Читать книгу: «Там чудеса»

Тэ, Кристина

Там чудеса / Кристина Тэ. – Москва: МИФ, 2024. – (Red Violet. Темный ретеллинг).

ISBN 978-5-00214-249-1

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Кристина Тэ, 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Тому, чье имя прозвучит в конце

После болтали, будто свадьбе той помешали силы злые, коварные, а я тебе так скажу: все было наоборот. Или не совсем наоборот, но даже если кто и желал молодым недоброго, сотворить он ничего не успел – невеста все свершила сама, собственными руками, и разве ж можно назвать прелестную Людмилу злом?

Вот-вот, то-то же.

Так что не повторяй глупых речей, меня слушай внимательно и вопросы невместные попридержи, а то я уж навидался умников. Мол, тебе-то откуда знать, что они делали, чувствовали и говорили, когда рядом никого не было?

Оттуда, похабники и насмешники! Где выяснил, там вам не рады.

А ты садись, садись, коли правды ищешь, быстро она в руки не упадет. Садись, земля не провалится, и на ствол опирайся, он крепкий, не таких витязей выдерживал.

Садись…

Я ведь давно тебя жду. И они ждут, но дорога не ляжет под ноги, покуда с самого начала не начнешь, потому слушай и на ус мотай.

Ворона неволить – завсегда дурная затея, но князь повелел, и уж ловчие расстарались на славу…

Песнь первая. Дела давно минувших дней

Глава I

Борька сказал, у ворона того шесть глаз, четыре крыла, перья что смоль – каждое не меньше локтя – и костяной гребень вдоль хребта. И будто несли клеть с чудо-птицей через весь город вчетвером на двух здоровенных жердях, точно паланкин заезжего восточного господина.

Вот только верить Борьке на слово – все равно что не глядя с обрыва прыгать: то ли на суку повиснешь, то ли в воду войдешь, то ли о землю переломаешься. Потому-то Дельфира сейчас и лежала по уши в соломе, силясь рассмотреть что-нибудь сквозь рассохшуюся крышу птичника.

Слева, припав глазом к самой широкой прорехе, притаилась Людмила, а справа пыхтел Борька, явно оскорбленный их сомнениями.

– Ну, видали? – Он подполз ближе. – Что я говорил!

– Угомонись, сиволап. – Фира легонько пихнула его локтем в бок. – Не то свалимся храбрам¹ на головы, вот будет потеха.

И потащил же его леший вслед за ними, эдакого детину! Раньше-то он мог отплясывать на сеновале, и хоть бы что, но ныне не мальчишка уже, почти мужчина, а словно не сознает, как вымахал к четырнадцатому лету. Того и гляди истинно проломит крышу.

– Да я как перышко! – свистящим шепотом возмутился Борька.

И тёс под ними, точно в насмешку, заскрипел.

– Многовато их, – прошелестела солома голосом Людмилы, а затем и ее всклокоченная голова поднялась из стога. – Давно ль птиц стерегут пуще девиц в тереме?

Фира только хмыкнула.

Кабы терем стерегли как следует, разве ж очутились бы они здесь, да еще и на закате?

То есть Фира б, может, и очутилась – на побеги непутевой чужачки смотрели сквозь пальцы, а если и ругались, то для вида, не боле, – но вот княжну бы верно заловили на пороге. И заперли бы на семь засовов до самой свадьбы, и князю-батюшке донесли бы. Благо подслеповатую няньку Дотью никто не спешил заменить кем помоложе да поглазастее, а прочие так ошалели от подготовки к пиру, что о невесте переживали последним делом.

Дурачье. Наивное дурачье.

Это ведь не Фира затащила ее на сеновал – наоборот все. И не Фира с утра до ночи выспрашивала у старой няньки о колдовстве древнем и зверях вещих. И уж точно не Фира, разглядев-таки в щель небывалого ворона – и впрямь громадного и многокрылого, – теперь кусала губу и хмурила брови.

Когда лицо Людмилы делалось таким задумчивым, всякий, кто знал ее хоть чуточку, ждал недоброго. Вот и Борька притих, а Фира тяжело вздохнула.

– Нет, – произнесла она прежде, чем Людмила заговорила, но та словно и не заметила.

– А ведь там, внизу, Драганова дюжина, – протянула княжна, подавшись вперед и подперев щеки кулаками.

– Нет.

