лицом.
А потом вернулся Гордей.
И рядом с ним тоже пришлось делать вид, что все давно прошло. Спокойно смотреть ему в глаза, разговаривать, спорить, язвить в ответ и каждый раз прятать то, что не должно было вылезти наружу спустя столько лет.
Последние дни окончательно выбили почву из-под ног. После удара Артема я поехала фиксировать побои, потому что нужно было думать о будущем. Потом разговаривала с адвокатом, собирала документы, пыталась составить хоть какой-то план и понять, как защитить Федю.
А сегодня Гордей узнал правду.
Все это время находилось что-то важнее слез. Работа, сын, развод, документы, необходимость держать лицо перед людьми, которые не должны были видеть, насколько мне тяжело.
Сейчас впервые ничего делать не нужно, поэтому я просто плачу. Слезы попадают на разбитую губу, и та начинает неприятно щипать. Я вытираю лицо рукавом, но через минуту щеки снова мокрые.
Перед глазами появляется Гордей со свидетельством в руках. Я помню его растерянный взгляд. В тот момент от привычной уверенности в нем почти ничего не осталось, и сейчас, вспоминая его лицо, я впервые по-настоящему чувствую, что сделала с ним эта правда.
Я сделала это с ним.
И сколько бы причин у меня ни было тогда, сейчас я понимаю, что Гордей все равно имел право знать.
Не знаю, сколько сижу на полу, но в какой-то момент слезы заканчиваются сами. Остается только тяжелая голова, заложенный нос и мерзкая слабость во всем теле. Поднимаюсь, держась рукой за край дивана, и иду в ванную.
В зеркало лучше на себя не смотреть. После слез глаза опухли, кожа вокруг носа покраснела, а следы от удара Артема никуда не делись. Губа выглядит уже лучше, чем в субботу, но все еще заметно разбита. Царапина на щеке тоже не исчезла. Умываюсь холодной водой, осторожно промокаю лицо полотенцем и возвращаюсь в гостиную.
Мне нужно с кем-нибудь поговорить. Рассказать вслух, что Гордей теперь знает, выплеснуть все, что накопилось за этот вечер, потому что одной переварить случившееся сейчас кажется невозможным.
Первым человеком, о котором я думаю, становится Влада.
Она знает эту историю с самого начала. Знает, что произошло между нами с Гордеем десять лет назад, чей Федя сын и почему я столько лет молчала. С ней мне не придется начинать издалека или объяснять то, на что сейчас просто не осталось сил.
Взяв в руки телефон, нахожу ее номер и нажимаю на вызов.
– Привет, – отвечает она спустя пару длинных гудков. – Ты как?
– Гордей знает.
На мгновение в трубке повисает тишина.
– Про Федю? – уточняет она тише.
– Да.
1.2
– Как?
Сев на диван, рвано выдыхаю и начинаю рассказывать. Слова сначала путаются, несколько раз приходится останавливаться, чтобы собраться с мыслями и продолжить.
Сбивчиво объясняю, что оставила на столе документы для развода вместе со свидетельством о рождении Феди. Гордей увидел дату, сопоставил ее с нашей единственной ночью и сам все понял. До ссоры дохожу уже не так подробно – сил пересказывать каждую реплику просто нет. Впрочем, Владе хватает и этого, чтобы понять, чем закончился разговор.
– Я сейчас приеду, – говорит она.
Пальцы сами касаются разбитой губы.
– Не надо. Я все еще болею, а ты беременная. – слышу, как она фыркает, поэтому добавляю: – Влад, пожалуйста. Я правда не хочу, чтобы ты от меня что-нибудь подцепила.
Простуда здесь очень кстати. Можно сослаться на нее и не придумывать ничего другого, потому что настоящая причина совсем не в том, что я боюсь заразить Владу.
Если она сейчас приедет, то сразу увидит мою губу и щеку. Придется объяснять, что произошло в пятницу, почему я ничего ей не рассказала и что Артем действительно поднял на меня руку.
