Читать книгу: «Заказ исполнен»
Наспех чмокнув жену в подставленную для поцелуя щеку, Джозеф Стоун взлетел на второй этаж. Вскоре оттуда раздались звуки воды, грохот ящиков комода и отборный мат, которым сопровождался каждый вечер пятницы, если кто-то или что-то мешали хозяину дома поскорее убраться отсюда, сбросить с уставших за рабочую неделю плеч роль примерного отца и мужа и хоть один вечер побыть самим собой – беспечным, в меру равнодушным, любящим сальные шуточки и пьяные разговоры с друзьями детства. Они собирались каждую пятницу, садились за облюбованный столик, и говорили обо всем, кроме жен и детей, словно пытаясь перечеркнуть последние лет десять и вернуться в то беззаботное время, когда никто из них не был женат и даже не помышлял о серьезных отношениях. А уж о том, чтобы взять на себя ответственность за только что зародившуюся жизнь и вовсе не могло быть и речи.
Расходились, как обычно, за полночь. Перессорившись напоследок из-за того, заслуженная ли победа была присуждена в финале игры по футболу, шестеро мужчин вывалились на едва подсвеченную фонарями улицу, чтобы разбрестись в разные стороны по домам, где их ждали такие же уставшие за рабочую неделю жены и сопящие в подушку дети.
Всего несколько шагов, и все они снова станут примерными семьянинами и отдадут всю следующую неделю попытке прожить ее более или менее достойно их статусу.
Джозефу Стоуну до дому было всего пара кварталов, поэтому он не стал брать такси, надеясь отсрочить тот момент, когда на пороге встретит вечно недовольная жена, еще час назад надувшая губы, перестав присылать ему на телефон сообщения “Ты еще долго?”. Как будто не знала, за кого выходит замуж, или, как и все остальные, желающие навесить свои проблемы на кого-то другого, надеялась, что он изменится с рождением ребенка.
Но люди не меняются.
Его путь лежал через жилой квартал, в это время суток погруженный во тьму. Маленькая стрелка на старых часах перешагнула цифру “два”, а значит все примерные семьянины, каким пытался – правда, пытался, – быть и Джозеф Стоун, давно грели спины о располневшие после родов животы своих обезображенных домашним бытом жен. Залаяла соседская собака. Негромко, больше для порядка. Тут же раздался плач недавно родившегося на этот свет сына соседей. Загорелось окно на втором этаже и мелькнул темный силуэт с взлохмаченной головой – мать торопилась к своему чаду, превозмогая желание проигнорировать требовательный вой.
Свернув за угол, Джозеф Стоун увидел свой дом. Они купили его совсем недавно, решив, что ребенку будет лучше расти за городом, где не носятся шальные водители, не прячутся в подворотнях извращенцы в длинных плащах, не рыскают по улицам бродячие собаки. Здесь, в пригороде, жизнь текла по-другому. Капля за каплей она вытекала из отмеренных судьбой тел и впитывалась в нагретую лучами солнца почву под ногами.
Здесь когда-то рос и сам Джозеф.
Оставалось всего несколько шагов. Он уже разглядел свет ночника в их спальне и брезгливо поморщился от одной только мысли, что жена так и не легла спать, ожидая его прихода, словно верная дворняга. Видел брошенное на скамейку у крыльца одеяло, в которое она любила кутаться, всматриваясь в темную улицу.
Джозеф Стоун остановился, чуть пошатнувшись на нетвердых ногах, словно не решаясь перешагнуть эту черту, за которой снова наденет маску приличного семьянина. Его взгляд пробежал от входной двери до угла, поднялся вверх по водосточный трубе, задержался на приставленной к крыше лестнице – он собирался прочистить каминную трубу перед тем, как выпадет первый снег, но все откладывал, – и уткнулся в выделявшийся светлым пятном на фоне темного окна детской комнаты листок бумаги. Отсюда невозможно было разглядеть, что на нем нарисовано, но само собой в памяти вспыхнуло изображение искривленного карикатурного лица, нарисованного его маленьким сынишкой сегодня на ярмарке.
“У вашего сына талант”. Только идиот мог принять эти закорючки за более или менее приличную мазню.
