Читать книгу: «Заговор против Гитлера. Дело полковника Штауффенберга»

Name: Заговор против Гитлера. Дело полковника Штауффенберга
Author: Курт Финкер
ISBN: 978-5-00269-116-6

Курт Финкер

Шрифт:

Stauffenberg und der 20. Juli 1944 / Kurt Finker (Berlin, 1971)

Печатается по изданию: Финкер К. Заговор 20 июля, 1944 года. Дело полковника Штауффенберга – Москва: Прогресс, 1976.

Предисловие

Книгу Курта Финкера о Клаусе Штауффенберге с полным основанием можно назвать наиболее подробным в исторической литературе ГДР исследованием одного из драматических событий истории Германии – заговора 20 июля 1944 года. В центре этого исследования стоит человек, который взял на себя исполнение замысла заговорщиков – начать путч убийством Гитлера. Граф Клаус фон Штауффенберг, полковник гитлеровского вермахта и начальник штаба армии резерва, в день 20 июля 1944 года принёс в своём портфеле бомбу в ставку фюрера – в картографический барак, где Гитлер проводил свои совещания о положении на фронтах. Бомба взорвалась, убив и ранив несколько человек, но фюрер, как известно, остался жив. Попытка «дворцового переворота» потерпела неудачу.

Но Штауффенберг не только исполнитель самой акции покушения. Он представитель патриотического крыла заговора, которое в убийстве Гитлера видело лишь сигнал для широкого антифашистского переворота в стране. Известная «персонификация» (в лице Штауффенберга) демократических устремлений определённой части заговорщиков не привела автора к неоправданному сужению своей темы. Его книга охватывает большую сумму проблем, связанную с «кризисом верхов» фашистской Германии в целом к концу войны и особенно с ролью демократически настроенных элементов в том пёстром и сложном социально-политическом явлении, каким является заговор 20 июля 1944 года.

I

Автор в заключительной главе пытается определить то новое, что вносит его исследование в уже существующий, поистине огромный объем литературы о заговоре 20 июля 1944 года. Главную свою задачу он видит в том, чтобы показать и проанализировать процесс поляризации общественных сил, участвовавших в заговоре, вокруг двух основных центров: реакционно-консервативного во главе с «гражданским руководителем» заговора Гёрделером и демократическо-патриотического, во главе которого стояли такие деятели как Штауффенберг, Мольтке, Йорк фон Вартенбург и другие. Своего героя Штауффенберга автор рассматривает как ключевую фигуру второго направления в этом процессе поляризации. Думается, что это вполне правомерно по двум причинам: во-первых, Штауффенберг представлял самую активную часть заговорщиков, которая сочетала антифашистские убеждения с конкретными действиями и определённым планом переворота; во-вторых, Штауффенберг по своим убеждениям занимал среди заговорщиков наиболее последовательно-демократические позиции. Вокруг него собирались те силы, которые связывали заговор с широкими задачами антифашистской борьбы.

Но анализом расслоения сил в лагере заговорщиков книга Финкера не ограничивается. Содержание её переросло первоначальный замысел, и в итоге перед нами комплексное исследование «кризиса верхов» фашистской Германии в целом. Некоторые дополнения и критические замечания, которые будут высказаны в данном предисловии, исходят именно из этого «конечного продукта» работы автора. И прежде всего хотелось бы отметить, что для изучения проблемы «кризиса верхов» и заговора 20 июля 1944 года книга Финкера представляет большой интерес.

Заслугой автора является то, что он показывает процессы созревания заговора, размежевания различных сил и становления различных центров во всей их сложности, не упрощая историческую действительность. Оценки его различны и неоднозначны для характеристики многообразных течений в лагере заговорщиков. Такой подход очень важен для оценки любых исторических явлений. Он совершенно необходим при исследовании сложного комплекса проблем, связанных с заговором 20 июля 1944 года, ибо попытка найти единую оценку, которая подходила бы ко всем разноречивым устремлениям и рекомендациям руководителей заговора, могла бы привести лишь к искажению истинной картины заговора. Такие попытки характерны, вместе с тем, для ряда исторических трудов, которые в описании событий, связанных с 20 июля 1944 года, применяют лишь две краски – либо чёрную, либо белую.

Неудивительно поэтому, что книга Финкера во многом полемическая. Ведь девять десятых трудов, издаваемых в ФРГ по истории фашизма, посвящены именно событиям 20 июля 1944 года. В этих трудах западногерманские историки пытаются «модернизировать» историю заговора, приспособить трактовку исторических событий к потребностям той или иной обстановки либо той или иной партии, исторической школы, политической доктрины. Для подобного рода намерений дифференцированный подход к различным группам заговорщиков непригоден. И когда марксистская наука в анализе заговора применяет такой подход, её противники поднимают шум о «необъективности» и попытках «оторвать» прогрессивную часть заговорщиков от основной массы участников заговора. Книга Финкера является убедительным, весомым ответом на эти обвинения. Она свободна от односторонности, характеризуется строго дифференцированным подходом к политическим программам и политическим деятелям, замешанным в заговоре.

При всей широте охвата проблем, связанных с заговором, книга Финкера остаётся всё же биографической – она в основном посвящена полковнику фон Штауффенбергу. Политическая биография – вот тот жанр, к которому относится данное произведение. И конечно, если оценить то новое, что вносит в историческую литературу исследование Финкера, то надо прежде всего отметить вклад его в конкретный исторический анализ событий, связанных со Штауффенбергом, его программой и действиями.

Автор даёт наиболее полное описание взглядов Штауффенберга и – что особенно важно – связи воззрений группы Штауффенберга с потребностями и программой антифашистской борьбы более широких слоёв населения Германии. Автор не теряет критического подхода к некоторым сторонам идейного багажа группы Штауффенберга, хотя – как будет сказано ниже – можно упрекнуть его иногда в недостаточной последовательности в соблюдении такого критического подхода в отношении ранних периодов эволюции взглядов полковника Штауффенберга.

В исторической литературе Штауффенберг иногда изображался как изолированный от реальности мечтатель, который не был связан с антифашистским движением в стране. Однако факты, приводимые Финкером, опровергают эту легенду. На его взгляды оказывали влияние теория и практика антифашистской борьбы, и он был информирован о действиях и программах организаций, которые вели в подполье борьбу против гитлеровского режима. Следовательно, деятельность группы Штауффенберга надо рассматривать также как часть этой антифашистской борьбы.

Далее, книга Финкера содержит во многом новый анализ состава группы Штауффенберга и детальную характеристику главных её участников. Это является ценным подспорьем для любого дальнейшего изучения деятельности группы Штауффенберга, результатом кропотливого исследовательского труда.

В литературе, изданной в Западной Германии, исторические деятели из группы Штауффенберга оставались, как правило, в тени. Мы очень мало знали до выхода книги Финкера о таких людях как Штифф, Линдеман, фон Хефтен, Бертольд фон Штауффенберг (брат полковника Клауса фон Штауффенберга) и др. Этот пробел восполнен исследованием Финкера.

Много дополнительного материала книга Финкера даёт и для раскрытия такого важного аспекта деятельности группы Штауффенберга, как связь её с тылом фашистской Германии. Автор хорошо показывает влияние событий в гитлеровском тылу на эволюцию взглядов Штауффенберга. А как начальник штаба армии резерва, расквартированной на территории самого рейха, Штауффенберг, естественно, был хорошо информирован о настроениях немцев в тылу, знал истинное экономическое положение в стране, наблюдал за истощением её ресурсов, за ухудшением продовольственного снабжения населения и т. д.

Важное достоинство книги Финкера – это раскрытие в ней не только идейной связи с антифашистским движением, но и прямых контактов с антифашистскими организациями, и прежде всего с Коммунистической партией Германии и с движением Национального комитета «Свободная Германия» – организации, созданной на территории Советского Союза немецкими офицерами и солдатами, взятыми в плен Советской Армией. Здесь автору удалось мобилизовать обширный материал, который во многом рисует в новом свете намерения группы Штауффенберга, её контакты с передовыми отрядами антифашистского движения.

Наконец, книга Финкера вносит немало нового и в описание самого хода заговора, акции покушения на Гитлера, действий различных групп заговорщиков. Автор опирается при этом на множество архивных материалов и на беседы с пережившими гитлеровский террор участниками заговора или родственниками руководящих деятелей заговора, казнённых гитлеровцами.

В целом автор создаёт весьма полную и убедительную картину истинных намерений различных групп заговорщиков, расхождений между ними, картину хода событий перед покушением на Гитлера и действий заговорщиков и нацистских властей после неудачи покушения.

Политическая биография – трудный жанр. Трудный хотя бы потому, что очень непросто определить место личности в общем ходе исторических событий даже в том случае, когда мы имеем дело с относительно частным явлением – таким, как заговор против фашистского диктатора. Две опасности особенно подстерегают историка, поставившего перед собой цель написать исследование об определённой исторической личности: с одной стороны, соблазн поставить личность над её временем, оторвать её от исторической реальности и идеализировать её; с другой стороны, переносить критерии той эпохи, к которой относится деятельность данного «героя», на нашу современность, неправильно оценить тем самым опыт и характер данной личности и уроки, которые надо извлечь из её жизни.

Книга Финкера, в основном, сочетает достоинство биографического жанра и общеисторического исследования. Как нам кажется, в этом и причина успеха произведения Финкера, которое в ГДР выдержало два издания и переведено на ряд иностранных языков.

II

Автор исходит из того, что Штауффенберг и его приверженцы составляли особую группу в заговоре, которая объединяла наиболее демократически настроенные слои офицерства в пёстром лагере заговорщиков. Такое выделение кружка, возникшего вокруг Штауффенберга, из общего состава заговорщиков имеет принципиальное значение. Это говорит о том, что Штауффенберг не был «одиночкой», каким его рисуют многие буржуазные историки; что он представлял не только «самого себя», а целое направление в германском оппозиционном офицерстве; что его эволюция характерна для эволюции большой части офицерских кругов, принимавших участие в заговоре; и наконец, что выводы, к которым он пришёл, определяли действия и цели особого крыла заговорщиков.

Автор убедительно доказывает свой тезис, мобилизовав для этого большой материал. И именно такой подход оправдывает интерес к фигуре Штауффенберга, даёт возможность «типизировать» некоторые черты его биографии и его морально-этических и политических взглядов.

Выделение Штауффенберга и его друзей в особую группу требует чёткого «отграничения» её от других групп заговорщиков, ясного представления о том, что объединяло и что разъединяло различные кружки или группы, образовавшиеся в ходе заговора в офицерском корпусе гитлеровского вермахта. Именно об этом хотелось бы напомнить в предисловии в дополнение к тому, что сказано в книге Финкера.

Общим для различных групп оппозиционного офицерства является генезис их идейного и организационного становления и развития. В основе возникновения этих групп лежало разочарование в эффективности гитлеровского военного руководства и в реальности фашистских планов установления европейского и мирового господства германского милитаризма. К этому можно добавить и резко отрицательную реакцию, которую у части офицерства вызвали кровавые методы фашистского господства в захваченных странах и временно оккупированных советских областях, злодеяния гитлеровских карательных частей.

Общим для подавляющего большинства офицеров, примкнувших к концу войны к оппозиции, было непонимание сути фашизма, заражённость национализмом, стремление к созданию «Великой Германии», которая включала бы немало территорий чужих государств. Потребовалось много времени, чтобы угар агрессивного национализма развеялся, и стала ясной неизбежность краха фашистской авантюры. Решающую роль в этом процессе «прозрения» играли поражения гитлеровских войск на советско-германском фронте, крушение мифа о непобедимости германской армии, военная катастрофа, в которую Гитлер вовлёк страну.

Следовательно, эволюция идейных установок оппозиционного офицерства имела вполне «материальную» основу – она не была просто результатом «морального перерождения», «пробуждения совести» и действия прочих внутренних моральных и психологических факторов. Понадобились крупные военные потрясения, миллионы жертв, принесённые фашистскими властителями на алтарь честолюбивых планов установления мирового господства германского монополистического капитала, чтобы часть германского офицерства поняла авантюристичность гитлеровской военной доктрины и аморальность не только методов, но и целей фашистского диктатора.

Таковы были глубинные причины процесса отрезвления и «прозрения», развивавшегося в определённой части германского офицерства в период фашистского господства. Начальная стадия этого процесса протекала в общем одинаково среди разных групп оппозиционных офицеров. Но темпы развития его, глубина и конечные выводы, к которым пришли представители отдельных групп, были различны. Наиболее далеко идущие (и наиболее правильные) уроки из крушения фашистского вермахта и фашистской идеологии среди германского офицерства извлекла группа Штауффенберга. Это отличает её программу и действия от программ и действий других групп. При анализе характера группы Штауффенберга важно разобраться в наиболее существенных чертах, отличающих её взгляды, цели и намерения от установок другого крыла заговора, того, которое мы назвали реакционно-консервативным.

Существенные различия, как нам кажется, затрагивают два важных аспекта воззрений заговорщиков и их программы.

Во внутриполитическом плане – это представление о целях заговора, об оценке долгосрочных намерений заговорщиков после ликвидации господства фашистского диктатора.

Во внешнеполитическом плане – это вопрос об ориентации страны в будущем и о непосредственных акциях на Востоке и Западе с целью ликвидации фашистской авантюры.

В отличие от реакционно-консервативных лидеров заговора типа Гёрделера, Хасселя, Попица, Вицлебена и др., Штауффенберг считал целью заговора не «дворцовый переворот», который не затронул бы существа режима, а установление республиканско-демократического строя в Германии. Один из друзей Штауффенберга, Йорк фон Вартенбург, ясно сформулировал эту цель в разговорах с другими участниками заговора. На допросах в гестапо один из заговорщиков, фон Лендорф, показал следующее: «Йорк заявил мне, что такие люди, как Гёрделер и Попиц, слишком стары и реакционно настроены, чтобы можно было ожидать от них образования авторитетного правительства. По его мнению, необходимо создать значительно более широкую базу, добиться включения (в правительство. – Д. М.) представителей рабочего класса…» Сам Штауффенберг говорил, что следует добиваться «создания поддержанного широкими народными массами нового социального государства».

Группа Штауффенберга совместно с Крайзауским кружком, о котором также подробно говорится в книге Финкера, разработала программу социальноэкономических преобразований, которая предусматривала, в частности, национализацию ключевых отраслей промышленности в Германии, обуздание власти монополистического капитала в стране. Такую далеко идущую социальную программу не выдвигала ни одна из прочих буржуазных оппозиционных партий или групп в фашистской Германии. Именно она создала Штауффенбергу и его группе в буржуазных кругах репутацию «социалиста», хотя, как известно, национализация определённых отраслей промышленности вполне укладывается в рамки буржуазно-демократического строя.

Что касается внешнеполитической программы группы Штауффенберга, то центральный пункт в ней – это полный разрыв с установками на сепаратный мир с Западом, чёткая ориентация на окончание войны на всех фронтах и заключение мира не только с США, Англией и Францией, но и с Советским Союзом. Именно в этом – коренное отличие внешнеполитической программы Штауффенберга от программы ведущих деятелей заговора: Гёрделера, Хасселя и др.

Штауффенберг говорил, что «необходимо использовать каждую возможность вести политические переговоры с Россией, которая является нашим соседом». Он настаивал на том, чтобы были предприняты конкретные шаги для установления контакта с советским правительством.

Более того, установление мира на Востоке Штауффенберг считал первоочередной задачей, ибо хорошо понимал, что на советско-германском фронте решается судьба войны, именно здесь фашистский вермахт потерпел решающие поражения.

Правда, понимание роли Советского Союза в войне пришло далеко не сразу; оно также явилось результатом не абстрактно-теоретических размышлений, а конкретных итогов героической борьбы Советской Армии и советского народа против гитлеровского нашествия, результатом крупнейших поражений, нанесённых фашистским войскам на советско-германском фронте. Тем не менее, следует признать, что именно группа Штауффенберга сумела извлечь из этих поражений правильные уроки.

Все сведения, которыми мы располагаем о взглядах Штауффенберга и его друзей, говорят о том, что противоречия между Штауффенбергом и реакционно-консервативными руководителями заговора неизбежно должны были углубляться и в конечном итоге привести к полному разрыву между ними. Речь идёт, как нам кажется, не просто о разногласиях между различными представителями сравнительно узких кругов заговорщиков, а о споре, который затрагивал гораздо более широкие общественные круги Германии и касался коренных проблем дальнейшего развития страны. В этом – актуальность вопросов, поставленных в книге Финкера, с точки зрения той политической и идеологической борьбы, которая развёртывается в современной Западной Германии. Можно поэтому с полным основанием сказать, что исследование Финкера – не отвлечённый исторический труд, представляющий лишь академический интерес. Оно живо перекликается со многими проблемами нашей современности.

III

Вопрос о причинах возникновения оппозиции Гитлеру в рядах офицерства до сих пор ещё стоит в центре дискуссий, развертывающихся вокруг проблем, связанных с историей заговора 20 июля 1944 года. Главный тезис буржуазной историографии, особенно западногерманской, сводится к тому, что морально-этические соображения играли здесь главную роль. Некоторые реакционно настроенные историки вообще отрицают всякое влияние событий на фронтах на эволюцию взглядов заговорщиков и их действия.

Нельзя, разумеется, отрицать значение морально-этических факторов в процессе созревания заговора и в эволюции позиций той или другой личности по отношению к фашистскому режиму и к гитлеровской войне. Безжалостное истребление населения на оккупированных территориях, массовые расстрелы заложников, бесчеловечное обращение с военнопленными, гестаповские методы истязаний и пыток, одним словом, вся кровавая практика фашистского режима открывали глаза многим из тех, кто первоначально подпадал под влияние демагогической пропаганды гитлеровцев, поверил в то, что нацисты выполняют некую национальную, патриотическую миссию.

Тем не менее, в ряду факторов, определивших отход части офицерства от нацистских доктрин и фашистского руководства, морально-этические соображения занимают второстепенное место. Мы бы сказали, что они явились производными другого процесса – разочарования в достижимости целей, провозглашённых нацистами, в возможности победы, а к концу войны – распространения настроений обречённости и предчувствий или понимания близкой гибели. Главной причиной такой эволюции настроений были поражения, понесённые фашистскими войсками на советско-германском фронте.

Таким образом, показ тесной взаимосвязи развития заговора с событиями на советско-германском фронте чрезвычайно важен для понимания истинных мотивов перехода различных групп офицерства в оппозицию против Гитлера. И в этом отношении, как нам кажется, книга Финкера нуждается в некотором дополнении.

Дело в том, что до первых поражений гитлеровской армии на Востоке «оппозиционность» даже таких патриотически настроенных офицеров, как Штауффенберг, носила весьма отвлечённый характер. Впрочем, об этом пишет и сам Финкер, указывая на то, что только в 1941–42 гг. у Штауффенберга произошёл перелом по отношению к гитлеровской войне. До этого он просто стремился выполнять свой «долг солдата» в соответствии с прусско-милитаристской традицией, которая не во всём совпадала с требованиями нацистского руководства.

Первые признаки активизации оппозиции против Гитлера в смысле её организационного оформления и формулировки общих задач борьбы против фашистского диктатора появились после поражения германской армии под Москвой зимой 1941 года. И не случайно ядром оппозиции на данном этапе стала группа офицеров, действовавших на Центральном фронте в штабе фельдмаршала Бока, а после его увольнения с этого поста – фельдмаршала Клюге. Здесь собрались близкие друзья Штауффенберга, участники его группы: генерал-майор Хеннинг фон Тресков, граф фон Лендорф и другие.

Дальнейшая эволюция заговора также связана с событиями на советско-германском фронте. Решающую роль в превращении оппозиции в организованный заговор сыграла военная катастрофа фашистского вермахта под Сталинградом. Она ярко обозначила грядущий крах всей гитлеровской военной авантюры, и с тех пор мысль об убийстве Гитлера окончательно овладела умами части офицеров.

В подготовке заговора после Сталинградской битвы можно достаточно отчётливо различить три этапа, соответствующие основным вехам разгрома фашистской армии на советско-германском фронте.

Первый этап – от поражения фашистских войск под Сталинградом до Курской битвы в июне 1943 года, в которой гитлеровскому вермахту был нанесён ещё один сокрушительный удар. На этом этапе был создан руководящий центр заговора, начата разработка программы и сделаны первые намётки состава будущего правительства. К этому же времени относится серия попыток покушения на Гитлера.

Второй этап – это период от Курской битвы до весеннего наступления Советской Армии 1944 года, приведшего к массовому изгнанию гитлеровских армий с советской территории. Он характеризуется разработкой и принятием плана действий, получившего наименование «плана Валькирии», и определением состава правительства, которое должно было сменить правительство Гитлера. В это же время были составлены основные программные документы заговорщиков, которые должны были быть обнародованы после убийства Гитлера. Это означало, что заговор окончательно оформился не только в организационном плане, но получил определённую политическую платформу.

Наконец на третьем этапе, завершившемся покушением на Гитлера, были закончены все технические приготовления к его осуществлению, определены непосредственные исполнители этого замысла, разработан детальный план последующих действий.

В центре всей этой организационной и идеологической работы стоял полковник фон Штауффенберг. Он был, по выражению одного из заговорщиков, «мотором» заговора, подлинным его организатором, хотя его собственные замыслы и планы нашли лишь очень бледное отражение в официальных документах заговорщиков, которые представляли собой компромисс между различными группами в их лагере, причём компромисс, в котором реакционно-консервативные элементы явно одержали верх над демократическими.