Я пока не готова еще к одному разговору. Сегодня с меня хватит правды.
– Хорошо, – наконец сдается Влада. – Но, если тебе станет хуже, позвони.
– Позвоню, обещаю.
В трубке снова повисает тишина. Выговорившись, я чувствую себя немного спокойнее, хотя тяжесть после разговора с Гордеем никуда не делась.
– Гордею нужно все рассказать, – говорит Влада.
– Знаю, – вздыхаю. Только понятия не имею, как.
– Спроси у него, что он хочет знать. Может спрашивать, а ты отвечать, – предлагает она.
Возможно, она права. По крайней мере, мне не придется самой решать, с чего начинать и какие подробности ему нужны.
– Он знает, что ты и Артем были в курсе.
– Ты сказала?
– Он спросил.
Снова вспоминаю лицо Гордея после моего признания. До этого он был злым и растерянным, но имя Артема словно окончательно выбило его из равновесия. Девять лет мой муж знал, чей Федя сын, пока сам Гордей даже не подозревал о его существовании.
– Я сделала ему больно, Влад.
– Да, – тихо отвечает она. – Но у тебя были причины поступить именно так.
– Были.
– Вот о них и расскажи. А дальше пусть сам решает, может он тебя понять или нет.
Прижимаю колени к груди и расфокусированным взглядом смотрю в одну точку.
– Мне страшно даже не из-за этого.
– Из-за Феди?
– Да, – подтверждаю хрипло. – Я не представляю, как мы ему скажем.
У Феди есть папа. Он любит Артема, доверяет ему и всю жизнь считает его своим отцом. Теперь рядом должен появиться Гордей, и я понятия не имею, как сын отреагирует на правду и что почувствует, когда поймет, что я скрывала ее от него тоже.
– Больше всего я боюсь сделать больно Феде.
– Тогда не торопитесь, – отвечает Влада. – Сначала поговори с Гордеем.
Из трубки доносится шум, а следом голос Мстислава.
– Это Мстислав?
– Да.
– Влад…
– Ничего не скажу. Но если Гордей сам ему расскажет, я уже ничего не смогу сделать.
Теперь это уже не только моя тайна и я не имею права требовать от Гордея хранить ее ради моего спокойствия.
– Я понимаю.
– А от меня он ничего не узнает.
– Спасибо.
Мы разговариваем еще несколько минут. Влада снова предлагает приехать, но я отказываюсь и обещаю позвонить завтра после того, как Гордей уедет. После разговора остаюсь на диване с телефоном в руке и смотрю в темное окно.
В квартире тихо. Две чашки с давно остывшим чаем так и стоят на столе, а рядом с ними лежат документы, из-за которых сегодняшний вечер закончился совсем не так, как я ожидала.
Потянувшись, беру свидетельство о рождении.
Горев Федор Артемович.
Я сама согласилась, чтобы в этой строчке появилось имя Артема. Тогда мне казалось, что я поступаю правильно. Он любил меня, знал о беременности и сам предложил стать отцом ребенку другого мужчины. Я была напугана, обижена и отчаянно хотела построить жизнь, в которой однажды все встанет на свои места.
Не встало.
Я так и не смогла полюбить Артема, сколько ни убеждала себя, что чувства могут прийти позже. Брак, который должен был стать началом нормальной жизни, постепенно превратился в то, из чего теперь приходится искать безопасный выход.
А сегодня я увидела лицо Гордея в тот момент, когда он понял, сколько лет у него отняли.
Когда-то он сам оттолкнул меня и сделал все, чтобы я поверила, что та ночь ничего для него не значила. Потом уехал, а о беременности я узнала уже без него. В девятнадцать лет мне казалось, что этого достаточно, чтобы молчание стало правильным решением.
Но девятнадцать мне было только тогда.