Откуда-то налетел порыв ветра, разворошил опавшие листья, и в нос ударил запах осени, так некстати начавшейся в самый разгар лета, задержавшегося аж до конца сентября. Джозеф поежился, вздохнул, оглянулся на тонущие в темноте соседские дома, и уже собирался открыть калитку, как почувствовал, что за спиной кто-то есть.
Резкая боль пронзила череп и добралась до пропитанных пивом мозгов. Еще секунду взгляд цеплялся за светлое пятно листа бумаги в окне сына, а потом все померкло.
Тело Джозефа Стоуна нашел маленький Джонни. Как только проснулся, он сразу бросился к окну, чтобы забрать рисунок, оставленный там на ночь, как велел тот странный и немного страшный великан-карикатурист с ярмарки, обещая, что отец больше никогда не станет дергать его и тянуть домой, когда так хочется остаться и еще хоть одним глазком посмотреть на шоу уродов или сделать всего один круг на детском паровозике, объезжающем всю территорию ярмарки.
Рисунка на окне не было. Огромными от удивления глазами мальчишка шарил по двору, пока не наткнулся на то, что сначала показалось огромной ростовой куклой в жуткой маске, каких он видел вчера: изуродованное огромными стежками раздутое лицо, вылезшие из орбит глаза, черная рваная пропасть беззубого рта, тянущегося до самых ушей в беззвучной улыбке.
Маленький Джонни с замиранием сердца разглядывал чудовище, поселившееся у них во дворе, не решаясь двинуться с места, и старательно делал вид, что не замечает колыхающийся листок пожелтевшей от времени бумаги, приколотый на гвоздь, вбитый прямо посредине лба окровавленной маски, пока не услышал истошный крик матери, пронзивший еще не проснувшийся в раннее субботнее утро пригород.
***
Каждый день, ровно в двенадцать часов, передвижная ярмарка, принадлежавшая вот уже девятому поколению цыган, открывала свои ворота для всех желающих полакомиться дешевой и слишком сладкой выпечкой, прокатиться на дребезжащих от чрезмерных усилий каруселях, пройтись по рядам с никому не нужными товарами и обязательно прикупить себе корявые фигурки животных с отбитыми хвостами, связанные наспех узкие шарфы, самодельные скворечники и разрисованные вручную кружки.
На территории ярмарки в самом центре высился шатер, в котором трижды в день давали “Шоу уродов” и проходили выступления пары клоунов в замызганных одеждах, над которыми никто не смеялся. Дальше, полукругом, располагались палатки с другими развлечениями, вроде тира, где можно было выиграть косорылую игрушку или билет на еще одно посещение ярмарки, или комнаты кривых, подернутых дымкой времени и пыли, зеркал, в которой их насчитывалось не больше десяти. Столы же с сувенирами и сладостями были натыканы то тут, то там, не давая возможности посетителям пройти мимо.
Большинство взрослых приходили сюда, влекомые жаждой передать свое неугомонное чадо в чужие руки и самим хоть на время почувствовать себя детьми. И мало у кого хватало сил отказать, когда маленькие ручки дергали их на площадку с деревянными мольбертами и разноцветными мелками, расположившуюся прямо у выхода. Здесь можно было заказать свой портрет или пройти небольшой часовой мастер-класс по карикатуре, который вел беззубый, улыбающийся во весь свой пустой рот, верзила, не меньше двух метров ростом.
Каждую ночь, ровно в двенадцать часов, передвижная ярмарка закрывалась, отпуская изнеможенных посетителей домой, чтобы завтра снова приветствовать их в своих на скорую руку сооруженных стенах.
И каждую же ночь, то здесь, то там, в окнах домов светились рисунки обезображенных лиц, чьи маленькие хозяева и не подозревали, какую судьбу уготовили своим непутевым отцам или матерям. А по утру во дворах находили обезображенные трупы, один в один повторяющие детские карикатуры: выпученные или выколотые глаза, разрезанные или плотно сшитые грубыми стежками рты, переломанные или отрезанные носы… В лоб каждой жертвы был вбит гвоздь, на котором болтался пожелтевший от времени листок бумаги, совсем как в ресторанах или магазинах нанизывают на металлические штырьки отпечатанные чеки: “Заказ исполнен”.
Полиция была бессильна: ни поймать так некстати появившегося в пригороде маньяка, ни закрыть передвижную ярмарку, куда вели неумело выведенные детскими руками рисунки, не получалось. Опасаясь всеобщей паники, служители порядка, как могли, держали в тайне нахлынувшую волну убийств, но вскоре по дорожкам между тщательно выкошенных газонов прошел слух и народу на ярмарке поубавилось.