В целом автор книги без предвзятости рисует образ Штауффенберга, отмечая, что к заговору против Гитлера и «нарушению присяги» его привёл долгий путь сомнений, разочарований и в конечном итоге искреннего возмущения безответственными действиями фашистского военного руководства и ненависти к кровавым методам гитлеровского режима. Тем не менее, в описании ранних стадий развития мировоззрения героя не всегда, по нашему мнению, правильно расставлены акценты.

Можно, конечно, восхищаться профессиональными навыками и качествами офицера даже тогда, когда речь идёт о буржуазных армиях или о событиях военной истории капиталистических стран. Но гитлеровский вермахт был армией особого свойства. В нём всё было подчинено целям подготовки к фашистской агрессии, и офицер, который безоговорочно до определённого времени поддерживал эти цели, несёт ответственность за воспитание солдат именно в таком духе. Вряд ли его рвение и то, что он получал поощрения от начальства, заслуживают особой похвалы.

Штауффенберг воспитывался как офицер в гитлеровское время. Он окончил военную академию в 1936 году, затем участвовал во всех гитлеровских походах, где и проявились его офицерские качества. В ряде мест своей книги автор с большой похвалой отзывается об этих профессиональных качествах. «Он просто излучал доверие», – цитирует автор свидетельство другого офицера – товарища Штауффенберга – и рассказывает, что даже «генералы, когда им приходилось иметь дело в генеральном штабе, стремились побеседовать с ним». В другом месте автор, говоря об участии Штауффенберга в походе против Франции, отмечает, что он критически относился к действиям германских властей после разгрома Франции. «Ему же, – пишет далее Финкер, – грезилось примирение с нею после войны».

О каком же «примирении» с Францией могла быть речь «после войны», то есть после того, как страна была растоптана фашистскими оккупантами? Стоит ли хвалить Штауффенберга за «доверие», которое он излучал, выполняя, по-видимому, особенно ретиво приказы фашистских военачальников? Можно ли назвать доблестью тот факт, что эти военачальники так жаждали беседовать с ним?

Подобные вопросы невольно могут возникнуть при чтении таких мест в разделах книги, касающихся военной карьеры Штауффенберга. Тут, по-видимому, яснее можно было выразить отношение автора к фашистскому вермахту в пору подготовки его к агрессии и начального периода войны.

Военная оппозиция против Гитлера была очень разнородной. Финкер, как уже отмечалось выше, дифференцированно подходит к различным группам заговорщиков, отмечая их принадлежность к различным направлениям в лагере заговорщиков.

Но иногда всё же он склонен причислить к заговорщикам таких деятелей, которые к истинной оппозиции против Гитлера никакого отношения не имели. Это, в частности, касается начальника военно-экономического отдела ОКВ (верховного главнокомандования вермахта) генерала Томаса. Он действительно направил руководству нацистской партии несколько меморандумов, в которых высказывал «крамольные» мысли об экономическом положении страны и пророчествовал, что Германия может потерпеть крушение, если не будет найден выход из создавшейся обстановки. Но на этом основании включать его в список противников фашистского фюрера вряд ли оправданно.

То же самое можно сказать и о преемнике Канариса на посту начальника «абвера» (фашистской военной разведки) полковнике Ганзене. Он был связан с некоторыми кругами заговорщиков, но всегда верой и правдой служил фашизму и непосредственно в заговоре участия не принимал. На наш взгляд, можно было и более определённо отделить от лагеря оппозиции против Гитлера бывшего начальника его генерального штаба Франца Гальдера. У него были заслуги скорее перед Гитлером, чем перед его противником.

Задача предисловия – не только обратить внимание читателя на позитивные стороны труда, но попытаться дать некоторые сведения, которые могли бы дополнить картину, нарисованную автором книги. Высказанные здесь замечания преследовали именно эту цель. Книга Финкера – не только ценное исследование, но и интересное публицистическое произведение. Она представляет собой заметный вклад в изучение одной из важных сторон истории фашизма – вызревания «кризиса верхов» фашистской империи к концу второй мировой войны и оппозиции против Гитлера в фашистском вермахте. Исследование Финкера значительно дополнит литературу по этим проблемам, изданную на русском языке.

Книга Финкера нашла уже широкий круг читателей в ГДР и в некоторых других странах. Она, несомненно, будет встречена с большим интересом и советским читателем.

Доктор исторических наук,

профессор Д. Мельников

Предисловие ко второму немецкому изданию

Название настоящей книги «Штауффенберг и заговор 20 июля 1944 г.» определяет рамки рассматриваемого в ней предмета. Моей задачей являлась в первую очередь разработка биографии графа Штауффенберга. Вместе с тем, желая раскрыть побудительные причины действий этого офицера-патриота, я стремился продолжить изучение событий заговора в свете прогрессивной исторической науки.

Я настоятельно подчёркиваю ограничение темы моей книги именно этими рамками потому, что сам жанр биографии, монографического исследования не даёт возможности подробно осветить движущие силы, в конечном счёте определявшие ход исторического процесса в данный период, и позволяет наметить лишь основные линии и тенденции. Укажу, что в основу книги и детального изучения темы положены принципиальные положения «Истории германского рабочего движения»¹. На базе и при помощи научных методов этого исторического труда я предпринял попытку тщательно изучить тот эпизод истории Германии фашистского периода, который у одних вызывает эмоциональное одобрение, а у других – осуждение, и в силу своего драматизма нашёл отражение даже в художественном творчестве. Его трагичность и созданные вокруг него легенды используются буржуазными кругами, не способными или не желающими видеть подлинное антифашистское Сопротивление, в целях замалчивания той полной жертв последовательной борьбы, которую вело против гитлеровского фашизма германское рабочее движение.

Написать биографию Штауффенберга – значит поэтому прежде всего воздать должное немецким антифашистам: представителям рабочего класса, которые с самого первого часа фашистской диктатуры выступали против неё, которые в самые мрачные времена оставались верны своему делу, и которые после решающей битвы на Волге последовательно, безоговорочно и твёрдо помогали довести борьбу до победного конца, видя перед собой великую цель – новую, демократическую, социалистическую Германию.

Только рассматривая деятельность Штауффенберга и заговор 20 июля в данной взаимосвязи, в контексте политических и идейных битв рабочего движения, можно по справедливости оценить значение антифашистской борьбы рабочего класса, а тем самым и ясно показать своеобразие деяний самого Штауффенберга и поступков его друзей.

После выхода в свет первого издания книги, которое быстро разошлось, я получил множество написанных в подобном духе откликов как историков-специалистов, так и интересующихся историей читателей. Эти высказывания не только говорят о большом интересе к рассматриваемому предмету, но и содержат критические указания, замечания и дополнения, которые оказали мне значительную помощь при подготовке второго издания. Это относится также к тем материалам, которые были предоставлены мне участниками событий 20 августа 1944 г. За прошедшее время я имел возможность лично беседовать с некоторыми родственниками казнённых нацистами участников заговора, что помогло мне ещё более уточнить картину событий.

Всё это привело к необходимости, готовя книгу ко второму изданию, подвергнуть её основательной переработке и дополнению. Изменения, относящиеся к её концепции, а также уточнения имеются в каждой главе; кроме того, повсюду расширен фактический материал.

В ряде откликов на книгу высказывалось критическое замечание, что в первом издании изложение биографии Штауффенберга слишком концентрировалось на самом 20 июля, и создавалось впечатление, будто его действия были уже задолго до того предопределены. Разумеется, такая трактовка никогда не входила в мои намерения. Поэтому вся работа была подвергнута критическому пересмотру, что и вызвало необходимые коррективы.

Второе существенное замечание касалось отношения героя книги к окружавшим его социальным условиям, то есть коренной проблемы при разработке биографии исторических личностей. Для историка-марксиста вопрос этот теоретически решён, но на практике необходим конкретно-творческий подход в каждом отдельном случае и самостоятельный ответ на те многие частные вопросы, которые ставит перед ним такая работа. При переработке книги особое внимание было обращено на то, чтобы отчётливее показать те влияния, которые испытывал на себе Штауффенберг и которые определяли его развитие. Граф Штауффенберг принадлежал к господствующему классу и по своему происхождению и развитию отнюдь не был предназначен содействовать историческому прогрессу. К нему в особенности относится сказанное Карлом Марксом в «Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта»: «Люди сами делают свою историю, но они делают её не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не они сами выработали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого. Традиции всех мёртвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых»². Я пытался как можно чётче выявить влияние окружающих общественных условий и путь развития Штауффенберга от аристократа до прогрессивного патриота, чтобы показать, насколько ему удалось идейно преодолеть воспринятое от прошлого и встать на новые позиции.

Создание исторической биографии – дело сложное; при рассмотрении же данного объекта научного изучения трудности по уже указанным причинам возрастают в ещё большей степени. Восхищение, как и критика, «в равной мере и то и другое», необходимы для хорошей биографии, отмечал Франц Меринг в предисловии к своему знаменитому жизнеописанию Карла Маркса³, которое служит образцом для марксистской биографической историографии. Чем сложнее предмет описания, тем сильнее должно быть стремление автора не отдавать восхищению приоритет перед критикой, перед соблюдением историком разумной дистанции. Поэтому я согласен со всеми критиками моей работы, которые указали на необходимость соблюдения этого соотношения и предостерегли меня от героизации.

И ещё одному следует поучиться у Франца Меринга: «История – всегда одновременно и искусство и наука, и это в особенности применимо к жизнеописаниям»⁴. Насколько удалось автору соблюсти эти высокие требования, пусть судит сам читатель.

Курт Финкер

Потсдам, март 1970 г.

Глава I
Юность и военная карьера
1907–1933 гг.

Родительский дом. Школа. Среда

«20 июля повергло меня в состояние шока, но не пробудило во мне никаких надежд. В концлагере Дахау мы сразу же узнали о происшедших событиях, и очень скоро нам стало ясно, что предпринятая попытка покушения наверняка не вызовет изменения к лучшему… Тогда я ещё был убеждён, что, находись я в тот момент на свободе, несомненно, принял бы участие в этой акции, в которой участвовали или же, как я полагал, должны были участвовать мои близкие друзья, а также братья фон Хефтен. Ныне моё духовное развитие заставляет меня считать такое своё участие невозможным»⁵.

Эти слова из письма пастора Мартина Нимёллера, написанного в январе 1967 г., достаточно ясно освещают ту противоречивую, сложную ситуацию, в которой находился тогда, в 1944 г., не только немецкий народ в целом, но и каждый немец в отдельности. Группа политиков и офицеров поднялась против гитлеровской тирании. И хотя восстание это было через несколько часов подавлено, оставался в силе вопрос: кем были эти политики и офицеры? Какие цели они ставили перед собой? Кто поддерживал их? Служил ли тот путь, которым они хотели пойти, действительно выходом из национальной катастрофы, началом которой явилось установление нацистского режима?

В центре событий того июля 1944 г. стоял молодой офицер генерального штаба, который дотоле был известен только в кругу своих друзей и военных. Звали его полковник службы генерального штаба граф Клаус Шенк фон Штауффенберг.

Когда обнаруженные после войны документальные источники позволили вскрыть закулисные причины заговора 20 июля 1944 г., оценка этого события стала вскоре пробным камнем оценки многих коренных вопросов германской истории новейшего времени.

Глубокую, основанную на всестороннем анализе источников характеристику заговора и его видных представителей даёт «История германского рабочего движения». В ней говорится:

«Группа Гёрделера хотела заменить гитлеровское правительство доверенными лицами монополистического капитала и милитаристов, не слишком сильно скомпрометированными гитлеровским фашизмом… Тем самым внутри- и внешнеполитические планы группы Гёрделера воплощали собою лишь другой вариант антинациональной политики германского монополистического капитала. Они не указывали немецкому народу выхода, не давали решения жизненных национальных вопросов»⁶.

Вместе с тем в «Истории германского рабочего движения» подчёркивается, что в заговоре участвовали «патриоты из кругов офицерства и буржуазии», отвергавшие реакционную концепцию группы Гёрделера⁷. «Прогрессивные силы заговора, – говорится далее, – осуществляли свою деятельность в группе, сложившейся вокруг Штауффенберга. В ней объединились разумные и отважные люди, не испытывавшие панического страха перед народом и не питавшие иллюзий в отношении империалистических западных держав»⁸.

Эта высокая оценка человека, который вместе со своими друзьями попытался устранить Гитлера и уничтожить преступный нацистский режим, даёт нам основание более подробно осветить его жизненный путь и в большей степени отдать должное его деятельности и борьбе, чем это имело место во всех вышедших до сих пор работах о 20 июля 1944 г.

Граф Клаус Филипп Мария Шенк фон Штауффенберг родился 15 ноября 1907 г. в Еттингене (Бавария) и был третьим сыном графа Альфреда Шенка фон Штауффенберга. Детство и юность его прошли под знаком огромных общественных потрясений и событий всемирно-исторического значения⁹.

Первая мировая война 1914–1918 гг., носившая империалистический характер, глубочайшим образом всколыхнула народы воюющих стран и вызвала крайнее обострение всех антагонистических противоречий империализма. Великая Октябрьская социалистическая революция 1917 г. в России открыла новую эпоху в истории человечества и явилась первым шагом на пути к победе социализма во всемирном масштабе. На одной шестой части земного шара рабочий класс сверг капитализм и победоносно отстоял свою власть от всех внутренних и внешних врагов. Таким образом, полностью развернулся общий кризис капитализма, проявившийся в связи с Первой мировой войной. Неудержимо шёл процесс прогрессирующего распада капитализма и ослабления его внутренних сил. Ноябрьская революция 1918 г. в Германии ликвидировала монархический строй, положила конец бойне народов и привела к образованию буржуазно-парламентской Веймарской республики. В ожесточённых и кровопролитных боях немецкие рабочие отражали натиск наступающей контрреволюции, сопротивлялись стремлению переложить на их плечи бремя войны и послевоенного периода. В огне Ноябрьской революции родилась Коммунистическая партия Германии – та партия, которая необходима рабочему классу для его победы. Уроком Ноябрьской революции явилось то, что «мир, свобода и прогресс могут быть обеспечены немецкому народу только тогда, когда руководство немецкой нацией перейдёт к рабочему классу и он осуществит свою историческую миссию», что свою историческую задачу он сможет выполнить только в том случае, «если во главе его стоит сплочённая революционная боевая партия, последовательно и творчески руководствующаяся учением марксизма-ленинизма»¹⁰.

Эти положения дают ту историческую мерку, с которой следует подходить к оценке исторических движений и личностей того времени.

Граф Клаус фон Штауффенберг происходил из старинного аристократического рода, генеалогическое древо которого можно проследить вплоть до 1262 г. Род этот имел свои многочисленные ветви в Верхней Франконии, Вюртемберге и Баварии.

В своё время Штауффенберги являлись церковными князьями – епископами Бамберга и Констанцы (на Боденском озере. – Перев.), а также входили в баварские государственные советы. Баварский король Людвиг II в 1874 г. пожаловал прадеду Клауса барону Францу Людвигу фон Штауффенбергу графский титул. Отсюда и пошли баронская и графская ветви этого рода.

Клаус был на два года моложе своих братьев-близнецов Бертольда и Александра. Отец до самой Ноябрьской революции служил обер-гофмаршалом при дворе вюртембергского короля Вильгельма II. Убеждённый католик и монархист, консервативный по своему мировоззрению, противник буржуазно-демократической республики, он был, однако, человеком широким и энергичным во всём, что касалось вопросов практической жизни. По словам современника, он был наделён талантом подлинной представительности в организации дворцового церемониала и празднеств, а также во всех связанных с этим практических жизненных вопросах, далёк от эмоционального взгляда на вещи, который сам он бичевал с почти благожелательным сарказмом. Вместе с тем старый граф был «универсально одарённым любителем-ремесленником, умевшим мастерить, клеить обои, делать электропроводку и ремонтировать мебель; он собственноручно выпалывал сорняки на дорожках любовно лелеемого сада в своём лёйтлингенском поместье, выращивал розы, прививал фруктовые деревья и даже, несмотря на неподходящий климат Шварцвальда, снимал урожай артишоков»¹¹. Восхищение, которое питали его сыновья к Гёльдерлину¹², он охлаждал трезвой репликой, мол, «он не понимает, что находят нынче в этом поэте, которого и при жизни ни один человек не знал, не говоря уж о том, чтобы читать»¹³.

Мать – графиня Каролина, урождённая графиня Юкскюлль-Гилленбанд, приходилась правнучкой Гнейзенау ¹⁴. Служа в течение многих лет придворной дамой вюртембергской королевы, она, когда это позволяли обычные обязанности, отдыхала в мире поэзии. От неё унаследовали сыновья свой художественный дар. «Наряду с тем, к чему её обязывали положение и должность супруга, она прежде всего и во все времена оставалась матерью своих детей. Она верила в них даже тогда, когда порой не понимала их интересов. Будучи по своему вероисповеданию протестанткой, она тем не менее весьма благожелательно относилась к их религиозному католическому воспитанию. Она не избегала бесед с учителями и друзьями, посетила в Гейдельберге Стефана Георге ¹⁵, чтобы лично обрести успокоительную ясность насчёт связей его кружка, читала книги, привлекавшие её сыновей в годы их бурного духовного развития, и с королевским достоинством и предельным пониманием, без звука жалобы на устах восприняла 20 июля со всеми столь печальными для неё событиями, оставшись верна своим сыновьям», – вспоминает один из буржуазных современников, школьный друг братьев Штауффенберг¹⁶.

Поскольку граф должен был исполнять обязанности при дворе, семья жила по большей части в Штутгарте, где братья Штауффенберг посещали гимназию Эберхарда Людвига. Трое братьев поддерживали между собой сердечные отношения, особенно тесными были они между Клаусом и Бертольдом¹⁷.

Старый замок, сообщает Теодор Пфицер, был «настоящим отчим домом для мальчуганов Штауффенберг. Здесь, на его широких галереях, на огромной парадной лестнице, в таинственных уголках и покоях они играли в разбойников и в войну, гоняли по коридорам на детской педальной тележке, не останавливаясь в своих забавах и перед дверями салона графини; здесь однажды шестилетний Клаус ножницами обкорнал фалды фрака у лакея, недвижно застывшего у парадной двери»¹⁸.

Штутгарт, столь живописно лежащий со своим старым городом в долине Неккара, окружённый виноградниками и поросшими лесом холмами, вызывал разнообразные чувства не только своей дворцовой жизнью, но и своей архитектурой, своими культурными достопримечательностями, а также не в последнюю очередь своей процветающей промышленностью.

Но детство и отрочество Клауса фон Штауффенберга было временем кризиса старого общественного строя и его идеологии¹⁹, временем суровых потрясений. Какое же влияние оказали на духовное формирование подраставшего юноши отчий дом, школа и общественная среда? Клаус фон Штауффенберг провёл беззаботное детство. Он и его братья росли, не зная материальной нужды, окружённые заботами матери, уважаемые как привилегированные представители высшего общества, опекаемые и обслуживаемые прислугой, используя все возможности для развития своих многогранных способностей. И никто из них – а меньше всего сам Клаус – не сомневался в том, что они со временем займут принадлежащее им, как они считали, по праву место в существующей системе.

В ноябре 1918 г., когда революция смела кайзеровский и королевские троны, Клаусу исполнилось 11 лет; его братьям было по тринадцать. Школьный товарищ братьев Штауффенберг Теодор Пфицер писал об их настроениях в то время: «Мы, тогда тринадцати- и двенадцатилетние, просто поверить не могли, чтобы германский рейх рухнул, а короли отреклись от престола. Ведь на дворце Вильгельма (вюртембергского короля. – Перев.) всё ещё развевались королевские штандарты, на Западе, несмотря на ошеломляющие известия, германские войска всё ещё выдерживали натиск противника, а старый строй всё ещё казался незыблемым – пришедшие в движение силы пока давали о себе знать лишь отдалённым громыханием грома»²⁰.

Революционные события принесли некоторые изменения в положение семьи Штауффенберг, но существенного влияния на стиль их жизни не оказали. Поскольку короля вюртембергского свергли, не было больше нужды и в обер-гофмаршале. Однако старый граф фон Штауффенберг стал генеральным уполномоченным свергнутого короля и председателем дворцовой палаты; в качестве такового он представлял перед Веймарской республикой интересы бывшей королевской династии Вюртемберга. Своё крайне монархическое мировоззрение он продемонстрировал тем, что отныне прекратил посещать бывший дворцовый театр, с придворных лож которого были сняты орлы. Многокомнатную квартиру в Старом замке пришлось оставить. Но казённая квартира герцогского казначейства на штутгартской Егерштрассе была всё же достаточно просторна и не очень стесняла семью. Кроме того, она владела, как и прежде, своим замком в Лёйтлингене. Бывшая королева, которая наедине была с графиней Каролиной на «ты», являлась частой гостьей в доме Штауффенбергов в Штутгарте или Лёйтлингене. Здесь ей оказывались все почести, словно никакой революции и не бывало.

Учитывая всё это, следовало бы полагать, что молодой граф фон Штауффенберг рос исключительно в аристократической консервативной среде, упорно ожидающей возврата монархии, далёкой от реальности, враждебно настроенной по отношению к буржуазно-демократическим тенденциям и процессам. Однако это верно лишь отчасти. Разумеется, консерватизм и монархические взгляды господствовали в доме Штауффенбергов. Но всё же родители проявляли достаточную терпимость, чтобы не навязывать подрастающим сыновьям своё собственное мировоззрение. В доме Штауффенбергов давал себя знать определённый бужуазно-либеральный дух, по крайней мере в том смысле, что сыновьям не запрещалось знакомство с различными идейными течениями и движениями того времени.