Потом мне исполнилось двадцать, двадцать три, двадцать пять. Каждый следующий год я снова выбирала ничего ему не говорить.
Поступок девятнадцатилетней девчонки, которая была влюблена, отвергнута и узнала о беременности, когда он уже находился за границей я еще могу объяснить. Гораздо труднее будет объяснить все последующие годы.
Глава 2
Гордей
Кнопка запуска двигателя находится в нескольких сантиметрах от моей руки. Нужно просто нажать. Но я сижу за рулем уже около получаса и не могу заставить себя это сделать.
В ушах стоит тонкий неприятный звон, сердце колотится быстро и тяжело, а пальцы до сих пор слегка дрожат. Сжимаю их на руле, разжимаю, снова смотрю на кнопку.
Федя мой сын.
Не так давно я произнес эти слова вслух и до сих пор не понимаю, как они вообще могут быть правдой.
Федя.
Темноволосый кареглазый пацан, которого я впервые увидел совсем недавно в доме Владимира Сергеевича. Тот самый мальчишка, который без остановки что-то рассказывал за столом, потом гонял со мной мяч и каким-то образом за несколько встреч успел стать мне ближе, чем большинство детей, с которыми я когда-либо общался.
Мой сын.
Закрываю глаза и откидываюсь затылком на подголовник. Передо мной снова возникает свидетельство о рождении.
Горев Федор Артемович.
Дата.
Я несколько раз возвращался взглядом к дате рождения, хотя цифры уже отпечатались в голове. Считал месяцы, проверял себя, потом считал снова, надеясь, наверное, что где-то ошибся.
А потом появилась Азалия. Наверное, какая-то часть меня до последнего ждала, что она скажет, что я ошибся и существует другое объяснение, о котором мне просто не известно.
Открыв глаза, смотрю на темные окна дома. Где именно ее квартира, отсюда почти не видно. Нужно выйти из машины, отойти немного в сторону, поднять голову.
Мне хочется вернуться. Подняться обратно, позвонить в дверь и потребовать закончить разговор. Я ушел, потому что она попросила, хотя внутри все сопротивлялось этому решению. Теперь каждая минута без ответов раздражает сильнее предыдущей.
Почему она промолчала? Зачем вышла замуж за Артема и позволила ему записать Федю на себя, хотя он знал, чей это ребенок? Как получилось, что Влада знала, а Мстислав и Владимир Сергеевич – нет?
Но больше всего мне интересно другое – почему, черт возьми, за все эти годы Азалия ни разу не решила, что я тоже имею право знать? Резко открыв дверь, выбираюсь из машины.
Вечерний воздух немного приводит в чувство. Достаю сигареты, закуриваю и только после первой затяжки замечаю, насколько сильно дрожит рука.
От этого становится не по себе. Не помню, когда меня последний раз трясло настолько, чтобы я не мог это контролировать.
Прислоняюсь бедром к машине и запрокидываю голову. Теперь ее окна видно. Свет горит. Между нами несколько этажей, подъездная дверь и разговор, который Азалия только что отказалась продолжать.
Затягиваюсь еще раз.
Я могу вернуться, подняться и позвонить. Если не откроет – позвонить еще раз. И все-таки заставить ее закончить этот разговор.
Отталкиваюсь от машины и делаю несколько шагов к подъезду. Но перед глазами тут же появляется воспоминание – я подхожу к ней, а Азалия отступает.
Останавливаюсь. Несколько секунд смотрю на дверь, потом тихо матерюсь и возвращаюсь к машине.
Нет. Она попросила меня уйти. И я ушел.
Иначе какой смысл был останавливаться там, наверху, когда она отступила от меня? Чтобы спустя полчаса вернуться и показать, что ее просьба ничего не значит, если мне очень нужны ответы?
После того, что сделал Артем, ей этого точно хватило.
Докуриваю сигарету почти до фильтра, тушу и сразу достаю следующую. Обычно две подряд я не курю. Сейчас мне плевать.