Если бы не случайно, проездом, наведывающиеся посетители, старому цыгану, по праву считавшего себя хозяином этого передвижного балагана, пришлось бы переезжать на новое место.
Одним из таких “проезжающих” стал Малькольм Родери. Он возвращался с женой и шестилетней дочерью из поездки, спеша укрыться в городских стенах от порядком поднадоевшего пейзажа свободных от людей заповедников, и был даже рад оказаться в толпе, изрядно поредевшей за последние несколько недель.
В тот вечер жена осталась в комнате старого отеля, обставленной обшарпанной мебелью. Она терпеть не могла любые сборища, не просто избегая их, а даже презирая. Но малышка Лаура настояла на том, чтобы отец провел время не в душном баре среди бильярдных столов, а отвел ее на передвижную ярмарку “покататься на лошадках”, хотя с самого детства ненавидела их и боялась. Но пусть хоть такое развлечение, чем сидеть с выключенным телевизором, пока не сморит сон.
Уже через полчаса пухлые девчачьи губы были выпачканы шоколадным мороженым, а на подбородке блестели капельки клубничного сиропа – растаявшая сахарная вата, купленная у самого входа.
Мимо проносились девушки в цветастых одеждах, где-то за соседним шатром раздавались приступы гогота, несколько пьяных молодых людей, скорей всего не отметивших еще свое восемнадцатилетие, кучковались перед тиром, пытаясь попасть по мишеням и выиграть огромную плюшевую мышь для таких же пьяных девчонок, стоявших чуть поодаль и хихикая. Шагах в пяти, за простым деревянным столом сидела гадалка в разноцветных одеждах и раскидывала карты наивным дурачкам, верящим в судьбу и потусторонние силы.
Малькольм Родери маялся от безделья. Ему с непривычки надоели и шум, и смешение аромата старости и молодости, какое возможно только в таких местах. Он готов был отдать все на свете за стакан водки со льдом и непринужденную беседу с кем-нибудь кроме жены и шестилетки, с которыми провел последние две недели, и все чаще поглядывал в сторону притаившегося у самого выхода с ярмарки импровизированного бара, хозяин которого явно не утруждал себя тем, чтобы проверять у посетителей документы.
Кинув взгляд на дочку, выводящую кривые линии на пожелтевшем от времени листе бумаги под чутким руководством мрачного громилы-карикатуриста, Малькольм решился. Да и что может случиться здесь, в этом богом забытом месте, где обеспокоенных мамаш больше, чем где бы то ни было еще. Эти то уж точно поднимут вой, случись что-то экстраординарное.
За баром стоял желеподобный мужик с реденькими усиками над сальными пухлыми губами. Он разливал напитки и развлекал посетителей разговорами – то, что нужно, для опустошенного безмолвием путника.
– Эй, есть тут Малькольм? – зычный голос продрался сквозь тихую музыку в стиле кантри, и посетители бара все как один обернулись на входную дверь.
В открытом проеме высилась фигура карикатуриста, заслоняя свет от прожекторов, напиханных через каждые пять метров по периметру ярмарки. К нему липла тоненькая фигурка малышки Лауры, прячущей зареванное лицо в грязных, перепачканных пылью и мелками для рисования штанах.
Малькольм почти свалился со стула и неуверенным шагом направился к двери. Он и сам не заметил, что слишком засиделся за разговорами и совсем забыл о том, что за простым деревянным мольбертом, сколоченном из обгоревших досок, ждет его маленькая дочка. Но вместо того, чтобы разозлиться на себя, он вдруг почувствовал бессильную злобу, направленную на перепуганного ребенка. Схватив Лауру за руку, он дернул ее в сторону так сильно, что девочка не удержалась и зашлась в рыданиях.
Исполин, перепачканный мелками, нахмурился. Кулаки сжались. Под толстой кожей заиграли желваки. Он наклонился к девочке и что-то прошептал прямо на ухо, не сводя взгляда с подвыпившего горе-отца, и отошел в сторону, сложив руки на груди.
– Вот урод, – пробормотал Малькольм и скривился от отвращения.