В школьные годы Клаус и Бертольд фон Штауффенберг примкнули к буржуазному юношескому движению «Новые следопыты». Оно выделилось из бойскаутского движения довоенного времени, распавшегося после войны на несколько групп, и под руководством Регенсбургского кружка провело реформы, которые должны облегчить его сближение с движением «Перелётные птицы». В определённой мере в эти организации проник буржуазно-демократический дух. Туристские походы, беседы, чтение вслух у лагерного костра и другие соответствующие общим духовным интересам впечатления в значительной мере заменили распространённые в довоенное время милитаристские нравы, а также военные игры. Политические изменения в духе событий 1918 г. и их последствий оказывали влияние и на часть буржуазного юношеского движения. Руководители союза «Новых следопытов» так формулировали его мировоззрение: «Глубокая взволнованность космическо-религиозным смыслом всего сущего и происходящего, смирение перед непостижимостью судьбы, дарующей народу или отнимающей у него присущие его характеру и природе новые формы жизни»²¹.

Подобная идеология была призвана отвечать мироощущению той части молодёжи, которая пережила «смутное время» революции и послевоенных классовых битв, так и не поняв их сути. Штауффенберг и его друзья поначалу не питали добрых чувств к Веймарской республике и её лидерам. «Слишком уж много обрушилось на нас сразу», – писал Теодор Пфицер²². Поэтому не удивительно, что эта молодёжь пасовала перед «непостижимостью судьбы», искала выхода «в космическо-религиозном смысле всего сущего», и притом всё сильнее – зачастую не сознавая и не желая того – втягивалась в водоворот милитаристско-националистических течений.

По свидетельству графини Нины фон Штауффенберг, приверженность Клауса к юношескому движению была очень сильна, ведь всё, что он делал, он делал со страстью. «Мы, – вспоминает Теодор Пфицер, – отправлялись в горы и леса нашего родного края, метали копья, читали вслух у огня перед палаткой «Звезду союз» (стихотворение Стефана Георге. – К. Ф.), пели ландскнехтские песни. На рождественские праздники в декабре 1922 г. мы украсили на свой лад унылый школьный зал и под сенью зажжённой ёлки наряду со словами надежды, веры и любви из «Коринфских посланий» ²³ декламировали стихи Гёльдерлина, а потом, вставши в круг и взявшись за руки, пели вместе с нашими учителями»²⁴.

Участие Клауса в юношеском движении вызвало недовольство у отца, который в силу своего консерватизма и вместе с тем практицизма воспринимал его скептически и высмеивал увлечение сына мистикой.

Для того духа, который царил в семье Штауффенберг, характерен следующий эпизод. Хотя отец и относился отрицательно к общению своих сыновей с «молодёжными фюрерами», братья однажды пригласили одного из них к себе. Несмотря на всю свою неприязнь, старый барин позаботился, чтобы нежеланного гостя приняли в его доме с таким же радушием, как и других.

Клаусу фон Штауффенбергу были присущи чувство внутренней связи с природой и большая любовь к родному краю. Он часто бродил с друзьями по долинам и холмам Швабской Юры, по её лесам, задумчиво лежал у бивачных костров. Надо отметить, что Клаус свободно владел местным диалектом²⁵.

Каникулы юные Штауффенберги проводили по большей части в Лёйтлингене – деревне, расположенной в юго-западной части Швабской Юры, у подножия Балингера и около гор Хёйберга. «Усадьба представляет собой скромный загородный дом, построенный в середине XIX в. на месте укреплённого замка, о прежнем существовании которого всё ещё напоминают крепостные стены с четырьмя небольшими угловыми башнями. Весьма безыскусный как снаружи, так и внутри, дом был окружён природой, сочетающей суровость скалистых гор с умиротворяющим покоем долин…»²⁶. Юный Клаус занимал в восточной башне комнату с походной койкой, столом и стулом; единственным убранством служили в ней книги и картины.

Отсюда он частенько один или с друзьями отправлялся бродить по горам и долам Швабской Юры. Теодор Пфицер вспоминает об одной такой прогулке вместе с Клаусом к горному ущелью – «его любимому месту на высоко вздымающейся вверх скале, обрамленной зеленью буковых лесов; отсюда взору открываются живописные тихие долины. Мы беседовали о будущем, о мучительном становлении новой Германии, о задачах государства, о возможности нашей деятельности в нём, о профессиональных желаниях и надеждах. Ни он, ни я не знали тогда, каким же должен быть наш путь»²⁷.

Очень ярко проявлялись у Клауса унаследованные от матери и поощрявшиеся ею склонности к художественному творчеству. Одно время он намеревался учиться архитектурному делу. Вместе с тем охотно музицировал – играл на виолончели, временами выказывая даже склонность стать музыкантом, но отказался от этого плана, когда понял, что настоящего мастерства ему не достигнуть. Частое посещение концертных залов и театров, а также участие в школьных концертах и спектаклях – таковы ещё некоторые черты Клауса фон Штауффенберга в годы юности.

Родители заботились о том, чтобы сыновья воспитывались в духе римско-католического вероисповедания. Клаус фон Штауффенберг признавал, что он верующий католик, хотя сам, как и его брат Бертольд, не принадлежал к числу прихожан, регулярно посещавших церковь²⁸. Как рассказывает его вдова, он оставлял за собой свободу совести и в этой области. Религию Клаус рассматривал как гуманистический институт, как хранительницу государства и морали и считал её важной для воспитания детей. «Происходя из семьи, давшей князей-епископов, он чувствовал себя в высокой степени обязанным церкви. Именно в конце жизни в нём заметнее проступили христианские черты. Я имею основание полагать, что именно под конец своих дней он исповедался и принял святое причастие. Он заменил крёстного отца при конфирмации старшего сына. Решения его базировались на христианских принципах»²⁹.

Братья Штауффенберг учились в гимназии Эберхарда Людвига, которая имела за собой вековую традицию, и преподавание в которой носило гуманистический характер. Эта буржуазная гимназия, зиждившаяся на фундаменте «античности, христианства и гуманизма», была известна своим высоким духовным уровнем. Оттуда вышло много видных теологов, офицеров, учёных, деятелей искусства, получивших основы образования и воспитания³⁰. В речи перед её учащимися в январе 1959 г. Александр фон Штауффенберг сказал, что «здесь в немалой степени были заложены духовные основы нашего бытия»³¹.

Д-р Эберхард Целлер, закончивший гимназию двумя годами позже Клауса фон Штауффенберга, так рисует характерную для первых послевоенных лет атмосферу, которая царила среди буржуазной молодёжи в Штутгарте: «Выставка нового немецкого искусства, устроенная в 1924 г. в Штутгарте и привлёкшая к себе всеобщее внимание, открыла перед молодёжью дотоле почти неведомые возможности; новая музыка, зачастую революционная по своей тональности, манила или ужасала её; искусство романского стиля и архаическая скульптура древних греков изучались и воспринимались с жадностью; экскурсы в этнографию, предпринимавшиеся в форме докладов, читавшихся в Линден-музее, обращали взор слушателей в далёкие, высокоразвитые или примитивные культуры – скажем, такие, как Перу, Бали, Тибета; беседы о Клагесе или Шпенглере, Лоеланде и Кейзерлинге, о Мэри Вигмэн и Достоевском, о Рудольфе Штайнере и вальдорфской школе пленяли уже шестнадцатилетних; они читали Томаса Манна, Стефана Цвейга и Рильке или же находили свой духовный приют у Гофмансталя, у Георге. Союзы молодёжного движения – зачастую конкурируя между собой – вербовали себе членов и наряду со школой сознательно культивировали свойственную им форму. Многообразие нового уравновешивалось для нас – хотя нередко мы этого не замечали или не желали – школой на Хольцгартенштрассе. Здесь античность и классицизм всё ещё давали нам твёрдую почву под ногами…»³².

Приведём снова воспоминания Теодора Пфицера, учившегося в одном классе с Бертольдом и Александром: «Мы читали «Жертвоприношение» Биндинга и «Пчёлку Майю» Бонзельса, содержание которых нам однажды рассказал Бертольд ясной летней ночью у догорающего костра перед скалистым входом в пещеру Шиллера высоко над долиной Эрмса вблизи Ураха. Читали мы и «Пруссачество и социализм» Освальда Шпенглера, а также его морфологические рассуждения о закате Запада, «Дух готики» Карла Шеффлера, «Толкование доисторического искусства» Вильгельма Воррингера. Но мы уже и тогда… нашли путь к Гёте и Гёльдерлину… Этот широкий круг вопросов и интересов находил отражение и в тех беседах, которые происходили в доме Штауффенбергов. В часы вечернего чая двери зала и салона графини были гостеприимно распахнуты; здесь мы исповедовались в томивших нас школьных заботах и опасениях, обсуждали новые книги, спорили о политике. А на столе между чашками, печеньем и поджаренными хлебцами лежали журналы и издания, являвшиеся драгоценностью для библиофила. За домом вверх поднимался сад, переходивший в виноградник; на его ступенях мы часто сидели с книгами или беседовали, а под нами в летнем мареве расстилался Штутгарт, и вокруг, несмотря на близость главного вокзала, царила почти сельская тишина»³³.

В этом мире, отнюдь не выходившем за пределы буржуазного мышления, жил и учился школьник Клаус Штауффенберг. Целлер вспоминает, что он выделялся из гимназической массы: «В отличие от двух своих старших физически более крепких братьев Клаус Штауффенберг был телосложения скорее хрупкого и долгое время не посещал школу. В нашей детской памяти он запечатлелся как юноша совершенно артистического жизнерадостного склада характера, со спадающей на лоб прядью мягких волос, особенно когда на вечерах камерной музыки играл на виолончели. Но мы знали и то, что, будучи хорошим лыжником, он ходил по родным горам и зачастую приводил спутников в изумление своим отчаянно смелым скоростным спуском. Мы полностью разделяли его чувства, когда в школьной постановке «Вильгельма Телля» он с подъёмом произносил слова о свободе, столь созвучные нашему юношескому порыву… Если соученики предсказывали Бертольду дипломатическую карьеру, то Клауса Штауффенберга они представляли себе в будущем только как человека творческой профессии»³⁴.

Финансовых забот семья Штауффенберг, как и прежде, не знала. Хотя и претерпевшая изменения после 1918 г., но всё ещё доходная должность старого графа обеспечивала материальное благосостояние, позволявшее ему дать сыновьям всестороннее образование. Когда Клаусу из-за болезни пришлось покинуть школу, он продолжал учёбу в Лёйтлингене у домашних учителей.

5 марта 1926 г. – тремя годами позже своих братьев – Клаус фон Штауффенберг сдал выпускные экзамены с общей оценкой «удовлетворительно». Отметки по отдельным предметам были таковы: письменное сочинение, история немецкой литературы, введение в философию, естествознание, латынь – «удовлетворительно», французский, история и география, математика – «хорошо»³⁵. Но даже при том, что оценки эти в рамках всего класса были вполне хороши³⁶, они отнюдь не говорили о действительных способностях Клауса. По болезни ему пришлось сдавать экзамены экстерном.

В 1923 г. братья Штауффенберг познакомились со Стефаном Георге и вошли в его кружок. До конца его жизни они сохраняли преклонение перед «мастером»³⁷, многие стихотворения Клаус знал наизусть; он старался как можно чаще бывать в кругу Георге. Но когда в 1926 г. Клаус вступил в рейхсвер, эти связи продолжали внешне выражаться лишь в эпизодических посещениях. Хотя Клаус фон Штауффенберг, в отличие от Бертольда, которому Георге даже посвятил стихотворение, и не принадлежал к кругу самых близких друзей поэта, встречи с ним оказывали на молодого человека большое духовное воздействие³⁸. Как утверждают, группа, сложившаяся вокруг Штауффенберга в 1943–1944 гг., именовалась по названию одного стихотворения Георге из сборника «Новый рейх» – «Тайна» или «Тайная Германия»³⁹.

Современники рассказывают, что у Георге никогда не было никакого повода ни в чём упрекнуть Клауса фон Штауффенберга, в отличие от многих других членов его кружка. Он не дал Клаусу и никакого прозвища, что имел обыкновение делать в отношении других своих приверженцев⁴⁰.

Стефан Георге (1868–1933), проживавший с 1931 г. большей частью в Швейцарии, скончался 4 декабря 1933 г. в Локарно. Вместе с друзьями Клаус фон Штауффенберг стоял у его гроба в часовне сельского кладбища в Минузио.

Что же связывало Клауса фон Штауффенберга с этим поэтом, о котором Арнольд Цвейг сказал, что он жил в «призрачном кругу роскошного цезаристского, поистине византийского одиночества»⁴¹?

Арнольд Цвейг так рисует внешний облик Георге: «Тот, кому доводилось на дороге, ведущей к Дворцовой тропе в Гейдельберге, встречать в первые послевоенные годы мужчину среднего роста, в тёмной грубошёрстной пелерине на плечах и почти нищенской одежде, без шляпы, с расплывающимся в мягком свете желтовато-серым лицом волшебного гнома, в глазах, подбородке и надбровных дугах которого чувствовалась магическая одержимость, – тотчас же знал, что перед ним сам Стефан Георге. Сразу же осеняла мысль, что дарования определённого типа, чувствительные, предрасположенные к подчинению, должны были склоняться перед мощью этого лба…»⁴².

Однако Клаус фон Штауффенберг, несмотря на свою молодость, отнюдь не обладал натурой, склонной к подчинению. Он был готов восхищаться тем, кто заслуживал почитания, но вовсе не покоряться ему. Поэтому влияние Георге должно было быть чем-то большим, нежели просто психическим воздействием исключительной личности.

Несомненно, на жадно воспринимающего искусство и всё прекрасное юношу в первую очередь должны были оказать воздействие ранние стихи Георге, «тот божественно чистый звук, с каким сливается с природой одинокая душа»⁴³. К этому добавлялись личная симпатия и дружба, преклонение и восхищение младшего перед старшим и более опытным человеком⁴⁴.

Стефан Георге, уже в 1890 г. выпустивший сборник своих стихов и два года спустя основавший в качестве рупора своего мировоззрения и органа кружка своих приверженцев журнал «Блеттер фюр ди кунст», являлся поэтом, творчество которого отчётливо отражало идейный кризис буржуазии в период перехода к империализму и революционным потрясениям. Георге осуждал буржуазное искусство, а вместе с ним и всю окружающую действительность, которую он воспринимал как разложившуюся. «Поэзия, – анализирует взгляды Георге на искусство грейфсвальдский литературовед Бруно Марквардт, – не терпит подле себя никаких иных богов, а прежде всего политики. Художественно-образное сознательно стремится быть свободным от всякого мировоззрения: “Всё государственное и общественное исключается”. Подчёркнуто отвергаются “попытки улучшить мир и мечты осчастливить всех”, в которых, исходя из натуралистического мировоззрения, некоторые “видят зародыш всего нового”. Пусть подобные утопии могут быть “весьма прекрасными”, но лежат они в другой области, “нежели поэзия”… К тому же “деяние отдельной личности” стало считаться “бесплодным” для конечного эффекта: ведь “никогда” ещё “диктатура масс” не играла такой решающей роли, как ныне. И хотя допускается, что “иногда мыслима” такая ситуация, при которой надо взяться за меч и художнику… прежде всего высказывается высокомерное мнение, что он стоит “над всеми этими мировыми, государственными и общественными переворотами (так!)… подобно хранителю вечного огня”»⁴⁵.

Внешний отказ от всякой политики, вне всякого сомнения, тоже являлся политикой. Презрение к демократии и массам, культ «сильной личности» – господина, прорицания, представление о своём мессианстве сочетались у Георге с мистической, коренящейся в античных и средневековых образцах концепцией «нового рейха», в котором призвана господствовать элита, новая аристократия. Порочную действительность должен сменить новый героический век под главенством этой элиты. Идейная преемственность ницшеанства была здесь несомненна⁴⁶.

Георге сочинял свои стихи для узкого круга избранных. Для того чтобы и внешне выразить необычность и исключительность своего творчества, его чуждый всему буднично-повседневному характер, Георге отступил от общепринятой орфографии, произвольно пользовался знаками препинания, вопреки правилам немецкого правописания писал существительные со строчной буквы. Георге и его кружок, несомненно, принадлежали к тому течению, которое Гуго фон Гофмансталь и другие называли «консервативной революцией». Разумеется, на самом деле речь шла не о революции, а о контрдвижении, порождённом консервативным мировоззрением. Оно было направлено как против расширения влияния революционных марксистских идей, а тем самым и связанных с ними революционных потрясений – прежде всего против Парижской Коммуны и Великой Октябрьской социалистической революции, – так и против порождённых ходом империалистического развития явлений духовного распада капиталистического общества. По сути своей эта «консервативная революция» в конечном счёте была контрреволюционна, ибо имела целью остановить революционный натиск рабочего класса и некоторым частичным обновлением сделать существующую политическую и идеологическую систему более устойчивой, придать ей иммунитет против революции.

Стефан Георге не только собрал вокруг себя кружок видных представителей интеллигенции, но и оказывал «постоянное воздействие на образованную молодёжь из среды крупной (и не только крупной. – К.Ф.) буржуазии тех десятилетий»⁴⁷.

Когда в 1923 г. 16-летний Клаус фон Штауффенберг впервые встретился с Георге, воздействие кризисной ситуации на образованную буржуазную молодёжь стало ещё более ощутимым. Октябрьская революция в России, Ноябрьская революция в Германии, крушение старого строя, схватки развернувшейся в стране по существу гражданской войны, Версальский договор с его катастрофическими последствиями – всё это глубоко потрясло её мысли и чувства. Как и другие, молодой Штауффенберг видел в лице Георге провозвестника, провидца, который, преодолевая «смуту» времени, рисовал картину «нового рейха», хотя и без ясных контуров, но, быть может, потому и особенно притягательную.

Александр фон Штауффенберг рассказывал, насколько сильное влияние оказывал Георге и его кружок на молодёжь: «Первые годы, которые мы, мои братья и я, провели с друзьями вблизи поэта, особенно зима 1924–25 гг. в Берлине, были благодаря ему окрашены ощущением глубокого счастья и вызывали в нас невероятное, никогда не испытанное нами вновь чувство любви к жизни»⁴⁸. Как подчёркивает Александр, именно книга «Новый рейх» особенно затронула братьев.

Дабы наглядно проиллюстрировать это воздействие, мы приведём ниже довольно обширную цитату из речи памяти Стефана Георге, которую Александр фон Штауффенберг произнёс в 1958 г. Само собою разумеется, мы не разделяем высказанные в ней взгляды. Он сказал: «И если нам было весьма созвучно всё творчество Георге, стихи которого мы читали вместе вслух, то произведением, в атмосфере которого мы главным образом жили и действовали и которое, я хотел бы сказать, было нам внутренне близким и посвящённым именно нам, явился ещё задолго до его выхода в свет «Новый рейх», значительная часть которого была затем опубликована в последних номерах «Блеттер фюр ди кунст» и стала общедоступной»⁴⁹. Содержащееся в этом сборнике стихотворение «Замок Фалькенштайн», которое в декабре 1928 г. было прочитано перед публикой самим Георге, Александр фон Штауффенберг назвал «хвалой и дифирамбом немецкому народу, но отнюдь не Германии, а неслыханным возможностям немцев в будущем, поскольку эти возможности уже однажды были реальностью в период позднего средневековья и власти императоров Священной Римской империи германской нации… Предвещая здесь наступление немецкого (сколь далёкого?) будущего, а это, как можно было бы доказать, не лишено политического смысла, поэт вместе с тем напоминает о великом германском прошлом»⁵⁰. По Александру фон Штауффенбергу, Стефан Георге требовал «вновь примкнуть к традиции», которая оборвана многими столетиями раздробленности Германии; к воспоминанию о Священной империи… Но не только в мечте об императорской власти (Sacrum Imperium) ⁵¹ видел Георге залог более прекрасного германского будущего, он видел его и в лице древних греков, в чём ему был порукой завет поэта-провидца Гёльдерлина⁵².

Такие прорицания находили глубокий отклик у буржуазной молодёжи послевоенного времени. Характерным для этой молодёжи – в большинстве своём гимназистов и студентов – было то, что она слабо представляла себе реальности политической и социальной жизни. Мистические мечтания и элитарное мышление, частично перемешанные с националистическими или расистскими «идеями», были в её среде типичным явлением. Воздвигнутый Стефаном Георге рейх эстетической иллюзии казался ей безупречным совершенством в противоположность царству суровых реальностей тогдашней действительности. Стихи Георге доставляли эстетическое наслаждение и вместе с тем – сознательно или бессознательно – служили уходу от политики. Вот, вероятно, почему стихи Георге так часто читали у лагерных костров и на вечерах «Следопытов» и «Перелётных птиц» и так горячо откликались на них после Первой мировой войны. Не будет преувеличением говорить о существовавшем среди части буржуазного юношеского движения преклонении перед Георге⁵³.

