Читать книгу: «Вдоль рёбер»

Памяти моего дорогого отчима

Константина, всем сердцем

любившего меня и верившего в успех

моего

творчества с самых первых моих

строк.

кровь петербуржца

К.

 
возможно, завтра я создам свой лучший стих
 

 
и каждая попытка превзойти его иметь не будет никакого смысла.
 

 
возможно, прозы зачерствевшей дробовик
 

 
найдя, направлю пулю в лоб себе без задней мысли.
 

 
возможно, я уйду в небытие,
 

 
не ощущая драмы в том уходе.
 

 
спешу сказать о том, что я умру, тебе.
 

 
но не сейчас. ведь своего жизнь стоит, вроде.
 

 
ну, здравствуй. как дела повыше нас?
 

 
нам, если честно, заслонило небо землю
 

 
щитом свинцовым, что ни раз не спас,
 

 
ну а сейчас ему я тихо внемлю…
 

 
ты знаешь, Костя, а теперь ведь я
 

 
встаю задолго до холодного восхода,
 

 
не потому, что «мудрость бытия»,
 

 
а потому, что пролетели годы;
 

 
и мне за них, увы, нести ответ,
 

 
и улыбаться по утрам на остановке
 

 
голубоглазой юности моей, дарящей свет,
 

 
хранящей верность мыслей расстановке.
 

 
я год-второй, (вот третий уж пойдет),
 

 
ищу тебя в прохожих взглядом зверьим;
 

 
я будто пью горячий терпкий йод
 

 
- ничейный результат, сознание потери.
 

 
Москву любила за твоё там нахождение
 

 
и окружение твоей души теплом
 

 
в словах о странности судьбы, ума нетлении
 

 
за то, что сердце клокотало и жило.
 

 
трудилось, вырисовывало благо,
 

 
по небу собирало журавлей.
 

 
а я марала, комкала бумагу,
 

 
раз в сотню или несколько сот дней.
 

 
я била сердцу милые тарелочки,
 

 
осколки собирала, чуть дыша;
 

 
себя учила жить не по линеечке,
 

 
а только так, как требует душа.
 

 
 

 
я зимы записала все совместные
 

 
хоть в память, - ну а что-то на листах...
 

 
ты был таким глубоким и ответственным,
 

 
ты есть и будешь, но уже на небесах
 

 
и я пишу, прикрывшись анестетиком...
 

 
Кость, представляешь? почти каждый день пишу
 

 
но то, что кто-то из них - мой контекст и моя конкретика,
 

 
я вряд ли однажды кому-то уже скажу;
 

 
да, знаешь, может, оно и к лучшему,
 

 
мне больше не хочется в горьких страстях дрожать,
 

 
я охладела, я равнодушна,
 

 
и ты, как никто, меня можешь в этом понять.
 

 
Кость, прости. прости меня за то, что не звонила вовремя,
 

 
складируя десятки дел,
 

 
и всё, что было сказано, - всё соврано!
 

 
но наш последний разговор был чист и бел.
 

 
я бы хотела позвонить тебе, и, может быть,
 

 
узнав твои дела, сказать «пишу.
 

 
и выбираю темы не из множества,
 

 
и откровенно растворяюсь в жерле чувств»
 

 
я поделилась бы с тобой единственным,
 

 
поведала б о двух мне близких Верах*,
 

 
которые так искренне и так внушительно
 

 
рассказывают мне о лжи и вере.
 

 
и да, я выгрызаю эту истину,
 

 
и раны рубцевала и рубцую,
 

 
теперь на жизнь смотрю немного пристальней,
 

 
по-прежнему в плечо себя целуя.
 

 
Кость, представляешь, я стала взрослее
 

 
и избирательней к людям.
 

 
меня мало волнуют чужие затеи,
 

 
слова из разряда «моложе не будем».
 

 
уже мне нестрашно стоять босиком на морозе,
 

 
и быть под прицелом людей,
 

 
смотреть, кто в меня первым камень бросит,
 

 
а кому ещё холодней.
 

 
и в меня иногда хотят плюнуть желчью,
 

 
но, знаешь, что главное, - я собою ценна
 

 
и стремлюсь не размениваться на мелочи
 

 
 

 
- все выходит так, как ты бы хотел для меня
 

 
и я, несомненно, начну издаваться,
 

 
наш выпущу сборник в стихах.
 

 
и ради всего святого, являйся ко мне во снах,
 

 
возможно, тогда я начну высыпаться.
 

калейдоскоп правд

 
я – открытые настежь окна по всей квартире,
 

 
дрогнешь в миг и секунда тут же как смерть завоет,
 

 
то бишь беззвучно. мир непременно кажется шире,
 

 
выше и громче протяжного хрипа с кровью.
 

 
странное дело, но физиономия истины
 

 
к ряду уродцев и тварей вселенской вехи
 

 
прямо относится, в диагонали и сверху
 

 
как шквалистый ветер к чиновьему радости свисту.
 

 
правда – лишь вычурный стиль для писак сегодня
 

 
(будучи тем же неаутентичным писакой).
 

 
суть – не всегда одна, но видна исподлобья.
 

 
на кой чёрт мурлыкать тому, кто умеет гавкать?
 

 
—
 

 
судьба – разобщённость и общность цветных стекляшек в калейдоскопе,
 

 
спектральные размышления нас когда-нибудь всех погубят.
 

 
так, лучше быть одному и синхронно вариться в толпах.
 

 
проза – финка под рёбра, поэзия – стук в бубен.
 

суббота

 
мне думалось, каждую ночь кто-то просто переключает тумблер
 

 
и наступает сон (или сонный паралич в крайней мере),
 

 
а теперь из-за прикроватной тумбы
 

 
мне слышен смешок бармена, и я не могу поверить:
 

 
будто доктор перед приёмом напился и прописал мне не то лекарство, –
 

 
вот в детском саду я строю гримасы, вот я бегу на красный,
 

 
учу наизусть, что надо с обоями слиться,
 

 
тут слушаю мамины обещанья не злиться, –
 

 
враньё, разумеется; тут и вовсе мужские руки
 

 
гладят меня от щиколоток к бёдрам,
 

 
тут я выхожу после операции и чувствую себя подозрительно бодро.
 

 
здесь я считаю, что недостаточна для веселья, но «перебор» для скуки,
 

 
здесь я впервые сказала твёрдое нет, почувствовав себя сукой,
 

 
и, конечно, спустя недельку, вошла во вкус,
 

 
тут после экзамена я ковыряю ножом арбуз,
 

 
здесь забываю полить цветы, там – разморозить мясо,
 

 
а это в детском спортивном лагере мой первый медленный танец...
 

 
меньше огня в младшей школе я боялась темноты,
 

 
что когтистою лапою обрывает фразы,
 

 
и что, смотря глаукомным глазом,
 

 
смерть обратится ко мне на «ты».
 

 
а сейчас я пишу записки
 

 
– в никуда, тебе, в пустоту, в субботу,
 

 
я теперь ничего не боюсь, разве что тупо числиться в списках,
 

 
называя рифму своей работой.
 

 
но уснуть не могу, – экстренная связь с машинистом, знаю,
 

 
не подходит на случай разговоров по душам или в этом роде,
 

 
хоть в конечном итоге он убедит, что ему это не нужно, вроде,
 

 
– размышляю я на заре субботы, где тебе напишу, всё-таки засыпая.