– Его, его. И разве не Драган на ладных гуляньях всю Волюшку пробежал, от устья до развилки, лишь бы поймать именно твой венок?

Драган. И да, пробежал, да по обоим берегам. Но венок Фира не по воде пустила, а тишком закопала в землю, пока Людмила причитала за ее спиной не хуже дворовых баб: мол, негоже так, разгневаются боги, вовек замуж не выйдешь. Потом поуспокоилась, правда, поразмыслила и хитрость переняла, только переиначила: дождалась, когда избранник ее у кромки появится, и вместе с цветами в реку сиганула, чтоб, значит, точно не перепутал и нужное выловил.

Но сейчас-то ясно было, к чему все эти речи, так что Фира головой качнула и в третий раз повторила:

– Нет, – тут же пояснив: – Не стану я его ощипывать.

– Кого? Драгана? – удивился Борька. – Зачем его ощипывать? И так ведь лысый как коленка.

– Тьфу на тебя! – Голубые глаза Людмилы сверкнули гневом, застрявшая в косах солома встопорщилась, точно ежиные иголки. – Несложно ведь! Улыбнешься, ресницами похлопаешь – так он сам тебя пустит и ворона покажет…

– Ага, и перо выдернет тоже сам, – скривилась Фира.

– Может, там этими перьями вся клеть усыпана!

– Может, крикнешь погромче, Драган сюда поднимется и попросишь у него напрямки?

Тёс под ними стонал совсем уж надсадно, так что храбр вполне мог наведаться на шум. Людмила стыдливо вспыхнула и снова закопалась в стог, и Фира тоже на всякий случай припала к доскам. К счастью, птицы – не самое тихое племя: голоса их носились из угла в угол, взмывали под потолок, сталкивались и сплетались. Да и сгрудившиеся внизу воины о чем-то спорили, обменивались шутливыми тычками и гудели куда громче, чем они здесь, наверху.

Никто не задирал головы, не грозил кулаком, за меч не хватался.

– А зачем тебе перо? – нарушил недолгое молчание Борька.

– За надом. – Людмила села, отряхиваясь от соломы, и зыркнула на Фиру исподлобья. – Не поможешь, значит?

Сердце дрогнуло тоскливо, жалостливо, но давать слабину нельзя было, никак нельзя.

– Нет.

– Эх, а еще ведьма. – Людмила перевела взгляд на Борьку. – А ты?

В закатном свете, льющемся на сеновал из всех прорех, волосы ее отливали не золотом, как обычно, а медью; глаза лихорадочно блестели, на щеках горел нездоровый румянец. Вот уж кого спутать с ведьмой легче легкого, да и затеяла княжна истинное ведьмовство, в этом Фира ни капли не сомневалась. Догадывалась даже, какое именно.

– Мила, не глупи…

– Я? – икнул Борька. – Так гонят, всех подряд гонят, я уж и бочком, и ползком пытался. Только уши надрали и тятьке обещали доложить.

Конечно, гонят. Явно ж не для любопытной детворы вещего ворона поймали, а чтобы поразить высоких гостей на пиру. Плененная птица вряд ли что предскажет, но и одного ее вида довольно. Как выпустят чудище в гриднице², как ахнут все изумленно, как посмотрят на великого князя с уважением да задумаются, что еще эдакого в росских закромах припрятано.

Вот после уже всем дозволят глазеть, трогать и восхищаться, но для Людмилы, верно, будет слишком поздно.

Осторожно, чтоб не сыпалась солома в щели прямиком на храбров, Фира придвинулась к княжне, лицо ее ладонями обхватила, прижалась лбом ко лбу и зашептала:

– Ты сама его выбрала, сама в руки упала, сама убедила князя-батюшку. И говорила, что любишь… Любишь?

Мила всхлипнула и робко кивнула.

– Так чего же теперь дергаешься? За день до свадьбы…

– В том и беда, что всего день остался! А если я… ошиблась?

Фира на миг смежила веки, затем оглянулась на Борьку: из пшеничных кудрей торчат уши свекольные, и вовсе не оттого что их драли, а потому что кто-то их греет на чужих секретах. Спуститься бы, но тогда надо сразу в терем спешить, а там других наслушников полным-полно.

Фира прижалась к Людмиле еще теснее и зашептала еще тише:

– Это плохой ритуал, опасный. Откроет перо завесу, заглянешь ты в грядущее, но и в тебя тоже заглянут… всякие. Вся Навь уставится в самое нутро, а может, кто и лапы потянет.