Примерно то же относилось и к Клаусу фон Штауффенбергу. Ему, выросшему при дворе вюртембергского короля, не имевшему ещё никаких связей с новой государственной формой, далёкому от мира рабочих и от их борьбы, Георге давал духовное прибежище, указывал новую цель стремлениям. В «Новом рейхе» поэта он видел мир, творить который чувствовал себя призванным и способным. Он считал себя соучастником созидания этого мира. Здесь ему виделось прекращение «смуты» современности, здесь ему мерещился выход из мрачного настоящего в предполагаемое светлое будущее. Большое обаяние личности поэта усиливало это воздействие.

Не разделяя точки зрения сегодняшних поклонников поэта, будто поступок Клауса фон Штауффенберга 20 июля 1944 г. вырос из «духа Георге», следует, с другой стороны, признать, что встречи с поэтом оказали большое влияние на него и на его духовное формирование. Имея в своём роду среди предков полководцев, епископов и королевских советников, он разделял элитарное мышление Георге и его видение господства новой аристократии⁵⁴. Но (что отличает Клауса фон Штауффенберга от некоторых других почитателей Георге) этот мир идей получил у него в дальнейшем своеобразную, в сущности своей гуманистическую интерпретацию и преобразование, направленные на сближение с действительностью.

В сознании Клауса фон Штауффенберга выкристаллизовалась мысль, что принадлежность к аристократии не означает права на привилегии. До нас дошли слова молодого Штауффенберга, что владение поместьем – лишь средство, позволяющее обеспечить семье такой жизненный уровень, какой необходим, чтобы сыновья смогли получить надлежащее образование и стать офицерами, государственными чиновниками и т. п. Смысл жизни не в паразитическом пользовании имением. Служба обществу в целом – вот в чём видел Клаус фон Штауффенберг свою благороднейшую задачу⁵⁵.

Вдова Клауса фон Штауффенберга дополняет это свидетельство: «Таким образом, для него, как и для всех нас, было само собою разумеющимся видеть предназначение дворянства в том, чтобы поставить все те привилегии, которые даются воспитанием, сословием, традицией, на службу всем, кто их лишён. Надо способствовать этому хотя бы своей собственной примерной жизнью и поведением»⁵⁶. Имеются и свидетельства, что Клаус фон Штауффенберг выражал желание свершить что-либо необыкновенное. Ссылаясь на слова своего прадеда, он требовал от того, кто высоко стоит на общественной лестнице, чтобы тот «не был мелок в мыслях и скареден в чувствах»⁵⁷. В развитии такого мироощущения определяющую роль, разумеется, сыграло не только знакомство с Георге. Мы можем с уверенностью предполагать, что события революции и первых классовых битв послевоенных лет породили у Клауса фон Штауффенберга предчувствие того, что устойчивость существующего общественного строя прежними методами и средствами обеспечить больше уже не удастся.

Анализируя все высказывания Клауса фон Штауффенберга, следует, конечно, исходить из предпосылки, что он не желал никакого иного общества, кроме как существовавшего буржуазного классового общества. Служба «всему обществу», к которой он стремился, на практике была службой в интересах сохранения господствовавшей общественной системы. Государство и право, которым он жаждал служить, казались ему вечными неизменными принципами на благо всего народа. В действительности же то были государство и право господствующей буржуазии. Любая мысль о коренном изменении существующих отношений собственности и власти явилась бы тогда для Клауса фон Штауффенберга абсурдной. Если же в этом обществе что-то необходимо было улучшить (а мы вполне допускаем, что он этого желал), то, по его мнению, для этого нужно было, чтобы «призванные к власти» перешли от паразитической бездеятельности к энергичным действиям, способствовали этому более высокой нравственной ответственностью, своей «образцовой жизнью и поведением».

Таким образом, отнюдь не было противоречия в том, что молодому аристократу были чужды кастовый дух и высокомерие по отношению к простым людям. Во время частого пребывания в Лёйтлингене между братьями Штауффенберг и жителями этой промышленной деревни установились дружественные отношения. Эти отношения характеризовались, как сообщает графиня Нина фон Штауффенберг, взаимным уважением. «Братья, если нужно было, помогали крестьянам в уборке урожая, и Клаус фон Штауффенберг особенно гордился тем, что не только умел косить траву на равнине, но и владел искусством косить на склонах. Тесная связь с деревенскими жителями сохранялась не только в юношеские годы»⁵⁸.

Очевидно, в этом играл большую роль и пример матери. Хотя графиня Каролина фон Штауффенберг придерживалась строго традиционных взглядов своего сословия, это не мешало ей по-человечески участливо относиться к жителям деревни. Когда после 20 июля 1944 г. в деревню приехал некто, чтобы собрать подписи крестьян против семьи Штауффенберг, ему ответили: «Здесь не найти никого, кто подпишет такое! А если кто и найдётся, так это несколько подонков!»⁵⁹

Говоря об этих отношениях, нельзя, разумеется, забывать, что здесь ещё сильно царили патриархальные условия, а также и то, что Штауффенберги не противостояли деревенским жителям в качестве помещиков. Поэтому объективные противоречия между крестьянами и аристократической чиновничьей семьёй не выступали так отчётливо. Молодому Штауффенбергу эти впечатления детства и юношества облегчили позднее сближение с людьми, не принадлежавшими к его классу.

Прослеживая жизнь графа Штауффенберга до середины 20-х годов, мы отнюдь не обнаруживаем в ней ничего такого, что говорило бы о его исключительной судьбе. Молодой представитель высшего сословия, он шёл вполне «нормальным» путём: получение образования для того, чтобы впоследствии занять своё место среди представителей господствующего класса. Бросаются в глаза привлекательные черты его внешнего облика, его одарённость и многогранные интересы. Знакомство с Георге вызвало в нём своеобразные мысли и размышления, но в остальном в нём нет ничего, выделяющего его из ряда ему подобных. Он ещё ничем не отличается от других молодых людей из среды аристократии и буржуазии.

Офицер рейхсвера

В 1926 г. Клаус фон Штауффенберг поступил на военную службу фанен-юнкером⁶⁰ в 17-й кавалерийский полк рейхсвера в Бамберге.

Тем временем период послевоенного революционного кризиса сменился периодом временной и относительной стабилизации капитализма. После подавления рабочего класса осенью 1923 г. германскому финансовому капиталу удалось вновь укрепить свою экономическую и политическую власть. Экономической базой временной стабилизации капитализма явилась более интенсивная эксплуатация трудящихся в результате усиленных темпов труда и введения системы капиталистической рационализации. Американский финансовый капитал, который приобрёл возрастающее влияние на империалистический мир, оказывал поддержку германскому империализму займами и капиталовложениями, в результате чего значительная часть немецкой экономики перешла в американскую собственность.

Изменение соотношения сил в пользу монополистического капитала привело к усилению реакции во всех областях жизни. В январе 1925 г. образовалось правительство буржуазного блока, в состав которого впервые вошли и представители Немецкой национальной партии, ориентировавшейся на тяжёлую промышленность и юнкерство. Вместо умершего социал-демократического президента Германии Эберта на этот пост в апреле 1925 г. был избран бывший кайзеровский генерал-фельдмаршал Пауль фон Гинденбург. «Стальной шлем», «Вервольф», «Союз Танненберг» и другие милитаристские организации устраивали шествия и походы, терроризировали классово сознательных рабочих и вели широкую шовинистическую и антикоммунистическую пропаганду, направленную не только против КПГ и Советского Союза, но и на захват французских, польских и других чужих территорий. По мере роста сил германского империализма передел мира, произведённый западными державами на основе Версальского договора, уже переставал отвечать новому соотношению сил на мировой арене. Германский империализм намеревался создать предпосылки для возобновления борьбы за мировое господство⁶¹.

В военном отношении Германия подвергалась по Версальскому договору сильным ограничениям. Открытый разрыв его при тогдашнем соотношении сил был ещё невозможен. Поэтому военное руководство Германии осуществляло перевооружение частично втайне, а частично – утончённо используя лазейки в статьях этого договора. Таким образом, насчитывавший тогда 100 тысяч солдат рейхсвер систематически превращался в кадровую армию, которая должна была послужить базой для создания в будущем империалистического массового войска. В это время уже существовало Управление вооружений в качестве тайного отдела, имевшего задачей не только в сотрудничестве с промышленностью подготовить меры по экономической мобилизации, но и разрабатывать планы, предусматривавшие быстрое увеличение сухопутных сил с 7 дивизий до 21. Военное обучение проводилось так, чтобы кадровые солдаты могли в этом случае использоваться как унтер-офицеры, а последние – как офицеры, что в огромной степени и имело место в вермахте после 1933 г. Германские милитаристы планомерно, с дальним прицелом вели подготовку к реваншистской войне.

Офицерский корпус рейхсвера в подавляющей массе своей занимал антидемократическую позицию, в нём господствовали реакционные взгляды. Многие офицеры служили в бывшей кайзеровской армии, они, как и прежде, были настроены монархически и ненавидели буржуазно-демократическую республику.

Что привело Клауса фон Штауффенберга к решению быть офицером, ныне уже точно установить невозможно, но ранее он ещё долго лелеял мысль стать архитектором. Наверняка сыграли свою роль традиционные связи семьи, мужские отпрыски которой издавна находились на государственной службе. По мнению графини Нины фон Штауффенберг, в этом могло сказаться и влияние Стефана Георге⁶². Во всяком случае, Штауффенберг выбрал свою профессию по доброй воле, тем более, что подверженность болезням могла вызвать сомнение в его пригодности к военной карьере. Но, судя по облику 19-летнего Штауффенберга, который нам известен, он был убеждён, что в качестве офицера сможет наилучшим образом служить «обществу» – разумеется, в своём понимании. По его представлениям, армия была тем институтом, который должен служить всей нации.

Город Бамберг, ставший второй родиной графа фон Штауффенберга, оказал благодаря своим культурно-историческим богатствам и достопримечательностям огромное влияние на молодого человека. Четырёхбашенный собор германских императоров с его знаменитой конной статуей и вырезанной Рименшнайдером⁶³ надгробной плитой с изображением императора Генриха II и императрицы Кунигунды; стоящая посреди реки Старая ратуша, Старая дворцовая канцелярия резиденции князя-архиепископа, внушительное здание Бёттингерхауза в стиле барокко, вид с Нижнего моста на «Малую Венецию» – всё это, несомненно, вызывало его восхищение.

Первоначально Штауффенберг прослужил в части, как и все кандидаты в офицеры, год в качестве рекрута. Затем он поступил в пехотное училище в Дрездене, которое должны были оканчивать все кандидаты в офицеры, прежде чем их направляли в специальные училища определённых родов войск. В дрезденском пехотном училище Штауффенберг близко познакомился с племянником ставшего позже главнокомандующим сухопутных войск Вальтера фон Браухича, Манфредом фон Браухичем. Последнему принадлежит следующее свидетельство, дающее дополнительное представление о существенных чертах характера Клауса фон Штауффенберга:

«Мы вместе окончили первый курс офицерского училища и за эти девять месяцев подружились. В частности, вместе посещали музеи, а иногда и богослужения в исторических церквах; при этом внимание наше приковывала в первую очередь не религиозная, а эстетическая сторона – архитектура, музыка. Штауффенберг был человек своеобразный, особенный, он явно стоял выше среднего уровня тогдашнего офицерства. Он никогда не был «бравым солдатом» в прусском духе; в его поведении, манере держаться, ходить слегка покачиваясь было что-то небрежное, по тогдашним представлениям невоенное. Самой приметной чертой его характера были выдающиеся духовные способности, отточенный ум, Когда у нас встречались трудности с усвоением учебного материала, он легко преодолевал их; кроме того, он начал дополнительно изучать русский язык, а также посвящал своё свободное время занятиям искусством. Штауффенберг был рождён, скорее, стать учёным, а не офицером. Если его решение сделаться офицером ещё как-то объяснимо семейной традицией, то я никак не могу понять, почему он оставался офицером и позже. Штауффенберг отвергал тупой и зачастую грубый дух офицерского казино. Отнюдь не чуждавшийся приятельских вечеринок, он, однако, осуждал попойки товарищей по службе и ставил это в вину друзьям. Отношение его к женщинам тоже было несколько своеобычным: оно характеризовалось сдержанностью и рыцарственностью. Он отрицательно, более того, с полным непониманием относился к любовным интрижкам. По своим политическим взглядам многие офицеры были монархистами и видели в кронпринце будущего властителя Германии. Мы отвергали Веймарскую республику и считали её переходной стадией, которая рано или поздно кончится. Нашим главным врагом были красные, социал-демократы, которые занимали в Веймарской республике важные правительственные посты. Антикоммунизм был для нас само собою разумеющимся, а коммунистов мы считали отбросами общества, с которыми нечего дискутировать»⁶⁴.

Клаус фон Штауффенберг не принадлежал к какой-либо партии или политической организации, тем более, что и законы Веймарской республики официально запрещали военнослужащим партийно-политическую деятельность и даже участие в выборах. Он был консервативен, не любил веймарской Германии, но проявлял определённое понимание реальностей, в том числе и политической жизни. Так, в отличие от многих офицеров, он резко отвергал презрительное отношение к республике и к её чёрно-красно-золотому флагу, поскольку речь шла о государстве, которому он принёс присягу как солдат⁶⁵. Штауффенберг придерживался взгляда, что рейхсвер должен служить важной опорой нации, за безопасность и престиж которой офицер несёт особую ответственность независимо от того, какую политическую форму имеет это государство и кто стоит во главе него. Он был далёк от осознания классового характера Веймарской республики как государства и понимания сути политических боёв своего времени.

В свободное от службы время Штауффенберг, насколько это удавалось, навещал старых друзей. «Стоило ему, молодому блестящему офицеру рейхсвера, появиться в кругу друзей, – сообщает Александр фон Штауффенберг, – как он сразу же действовал на всех подобно живительной силе своим энергичным нравом (он был самым энергичным из всех), своей высокой интеллектуальностью, побеждавшей в спорах и находившей выражение в его искрящихся умом монологах, своей неуёмной жизнерадостностью»⁶⁶.

Манфред фон Браухич⁶⁷ ушёл с военной службы в Дрездене и через несколько лет стал знаменитым автогонщиком, Клаус фон Штауффенберг продолжал тот путь, на который вступил. После обязательной общевойсковой подготовки в пехотном училище он поступил в кавалерийское училище в Ганновере. Не принадлежа к числу физически самых сильных и будучи подвержен заболеваниям, он всё же благодаря своей силе воли добился весьма хороших успехов и по тем предметам, которые требовали большого физического напряжения. Так, он стал отличным конником, испытывая особенную склонность к выездке. По окончании учёбы в Ганновере Штауффенберг вернулся в Бамберг в свой полк, где 1 ноября 1930 г. был произведён в лейтенанты. Затем за период с ноября 1930 по февраль 1931 г. он прошёл офицерские курсы в Дёберице и 1 мая 1933 г. получил чин обер-лейтенанта.

Один из близких друзей Клауса фон Штауффенберга вспоминает об этих годах: «Он не был человеком с «лицевой и оборотной стороной медали» или тем более с «двойной моралью» – он был всегда самим собой и всегда цельным. В этом состояла тайна его обаяния, этим объяснялось воздействие его личности. Именно потому, что он целиком, убеждённо и – во всех важных вопросах – бескомпромиссно был верен своему слову, своему мнению, своему решению, своему делу, он мог требовать и от других внимания к собственным словам и, если приходилось приказывать, беспрекословного повиновения… Для его внутреннего отношения к другому человеку (при всей кажущейся внешне одинаковой любезности оно было дифференцированным) определяющим являлись истинная ценность этого человека, а не внешние обстоятельства. Поэтому его отношения с некоторыми солдатами и унтер-офицерами могли быть доверительными и сердечными, между тем как какая-нибудь «важная персона», несмотря на видимые усилия, так никогда и не могла преодолеть вежливой, но достаточно заметной дистанции. В отношении слабостей других Штауффенберг был крайне снисходителен, но зато реагировал на нечистоплотный образ мыслей, даже и в мелочах, бескомпромиссно до резкости… Тёплый и открытый характер Штауффенберга наилучшим образом выражался в его идущем от сердца, расковывающем и заразительном смехе, который не раз помогал ему выходить из трудных ситуаций»⁶⁸.

26 сентября 1933 г. Клаус фон Штауффенберг женился в Бамберге на баронессе Нине фон Лерхенфельд, происходившей из старинного верхнефранконского дворянского рода. Отец её барон Густав фон Лерхенфельд со времени Первой мировой войны находился на дипломатической службе, а мать была русской дворянкой, с которой он познакомился во время своей деятельности в Литве. По имени бабушки дочь назвали Ниной. От брака с нею у Клауса фон Штауффенберга родилось пятеро детей: Бертольд (1934 г.), Хаймеран (1936 г.), Франц Людвиг (1938 г.), Валерия (1940 г.) и Констанция (27 января 1945 г.)⁶⁹. Он проявлял огромную родительскую заботу о том, чтобы дети его выросли сознающими свой долг, особенно позже, когда вступил на опасный путь борьбы за ликвидацию гитлеровского режима. Ему было ясно, что это значило. Принимая в расчёт возможность неудачи заговора, он говорил жене: «Один из нас должен остаться жить для детей!»⁷⁰

В Бамберге семья Штауффенберга проживала в доме Лерхенфельдов на Шютценштрассе, 20. То. был просторный, но отнюдь не роскошный дом; столовое серебро и утварь напоминали (и напоминают по сей день) о происходившей из России матери жены. Здесь находился кабинет Штауффенберга, в котором он работал и тогда, когда в 1943–1944 гг. приезжал из Берлина домой на короткие побывки в конце недели.

При изучении воспоминаний о Клаусе фон Штауффенберге обращает на себя внимание то примечательное единодушие, с каким все подчёркивают прямоту его характера, честность, порядочность, присущее ему сознание своей ответственности, его уважение к другим людям, открытый нрав и острый, отшлифованный ум.

Штауффенберг не принадлежал к тем, кто бездумно жил день за днём. Он задавался вопросами о смысле жизни, о тех требованиях, которые она предъявляет к каждому человеку. Однако ответ, который он давал себе на такие вопросы, определялся не только его собственными психологическими переживаниями и силой его ума, но в ещё большей степени его классовым происхождением, образованием и общественной средой.

Он смутно чувствовал, что старый мир сословных различий и привилегий уже начал рушиться, что ход истории прогрессивен. Ведь в конечном счёте молодой офицер находился на службе парламентарной республики, которую он хотя и не любил, но и фрондировать против которой не желал. Штауффенберг верил в грядущее «обновление» государства, – наверняка в духе Георге, – однако вопрос о форме государства для него на первом плане не стоял. Он служил государству, считая, что тем самым служит своему народу. Он верил, что нашёл своё место в обществе, и что место это необходимо и морально оправдано. Сознание того, что государство – это инструмент власти крупной буржуазии, крупных помещиков и милитаристов, направленный против трудящихся масс, у Штауффенберга отсутствовало, ибо такая постановка вопроса в той среде, из которой он происходил и в которой жил, была бы сочтена абсурдной или же плодом извращённых мудрствований. Интересы рабочего класса, понимание его исторической роли, его борьбы были Штауффенбергу чужды.

Однако борьба КПГ за национальное и социальное освобождение немецкого народа оказывала своё воздействие и на представителей господствующего класса. В 1928 г. к КПГ примкнул саксонский аристократ и бывший офицер Арнольд Фит фон Гольсенау, ставший известным как писатель Людвиг Ренн; в том же году такой же шаг сделала Мария Луиза фон Гаммерштейн-Экворд, дочь генерала, ставшего позднее начальником войскового управления рейхсвера; в марте 1931 г. о своём одобрении целей КПГ заявил лейтенант рейхсвера Рихард Шерингер; в июле того же года о готовности вместе с КПГ бороться против фашизма заявили 13 бывших офицеров и командиров буржуазных и военизированных союзов. Коммунистическая партия расширяла свой антифашистский фронт. Но вышеназванные случаи оставались исключением из правила, гласившего: буржуазия, аристократия и милитаристская каста в целом – непримиримые враги революционного рабочего движения.

Глава II
Офицер в фашистской Германии
1933–1943 гг.

Фашистская диктатура и борьба КПГ за создание единого фронта антифашистского Сопротивления

1933 год стал для немецкого народа роковым. Установление нацистской диктатуры и последствия этого политического акта оказали решающее воздействие на судьбу не только всего народа в целом, но и каждого немца в отдельности.

30 января 1933 г. президент Германии генерал-фельдмаршал фон Гинденбург назначил фюрера НСДАП ⁷¹ Адольфа Гитлера рейхсканцлером.

Германию, особенно после провокационного поджога рейхстага, захлестнула волна кровавого террора. Партийные работники и активисты КПГ и СДПГ, законно избранные депутаты ландтагов и рейхстага, писатели-гуманисты, прогрессивно настроенные деятели культуры, оппозиционные представители церкви были брошены в переполненные тюрьмы и концентрационные лагеря или же вынуждены были скрываться от своих палачей. Рабочие организации подверглись запрету, буржуазные партии капитулировали перед фашистским режимом и самораспустились. При помощи безудержной антикоммунистической и шовинистической пропаганды в сочетании с коварной национальной и социальной демагогией нацисты стремились изолировать прогрессивные силы, особенно коммунистов, от народа и заставить массы поддерживать фашистский режим.