Вторая немного успокаивает руки, но голова яснее не становится.
Федя мой сын.
Эта мысль возвращается с каким-то издевательским постоянством, словно мозг боится, что я забуду.
Девять лет.
Я ведь даже возраст его угадал почти сразу. Сказал Илье, что Феде лет девять, а тот после этого еще долго рассматривал нашу фотографию. Тогда его интерес показался странным. Видимо, сходство он заметил раньше меня.
Перед глазами возникает наша первая встреча. Федя сидит в гостиной у Владимира Сергеевича и размахивает руками, едва не снося стакан со стола. Я смотрю на него и думаю, что внешность у мальчишки какая-то до боли знакомая. Потом перевожу взгляд на Мстислава, на Владимира Сергеевича и нахожу объяснение.
Гены Горевых.
Тогда мне даже в голову не пришло искать в нем себя. Да и с чего бы?
Когда Азалия вышла замуж, я уже был за границей. О существовании Феди узнал только после возвращения. Увидел сына женщины, с которой когда-то переспал одну ночь, и спокойно решил, что его отец – ее муж.
Наверное, человеку вообще не приходит в голову искать собственные черты в ребенке, о существовании которого он не знает.
Отбрасываю окурок и возвращаюсь в машину. На этот раз руку к кнопке запуска даже не тяну. Беру телефон. Экран ярко загорается, заставляя прищуриться. Несколько секунд просто смотрю на него, потом открываю контакты.
Мстислав.
Палец зависает над вызовом.
Мы знаем друг друга столько лет, что я давно перестал считать. В моей жизни было не так много вещей, о которых Мстислав не знал. Даже когда я жил за тысячи километров отсюда, мог набрать его среди ночи, если действительно случалось что-то серьезное.
Сейчас случилось. У меня есть сын.
Твой племянник – мой сын.
От одной мысли произнести это вслух снова начинает звенеть в ушах.
Но нажать вызов я не успеваю, потому что вспоминаю, что Мстислав ничего не знает. Как и Владимир Сергеевич. Из них всех правду все эти годы знала только Влада.
2.1
Убираю палец от экрана и делаю глубокий вдох.
Что я вообще ему скажу? Что только что случайно нашел свидетельство о рождении Феди и выяснил правду, которую его сестра скрывала от него почти десять лет? А потом начнутся вопросы, на которые у меня самого нет ни одного ответа.
Листаю список контактов еще раз. Дохожу до конца и начинаю пролистывать снизу вверх.
Илья.
Здесь все проще. Он знает про ту ночь. Не все, конечно, но достаточно, чтобы мне не пришлось начинать историю с самого начала. Я могу позвонить ему прямо сейчас и сказать всего несколько слов.
Нажать на вызов проще, чем на кнопку запуска двигателя. Но палец так и остается над экраном.
Это уже не только моя новость. Стоит рассказать Илье, и я расскажу заодно то, что Азалия девять лет скрывала от всех, кроме Влады и Артема. И как бы я ни злился на нее за молчание, поступить сейчас точно так же и решить за нее, кому можно знать правду, будет неправильно.
Тем более я сам пока знаю только часть этой истории. Все остальное мне еще только предстоит узнать.
Экран гаснет и я, подняв голову, утыкаюсь взглядом в одну точку.
Сначала я поговорю с Азалией. Выслушаю все, что она не смогла рассказать сегодня, а уже потом буду решать, кому и что говорить.
Откладываю телефон на пассажирское сиденье и наконец нажимаю кнопку запуска. Двигатель оживает и можно ехать домой. Но вместо этого я сижу, положив руки на руль, и думаю совсем о другом адресе.
Дом Владимира Сергеевича. Федя сейчас там.
Я знаю дорогу, ворота, двор, каждую комнату в этом доме и могу оказаться там довольно быстро.
Увидеть его.
Желание настолько сильное, что я уже переключаю передачу. Но снова останавливаюсь.