– Но я же быстро! Посмотрю только на себя, на него… на счастье наше. Или несчастье…

– В сердце свое смотри, – отрезала Фира и отстранилась. – Там больше правды, чем в колдовстве. И добра больше.

Уж кому знать, как не ей, за то самое колдовство из родного края изгнанной. Девку деревенскую вовсе бы сожгли, но луарскую принцессу с почестями привезли к соседям и оставили «проникаться традициями». Девятое лето уже проникается и никогда не забудет те первые, самые страшные и одинокие, дни.

Когда спина под дорогой парчой все еще горела от отцовских розог. Когда от чужой речи язык завязывался узлом, а от случайных всплесков силы хотелось удавиться.

Ну как увидят? Ну как снова в подвалы бросят?

Это уже потом выяснилось, что суровый Бог, коему противно колдовство, остался далеко-далеко в Луаре, вместе с отцом и братьями. И что никто здесь не будет грозить карами от его имени и за крест хвататься, а ежели почуют в тебе ведьму, то разве что стороной обойдут, но могут и помощи попросить. Или просто так одарить. Задобрить.

Странная земля, дикая.

И радоваться бы этим странностям, этой свободе, но местные боги тоже оказались не столь просты. И шутили жестоко, и карали за сущие глупости, и награждали так, что век бы этих наград не видать. Леса, озера и болота полнились нечистью да всякого рода проказниками, после встречи с которыми можно не только месяц жизни потерять, но и кусок плоти. А раз уж ведьмы и колдуны тут в почете, то и злые средь них находились, и особо хитрые: сам наслал на деревню мор, сам же пришел с целебным снадобьем.

Порой Фира думала, что Луар куда безопаснее. Что под присмотром Творца и праведнее, и теплее, а если все же сожгут ее… что ж, зато не успеет никому навредить.

В другие же дни о прошлом почти забывалось, душа пела и сила плескалась внутри, точно мед хмельной. Верилось тогда, что не просто так ее увело от костра прямиком на волю, от безразличного родителя – к радушному князю Владимиру, от холодных и грубых братьев – к юной княжне, что стала и сестрой, и подругой.

Стала всем.

Упрямая и неугомонная с одними, скромная и послушная с другими, переменчивая, что весеннее небо, всегда разная, но всегда настоящая. Верная.

Потому и отказывать ей было трудно, но необходимо.

Сама себя Людмила не защитит.

Фира вгляделась в ее лицо, ожидая обиды, скорби, злости даже, но княжна вдруг расслабилась и улыбнулась.

– Тогда погадай мне, – промолвила легко. – Как в детстве, помнишь? Погадай, успокой мое сердце.

Неожиданные слова, спасительные, но нутро тревожно сжалось: слишком уж скорая перемена… даже для Людмилы.

Фира прищурилась:

– Для гаданий особая пора нужна.

– Вот сегодня ночью к тебе и постучусь, – отмахнулась княжна. – Пора вполне годная, луна до краев налилась.

– Уходить надо, – подал голос Борька, поднимаясь на карачки. – Караульных по двору пустят – до утра тут застрянем, и никакой вам ворожбы.

Фира замешкалась. Прав он был, и в тереме их вот-вот хватятся, но муть на душе взвилась такая, что хоть вой и привязывай Людмилу к стропилам – пусть таки посидит до зари, поразмыслит.

Не могла она отступиться от того, чем ярко загорелась, по крайней мере, не променяла бы чудо дивное на детскую забаву, для которой и ведьма-то не нужна. Ведь видела все то же, что и Фира: клеть огромную, да как ворон просовывает меж прутьев то одно крыло, то другое, то все четыре сразу, разминает и вскрикивает порой грозно, не по-птичьи совсем, по-человечьи.

Разве ж сможет княжна теперь просто уйти от заветного пера, когда до него рукой подать?

Но кого станет просить о помощи, раз уж Фира с Борькой отказались? Братьев? Не поддержат они бабью блажь. Сама пойдет на храбров ресницами махать? Так они ее, скорее, в покрывало завернут и сдадут жениху, чтоб не шлялась где ни попадя. И из девиц в птичник никто не сунется, а если сунется, потом по всему детинцу разнесет, что княжна с нее стребовала.