Правительство Гитлера казалось наиболее реакционным группам германского финансового капитала, юнкерства и милитаристов самой надёжной гарантией от народной революции и самым надёжным инструментом подготовки и ведения войны за мировое господство. Путём установления фашистской диктатуры наиболее агрессивные круги германского монополистического капитала стремились «силой повернуть вспять переход от капитализма к социализму, закономерно начатый во всемирном масштабе Великой Октябрьской социалистической революцией, уничтожить Советскую страну, восстановить нераздельное господство мирового империализма»⁷².

Фашизм в Германии не был, как постоянно утверждают буржуазные историки, политики и публицисты ФРГ, диктатурой одного человека или одной партии; не был он и всего лишь продуктом «национализма, действующего при помощи насилия»⁷³. Фашистское господство было установлено в интересах наиболее реакционных групп германского монополистического капитала. «Закулисными господами фашистской НСДАП и гитлеровского правительства являлись действительные хозяева Германии – самые реакционные монополисты, милитаристы и юнкеры»⁷⁴.

Развитие государственно-монополистического капитализма достигло в Германии в условиях фашистской диктатуры своей высшей точки. Слияние власти финансовой олигархии с властью государства, полное подчинение государственного аппарата господству финансового капитала, диктатура крупнейших монополий над всей экономической жизнью страны – вот что было характерно для положения Германии. Вся общественная жизнь была пронизана государственно-монополистическими формами господства монополий.

В области внутренней политики цель фашистской диктатуры состояла в том, чтобы обеспечить эксплуатацию и угнетение трудящихся, ликвидировать любую попытку создания организованного антифашистского движения Сопротивления под руководством КПГ. Вместе с тем государственно-монополистический аппарат власти должен был воспрепятствовать отходу части правящего класса от намеченной общей политической линии ведущих сил фашистского германского империализма⁷⁵. Последовало построение мощной машины угнетения как путём преобразования уже имевшихся государственных органов, так и создания новых государственных инструментов подавления. Центральной организацией фашистского террористического аппарата стали СС.

Установление фашистской диктатуры привело к возникновению опасного очага войны в центре Европы. Уже 3 февраля 1933 г. Гитлер, выступая перед высшим командованием рейхсвера, обрисовал те цели, которые он намеревался достигнуть в интересах германского финансового капитала: «Искоренение марксизма. Воспитание молодёжи и всего народа в духе идеи, что нас может спасти только борьба… Закалка молодёжи… Создание вермахта как важнейшая предпосылка достижения цели – обретения нового политического могущества… Вероятно, завоевание новых возможностей для экспорта, вероятно – что было бы лучше, – захват нового жизненного пространства на Востоке и его беспощадная германизация»⁷⁶. Однако публично фашисты маскировали свои подлинные замыслы фразами о «народной общности», «равноправии» Германии, «примирении народов» и т. п.

Тем временем дело отнюдь не ограничивалось словами. Опираясь на проведённую ещё в годы Веймарской республики подготовку, гитлеровцы систематично осуществляли увеличение численного состава и перевооружение армии. Первой кульминационной точкой этого хода развития явилось восстановление всеобщей воинской повинности в марте 1935 г. За период с 1933 до начала войны в 1939 г. германская армия возросла с 10 до 51 дивизии. Одновременно создавались мощные военно-воздушные силы и танковые войска, призванные сыграть решающую роль в осуществлении планов блицкрига, намеченных германскими милитаристами.

Коммунистическая партия Германии ещё до 1933 г. самоотверженно противостояла нарастающей коричневой волне и призывала рабочих Германии к единству действий в борьбе против фашизма. 30 января 1933 г. Вальтер Ульбрихт по поручению ЦК КПГ обратился к Правлению СДПГ с предложением о совместных действиях. В этом обращении КПГ призывала СДПГ, Свободные профсоюзы, Христианские профсоюзы и «Рейхсбаннер» ⁷⁷ «провести вместе с коммунистами всеобщую забастовку против фашистской диктатуры Гитлера, Гинденбурга, Папена, против разгрома рабочих организаций, за свободу рабочего класса!»⁷⁸. Как и раньше, правые лидеры СДПГ и теперь отказались от совместных с коммунистами действий. Тем самым они способствовали консолидации фашистского режима.

На нелегальном пленуме ЦК КПГ, состоявшемся 7 февраля 1933 г. в спортивном зале Цигенхальз (около Цёйтена), Эрнст Тельман предостерёг от каких-либо иллюзий насчёт возможности легальной борьбы. Он указал, что гитлеровское правительство может быть отстранено от власти только путём революционного свержения, но это свержение и пролетарская революция отнюдь не обязательно должны быть тождественны. Эрнст Тельман призвал всех коммунистов организовывать массовую борьбу и Единый фронт рабочих⁷⁹. В глубочайшем подполье, подвергаясь постоянной опасности быть раскрытыми, арестованными, погибнуть, немецкие коммунисты и многие революционные социал-демократы вели борьбу, стремясь вырвать трудящиеся массы из-под влияния фашистской идеологии, ослабить нацистский режим и создать предпосылки для его свержения.

Новое положение, возникшее в результате установления фашистской диктатуры, потребовало пересмотра стратегии и тактики КПГ. Выработанная VII конгрессом Коминтерна линия стратегии и тактики была творчески применена к условиям борьбы в Германии на Брюссельской конференции КПГ (1935 г.), на которой основной доклад сделал Вильгельм Пик. Коммунистическая партия проанализировала свою прежнюю политику и извлекла необходимые для дальнейшей борьбы выводы как из имеющегося опыта, так и из своих недостатков и ошибок.

Новое заключалось в том, чтобы сконцентрировать все силы на создании Единого фронта с социал-демократами и профсоюзами и вызвать к жизни широкое движение Народного фронта всех противников фашизма. Вальтер Ульбрихт, участник этой конференции, позднее так сформулировал её итоги: «Стратегической целью было свержение гитлеровского правительства и образование в Германии правительства Народного фронта в качестве антифашистско-демократического правительства. Коммунисты указывали рабочему классу и всему народу путь к свержению Гитлера и к созданию демократической германской республики: антифашистский Народный фронт на основе единства действий рабочих партий и профсоюзов»⁸⁰.

Брюссельская конференция дала антифашистской борьбе направление и цель, выработав соответствующие новому положению стратегию и тактику⁸¹. Решения Брюссельской конференции КПГ, дававшие возможность сплотить все слои народа на совместную борьбу, являлись во времена нацистской диктатуры программой той единственной немецкой партии, которая указывала путь к национальному и социальному освобождению народа⁸². Только одна лишь КПГ давала немецкому народу реальную альтернативу. В последующие годы эта программа подвергалась дальнейшей разработке и конкретизации.

В июне 1936 г. Политбюро ЦК КПГ опубликовало «Основные установки для выработки политической платформы немецкого Народного фронта», представлявшие собой базу для обсуждения её всеми сторонниками Народного фронта. О «государственных принципах нового германского государства» в документе говорилось: «Объединённые в рядах Народного фронта партии, направления, организации, группы и лица объявляют важнейшим государственным принципом, что новое государство должно быть демократической республикой, в которой народ свободно решает все вопросы экономики, внутренней и внешней политики страны, а правительство формируется в результате решения трудового народа на основе всеобщих, равных и прямых выборов при тайном голосовании». Далее предлагалось вновь вступить в Лигу Наций, заключить пакты о ненападении, гарантировать соблюдение демократических прав внутри страны, запретить образование реакционных организаций, очистить государственный аппарат от фашистских элементов и осуществить меры по улучшению жизненного положения масс⁸³.

На своей Бернской конференции 30 января – 1 февраля 1939 г. (она состоялась в действительности в Дравей около Парижа) КПГ предупредила об угрозе войны и заявила, что «борьба против войны, за свержение её поджигателя Гитлера – высшая национальная задача всех немцев… Если же, несмотря на все усилия противников Гитлера, спровоцированную Гитлером войну против других народов не удастся предотвратить, национальные интересы немецкого народа диктуют необходимость как можно скорее и всеми средствами прекратить её путём свержения гитлеровского режима. Ибо только так немецкий народ может спасти себя от ужасных последствий этой войны для жизни и благосостояния, для самого существования нации»⁸⁴.

В своём решении КПГ подчёркивала, что после свержения Гитлера должна быть создана демократическая республика, которая, однако, в противоположность Веймарской республике должна отчуждением собственности фашистского монополистического капитала лишить фашизм материальной базы. «В новой, демократической республике – опять-таки в противоположность Веймарской республике – судьбу страны в свои руки возьмёт не крупная буржуазия, которая под прикрытием коалиции с одной из рабочих партий посягала на экономические и политические права народа, а рабочий класс, преодолевший свой раскол и объединённый в Народном фронте с крестьянством, мелкой буржуазией и интеллигенцией»⁸⁵.

К началу Второй мировой войны в 1939 г. КПГ была той единственной политической партией, которая разоблачала политику фашистской Германии как политику империалистических захватов и всесторонне организовывала движение Сопротивления гитлеровскому режиму⁸⁶.

На основе этих решений под руководством своего Центрального Комитета нелегальные партийные организации КПГ вели борьбу против фашизма. Под их руководством возникли организации Сопротивления, в которых сотрудничали коммунисты, социал-демократы, христианские демократы и другие антифашистские силы.

Важное значение имели разъяснение трудящимся характера фашизма и на этой базе мобилизация их на борьбу против грозящего преступления войны. Этой цели служило, в частности, нелегальное распространение разъяснительных материалов. Согласно гестаповскому донесению, в 1936 г. было конфисковано 164 300, а в 1937 г. – 927 430 антифашистских материалов, из которых примерно 70 % было подготовлено коммунистами⁸⁷. Эти цифры говорят о большой активности, поскольку количество действительно распространённых материалов значительно превосходило их. При всём том не следует забывать, с какими трудностями и опасностями приходилось сталкиваться антифашистам при подготовке нелегальных печатных материалов.

К Сопротивлению относились также организация выступлений с целью улучшения жизненного положения трудящихся, помощь иностранным и угнанным на фашистскую каторгу рабочим, а также создание под лозунгом «Работай медленно!» помех вооружению и организация саботажа в области военной экономики. В 1936–1939 гг. в различных местах (например, на берлинских заводах концерна Сименса, на некоторых шахтах Рурской области, на предприятиях акционерного общества «Адам Опель АГ», на строительстве автострад и Западного вала) имели место краткосрочные стачки, митинги протеста и организованное замедление темпов работы⁸⁸. В декабре 1935 г. нацисты устроили массовый судебный процесс по делу 628 коммунистов, социал-демократов и членов Свободных, Христианских профсоюзов, членов «Германского трудового фронта» и советов доверенных лиц. Их обвинили в том, что они восстановили в районе Вупперталя Свободные профсоюзы и организовали борьбу против снижения заработной платы, усиления эксплуатации и повышения принудительных норм⁸⁹. Этот процесс был лишь одним из многих.

Многие немецкие патриоты участвовали в вооружённой борьбе против фашизма. Около пяти тысяч немецких антифашистов последовали призыву ЦК КПГ и приняли участие в антифашистской борьбе испанского народа в рядах Интернациональных бригад и других частей республиканской армии Испании. Во время Второй мировой войны несколько тысяч немецких антифашистов с оружием в руках сражались против нацистского вермахта почти на всех театрах военных действий в Европе, особенно в рядах Красной Армии и в отрядах советских партизан, а также среди французских маки, в партизанских подразделениях в Греции, Югославии и Чехословакии.

Важной задачей в рамках Сопротивления являлась передача за границу информации о фашистских преступлениях с тем, чтобы побудить мировую общественность не допустить новых преступлений и подорвать позиции германского фашизма в зарубежных странах. Немецкие эмигранты-антифашисты, особенно многие писатели, вели в этом отношении обширную работу. В период обострившейся угрозы войны и во время неё передача вооружённым силам антигитлеровской коалиции, а особенно Красной Армии, военной информации о германских военных планах, о новых типах вооружения, о намечаемых актах агрессии также являлась важной задачей борцов немецкого движения Сопротивления, ценным вкладом в дело свержения фашистского режима.

Достаточно напомнить о ведшейся по заданию советской разведки работе немецкого коммуниста Рихарда Зорге, который передачей важной информации из германского посольства в Токио оказал существенную помощь Советскому Союзу. Возглавлявшаяся коммунистом Арвидом Харнаком и антифашистски настроенным обер-лейтенантом авиации Харро Шульце-Бойзеном организация Сопротивления, действовавшая в тесной связи с нелегальной КПГ, также установила контакт с советскими разведывательными органами и своей разведывательной деятельностью внесла ценный вклад в разгром фашизма⁹⁰. Точно так же, как и Зорге, организация Шульце-Бойзена – Харнака предупреждала советские органы о готовящемся военном нападении фашистской Германии.

Проф. Герхард Риттер, игравший после Второй мировой войны ведущую роль в западногерманской историографии, дошёл до того, что назвал членов организации Шульце-Бойзена – Харнака «предателями родины», которых, мол, справедливо казнили⁹¹. В вышедшем в ФРГ «Руководстве по германской истории» о борьбе коммунистов говорится так: «Здесь соседствовали друг с другом сопротивление, шпионаж и измена родине»⁹². В этих высказываниях проявляется давно уже типичная для западногерманской историографии тенденция исключить коммунистов из движения Сопротивления, замолчать их героические действия, оклеветать их. Во многих других писаниях о коммунистах не упоминалось вовсе⁹³.

Ныне в антикоммунистической историографии появился новый вариант. Борьба коммунистов против фашизма больше уже не замалчивается; ей даже для вида частично воздаётся должное. Так, проф. Ганс Ротфельс пишет, что коммунисты принесли большие жертвы и что они были «весьма активны в распространении листовок и в другой агитации»⁹⁴. Но этим «достойная оценка» и исчерпывается. Отрицается, что КПГ выработала альтернативу нацистскому режиму, что она была единственной партией, обладающей реальной программой свержения фашизма и установления демократической республики. Главными силами Сопротивления, как и прежде, объявляются военные, буржуазные политики и представители крупного капитала и юнкерства. Таким образом, после того как выяснилось, что замалчивание героической борьбы КПГ стало для империалистических идеологов невыгодным, они приняли на вооружение более гибкий вариант антикоммунизма в историографии, стремясь, как и прежде, приуменьшить борьбу КПГ за интересы немецкого народа.

Что же касается Сопротивления церковных кругов, то его мотивы и формы проявления были весьма различны на разных этапах: ранние предупреждения об опасности национал-социализма (например, со стороны Эмиля Фукса, Карла Кляйншмидта и других религиозных социалистов⁹⁵); позднее – быстрый поворот тех, кто поначалу предавался иллюзии о «пробуждении нации» (напомним о позиции многих руководящих деятелей так называемой Исповедальной церкви⁹⁶); далее, конкретные действия церковных кругов ради обеспечения собственных прав и некоторой свободы совести, а также во имя ограниченных политических целей (речь идёт здесь прежде всего об их позиции в период так называемого чешского кризиса 1938 г., а также против антисемитизма и «эвтаназии» ⁹⁷); наконец, участие ведущих представителей церкви в движении «Свободная Германия» (как на территории СССР, так и в США и Швеции⁹⁸).

В качестве кульминационной точки церковного Сопротивления могут рассматриваться примерно 1935–1936 гг. то есть время формирования Исповедальной церкви, а также оба последних года войны, учитывая борьбу Национального комитета «Свободная Германия»⁹⁹. Кроме того, никак нельзя упускать из виду вопрос о том, в какой мере оно действительно являлось сопротивлением со стороны самой церкви как таковой, или же речь шла лишь о «бунте совести» у отдельных верующих-христиан¹⁰⁰.

Решающее значение имело то, что Коммунистическая партия Германии, особенно после Брюссельской конференции и в 1943–1945 гг., настойчиво заявляла о своей готовности к политике союза с другими противниками гитлеризма; точнее, к политике антифашистского Народного фронта; эти заявления оказывали определённое влияние и на церковные круги¹⁰¹.

За свою всестороннюю и последовательную борьбу в защиту национальных интересов немецкого народа КПГ подвергалась такому террору, который не испытала на себе ни одна другая партия в Германии. Из примерно 300 тыс. членов, насчитывавшихся в рядах КПГ в 1933 г., около 150 тысяч подверглось в нацистской Германии репрессиям, аресту или отправке в концлагеря, десятки тысяч были убиты. Из 422 руководящих работников (членов ЦК, ведущих функционеров окружного масштаба и массовых организаций) к середине 1935 г. было арестовано 219, а 24 убито. В 1936 г. было арестовано 11 687 коммунистов и 1374 социал-демократа; в 1937 г. – соответственно 8068 и 733. В начале войны гестапо арестовало более 2000 функционеров КПГ, а также других антифашистов, в том числе бывшего социал-демократического депутата рейхстага Отто Гротеволя. С 1933 по 1945 г. в Хемнице (ныне Карл-Маркс-Штадт) были арестованы члены следующих политических организаций: 665 – КПГ, 101 – Коммунистического союза молодёжи Германии, 146 – СДПГ, 17 – Социалистической рабочей партии, 10 – Социалистической рабочей молодёжи, 1 – Центра и 156 – беспартийных. Из 96 убитых в Хемнице антифашистов 51 принадлежал к КПГ, 12 – к СДПГ, 3 – к Социалистической рабочей партии, 13 – к Коммунистическому союзу молодёжи Германии, 19 были беспартийными. После войны в одном только Гамбурге ходатайства о признании их лицами, подвергавшимися преследованию нацизмом, подали 12 163 человека. Они принадлежали к следующим политическим направлениям: 3175 – к КПГ, 1793 – к СДПГ, 64 – к Демократической партии, 38 – к Центру, 303 – деятели профсоюзов, 413 – жертвы 20 июля 1944 г.¹⁰².

Несмотря на неустанную и самоотверженную борьбу коммунистов, а вместе с ними и других антифашистов, им не удалось предотвратить войну и собственными силами свергнуть фашистский режим. Значительная часть немецкого народа поддалась нацистской национальной и социальной демагогии, шовинистическому натравливанию на другие народы или же оказалась запуганной безудержным террором. Фашистская идеология глубоко внедрилась в сознание широких слоёв немецкого народа¹⁰³.

Генералитет как составная часть системы фашистского господства

Выдвинутое после Второй мировой войны историками ФРГ утверждение о «сопротивлении» высших военных кругов нацистскому режиму принадлежит к миру легенд. Оно призвано снять с офицерского корпуса, и особенно с участвовавших в перевооружении Западной Германии бывших нацистских генералов, историческую вину за их активное участие в величайшем преступлении всей германской истории.

Ещё до 30 января 1933 г. командование рейхсвера приняло значительное участие в подрыве Веймарской республики и в обеспечении прихода к власти правительства Гитлера – Гутенберга – Зельдте¹⁰⁴.

Стабилизация фашистской диктатуры в 1933–1934 гг. вряд ли была бы возможна без поддержки военного руководства. Хотя в этой среде время от времени возникали недовольство или разногласия с режимом¹⁰⁵, хотя здесь и отпускали язвительные шуточки насчёт новых властителей страны и новых порядков, посмеиваясь над «богемским ефрейтором» и его манерами, но на деле всеми силами поддерживали Гитлера. Те же немногие генералы (такие как Курт фон Шлейхер, Вильгельм Грёнер, барон Курт фон Гаммерштейн-Экворд), которые не во всём были согласны с политической и военной доктриной фашизма, против него не выступали. Нацистский режим получил время, необходимое ему для своего упрочения. Немногие неугодные лица из высшего военного руководства были быстро устранены: 1 января 1934 г. генерал барон Вернер фон Фрич заменил на посту начальника войскового управления Гаммерштейна, а 30 июня 1934 г. был убит Шлейхер.

Офицерский корпус в своём подавляющем большинстве одобрил то, что сказал генерал фон Рейхенау в феврале 1933 г. при назначении его на руководящий пост начальника так называемого Управления министерства рейхсвера: «Никогда ещё вермахт не был столь тождествен с государством, как ныне»¹⁰⁶. Никто из офицерства не возражал, когда нацистская клика 21 марта 1933 г., в День Потсдама, продемонстрировала свой союз с консервативно-милитаристским пруссачеством. Газета «Потсдамер тагесцайтунг» писала: «Разумеется, в этом празднестве участвует и рейхсвер, он не только выделил роту почётного караула. Представители СС, СА, «Гитлерюгенд», Национал-социалистского лесничества, боевые группы партии немецких националов, «Стального шлема», Немецкой национальной партии, Союза германского студенчества, «Добровольной трудовой повинности», офицерских союзов – все они радостно протянули друг другу руки в этот день»¹⁰⁷.

Рейхсвер и его командование своим участием в параде, последовавшем за государственным актом в потсдамской гарнизонной церкви, продемонстрировали, что идут вместе с нацистами. На параде присутствовало множество генералов старой кайзеровской армии, в том числе фон Маккензен и фон Сект¹⁰⁸. В то время как фашистские политики в официальных заявлениях заверяли в своём миролюбии, в массовой пропаганде то там, то тут уже звучали тона, позволявшие догадываться о действительной цели союза нацистских главарей и генералов. Так, в местной газете «Ангермюндер цайтунг унд крайзблатт» от 22 марта 1933 г., в частности, можно было прочесть: «Марширующие батальоны людей в новой и старой полевой военной форме, СА, СС и прочих военных союзов подчёркивали волю Германии вновь завоевать себе место под солнцем».