Отель встретил темными окнами. Жена давно спала, свернувшись на самом краю огромной двуспальной кровати, и даже не шелохнулась, когда муж и дочка вошли в номер. Для Лауры было приготовлено кресло-кровать, и девочка, только успев снять обувь, сразу забралась под одеяло, откуда еще какое-то время доносились всхлипывания, а потом все стихло.
Надо было тоже лечь спать, но Малькольм был слишком взбешен и слишком пьян, чтобы уснуть. Найдя в мини-баре несколько бутылок пива, он вышел из номера, нарочно громко хлопнув дверью.
Ярмарка уже не работала. Бар при отеле закрыт на ремонт. Нечего было и думать, чтобы сесть за руль и проехать хотя бы несколько миль до ближайшего открытого заведения. Забравшись на пассажирское сиденье, Малькольм Родери начал рыться в бардачке в поисках открывалки для бутылок, как почувствовал удар, пришедшийся прямо в левый висок. От боли затошнило, перед глазами потемнело, но сознание он не потерял. Он умудрился повернуть голову в сторону заднего сидения, чтобы разглядеть нападавшего, но не увидел ничего, кроме пожелтевшего листка бумаги, чуть подрагивающего от проникающего в салон сквозняка – его оставила тут Лаура, приладив кое-как к окну.
– Что за черт. – пробормотал он и развернулся к двери, чтобы выбраться наружу, но она оказалась заблокирована.
Еще секунда, и невидимая сила прижала Малькольма к спинке сиденья, не давая пошевелиться. Он безуспешно шарил глазами в темноте салона, пытаясь рассмотреть невидимого нападающего, но ничего не видел. Только тьма колыхалась и крутилась вокруг странным водоворотом. А потом была жгучая боль – кожа на лице трещала и рвалась, обнажая кости и заливая все вокруг горячей кровью. От этого запаха закружилась голова и, казалось, он вот-вот потеряет сознание, но, как на зло, спасительное забвение не спешило принять жертву в свои объятия. Лишь на короткие мгновения получалось отключиться, чтобы снова вернуться в этот кошмар наяву.
В какой-то момент показалось, что все закончилось, как прямо перед глазами завис, удерживаемый невидимой рукой, сотканной из тьмы, покрытый ржавчиной гвоздь. Металл рассек воздух со скоростью выпущенной из пистолета пули, Малькольм дернулся в последней попытке уклониться от удара.
Гвоздь пошел по касательной, пропорол кожу и вошел в податливую кость черепа, раскрошившуюся под его напором.
Малькольм провалился в липкую и густую, словно кровь, тьму.
***
Туман висел у горизонта и казался плотной серой массой, в которой тонули перелетные птицы и спешащие куда-то водители на своих авто. Еще немного – и он поглотит и раскинувшийся на пустынной поляне главный шатер передвижной ярмарки, которой владел старый цыган.
Малькольм Родери остановился метрах пятидесяти и теперь прятал огонек зажигалки от ветра, пытаясь прикурить сигарету, дрожащую в потрескавшихся губах, искаженных пожизненной гримасой, которой наградил его невидимый бестелесный некто, два года назад заперев в машине на парковке у старого придорожного отеля.
Жена нашла его утром, и начался настоящий ад. Чем дольше врачи пытались привести его лицо в нормальный вид, тем больше Малькольм жалел о том, что не умер – жить жизнь, полную боли и одиночества, заперев себя в комнате, боясь показаться на люди, было хуже полного забвения.
Его чурались все. Даже самые стойкие не могли сдержать вскрик ужаса при взгляде на изуродованное лицо: распоротые от уголков рта почти до ушей щеки, зарубцевавшиеся кривой ухмылкой, отрезанные и кое-как восстановленные веки, не дававшие как следует закрыть глаза или, тем более, зажмуриться, переломанный и неправильно сросшийся нос, содранная до черепа кожа на лбу. Даже жена и дочь старательно отводили взгляд, а их традиционные совместные завтраки, так оберегаемые прежде, канули в лета.
Он держался сколько мог. Но отрицать очевидное было глупо, так же, как и игнорировать неуемную злость, клокотавшую внутри с того самого вечера, как он увидел в дверном проеме бара темную фигуру карикатуриста, к которой прижималась его маленькая дочка. Малькольм сам не до конца понимал, что его так злит, но готов был вцепиться в горло этому явно недалекому страшиле.