Больше ничего в голову не шло, но и спокойствия не прибавлялось.

Фира потянулась было к Людмиле – сжать запястье, сказать что-нибудь мудрое, правильное, – но та мягко отстранилась и кивнула на распахнутые створки сенника, за которыми торчала макушка приставной лестницы:

– Давай первая. Как свистнешь, и я спущусь.

Слова так и не нашлись. Фира молча поднялась, прокралась к двери и, глянув, нет ли кого на задворках, ухватилась за тетивы и обернулась напоследок к княжне.

Улыбчивой. Решительной.

Такие затей на полпути не бросают, а потому ночь впереди ждала бессонная.

Глава II

Солнце почти скатилось под землю, лишь алый бок торчал из-за городской стены, а Руслан все никак не мог до ложницы³ добраться. И ведь засветло ворота прошли, на капище успели побывать, со жрецами потолковали, великому князю в ноги поклонились, дружину в гриднице пристроили, отобедали и перевара напились, так что Третьяк, поди, уже какую девку на перинах щиплет, а он, Руслан, как дурень по двору слоняется.

Потому что у всякого встречного к нему десяток дел и вопросов!

Привез ли он гребень, али милку его другим чесать? Что на сборах завтра петь: про сапожки иль про шубку? Не то споют про шубку, а он сапожки подарит. Смыслит ли его побратим в оберегах, все ли как надо сообразит? Еще не хватало, чтоб молодых сглазили! Сохранил ли Руслан венок с ладных гуляний? Неужто не знал, что положено сухоцвет в ступе растолочь да пылью рушник свадебный присыпать?

Сначала девицы цеплялись, потом – старухи, а после и мужики явились.

Не желает ли князь сам птицу на стол подстрелить? Може, тогда кабана? И телегу надо бы обкатать, новье ж совсем – до капища, конечно, недалече, но ежели колесо отвалится, так и полетит невеста-красавица кувырком.

Голова от них всех трещала, что дрова в печи. А еще Руслан сильно сомневался, что именно он должен все это решать. На что ему тогда дружка и подружье? На что тетки и няньки, свахи и подпевалы? Кружили вокруг вороньем, галдели так, что мыслей своих не расслышишь, но, выходит, попусту?

В который раз подумалось нехорошее. Мол, надо было прямо там, у воды, забросить Людмилу на плечо, уволочь в лес и взять свое, а уж поутру жрецов ловить, как остальные сладившие пары…

Но нет, с княжеской дочкой нельзя так, не оценил бы Владимир и не простил. И поскакал бы Руслан обратно к родным южным берегам Роси без жены, а может, и без чего-нибудь еще, что не сумел в штанах удержать. А то и вовсе не осталось бы у него никаких берегов, лишь стрела в сердце да стыд перед отцом, что потерял княжество, опозорился.

Целехонькое сердце встрепенулось, и Руслан передернул плечами. Какая ж порой дурь на ум лезет, какие страшные картины рисуются, и ведь с чего? Счастлив должен быть накануне свадьбы, а он чуть ли не хоронить себя вздумал.

Вновь костернув шепотом Третьяка, бросившего его на растерзание местному люду, Руслан осмотрелся, заметил у конюшен двух мужиков, что переглядывались и в его сторону пальцами тыкали, и спешно юркнул за ближайший сарай. Похохотала, поди, челядь над удирающим молодым князем, но еще одного вопроса он бы не выдюжил. И так теперь по всему Яргороду достойный гребень искать, хотя у Людмилы их наверняка больше, чем волос, а непременно нужен новый.

Впрочем, ради такой девицы можно и расстараться.

Руслан ведь тогда на смотрины без всякой охоты ехал, оставил дела важные и всю дорогу побратиму жаловался. А как увидал набежавших к невесте гарипов⁴, так и вовсе чуть не плюнул на все и не развернул коня. Тут и степняк-весельчак пожаловал в черном набивном доспехе, и бледный луарец с крестом на шее и вечно кривым от недовольства ртом, даже суровый асшини с гор спустился, по виду готовый сожрать всех соперников на завтрак. У каждого были свои причины с великим князем породниться, но вряд ли кто о них вспомнил, когда в палаты вошла Людмила.

Руслан так точно даже имя свое на миг позабыл. И тут же на других уставился, выискивая слабые стороны. За косы ее, солнцем позолоченные, за глаза лазоревые, за румяные щеки, за всю ее, что статуэтка точеную, он намерен был биться до смерти.