Большинство военных руководителей Германии верили, что установление фашистской диктатуры означает для них начало «золотого века». Когда десять лет спустя Вальтер Ульбрихт спросил находившегося в советском плену генерал-фельдмаршала Паулюса, как оказалось возможным, что он, человек образованный, служил столь варварскому, правительству, тот ответил: «Я прошу Вас понять, что Гитлер дал нам, германским генералам, всё, в чём мы нуждались. Он поставил политическую цель – завоевание жизненного пространства. Он дал хорошее оружие, и он сумел привлечь на свою сторону народ для осуществления своих целей»¹⁰⁹.

Обещанное искоренение коммунизма было для генералов веской причиной помочь Гитлеру сесть в седло. Так, Сект писал в 1922 г.: «Опасность угрозы большевизма не может и не должна никоим образом оспариваться; точно так же следует подчеркнуть, что против проникновения и распространения большевизма надлежит бороться всеми средствами… и что при этом необходимо действовать с гораздо большей жестокостью, чем это имеет место сегодня»¹¹⁰.

Генерал фон Гаммерштейн-Экворд, сам ставший впоследствии противником Гитлера, заявил в 1931 г. после четырёхчасовой беседы с фюрером: «Мы хотим сделать это медленнее. А в остальном мы единого с ним мнения»¹¹¹.

Тождество интересов военного руководства и нацистских главарей определяло его позицию и побуждало его энергично содействовать усиливавшемуся процессу фашизации армии. 14 марта 1934 г. рейхсвер добровольно принял фашистскую эмблему: державного орла со свастикой. Подавляющее большинство офицерского корпуса молча смирилось с убийством неугодных нацистам генералов фон Шлейхера и фон Бредова 30 июня 1934 г., которое вошло в историю под названием «Ночь длинных ножей». После смерти Гинденбурга рейхсвер безо всякого сопротивления принёс присягу на верность лично Гитлеру. Если раньше солдаты и офицеры формально присягали «народу и отечеству», то новая формула присяги гласила: «Клянусь пред господом богом сей священной присягой безоговорочно повиноваться фюреру Германской империи и народа Адольфу Гитлеру, верховному главнокомандующему вооружённых сил, и как храбрый солдат быть готовым, выполняя эту присягу, отдать свою жизнь»¹¹². Факту такой присяги было суждено во время войны сыграть свою роковую роль, поскольку она мешала многим офицерам и солдатам перейти к активным действиям против Гитлера либо служила предлогом для того, чтобы «стоять до конца».

Начало перевооружения, введение всеобщей воинской повинности, увеличение армии – всё это полностью отвечало интересам генералитета и скрепило его союз с фашизмом. Один из тех, кому это было хорошо известно, тогдашний германский военный атташе в Германии, а позже генерал-лейтенант Мориц фон Фабер дю Фор (кстати, хорошо знавший Штауффенберга по Штутгарту), следующим образом рисует ситуацию внутри военного руководства ко времени манёвров 1935 г.:

«Это были первые манёвры после введения всеобщей воинской повинности. Генералы сияли, и все, включая Фрича, демонстрировали верноподданность своему верховному полководцу. У меня сложилось впечатление, что всеми ими владела одна лишь мысль: показать себя на деле.

Весь тогдашний Берлин был для меня в новинку. Он здорово изменился под властью своего фюрера. Всё дышало бахвальством, и все думали только об одном: произвести впечатление. Все считали, что цель Германии – снова стать великой державой – уже достигнута и что она обязана этим одному только фюреру. Хотя в министерстве рейхсвера ещё не знали, следует ли входить с фашистским приветствием или с поклоном, и докладывать о своём прибытии приходилось секретарше в приёмной, никакого ущерба росту власти это не наносило. Теперь мы что-то значим! – это чувствовалось на каждом шагу, в Главном командовании сухопутных войск у Фрича не меньше, чем у Бломберга, Рейхенау и Канариса, которые теперь принадлежали к штабу Верховного главнокомандования вооружённых сил… У меня было такое чувство, что я и сам начинаю держать голову выше, даже не отдавая себе отчёта почему»¹¹³.

Аналогичное описание положения среди будущих офицеров генерального штаба даёт полковник запаса Бернгард Вацдорф, который тогда проходил генштабистское обучение. Он сообщает, что во время политических споров некоторые офицеры «высказывали те или иные оговорки в отношении нацистской партии или лично Гитлера. Так, капитан Штифф, уже тогда проявлявший ярко выраженный интерес к политическим вопросам и впоследствии принявший участие в заговоре 20 июля 1944 г. против Гитлера, отрицательно относился к фашистским мероприятиям против церкви и к преследованиям евреев. Офицеры из дворян, такие, как фон Кваст, фон Грольман и другие, особенно откровенно заявляли, что, учитывая низкое социальное происхождение Гитлера, не испытывают к нему никакой симпатии и как офицеры лишь поневоле подчиняются бывшему ефрейтору. Но во всех вопросах внешней политики и в военно-политических установление фашистской диктатуры не вызывало у продвигающихся по служебной лестнице офицеров генерального штаба никакой потребности принимать коренное политическое решение. Реваншистская военная программа Гитлера отвечала господствовавшим в рейхсвере взглядам. Поэтому её осуществление приветствовалось и поддерживалось нами. Все оговорки и предубеждения были оттеснены на задний план успехами гитлеровского правительства во внешней политике и в военно-политической области. Особую роль сыграло введение 16 марта 1935 г. всеобщей воинской повинности, с которой перспективы успешной карьеры приняли для нас реальное очертание»¹¹⁴.

В «приподнятом настроении» пребывали не только офицеры рейхсвера. Офицеры запаса или в отставке в большинстве своём тоже поддерживали нацистский режим: ведь они были составной частью господствующей системы. Значительная часть их была вновь призвана на действительную службу. Позиция этих старых офицеров времён Первой мировой войны, естественно, должна была в особенной мере оказать воздействие на молодых офицеров, в значительной степени формируя их политическое лицо.

Крупнейший в Германии Немецкий офицерский союз в 1932 г. призвал 100 тысяч своих членов отдать голоса за НСДАП и партию немецких националистов. Хотя этот союз со времени его основания в 1918 г. декларировал свою верность кайзеру Вильгельму II, он в 1933 г. весьма быстро примирился с «эрзац-кайзером» Гитлером. На съезде союза в конце мая 1933 г. его председатель генерал Хутир выразил благодарность Гинденбургу, а особенно Гитлеру, который, по его словам, «осуществил те высокие цели, к которым стремились и о которых мечтали национальные круги нашего народа. Особенно связывает нас, офицеров старой армии, с личностью канцлера то обстоятельство, что солдатская сущность – это главное. Мы с радостью следуем за ним по указанному им пути»¹¹⁵. Направление марша было дано.

Все существовавшие в то время в Германии офицерские союзы были в феврале 1934 г. объединены в Имперский союз немецких офицеров. Председателем его стал пресловутый «балтийский живодёр» генерал граф Рюдигер фон дер Гольц, а его заместителем – полковник Рейхенау, который одновременно имел высокий эсэсовский чин. 16 февраля 1934 г. фон дер Гольц опубликовал обращение, в котором призвал всех бывших офицеров «как верных товарищей служить отечеству плечом к плечу с рейхсвером, СА, «Стальным шлемом», резервами СА и организациями НСДАП, а также и внутри них»¹¹⁶.

26 апреля 1934 г. Гитлер принял руководителей Имперского союза немецких офицеров: генерал-майора фон дер Гольца, генерала фон Чишвица, полковника Райнгарда, майора фон Визе унд Кайзерсвальдау и майора Шлимана. Гитлер выразил своё удовлетворение по поводу образования союза и готовности старых офицеров к сотрудничеству с фашистским государством. Генерал фон Чишвиц в последующие годы содействовал подготовке агрессивной войны своими военно-теоретическими работами. Офицерам действительной службы Гитлер высказал свою признательность ещё раньше, в своей речи 23 сентября 1933 г.: «Все мы хорошо знаем, что, если бы в дни революции (подразумевается захват власти нацистами. – К. Ф.) армия не была на нашей стороне, сегодня мы не стояли бы здесь»¹¹⁷.

Когда некоторые фюреры СА и СС стали упрекать военную касту за её монархическое мировоззрение, кастовый дух и «реакционные умонастроения», усматривая в этом помеху пропагандировавшейся ими «народной общности», генерал фон дер Гольц взял офицеров под свою защиту и заявил, что их «кайзеровский образ мыслей – это дело сердца и порядочности, а не политики… Опасность для государства со стороны «реакции» – злонамеренная выдумка людей, имеющих в виду тех, кто не будет идти вместе со всеми… Опасность представляет собой только большевизм». Гольц заверил: «Из вышесказанного следует, что старый военный командный слой может стать одной из прочнейших опор третьего рейха, если его правильно поймут и умело используют». В заключение он подчеркнул, что «со дня церемонии в потсдамской гарнизонной церкви в марте 1933 г.» все благоразумные и способные к служебному росту офицеры стоят за Адольфа Гитлера¹¹⁸.

Если даже не все офицеры разделяли такой взгляд, то подавляющее большинство шло именно по этому пути до тех пор, пока суровая действительность Второй мировой войны не заставила их изменить позицию. Военное руководство в целом не стояло вне фашистской системы, а, наоборот, было её неотъемлемой составной частью.

Штауффенберг и фашистский режим

Граф Штауффенберг стал офицером добровольно. Он и после образования гитлеровского правительства видел в лице государства стоящий «над схваткой» институт, которому желал служить, а вопрос о том, какое правительство стоит во главе этого государства, интересовал его лишь во вторую очередь. Так думали многие молодые офицеры, мышление которых было ограничено такими же взглядами.

Активным национал-социалистом граф Штауффенберг не был и не стал, однако национальная и социальная демагогия фашистов оказала своё воздействие и на него. Некоторые программные заявления и обещания нацистов вызывали у него симпатию¹¹⁹. Так, он считал справедливыми требования национального равноправия Германии и пересмотра Версальского договора, не видя, что требования эти служили лишь маскировкой и пропагандистским оправданием подготовки войны. Он надеялся, что объявленные нацистами меры в области социальной политики приглушат внутренние противоречия в народе. В одном из свидетельств говорится о воодушевлении Штауффенберга тем фактом, «что народ поднимается против оков Версальского договора и что в результате обеспечения работой ликвидируется бедствие безработицы, а также стремлением властей осуществить и другие меры социального обеспечения трудового народа»¹²⁰.

Бертольд фон Штауффенберг в своих показаниях, данных гестапо после 20 июля 1944 г., говорил, что они с братом по большей части вполне одобряли основные идеи национал-социализма в области внутренней политики, особенно идею об «ответственном только перед самим собою и компетентном руководстве в сочетании с идеей здоровой субординации и народной общности», а также принцип «общественная польза выше личной», «борьба против коррупции», «подчёркивание крестьянского» начала, а также «расовые идеи» и стремление к «новому, определяемому немецким национальным характером правопорядку»¹²¹. Аристократическое, элитарное мышление, получившее новую питательную почву и ещё более укрепившееся в результате общения со Стефаном Георге, сочеталось с неспособностью распознать за демагогией нацистов их подлые намерения.

Преследование Коммунистической партии Германии и других рабочих организаций, ликвидация вызывавшего всеобщую ненависть в офицерской среде парламентаризма и усиление государственной центральной власти – всё это (хотя мы и не располагаем непосредственными свидетельствами), очевидно, не вызывало возражений молодых офицеров.

Штауффенберга очень интересовал вопрос, каким образом Гитлеру удалось за весьма короткое время подняться из мрака неизвестности до главы сильного политического движения, а в конце концов – Германии. По сообщению Рудольфа Фарнера, он пришёл к следующему объяснению: Гитлер сумел свалить демократию кажущимися на вид демократическими средствами. «Перед таким методом оказался слаб весь аппарат государственного управления и вся система партий в Германии». Вину за взлёт Гитлера, говорил он, несли и западные державы. «Тем методом, при помощи которого они считали возможным обосновать «мир», они дали Гитлеру сильнейшие аргументы и на многие годы позволили ему делать вид, будто он выступает за справедливые чаяния народов». И наконец, своё большое определяющее влияние возымели «социальные меры» Гитлера: «При помощи их он обосновал эффективную внутреннюю позицию против коммунизма»¹²².

Таким образом, приход Гитлера к власти казался Штауффенбергу обусловленным прежде всего тактико-политическими, внешнеполитическими и психологическими факторами. Эти его наблюдения и рассуждения частично были весьма верны, но оставляли вне поля зрения социально-экономическую базу происходивших событий. Вопрос о классовом характере фашизма субъективно для Штауффенберга не существовал.

Однако известно, что у Штауффенберга вызывали отвращение различные внешние формы проявления нацистского режима. В 1934 г. он и его бамбергские друзья демонстративно покинули нацистский митинг, ибо оратор – Юлиус Штрейхер – разразился площадной бранью по адресу евреев и при этом, несмотря на присутствие девушек из нацистского Союза германских девушек, перешёл на отвратительный сексуальный жаргон¹²³.

В той же плоскости рассказывает о своей встрече со Штауффенбергом бывший капитан Эрнст Хадерман: «Вместе со своим Кассельским полком я в период 1935–1938 гг. находился на стрельбах в Ордурфе. Однажды воскресным вечером мы сидели за рюмкой в саду перед офицерским казино – с нами был и граф Штауффенберг. Разговор зашёл о греческом эросе, восхваляемом Платоном, и его «Симпозиоце» и «Фандросе». Штауффенберг решился защищать этот эрос и даже превозносить его – в духе Платона и Стефана Георге, причём со столь великолепным знанием вопроса, что с ним согласились все образованные офицеры. Это был явный афронт порядкам и мероприятиям нацистского правительства. Я, будучи не только знатоком, но и поклонником Платона, поддержал его… Потом мы продолжали разговор уже вдвоём, беседуя весьма сдержанно и с почитанием о «мастере», то есть о Георге»¹²⁴.

Ещё больше усомнился Штауффенберг в моральной безупречности нацистского режима в связи с событиями «Хрустальной ночи» в ноябре 1938 г..¹²⁵ Как свидетельствует один его знакомый, Штауффенберг резко осуждал эти террористические акты, «указывая на тот ущерб, который они нанесут нашему отечеству в глазах всего мира. В период после ноября 1938 г. Штауффенберг критиковал руководящих лиц и организации НСДАП, которые, учитывая их характер и поведение, были для него бельмом на глазу».

Критика Штауффенбергом руководящих лиц и злоупотреблений нацистской системы не являлась, однако, выражением прочного антифашистского мировоззрения. Он критиковал не систему, а частные явления, да и это делал лишь с позиции гуманистически мыслящего образованного человека, у которого всё вульгарное и примитивное вызывало отвращение.

Несмотря на это, следует отметить, что частичное симпатизирование фашистской программе в первые после 1933 г. годы превратилось у Штауффенберга в 1938 г. в растущее разочарование, отрезвление и усиливающееся отмежевание. Мы можем поверить свидетельству Бертольда фон Штауффенберга в 1944 г., согласно которому он и Клаус пришли к мнению, что поначалу одобрявшиеся ими основные идеи национал-социализма «в процессе осуществления их режимом почти все были превращены в свою противоположность»¹²⁶. Клаус фон Штауффенберг начал осознавать, что действительность отнюдь не совпадает с лозунгами и обещаниями нацистских главарей. Однако это возникавшее понимание первоначально затуманивалось необходимостью – как считал Штауффенберг – выполнения солдатского долга.

Генштабистская подготовка и первое назначение

В 1934 г. Штауффенберг был вторично направлен в кавалерийское училище в Ганновере, где сдал экзамены по программе военного округа и получил диплом военного переводчика английского языка.

Окружные экзамены являлись одной из созданных в веймарской Германии форм замаскированного обучения офицеров службы генерального штаба, которое осуществлялось под наименованием «подготовка помощников командиров»¹²⁷. Эти экзамены должны были сдаваться офицерами каждого военного округа по истечении определённого срока службы и включали примерно такие дисциплины как тактика (до полкового масштаба), теория оружия и его материальная часть, иностранные языки (причём наряду с английским и французским особое предпочтение отдавалось русскому), история, математика и физика. Наиболее пригодные офицеры из числа выдержавших окружные экзамены предназначались для генштабистской подготовки в узком смысле слова, в то время как меньшая часть этой отобранной группы получала подготовку в области управления войсками в масштабах крупных частей и соединений.

До осени 1932 г. это обучение проходило под вывеской «подготовки помощников командиров» в военных округах и длилось свыше трёх лет; при этом изучались задачи в рамках от полка до армии. 3 октября 1932 г. в берлинском районе Моабит в присутствии президента Германии фон Гинденбурга, начальника Управления сухопутных войск генерала фон Гаммерштейн-Экворда и начальника Общевойскового управления генерал-майора Адама была вновь открыта Военная академия, однако (поскольку по условиям Версальского договора это запрещалось) она возобновила свою деятельность под маскировочным названием «Берлинские офицерские курсы». Обучение её первого выпуска длилось с 1932 до 1935 г.¹²⁸.

В октябре 1935 г. наименование «Военная академия» было уже введено официально. Для молодых офицеров рейхсвера не составляло никакой тайны, что здесь шло хорошо продуманное и интенсивное обучение офицеров службы генерального штаба. Штауффенберг, способности которого значительно превышали средний уровень других офицеров, тоже пожелал стать генштабистом. Он выдержал необходимые для этого окружные экзамены с весьма хорошими оценками, причём ему позволили не держать экзамен по иностранному языку, а представить диплом о присвоении звания военного переводчика английского языка.

Как и раньше, Штауффенберг проявлял многообразные интересы: к истории, политике, литературе, философии, искусству. Играл на виолончели, бывал в концертах, вёл активную светскую жизнь, встречаясь с друзьями и знакомыми. Но на первом плане у него по-прежнему стояло выполнение своего военного долга в том смысле, как он его понимал. Он стремился всеми силами отвечать предъявлявшимся к нему требованиям. По свидетельству, относящемуся к вторичному пребыванию Штауффенберга в Ганновере, «его отличал дар совершенно непринуждённого и сердечного товарища. Это было тем примечательнее, что все вокруг признавали его неординарные духовные способности. Любая беседа, в которой он принимал участие, приобретала благодаря ему более высокий уровень; особенно любил он оживлённые споры, вспыхивавшие и разгоравшиеся благодаря его весёлому и живому темпераменту. Штауффенберг всё делал по-научному. Ему было мало простой информации, он докапывался до сути всех вещей. Во время обучения конному делу он поражал нас всех своими знаниями верховой езды и методами выездки лошадей»¹²⁹.

Командир эскадрона в служебной характеристике, относящейся к октябрю 1933 г., называл Штауффенберга человеком с «надёжным и самостоятельным характером» и выделял его «незаурядное тактическое и техническое мастерство», подчёркивал его интерес к социальным, историческим и религиозным взаимосвязям явлений. Начальник Штауффенберга отмечал, однако, и некоторые «недостатки» в его поведении: «Сознавая своё военное мастерство и духовное превосходство, он порой склонён проявлять в отношении товарищей по службе высокомерие, выражающееся в лёгкой насмешке, но никогда не являющееся оскорбительным. Если бы не некоторая небрежность в выправке и одежде, внешний вид молодого офицера мог бы быть более бравым и энергичным»¹³⁰.

К своим подчинённым Штауффенберг относился по-товарищески, уважая человеческое достоинство. Когда однажды один офицер, тоже заботившийся о своих солдатах, назвал их своими «людишками», Штауффенберг сказал жене: «Видишь ли, тут есть разница – я зову их моими людьми!» Стремясь к тому, чтобы солдаты его миномётного взвода умели вести огонь не только по таблицам, он давал им основы математических знаний. Один солдат даже сказал о нём: «У нашего господина обер-лейтенанта математика в крови»¹³¹. По рассказу его вдовы, у Штауффенберга был «ярко выраженный педагогический талант». Арно фон Ленски (в 1933–1935 гг. – адъютант начальника кавалерийского училища в Ганновере), которому довелось дважды встречаться с ним по делам службы, несмотря на кратковременность контакта, вынес впечатление, «что Штауффенберг принадлежал к числу тех офицеров, которые серьёзно относились к своей профессии и по собственной инициативе пытались улучшить систему обучения»¹³².

Определённые политические оговорки и сомнения, которые, как показано выше, время от времени возникали у Штауффенберга, не мешали ему выполнять свои военные задачи. Он всё ещё считал военную сферу особым миром, казавшимся ему резко отграниченным от мира политики.

В сентябре 1936 г. Штауффенберг совершил двухнедельную поездку в Англию на стипендию, предоставленную ему за хорошие результаты экзамена по военному переводу.

1 октября 1936 г. Штауффенберг в числе ста офицеров был направлен в Военную академию в Берлине для прохождения курса обучения офицера службы генерального штаба. 1 января 1937 г. он получил повышение в чине – произведён в ротмистры. Ввиду большой потребности в офицерах службы генерального штаба срок обучения был ограничен двумя годами, и, таким образом, летом 1938 г. Штауффенберг уже покинул стены академии.

Курсы в Военной академии подразделялись на «аудитории» примерно по 20 офицеров в каждой. Среди слушателей группы, к которой принадлежал Штауффенберг, были, в частности, Альбрехт Риттер Мерц фон Квирнгейм и Эберхард Финк; с ними у него вскоре установилась тесная дружба. Благодаря своим способностям Штауффенберг считался одним из сильнейших в аудитории. Товарищи в шутку звали его «новым Шлиффеном» или «достойным преемником Мольтке». Полковник Финк так характеризует Штауффенберга в то время: «Своими умственными способностями он превосходил всех остальных слушателей, а также своим темпераментом и красноречием увлекал за собой весь курс»¹³³.