Возможно потому, что тому хватило наглости одним только взглядом оголить запертые куда-то глубоко внутри страхи и показать, каким никчемным отцом был мистер Родери. А может быть потому, что помятый листок пожелтевшей от времени бумаги, перепачканный его кровью, все еще лежал в бардачке машины, напоминая о том, что произошло.
Сигарета догорела до фильтра, пальцы дрогнули. Окурок спланировал вниз, блеснув напоследок огоньком, и зашипел, упав в грязную осеннюю лужу.
Малькольм Родери был готов. Он готовился целый год, продумывая план мести – жуткой, страшной мести, – жертвами которой должны были стать те, кто превратил его жизнь в ад, а его самого – в чудовище, которому больше нигде не было места в этом мире. И сегодня его план осуществится. Но сначала… Сначала он найдет этого тупорылого громилу и выбьет из него правду о том, что произошло тогда в припаркованной у отеля машине. А в том, что карикатурист как-то связан с этим происшествием и всеми смертями, сомнений не было – кровавый след трупов тянулся за передвижной ярмаркой.
Его план был прост: незаметно для всех пронести канистры с бензином на территорию ярмарки и расставить у готовых вспыхнуть в любой момент шатров и палаток. Такие же канистры он собирался расставить и по внешнему периметру ярмарки, разлить сверху бензин и поджечь.
Он наслаждался, представляя себе, как пузырится опаленная огнем кожа, как искрятся грязные лохмы волос, как корчатся, сгорая заживо, и громила-карикатурист, и желеподобный бармен, и старый цыган, и даже никому не помешавшая гадалка, которая наверняка должна была уже знать, что произойдет. Иначе все ее расклады – сплошное надувательство!
Одно время Малькольм даже думал о том, чтобы самому броситься в разбушевавшийся огонь, чтобы стереть с лица земли то, что от него осталось. Возможно, он так и сделает, но сначала вдоволь насладится последним представлением передвижной ярмарки.
Часы показывали одиннадцать вечера. Пора.
Он приходил сюда в одно и то же время уже пятую неделю подряд, каждый раз пронося по одной канистре и пряча их на территории ярмарки. Сегодня же, наконец-то, он выпытает правду у карикатуриста и завершит дело после закрытия, когда будет уверен, что ни один посетитель не пострадает.
Размокшая от прошедших пару дней назад дождей земля чавкала под ногами, налипая на высокие ботинки, зашнурованные почти до самых колен. Тонкие черные джинсы, черная куртка с капюшоном, надвинутая на глаза вязаная шапочка – Малькольм не хотел бросаться в глаза.
– Эй, нарисуешь меня?
Голос предательски дрогнул. Громила оторвался от мольберта, на котором углем выводил черты лица незнакомой красивой девушки, и удивленно посмотрел в сторону посетителя. Лицо скрывалось под капюшоном, руки грелись в карманах черной куртки. Нельзя было даже с уверенностью определить его возраст. Он жестом показал на стул и теперь ждал, пока незнакомец усядется.
Малькольм немного замешкался, не решаясь показать свое лицо, но все-таки снял капюшон и повернулся к свету.
Тени легли на изуродованной коже, делая его даже не страшным, а омерзительным. Но, на удивление, карикатурист даже не дрогнул и сразу начал водить углем по листу бумаги.
Точно такому же, какой был приколот на гвоздь, всего на миллиметр не дотянувший до воспаленного от боли мозга, что и позволило Малькольму Родери выжить.
– Не спросите, что у меня с лицом? – ухмыльнулся посетитель.
– Я художник, а не следователь, – парировал громила. – Чужие истории мне неинтересны.
– Да что ты. А в прошлым раз мне показалось, что тебе уж больно интересно влезть в чужую историю – в мою семью. Это же ты сказал моей дочке повесить рисунок на окно, чтобы…
– Ах вот оно что, – на лице мелькнула заинтересованная улыбка. – Ты видел Его! И как же ты выжил?
– Кого, Его? – проигнорировал вопрос Малькольм.
– Никто не знает его имени. – пожал плечами громила. – Я узнал о Нем от бабки, она от своей бабки. Какое-то время я думал, что все это слухи, но потом…
– Кого, Его? – прорычал снова Малькольм.
Громила замер, переводя взгляд с посетителя на его жалкую копию, выведенную на бумаге.