А княжна взяла и сама его выбрала. Это ли не дар богов? Осталось только этот дар окончательно к рукам прибрать и беречь, покуда оба пеплом не рассыплются.

Руслан вздохнул мечтательно, за угол свернул и оцепенел, глазам своим не веря: на лестнице, приставленной к щербатому боку птичника, болталась девчонка.

Ну как болталась… вроде бы вниз сползала, но как-то дергано и неуклюже, путаясь в юбке, цепляясь косой за плохо обтесанные тетивы. Потом замерла, фыркнула так громко, что даже Руслан услыхал, и, стиснув одной рукой перекладину, другой начала задирать юбку да подол за пояс затыкать. Вот поршни⁵ обнажились, а вот и белые онучи⁶ до самых колен. Благо на этом девица решила остановиться и в пару сигов, ловко как белка, добралась до земли.

Юбку оправила, встряхнулась так, что сухие травинки во все стороны полетели, будто с комоедичного⁷ чучела, и наконец соизволила оглядеться.

Тогда-то и заметила Руслана. Узнала, отшатнулась, едва не свалив лестницу, чудом на ногах устояла. А он все смотрел, скрестив руки на груди и плечом к сараю прислонившись, смотрел и улыбался.

Потому что тоже ее узнал, сразу же. Как не узнать эти облепиховые космы, конопатое лицо, острый вздернутый нос и тощее, почти мальчишеское тельце? Не девка взрослая, а птенец невзрачный, хотя Третьяку, помнится, она понравилась.

– Пощупать, конечно, не за что, – сказал он тогда, – но нрав какой, ух, огонь-баба! Видал, как она за мальца вступилась?

«Мальцом» был здоровенный сынок огнищанина⁸, что-то не поделивший с посадскими пацанами, вот и сцепились. И эта мелочь в драку кинулась, как кошка драная. Разве ж ведут себя так женщины? Тем более рода высокого!

То ли дело Людмила… Нежная, трепетная, мягкая. Немыслимо даже просто представить ее раздающей тумаки. Или вот слезающей с сеновала в потрепанной одежонке явно с чужого плеча.

– Тебе к лицу смердские обноски, принцесса, – не удержался Руслан и улыбнулся еще шире, когда Дельфира побледнела да кулаки стиснула.

Да, огня ей точно не занимать, а вот смирения нет и в помине.

– А тебе к лицу пыль дорожная, княжич, – не осталась она в долгу, и Руслан невольно к щеке потянулся, но тут же отдернул пальцы.

Еще чего, тешить ее презорство.

– Князь, – поправил он, понимая, что тщетно.

Дельфира прекрасно знала, кто он, просто глумилась. И уж лучше так, чем первая ее шутка, до сих пор отзывавшаяся в груди глухой злобой.

Додумалась же, говор иноземный изображать! Подменять да коверкать слова, на последний слог припадать, а потом невинно хлопать ресницами, дескать, «каво йа ни так сказала». И ведь купился Руслан, поверил. Объяснялся с чужачкой на пальцах и даже не морщился – хотя очень хотелось, – когда она заводила свои кривые речи. А потом спросил у Людмилы, что ж подружка ее за полжизни в Роси никак язык не освоит, и выяснилось, что та складывает росские слова не хуже поэтов и ученых мужей и только над Русланом зачем-то издевается.

Причину он выискивать не стал, пусть и догадывался о многом, лишь ответил на явную неприязнь тем же, с тех пор и превратился в устах Дельфиры в «княжича».

Ну не дитё ли?

Хотя… может, не такое уж и дитё, раз по сеновалам шастает.

Руслан вверх глянул и успел заметить мелькнувшие в темном проеме широкие плечи, увенчанные кудрявой светлой головой.

Так и есть, огнищанский отпрыск, на котором пахать надо, а его при отце младшим писарем держали. Видать, писать нынче совсем нечего, коли ему времени хватает с девками кувыркаться.

Хмыкнул Руслан, снова на Дельфиру уставился и брови изогнул:

– Не маловат он для твоих утех, принцесса? Тело ж, оно всегда вперед ума вырастает.

– Твое так точно вперед вымахало. – Теперь она не пятилась, а наступала, и подбородок вскинула так высоко, что жилы на тощей шее натянулись. – Если сам в сене баб валяешь, других по себе не равняй.