Многое свидетельствует о том, что Штауффенберг проявлял весьма живой интерес к проблемам экономической политики и к социальным проблемам. Он приветствовал проведённые после 1933 г. мероприятия нацистского правительства по ликвидации безработицы – разумеется, не понимая их закулисных причин и сути. Он видел в них первоначально прежде всего смягчение социальных противоречий, а это, по его мнению, в свою очередь должно было оказать положительное воздействие на военную мощь государства. Поэтому Штауффенберг, с другой стороны, с удивительным интересом следил за экономическим курсом Рузвельта, особенно за его антикризисными мерами. Будущий американский четырёхзвёздный генерал Ведемейер (тогда вольнослушатель германской Военной академии) сообщает о своих беседах со Штауффенбергом по экономической теории Кейнса. (Джон Мэйнард Кейнс был одним из видных теоретиков государственно-монополистического капитализма. Он утверждал, что империалистическое государство при помощи системы мер регулирования и манипулирования может исключить кризисы и обеспечить постоянную полную занятость населения). Далее, Штауффенберг усматривал причины Первой мировой войны в экономических противоречиях между Германией и Англией¹³⁴.

Эти свидетельства в принципе совпадают с тем, что нам известно о взглядах Штауффенберга в 20-е годы. Его явно тревожило, что общество, в котором он жил, сотрясали глубокие социальные противоречия. Он желал устранения этих противоречий, ибо видел в них огромную опасность для государства и народа. Поэтому Штауффенберг приветствовал всё, что, как он считал, могло содействовать процессу интеграции народа. Такое «единство» народа и нации, само собой разумеется, являлось утопией, ибо в конечном счёте требовало примирения непримиримого. По сути дела, его точка зрения означала одобрение всех мер государственно-монополистического регулирования, причём характер этой политики он ни в коей мере не осознавал.

В военной области Штауффенберг находился под сильным влиянием тогдашнего начальника германского генерального штаба генерала Бека, которого очень почитал.

Главным предметом изучения в Военной академии было тактическое искусство в масштабах дивизии и армии. Кроме того, изучалась военная история, материально-техническое обеспечение войск, военная экономика, а также применение специальных родов войск. Выпускники Военной академии первоначально использовались как начальники отделов 1a, 1b и 1с штаба дивизии ¹³⁵. Начальник отдела 1а являлся непосредственным помощником командира дивизии и отвечал за тактическое командование, 1b руководил материально-техническим снабжением, а 1с занимался оценкой «данных о противнике» и обязан был давать сводки о «положении противника».

Научные интересы Штауффенберга и его разносторонность проявились в двух работах, написанных им в Военной академии.

Одна из них – о войсковой кавалерии – не привлекла, однако, к себе особого внимания, вероятно, потому, что в ней, несмотря на возросшее за это время значение моторизованных и танковых войск, возможности кавалерии переоценивались. Однако Штауффенберг вовсе не выступал против военно-технических новшеств, что доказывается следующей выдержкой из его работы: «Под кавалерией в принципе следует понимать тот резерв Главного командования в руках полководца, почти исключительным средством подвижности которого ещё несколько лет назад был конь. Тем не менее надо с самого начала считать, что кавалерия в последнее время уже отнюдь не связана полностью или частично с конём как средством подвижности, ибо автомобиль явно создаёт возможность ещё более повысить её оперативную маневренность»¹³⁶.

Другая работа – «Отражение высадки вражеских парашютистов в глубоком тылу», написанная для конкурса, объявленного военно-теоретическим журналом «Виссен унд вер», – привлекла большое внимание военных специалистов. Автор получил первую премию в сумме 300 марок, а сама работа вскоре была распространена среди офицеров как информационный материал.

Интерес к вопросам использования парашютно-десантных войск был в то время весьма велик. Этому не в последнюю очередь способствовал советский опыт в данной области, а особенно проведённые в Советском Союзе в 1936 г. манёвры, в ходе которых было опробовано применение парашютно-десантных войск.

28 апреля 1938 г. Штауффенберг сделал доклад на эту тему на заседании, устроенном Немецким обществом военной политики и военной науки и Обществом авиационных исследований имени Лилиенталя. Затем доклад был опубликован в виде статьи в журнале «Виссен унд вер»¹³⁷. Штауффенберг проводил различие между «парашютно-десантными войсками», имевшими задачу дезорганизовать жизнь во вражеском тылу, и «парашютно-десантными боевыми частями», предназначенными для более крупных военных действий, а также анализировал возможности применения этих войск и обороны против них.

Статья примечательна и по другим причинам. В противовес империалистическим германским теоретикам блицкрига, сделавшим ставку, в частности, на решающее для исхода войны значение отдельных родов войск, Штауффенберг подчёркивал зависимость каждого в отдельности боевого средства от совокупности всех материальных и духовных факторов военного дела. Он писал: «Объём и характер применения и действия каждого боевого средства в первую очередь зависит от его положения внутри системы всех средств ведения войны и зависит от развивающегося военного искусства. Иначе говоря, каждое отдельное явление войны может рассматриваться и правильно оцениваться только в рамках войны как целого»¹³⁸.

В своих рассуждениях Штауффенберг исходил из оборонительного для Германии характера предполагаемой войны. Его соображения диктовались предположением, что Германия подвергнется нападению извне и должна будет защищаться. В статье не содержалось никаких указаний относительно наступательного применения парашютно-десантных войск.

Примечательна в статье Штауффенберга и трезвая оценка будущей войны. В то время, когда нацисты похвалялись военной мощью, когда Геринг заявлял, что пусть его назовут Мейером, если германскую границу перелетит хоть один вражеский самолёт, молодой ротмистр фон Штауффенберг писал:

«В последнее время вся государственная территория или глубокий тыл ведущей войну державы стали базой военных операций. Нет ни одной отрасли народной жизни, которая не оказалась бы прямо или косвенно втянутой в процесс войны… Однако более или менее верная оценка нами угрозы действий парашютно-десантных войск для тыла в рамках современной войны будет возможна лишь при условии, что мы будем видеть всю совокупность тех опасностей, которых приходится ожидать ныне: блокирование путей подвоза сырья и продовольствия и возникновение вследствие этого продовольственных затруднений, а особенно бомбардировки, от которых при войне на несколько фронтов страны нашего масштаба не могут более быть в безопасности ни в какой своей части. События в Испании и Китае, о которых Первая мировая война дала нам только самое первичное представление, достаточно ясно показывают, что предстоит пережить тылу в результате налётов вражеской авиации даже при максимальном удалении от района военных действий».

Эти предостережения молодого офицера, вытекавшие из трезвого анализа, были оставлены без внимания. Ныне не требуется никаких особых доказательств того, насколько практика Второй мировой войны подтвердила их.

И наконец, заслуживает внимания деловая констатация, что в своих соображениях автор почти полностью опирается на статьи и сообщения из Советского Союза. Штауффенберг в трёх местах упоминает Советский Союз и Красную Армию, причём деловой характер его высказываний противоречил обязательным тогда антисоветским выпадам.

Штауффенберг показывает себя в своей статье квалифицированным военным специалистом, обладающим острым пониманием военных реальностей и отвергающим авантюризм. В это время он ещё не верит в наличие у фашистской политики агрессивных целей, а считает, что его долг офицера – защищать родину от нападения. Однако высказывания Штауффенберга совершенно ясно говорят, что он не желает войны, ибо предвидит, что современная война принесёт и тылу, то есть народным массам, тяжёлые потери и опустошения.

Находясь в Берлине, Штауффенберг подружился со специалистом по германской истории д-ром Рудольфом Фарнером, работавшим тогда над биографией Гнейзенау. Она вызвала у Штауффенберга интерес, естественно, не только к его великому предку, но и прежде всего к выдающемуся военному деятелю, который стремился также и к политическому обновлению. В последующие годы Штауффенберг уделял работам Гнейзенау большое внимание.

По окончании Военной академии летом 1938 г. Штауффенберг стал начальником отдела 1b штаба 1-й лёгкой дивизии, дислоцировавшейся в Вуппертале. Командовал ею генерал-лейтенант Гёпнер. Тогдашние «лёгкие дивизии» (то есть дивизии сокращённого состава. – Перев.) создавались с 1935 г. в ходе быстрого увеличения численности соединений вооружённых сил и представляли собой компромисс между требованиями всесторонней моторизации и развития танковых войск с одной стороны, и не соответствовавшими этим требованиям возможностями – с другой. В то время как танковая дивизия насчитывала около 400 бронеединиц, лёгкие дивизии имели их всего немногим более 200, в том числе свыше 100 броневиков. Осенью 1939 г. они были преобразованы в танковые дивизии, причём часть из них получила на вооружение захваченные чешские танки.

На пути осуществления своих планов завоевания мирового господства германский империализм предусматривал прежде всего подчинение себе Центральной Европы. В марте 1938 г. он аннексировал Австрию. Принявшие на себя ответственность за её защиту западные державы не предприняли ни единого шага, чтобы воспрепятствовать этой аннексии.

Летом и осенью 1938 г. фашистская Германия под предлогом помощи немецкому меньшинству, которому якобы угрожали чехи, готовила военное нападение на Чехословакию. В то время ещё имелась возможность посредством совместных с Советским Союзом действий Англии, Франции и ЧСР обуздать фашистских агрессоров. Такая позиция в отношении германского правительства, несомненно, способствовала бы росту антифашистского Сопротивления в Германии и создала бы благоприятные условия для свержения нацистского режима. Однако западные державы отклонили совместные с Советским Союзом действия и вымогательским Мюнхенским соглашением фактически выдали ЧСР на произвол агрессора. На основании этого соглашения германские войска в начале октября 1938 г. заняли экономически весьма важные пограничные области Богемии (Чехии. – Перев.) и Моравии с населением, говорившим на немецком языке.

Вместе с 1-й лёгкой дивизией Штауффенберг принял участие в оккупации Судетской области. В качестве офицера службы тыла он, в частности, был обязан обеспечивать дальнейшее функционирование сельскохозяйственного и промышленного производства на захваченной территории. Рассказывают, что Штауффенберг резко возмущался тем, что немецкие офицеры и солдаты в огромном количестве скупали товары, которые вследствие мер по экономической подготовке к войне уже давно отсутствовали в самой Германии. 16 октября 1938 г. дивизия была отозвана в Германию.

После полного захвата Чехословакии в марте 1939 г. германский империализм направил свои дальнейшие агрессивные шаги против Польши, чтобы захватить и ограбить эту страну, а население её превратить в рабочих рабов германских монополистов и крупных землевладельцев. Западные державы вновь уклонились от совместных с Советским Союзом действий по пресечению германской агрессии. Поскольку и польское правительство исключало союз с Советским Союзом, Польша стала лёгкой добычей германских фашистов. За три недели превосходящие силы нацистского вермахта разгромили польские войска и уничтожили польское государство. Для польского народа наступила страшная ночь оккупации, за время которой 6 миллионов человек были уничтожены, а миллионы других насильно угнаны в Германию на подневольный труд.

В сентябре 1939 г. Штауффенберг вместе со своей дивизией, преобразованной в 6-ю танковую, принял участие в польской кампании. Его организаторский талант, проявившийся в обеспечении своей части и в преодолении внезапно наступивших трудностей, был поставлен на службу войне. Он не желал войны, но он был офицером и верил в то, что обязан выполнять свой военный «долг». Более того, можно сказать, что военные действия порою вовлекали его в свой поток. Как сообщают, быстрые и успешные операции германского вермахта в Польше оказали на него большое влияние¹³⁹. Молниеносная военная победа произвела сильное впечатление на многих, и на Штауффенберга тоже.

Разногласия внутри господствующего класса

В 1939 г. Штауффенбергу стало известно, что внутри военного руководства существуют различные оценки положения и будущего хода развития. Однако пока эти явления никакого влияния на него лично не оказывали. Прошло ещё некоторое время, прежде чем они, правда, особым образом, втянули в свою сферу и его.

Установление фашистской диктатуры отнюдь не устранило существовавших ещё в Веймарской республике разногласий внутри господствующего класса. Напротив, вновь возникшие экономические и политические трудности обострили конфликты между различными монополистическими группами, в политической руководящей верхушке, а также и в среде военного командования. Расхождения касались главным образом средств и методов укрепления фашистской диктатуры, темпов, центра тяжести и общей концепции вооружения, внешнеполитической тактики. Кроме того, спор шёл за наиболее влиятельные посты в системе государственно-монополистического капитализма¹⁴⁰.

Одна группа, представляемая министром хозяйства Шмиттом, желала преодолеть социальные и финансовые затруднения (например, в начале 1934 г. в стране всё ещё насчитывалось 4 миллиона безработных) путём некоторого сокращения бремени, ложащегося на народные массы, и путём временного замедления темпов вооружения. Против этой линии боролись представители тяжёлой индустрии, группировавшиеся вокруг Тиссена и Круппа, командование рейхсвера во главе с Бломбергом и президент Рейхсбанка Шахт.

В военной области имелись разногласия насчёт того, должна ли массовая армия создаваться на базе милиции или же в виде постоянного войска. Главари штурмовиков во главе с Ремом хотели милиционной системы, при которой формирования СА должны были бы служить ядром армии; сами же они претендовали в ней на высшие командные посты. Эти планы натолкнулись на решительное сопротивление генералитета.

Во внешнеполитической области споры шли вокруг того, следует ли преодолеть сопротивление Франции германскому вооружению путём достижения некоего рода «взаимопонимания», или же её надо «переиграть» с помощью США и Англии. За «взаимопонимание» выступали Шлейхер и Рем, между тем как командование рейхсвера, Шахт, Тиссен и Геринг отстаивали второе решение.

1.«Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung» in acht Bänden, Band 5, Berlin, 1966, S. 115.

2.К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 8, стр. 119.

3.Франц Меринг, Карл Маркс. История его жизни, М., 1957, стр. 26.

4.Там же, стр. 27.

5.Письмо д-ра Мартина Нимёллера Гюнтеру Вирту от 31. 1. 1967 г.

6.«Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung», Band 5, Berlin, 1966, S. 411/412.

7.Ibid., S. 412.

8.Ibid., S. 413.

9.События и проблемы этого времени рассматриваются в многочисленных работах, поэтому автор считает возможным ограничиться данным указанием. См.: Helmut Otto, Karl Schmiedel, Helmut Schnitter. Der erste Weltkrieg. Berlin, 1964; «Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung», Band 2–5.

10.Cm.: «Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung», Band 3–5.

11.Th. Pfizer. Die Brüder Stauffenberg. Sonderdruck aus: Robert Boehringer. Eine Freundesgabe. Tübingen, 1957, S. 491.

12.Гёльдерлин, Иоганн Христиан Фридрих (1770–1843) – поэт, видный представитель буржуазно-революционного направления немецкой классической литературы

13.Ibid.

14.Гнейзенау, Нейдхардт (1760–1830) – прусский генерал, выдающийся германский военный деятель и военачальник периода национально-освободительной борьбы немецкого народа против наполеоновского господства.

15.Георге, Стефан (1868–1933) – буржуазный поэт-лирик, представитель антидемократического декадентско-мистического направления немецкой поэзии.

16.Ibid., S. 493.

17.Граф Бертольд Шенк фон Штауффенберг родился 15.11. 1905 г. в Штутгарте, изучал правовые и экономические науки, затем служил в органах юстиции. Вместе с Клаусом фон Штауффенбергом принимал участие в заговоре 20 июля 1944 г. и был казнён 10 августа 1944 г. (см. главу «Преследование и террор» настоящей книги).
  Его близнец граф Александр Шенк Штауффенберг после окончания гимназии изучал право и государствоведение, а затем археологию и античную историю в различных университетах. Во время Второй мировой войны служил офицером в действующей армии во Франции и на Восточном фронте, был дважды ранен. Хотя он и не участвовал в заговоре 20 июля 1944 г., был арестован и заключён в тюрьму, откуда освобождён лишь после войны. В 1948 г. получил кафедру древней истории в Мюнхенском университете. Его научные работы: «Империя и великое переселение народов», «Поэзия и государство в античном мире» и «Тринакрия» – древняя история Сицилии и Великогреции. Умер 27 января 1964 г. в Мюнхене. Посмертно вышел в свет изданный профессором Рудольфом Фарнером сборник его стихов «Памятник».
  Александр фон Штауффенберг выполнил завет своих павших в борьбе против фашизма братьев и выступал за создание демократических условий в Западной Германии. В 1952–1953 гг. он протестовал против антикоммунистической истерии в Западной Германии, приведшей, в частности, к преданию анафеме историков Арно и Аннелизы Петерс. Он писал тогда: «К чему же мы пришли, если определённая идейная позиция учёного, стоит ей оказаться кое-кому не по вкусу, приводит к осуждению безусловно заслуженного труда всей его жизни, к априорному по сути своей объявлению этого труда выражением чужеродного учения, уродливым плодом догмы, враждебной культуре, короче говоря – клеймится как преступное дело».
  В числе немногих западногерманских историков Александр фон Штауффенберг 25.IX.1958 г. отмежевался от недостойных провокаций против учёных ГДР на съезде историков в Трире (См.: «Trier – und weiter?», Materialien, Betrachtungen und Schlussfolgerungen auf dem Trierer Historikertag am 25.9. 1958. Berlin, 1969, S. 18.). Несколько недель спустя он назвал ФРГ «затхлым полицейским государством меттернихского образца» и писал: «В конечном счёте суверенное право народа в тех случаях, когда перед выборами правительственная пропаганда вводит его в заблуждение и обманывает его, выражать свой протест демонстрациями, митингами и т. п., а по мне, и подобными плебисциту свободными голосованиями и даже путём всеобщей забастовки» («Blatter für deutsche und Internationale Politik» (Heft 10/1958, S. 773 f).). По отношению к ГДР и её проблемам он проявлял открытый подход и понимание. По свидетельству Гудрун Корфес, посетившей его в Мюнхене, Александр фон Штауффенберг был готов к публичным выступлениям в ГДР, но опасался репрессий против своей семьи в Западной Германии.
  Герман Кальб, главный редактор «Neue Zeit», имел с ним в 1957–1959 гг. ряд бесед. В это время Александр фон Штауффенберг с симпатией относился к «Клубу 1954». О содержании этих бесед Г. Кальб сообщает следующее: «Во время бесед со мной Штауффенберг проявил заинтересованность в том, чтобы, как он откровенно сказал мне, получить нефальсифицированное представление о политике ГДР и её общественной жизни. Особенно большое впечатление на него произвела позиция проф. Вальтера Хагемана и мужественное выступление последнего перед Национальным советом (Национального фронта демократической Германии. – Перев.) и обмен мнениями между проф. Хагеманом и Вальтером Ульбрихтом. При второй или третьей беседе в 1959 г. в Мюнхене Штауффенберг дал мне обещание тоже выступить перед Национальным советом и высказать там свою точку зрения по национальному вопросу нашего народа, а также относительно возможности совместных действий против рокового курса аденауэровского ХДС. Он уполномочил меня вести в этом смысле переговоры с нашими компетентными органами. В качестве даты намечалось лето 1960 г. Со своей стороны Штауффенберг просил понять причины этой отсрочки, поскольку сначала он хотел закончить рукопись книги». (Сообщение Г. Кальба Г. Вирту.)

18.Th. Pfizer. Op. cit., S. 491.

19.См.: Wolfgang Heise. Aufbruch in die Illusion. Zur Kritik der bürgerlichen Philosophic in Deutschland. Berlin. 1964.

20.Th. Pfizer. Op. cit., S. 490, 495.

21.Günter Ehrenthal. Die deutschen Jugendbünde. Berlin, 1929, S. 53/54.

22.Th. Pfizer. Op. cit., S. 495.

23.По Новому завету – послания св. Павла христианской общине Коринфа.

24.Ibid., S. 498.

25.Сообщение графини Нины фон Штауффенберг, цит. по: Joachim Kramarz. Claus Graf von Stauffenberg. Frankfurt (Main), 1965, S. 23.

26.Th. Pfizer. Op. cit., S. 498.

27.Ibid.

28.В одном из гестаповских донесений приводится следующее показание Бертольда Штауффенберга: «Мы отнюдь не были теми, кого называют правоверными католиками в собственном смысле слова. Мы редко посещали церковь и не ходили на исповедь. Мой брат и я считаем, что из христианства вряд ли может ещё родиться что-либо творческое». – «Заговор в зеркале гестапо. Донесения Кальтенбруннера Борману и Гитлеру о покушении 20 июля 1944 г., изданные архивом Петера». Штутгарт, 1961 г. «Spiegelbild einer Verschworung. Die Kaltenbrunner-Berichte an Bormann und Hitler fiber das Attentat vom 20. Juli 1944. Geheime Dokumente aus dem ehemaligen Reichssicherheitshauptamt, hrsg. vom Archiv Peter für historische und Zeitgeschichtliche Dokumentation», Stuttgart, 1966. – Далее: «Kaltenbrunner Berichte», S. 435.

29.Сообщение графини Нины фон Штауффенберг.

30.«Festschrift des Eberhard-Ludwigs-Gimnasiums Stuttgart zur Einweihung des neuen Schulgebaudes». Stuttgart, 1957, S. 11; Th. Pfizer. Op. cit., S. 493 f.