Что дальше?
Приеду, позвоню в дверь. Владимир Сергеевич удивится, но впустит. Федя, скорее всего, обрадуется. Спросит, зачем я приехал. А я что ему отвечу?
«Хотел посмотреть на тебя, потому что час назад узнал, что я твой отец»?
Сжав руль, стискиваю зубы.
Нет. Он ничего не знает. Сейчас для Феди я просто Гордей. Друг его семьи, который недавно вернулся в Калининград. Мужик, с которым можно погонять мяч и поговорить о всякой ерунде.
У него есть отец. Артем. От одной мысли о нем челюсть сводит.
Артем знал с самого начала. Он женился на Азалии, прекрасно понимая, чей ребенок у нее будет, записал Федю своим сыном и все эти годы был рядом с ним. А я жил на другом конце света и даже не подозревал, что стал отцом.
Какого черта?
Зачем ему это было нужно?
Почему он согласился?
И почему Азалия согласилась тоже?
Ответов нет.
Есть только лицо Артема за семейным столом. Он разговаривал с Федей, слушал его, задавал вопросы и вел себя рядом с ним совершенно естественно.
Потому что для него это и есть естественно. Он растил Федю девять лет.
Это раздражает настолько, что хочется ударить по рулю, но я только сильнее сжимаю пальцы.
Можно сколько угодно повторять про себя, что Федя мой сын. Только если сейчас меня спросить, что он любит есть на завтрак или какой у него любимый фильм, я не отвечу.
Артем ответит.
Именно он был рядом, когда Федя болел. Наверняка учил его кататься на велосипеде, водил в первый класс, помогал с уроками, покупал подарки, ругал, мирился, забирал откуда-то и отвозил куда-то.
Обычные вещи. Те, которых у меня с Федей никогда не было.
Девять лет невозможно вернуть одним фактом биологического отцовства. И если я сейчас сорвусь к Владимиру Сергеевичу только потому, что мне необходимо увидеть Федю, легче станет исключительно мне. Ему я могу сделать только хуже.
Выключаю передачу, хотя машина так и не тронулась с места.
Домой.
Сегодня нужно ехать домой. Завтра я поговорю с Азалией. А потом мы решим, когда и как рассказать обо всем Феде.
«Мы».
Странно думать о нас с Азалией в таком контексте, но теперь иначе уже не получится. Все, что касается Феди, нам придется решать вместе.
Провожу ладонями по лицу и наконец, переключив передачу и выкрутив руль, выезжаю со двора.
Первый нужный поворот пропускаю минут через десять. Понимаю это только на следующем светофоре и чертыхаюсь себе под нос. Приходится сворачивать и возвращаться, но через несколько минут я снова ухожу не туда.
Сосредоточиться на дороге получается откровенно хреново.
На следующем перекрестке ухожу вправо, хотя нужно было влево.
– Да что за…
Замолкаю на полуслове.
Конечно, можно сколько угодно делать вид, что я веду машину. Но на самом деле последние несколько минут я опять нахожусь в гостиной Азалии.
«Да».
Одно короткое слово, которое она тихо произнесла, но я, наверное, до конца жизни буду помнить, как именно оно прозвучало.
Я злюсь на Азалию настолько, что несколько раз возникает желание развернуться и все-таки вернуться к ней. Мне нужны нормальные ответы, а не несколько фраз, которые она успела сказать перед тем, как попросила меня уйти.
Ей тогда было девятнадцать. Я хорошо помню то утро. Азалия только проснулась, посмотрела на меня и улыбнулась, а потом обняла за шею и потянулась за поцелуем. Я хотел ответить. Черт, еще как хотел. Но вместо этого отстранился, встал с кровати и сказал ей, что мы поторопились и это было ошибкой.
Я специально говорил жестко, потому что боялся оставить ей хоть какую-то надежду. А через время уехал заграницу, уверенный, что поступил правильно.