– Демон, злой дух, падший ангел… Не все ли равно? В любом месте, где накапливается слишком много злости, страха, боли, гнева, зависти или обиды обязательно закрутится водоворот темных сил, сотканный из самого мрака. Энергия не рождается из ниоткуда и всегда должна во что-то вылиться, разрядиться, как тучи разряжаются грозой.
– Ах ты, подонок. – процедил сквозь зубы Малькольм. – Ты знал, что из-за тебя гибнут люди. Знал! И продолжал нашептывать детям…
– Люди гибнут из-за себя. Он забирает только тех, в ком есть страх, порожденный чувством вины.
– Что? – злость, клокотавшая в нем последние два года, достигла своего апогея. Малькольм еле сдерживался, боясь, что его план провалится, если он кинется и вцепится в глотку этому недоумку.
– Страх не появляется ниоткуда. Он всегда лишь отражение правды. Отражение мыслей, похотей, желаний. Чего ты боялся? Стать плохим отцом? Бросить семью? Ты не боялся этого – ты хотел. Ты хотел этого и мучился чувством вины, не находя ему выхода, тайно мечтая о наказании. Твое лицо теперь – отражение твоих желаний и мыслей глазами твоей дочери – такое же уродливое. А Он… Он всего лишь порождение горя маленькой девочки, которая выместила всю свою боль в рисунок.
Громила сорвал листок пожелтевшей бумаги с мольберта и в два шага оказался рядом с Малькольмом. Всунув ему в руки рисунок, он развернулся и, не оборачиваясь, скрылся в шатре.
Шатер, в котором проходило “Шоу уродов”, выпустил из своего чрева последних посетителей. Люди спешили к выходу, облегченно вздыхая и разглядывая друг друга, словно хотели насмотреться на нормальные лица. Брезентовый полог приподнялся снова, и на размешенную бесчисленными ногами грязь, вышли те, кто последний час стояли в лучах софитов, подставляя свои обезображенные лица под выжигающий глаза свет. Первой шла тощая, обтянутая кожей прямо на костях, девушка с большими глазами, глубоко сидящими в темных глазницах. За ней появились мужчина с двумя сросшимися головами и толстуха, явно перешагнувшая отметку в триста килограмм. Она еле передвигала ногами, но все-равно несла на руках маленькую девочку, не больше грудного младенца, с лицом взрослой женщины. Тут были и просто калеки, и настоящие мутанты. Последним ковылял, опираясь на палочку, совсем молодой пацан с коленями, вывернутыми назад, как у кузнечика. Все они были одеты в красивые старинные платья и костюмы. И все они смеялись, собираясь пропустить по стаканчику чего-нибудь крепкого и посидеть у костра, разведенного старым цыганом чуть поодаль от площадки с мольбертами.
Малькольм Родери вернулся в машину и достал из “бардачка” помятый, перепачканный его собственной запекшейся кровью рисунок маленькой Лауры – карикатуру, которую она нарисовала там, на ярмарке, два года назад.
Карикатуру, точь-в-точь похожую на него, отражающегося в зеркале заднего вида.
Внезапно навалилась усталость и пришло осознание, что, возможно, он может найти свое место здесь, на этой ярмарке, примкнув к труппе уродов, дающих представление каждый день, доводя изумленную публику до страха и отвращения – уж в этом он преуспел за последние два года. Равнодушная реакция карикатуриста на его искалеченное лицо была самым приятным моментом за последние два года, так может быть у него получится простить и забыть? Стереть из памяти это недоразумение и начать все сначала?
Вспыхнул огонек зажигалки. Жадный язычок пламени начал пожирать потрепанные края бумаги, подбираясь все ближе к карикатурному образу, так похожему на его собственный, и вот уже горят изуродованный рот, зарубцевавшиеся щеки, лишенные век глаза.
Пока бумага превращалась в пепел, Малькольм вдруг ощутил невообразимое спокойствие, но уже в следующую секунду взвыл от боли – лицо горело, кожа вздувалась пузырями и плавилась, запах паленой плоти одурманивал. Глазные яблоки, едва прикрытые израненными веками, лопнули и он погрузился в вечную тьму.
От боли его парализовало, он не мог кричать и только хватал ртом воздух, пытаясь сбить руками пламя, пока, наконец, агония, начавшаяся два года назад, не прекратилась, и бездыханный труп с обгоревшим лицом не замер навечно.
Заказ малышки Лауры был исполнен.