31.Alexander Graf von Stauffenberg. Ansprache vor dem Eberhard-Ludwigs-Gimnasium im Januar 1959 (hektographiertes Manuskript).

32.Eberhard Zeller. Zum Gedenken der Grafen Claus und Berthold Stauffenberg, in: «Festschrift des Eberhard-Ludwigs-Gimnasiums…», S. 65/66.

33.Th. Pfizer, Op. cit., S. 495/496.

34.Ibid., S. 66/67.

35.По копии свидетельства об окончании гимназии Эберхарда Людвига, предоставленной автору ректором этой гимназии.

36.Сообщение обер-штудиендиректора д-ра В. Хауссмана.

37.Клаус фон Штауффенберг говорил позднее своей жене: «Я считал высшей милостью иметь своим лучшим другом моего брата [Бертольда] и быть связанным с величайшим человеком моего времени [Георге]» (сообщение графини Нины фон Штауффенберг).

38.Наследник Стефана Георге профессор Роберт Берингер писал по этому поводу автору: «Речь может идти не о подчинении, а об иерархии духа, как выразился Гёте в беседе с Эккерманом во вторник 30 марта 1824 г. …Если Вы раскроете страницу 138 моего фотоальбома, Вас поразит, с каким восхищением глядит Клаус фон Штауффенберг на поэта, который этого даже не заметил. Из любви к Стефану Георге он стал «новым человеком», попытавшимся свершить самое великое деяние».

39.Edgar Salin. Um Stefan George. Erinnerungen und Zeugnis. München – Dusseldorf, 1954, S. 324, Anm. I. Присущее Стефану Георге понимание истории оказало сильное воздействие на историка Эрнста Канторовица (1895–1963 гг.). В 1934 г. он, будучи профессором, был изгнан нацистами из университета Франкфурта-на-Майне за своё еврейское происхождение; в 1949 г. уволен американцами из Университета в Беркли за отказ участвовать в принесении профессорами присяги, обязывавшей их в порядке лояльности служить «барьером против коммунизма» (см.: «Bücher von Autoren jüdischer Herkuft in deutscher Sprache. Eine Ausstellung der B'nai B'rith Wien». Wien, 1967, S. 129 f.).
В своей книге «Император Фридрих II» (Берлин, 1927; новое изд. Дюссельдорф, 1964) Эрнст Канторовиц писал, что во время празднования в мае 1924 г. 700-летия Неаполитанского университета, основанного Гогенштауфенами, на саркофаге Фридриха II в Палермском соборе лежал венок с надписью: «Своему кайзеру и герою – “Тайная Германия”». Профессор Эрнст Хадерман писал по этому поводу: «Я сам в 1932 г. осматривал гробницы императора Генриха VI. Констанции и императора Фридриха… Там перед величественным саркофагом из тёмно-красного порфира, в котором погребён император Фридрих II, я видел большой венок с лентой, на которой была та же самая надпись. Разумеется, я знал, кто это – «Тайная Германия», и был глубоко потрясён». По этому же поводу автору настоящей книги писал профессор Эдгар Залин из Брюсселя: «Одно несомненно: деяние 20 июля 1944 г. порождено влиянием Георге, и именно благодаря Штауффенбергу военный круг заговорщиков… чувствовал себя обязанным действовать по завету и в духе Георге. Уже с 1938 г. стихотворение «Антихрист» служило опознавательным знаком для офицеров, связанных между собой дружбой, и, говоря о своей Германии, они всегда называли её общим именем: «Наша тайная Германия», тайная в интерпретации стихотворения Георге».
Автор данной книги цитирует нынешних почитателей Георге столь обширно (см. также прим. 30) для того, чтобы показать то влияние, которое поэт сохраняет и по сей день. Однако автор не думает, чтобы было можно установить прямую связь между Георге и 20 июля 1944 г. и считать поступок Штауффенберга порождённым воздействием мировоззрения поэта. Штауффенберг испытывал на себе и другие значительные влияния.

40.Например, Александр получил от Георге прозвище Оффа – имя сказочного принца ангов (германское племя).

41.Arnold Zweig. Standbild und Einsturz des Stefan George, in «Neue Deutsche Literature, Heft 11/1957, S. 108.

42.Ibidem.

43.Ibid., S. 111.

44.Cm. Robert Boehringer. Mein Bild von Stefan George. Düsseldorf, 1951.

45.Bruno Markward t. Geschichte der deutschen Poetik, Band V: Das zwanzigste Jahrhundert. «Grundriss der Germanischen Philologie», 13/V, Berlin, 1967, S. 204.

46.Cm.: Bruno Markward t. Op. cit, S. 207. Бруно Марквардт пишет в этой книге: «За такими декларациями Георге, как «гибнущий мир во всех своих проявлениях самым жалким образом стремился быть справедливым к нищим духом; пусть же восходящий [мир] согласует свои помыслы с богатыми духом», стоит Ницше с его теорией создания элиты любой ценой, даже отвергая сострадание к слабым. Это было «принципом господина», который считал, что идёт по пути превращения в сверхчеловека, и мнил, что народ обретается где-то далеко внизу, в каких-то призрачных глубинах».
  Главное направление буржуазной идеологии того времени и её отражение, особенно в поэзии, характеризует Вольфганг Хайзе: «Растущие внутренние противоречия и начинавшаяся борьба за передел мира требовали своего идеологического оправдания и выдвижения идей, оказывающих мобилизующее воздействие на массы. Шкала этого процесса простирается от Ницше до собственно философии войны 1914–1918 гг. в её первой фазе… Решающим источником, определившим её содержание, была лежащая вне области научного исследования эстетическая культура. Здесь, в сфере сознательного самообмана, уже предварительно эмоционально образно предвосхищалась (в качестве отражения и воспроизведения капиталистической повседневности и фантастического дополнения к присущему ей отчуждению) та романтика освобождения от пут совести, опьянения, воспевания насилия и искупления, безграничной экспансии и эстетически смакуемой гибели, которая в равной степени продуцировалась и маскировалась повседневной практикой капитализма и была по тенденции своей имманентна ей, вместе с тем играя роль эстетического глянца, предназначенного скрыть жестокость бизнеса как потребности». Хайзе справедливо подчёркивает возможные, а также и практически ставшие действенными тенденции этого хода развития: «То, что предварительно «проигрывалось» в сфере эстетической эмоциональности, то, что использовалось как не заслуживающая, чтобы принимать её всерьёз, декорация политической власти, позднее в условиях усиливающихся противоречий общественной жизни, нарастания жажды империалистической экспансии обрело форму политико-социальной идеологии, превратилось в мировоззрение, во всеобщую философскую формулу программы действий» (W. Heise. Aufbruch in die Illusion. Zur Kritik der bürgerlichen Philosophic in Deutschland, Berlin, 1964, S. 140.).
  Хайзе тоже указывает на взаимосвязь между Ницше и Георге: «Ницшеанская мифологическая концепция о воле к власти как сущности бытия характеризует новизну… Он (Ницше. – К. Ф.), обладающий наибольшей силой воздействия, самый оригинальный и последовательный из целого легиона идеологов. Одна часть их находилась в оппозиции к академической философии, другая перешла к борьбе против либерализма с консервативных позиций, а третья стремилась к «новому» философствованию мировоззренческо-религиозного характера и проявляла себя в целом как мировоззренческое концептирование тех тенденций, которые затем стали «плодоносными» в «народных» и пангерманских течениях, а также в литературной неоромантике и в кружке Георге» (W. Heise. Aufbruch in die Illusion. Zur Kritik der bürgerlichen Philosophie in Deutschland, Berlin, 1964, S, 145.).
  «Художественная литература также отражает в различных фазах глубокое беспокойство этого первого этапа империализма. Таковы мессианские надежды конца столетия (типичным является «Эммануэл Квинт» Гауптмана); упадочные настроения «конца века», смакование бренности бытия и наслаждение мимолётным мгновением; трансформация декадентского ощущения в глубокое декадентское варварство призыва к силе и актам насилия – жестокого у Ницше, опоэтизированного у Георге и его аристократического кружка, где ницшеанская модель человека-господина преобразовывалась в картину будущего господства над массами, а тем самым – в преодоление «превращения в массу»…» (13 – Ibid., S. 178.).

47.Hans Jürgen Geerdts. Deutsche Literaturgeschichte in einem Band. Berlin, 1966, S. 486.

48.Alexander Graf von Stauffenberg. Erinnerung an Stefan George. Rede auf einer Gedenkfeier am 4. 12. 1958 in Westberlin (hektographiertes Manuskript).

49.Ibidem.

50.Ibidem.

51.Священная империя (лат.).

52.Ibidem.

53.В сатирическом стихотворении «Вечные перелётные птицы» Эрих Вайнерт высмеял увлечение «аполитичных» юношеских союзов Стефаном Георге.

54.Нацисты притязали на творчество Стефана Георге в качестве своего духовного наследия, для чего оно действительно давало некоторые основания. Хотя сам Георге относился к нацистам и их режиму резко отрицательно, националистический ход его мыслей, элитарная идеология, идея господства новой аристократии и многие другие отправные точки его мировоззрения послужили для нацистов поводом к тому, чтобы 12 мая 1933 г., в день 65-летия поэта, учредить премию имени Стефана Георге в качестве высшей литературной награды. Геббельс намеревался присуждать эту премию не действительно выдающимся произведениям, а тем изданиям последних лет, в которых «нашли своё наиболее захватывающее и художественно самое зрелое отражение волнующие события наших дней» («Der Grosse Brockhaus», Ergänzungsband. Leipzig, 1935, S. 352).
Сам Георге в 1933 г. некоторое время назывался в качестве кандидата на освободившийся после исключения Генриха Манна пост президента тем временем уже унифицированной Германской Академии поэзии (отделение поэзии Прусской Академии искусств). Даже такому безоговорочному поклоннику Георге, как Александр фон Штауффенберг, пришлось позже признать: «Некоторые из ближайших приверженцев поэта перенесли его пророчества непосредственно на своё собственное время; они думали, что перед их взорами теперь возникла страна обетованная. Ныне все видят, сколь горько, сколь позорно заблуждались они. Разумеется, едва ли можно упрекать их в этом, ведь повод для такого толкования имелся».

55.Joachim Kramarz. Op. cit., S. 20.

56.Сообщение Нины фон Штауффенберг.

57.Там же.

58.Joachim Kramarz. Op. cit., S. 22.

59.Сообщение Нины фон Штауффенберг.

60.Фанен-юнкер – кандидат в офицеры.

61.Wolfgang Ruge. Deutschland von 1917 bis 1933. Berlin, 1967, S. 249 f.

62.Joachim Kramarz. Op. cit., S. 33.

63.Рименшнайдер, Тильман (ок. 1460–1531) – выдающийся немецкий скульптор и резчик, представитель поздней готики.

64.Сообщение Манфреда фон Браухича.

65.Свидетельство Нины фон Штауффенберг. Цит. по: Joachim Kramarz. Op. cit., a. a. O.

66.Alexander Graf von Stauffenberg. Erinnerungen an Stefan George, a. a. O.

67.См. его книгу: Manfred von Brauchitsch. Ohne Kampf kein Sieg. Berlin, 1964 (русский перевод: Манфред фон Браухич. Без борьбы нет победы. М. Изд-во «Прогресс». 1972).

68.Берндт фон Петцольд. Цит. по: Joachim Кгаmarz. Op. cit., S. 37/38.

69.См. запись регистрации родившихся в г. Франкфурте-на-Одере. Поскольку графиня Нина фон Штауффенберг подверглась ограничению права свободного выбора местожительства, заявление о рождении ребёнка было передано в административные органы эсэсовским офицером. Врач д-р Цорн, всё ещё проживающий во Франкфурте-на-Одере, на наш запрос сообщил, что во второй половине войны он был призван в вермахт и потому не мог принять сам роды графини фон Штауффенберг. Документы его клиники, относящиеся к тому времени, исчезли. За эти сведения автор благодарит г-на Иоганнеса Цукерторта (Франкфурт-на-Одере).

70.Сообщение Нины фон Штауффенберг.

71.Сокращенное название нацистской партии, от нем. National-sozialistische Deutsche Arbeiterpartei.

72.«Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung», Band 5, S. 11.

73.Речь президента ФРГ Густава Хайнемана по случаю 25-й годовщины заговора 20 июля 1944 г. «Stuttgarter Zeitung», 21. VII. 1969, S. 9.

74.«Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung», Band 5, S. 55.

75.«Концепция подготовки 4-томной «Истории Германии в годы второй мировой войны» (авторский коллектив под руководством Вольфганга Шумана). «Jahrbuch fur Geschichte», 3. Teil, Berlin, 1969, S. 30.

76.Г. Ферстер, Г. Гельмерт, Г. Отто, Г. Шниттер. Прусско-германский генеральный штаб. 1640–1965. К его политической роли в истории. М., 1966.

77.Социал-демократическая военизированная организация рабочей самообороны Союз имперского флага.

78.«Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung», Band 5, S. 13.

79.Ibid., S. 21.

80.Walter Ulbricht. Fünfzig Jahre Kommunistische Partei Deutschlands, in: «Neues Deutschland» vom 31. 12. 1968, S. 4.

81.См. также: Wilhelm Pieck. Der neue Weg zum gemeinsamen Kampf für den Sturz der Hitlerdiktatur. Referat und Schlusswort auf der Brüsseler Konferenz der KPD. Berlin, 1960; «Revolutionare deutsche Parteiprogramme vom Kommunistischen Manifest zum Programm des Sozialismus», herausgegeben und eingeleitet von Lothar Berthold und Ernst Diehl. Berlin, 1964.

82.Cm.: «Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung», Band 5, S. 128.

83.Ibid., S. 482–484.

84.«Revolutionare deutsche Parteiprogramme», S. 168.

85.Ibid., S. 179/180. Цит. по: Вальтер Ульбрихт. К истории новейшего времени. М., Изд-во иностранной литературы, 1957, стр. 19–20.

86.См.: «Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung», Band 5, S. 245 ff.

87.Günter Weisenborn. Der lautlose Widerstand. Hamburg, 1954, S. 151.

88.«Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung», Band 5, S. 139–142.

89.Ibid., S. 143.

90.Ibid., S. 280/281. См. также: К. Г. Бирнат, Л. Краусхаар. Организация Шульце-Бойзена – Харнака в антифашистской борьбе. М., изд-во «Прогресс», 1974.

91.Gerhard Ritter. Carl Goerdeler und die deutsche Widerstandsbewegung. Stuttgart, 1956, S. 107.

92.Bruno Gebhardt. Handbuch der deutschen Geschichte, Band 4: Die Zeit der Weltkriege, von Karl Dietrich Erdmann. Stuttgart, 1959, S. 302.

93.Cm.: Kurt Finker. Was erfahrt die Jugend in den Schulen Westdeutschlands fiber die Geschichte des Nationalkomitees «Freies Deutschland», in: Das Nationalkomitee «Freies Deutschland» und seine militarpolitische Bedeutung». Potsdam, 1963, S. 188.

94.Hans Rotfels. Werden Historiker dem 20. Juli gerecht? in «Die Zeit» vom 18. 7. 1969, S. 30.

95.Kurt Meier in; «Ruf und Antwort», Festgabe ffir Emil Fuchs. Leipzig, 1964, S. 182 ff; Hans Joachim Kraus in: «Entscheidungsjahr 1932. Zur Judenfrage in der Endphase der Weimarer Republik». Tübingen, 1966, S. 266.

96.Carl Ordnun g. Martin Niemoller. Berlin, 1967 (Reihe «Christ in der Welt», Heft II), S. 13 f.

97.Насильственное умерщвление лиц, признанных фашистским режимом «неполноценными» в расовом, физическом или психическом отношении.

98.Cm.: Friedrich-Wilhelm Krummacher. Ruf zur Entscheidung. Berlin, 1965; Herbert Trebs, Karl Barth. Berlin, 1966 (=Reihe «Christ in der Welt», Heft 8); «Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung», Band 5, S. 375, 380.

99.«Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung», Band 5, S. 180 ff.

100.Reimund Schabel, Die Frommen in der Hoile. Berlin, 1966.

101.Cm.: «Auf dem Wege zur gemeinsamen humanistischen Verantwortung» (Dokumentenband), Berlin, 1967.

102.Lothar Berthold. Das System des faschistischen Terrors in Deutschland und die Haltung der einzelnen Klassen und Volksschichten, in: «Zeitschrift für Geschichtswissenschaft», Heft 1/1964, S. 14/15.

103.«Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung», Band 5. S. 235/236.

104.Cm.: Kurt Schützle. Reichswehr wider die Nation. Zur Rolle der Reichswehr bei der Vorbereitung und Errichtung der faschistischen Diktatur in Deutschland (1920–1933). Berlin, 1963.

105.Ibid., S. 78 f.

106.«Völkischer Beobachter» von 6. Februar 1933, zitiert in: G. Förster u. a. Op. cit., S. 226.

107.«Potsdamer Tageszeitung» vom 21. Marz 1933, Abendausgabe.

108.Ibid.

109.«Mitteilungsblatt der Arbeitsgemeinschaft ehemaliger Offiziere» (далее «АеО»), Heft 8/1963, S. 4.

110.Friedrich von Rabenau. Seeckt. Aus seinem Leben. Leipzig, 1940, S. 606.

111.Kunrat Freiherr von Kammerstein. Spähtrupp, Stuttgart, 1963, S. 20.

112.«Reichsgesetzblatt», Teil 1, Jahrgang 1933, S. 1017; Jahrgang 1934, S. 785.

113.Moritz von Faber du Faur. Macht und Ohnmacht. Erinnerungen eines alten Offiziers. Stuttgart, 1953, S. 188–194.

114.Bernhard Watzdorf. Die getarne Ausbildung von Generalstabsoffizieren der Reichswehr von 1932 bis 1935, in: «Zeitschrift für Militargeschichte», Heft 1/1963, S. 86.

115.«Berliner Börsenzeitung» vom 1. Juni 1933.

116.«Berliner Börsenzeitung» vom 16. Februar 1934.

117.G. Fоrsterua. Op. cit., S. 222.

118.Sonderdruck aus der Zeitschrift «Reichsverband Deutscher Offiziere», Nr. 6, 25. Februar 1935.

119.В предыдущих публикациях сообщалось, будто 30 января 1933 г. Штауффенберг в полной форме возглавил в Бамберге колонну фашистской демонстрации и за это получил замечание от своего начальника, и Крамарц в биографии Штауффенберга доказал, что это описание основано на ложной информации (см.: J. Кramarz. Op. cit., S. 42–46.). Графиня Нина фон Штауффенберг заявила автору настоящей книги, что о поступке подобного рода ей ничего не известно.

120.J. Кгатагz. Op. cit., S. 46.

121.«Kaltenbrunner-Berichte», S. 447/448. «Донесения Кальтенбруннера» (по фамилии их фактического составителя называемые также донесения Кильпинского) – секретные отчёты Главного управления имперской безопасности, составленные на основе допросов арестованных после 20 июля 1944 г. участников заговора и посылавшиеся Борману, который передавал их затем Гитлеру. Содержат выдержки из протоколов допросов, передачу показаний в косвенной речи, а также резюме гестаповцев. Если учесть при этом, что допрашиваемые зачастую подвергались пыткам и неоднократно выдвигали те или иные утверждения для защиты самих себя и других участников, можно сделать вывод об ограниченной ценности данных донесений в целом как источника. Однако методы научной критики источника позволяют особо выделить такие материалы, наличие истины в которых не вызывает сомнений. Например, цитируемые нами высказывания Бертольда Штауффенберга логически соответствуют тому представлению, которое имеется у нас о духовном развитии братьев Штауффенберг, особенно под влиянием Стефана Георге. В дальнейшем поэтому цитируются только такие выдержки из «Донесений Кальтенбруннера», истина в которых кажется более или менее гарантированной.

122.По свидетельству Рудольфа Фарнера, цит. по: Eberhard Zeller. Geist der Freiheit. München, 1965, 5 Auflage, S. 241.

123.J. Кramarz. Op. cit., S. 46.

124.Сообщение проф. д-ра Эрнста Хадермана (ум.) из Галле.

125.Ночь 9 ноября 1938 г., когда по всей Германии были проведены массовые еврейские погромы.

126.«Kaltenbrunner-Berichte», S. 448.

127.Cm.: Karl-Wilhelm Nuss. Die Rolle der Reichswehr-generalitat bei der militarischen Aufrüstung Deutschlands in der Weimarer Republik, Phil. Diss. (MS). Potsdam, 1962, S. 178 f.

128.См.: B. Watzdorf. Op. cit.

129.Свидетельство Вильгельма Бюрклипа, цит. по: J. Кга- marz. Op. cit., S. 36/37.

130.J. Кramarz. Op. cit., S. 38/39.

131.Сообщение графини Нины фон Штауффенберг.

132.Сообщение генерала в отставке Д. Арно фон Ленски.

133.Е. Zеllеr. Op. cit., S. 228.

134.J. Кramаrz. Op. cit., S. 54.

135.1а – оперативный отдел, 1b – служба тыла, 1с – разведывательный отдел.

136.Цит. по копии рукописи, находящейся в собственности графини Нины фон Штауффенберг.

137.«Wissen und Wehr». Monatsschrift der Deutschen Gesellschaft für Wehrpolitik und Wehrwissenchaft, Heft 7/1938, S. 459 f.

138.Ibid., S. 460. Последующие цитаты также взяты из этого источника.

139.Сообщение графини Шарлотты фон Штауффенберг.