Хлесткие слова только проникали жалами в разум, а Руслан уже прижимал Дельфиру к стене, обеими руками за плечи, хорошо хоть горло не сдавил в хлынувшей на него ярости. А она и не пыталась вырваться, лишь глаза широко распахнула и губы сжала в ниточку.

– Это ты Людмиле нашептываешь? – процедил Руслан. – Гадости про меня сочиняешь? Потому она такая странная была в прошлый мой приезд? Потому сегодня встретить не вышла?

Дельфира нахмурилась растерянно, и он уж подумал, что лишку дал, но затем глаза ее вспыхнули колдовской зеленью – смотреть больно, – а голос сталью зазвенел:

– Пусти.

И Руслан разжал пальцы, нехотя, медленно, чтоб не решила, будто напугала его. Будто забыл он, с кем дело имеет, будто не сквозит ее ведьмовское нутро в каждой черточке.

Руки убрал, но отходить не торопился. Так и смотрел на пигалицу сверху вниз, но и она взгляд не отводила.

– Знаешь, что радует меня боле всего? – произнес Руслан. – Увезу я Людмилу после свадьбы, избавлю от твоего влияния, а сама ты никому не нужна станешь.

Эта мысль и впрямь грела. Не нравилась ему дружба девиц с самого первого дня, как их вместе увидел. И вроде невелика беда: дочь одного правителя с дочерью другого растет бок о бок, глупые тайны ей поверяет, горестями делится… Но веяло от рыжей ведьмы навьим духом, и Людмила подле нее становилась другой.

Порывистой. Резкой. Сама на себя непохожей.

Кто знает, что ей нашептывали год за годом в светлице за шитьем, какие мысли в голову вкладывали, какой гнилью душу чистую оскверняли?

Давно пора было разорвать эту связь, и вскоре все наконец свершится. А уж Руслан проследит, чтоб жена недостатка в подругах не знала – будет хоть какая-то польза от десятка сестер да невесток, наполняющих его дом неумолчным шумом.

Дельфира не отвечала, лишь дрожала ощутимо, и Руслан продолжил:

– В Луаре тебя, судя по всему, тоже не ждут, раз за столько лет не забрали. Уж не за гадючий ли язык погнали вон? И даже братец твой явился по иному поводу, к княжне свататься, а не слезы твои утирать. Хороша семейка! Но, слыхал, он на пиру будет, ты попроси как следует, может, и не бросит прозябать здесь без рода, без племени, без…

– Что происходит? – громыхнуло внезапно, и Руслан отшатнулся.

Лицо тут же потеплело, и он беззвучно выругался: краснеет как баба, словно и впрямь за чем постыдным его застали.

Да и кто застал? Всего лишь Драган.

Выскочил из-за угла и замер меж сараем и птичником, булавой помахивая. Бритая голова поблескивала в последних лучах увядавшего солнца, на безволосом лице застыло занятное выражение недоумения и гнева.

Он вообще весь был… занятный. Невысокий, но крепкий, с руками такими длинными, что еще чуть-чуть, и сможет, не нагибаясь, камни с земли подбирать. Говорили, смесок. Мол, мамка не то с нечистью лесной его нагуляла, не то с восточным купцом, о чем громче слов кричали узкие, вытянутые к вискам глаза и неспособность отрастить даже чахлую бороденку, но великого князя происхождение и внешний облик храбра не волновали. Воином он был отменным и длинными руками пользовался как надо.

Но Руслану, конечно, проиграл бы, сойдись они в честном бою. Вот только не из-за ведьмы же драться, право слово.

Та, кстати, появления третьего будто и не заметила. Так и стояла, уставившись в пустоту зелеными глазищами, бледная и натянутая, что тетива.

– Фира? – окликнул ее Драган, и лишь тогда она повернула голову и явно силком растянула губы в улыбке:

– Все хорошо. Князь по делу меня бранил. Что сбежала из терема, что так поздно по двору слоняюсь.

Руслан бы не поверил – его ведь даже княжичем не назвали, – но то он, а храбр страдал то ли наивностью, то ли толстокожестью, потому кивнул:

– Так чего стоишь тогда? Беги, пока Дотья шум не подняла. – После чего рукой махнул, подзывая Руслана: – А ты, князь, поди посмотри, кого для свадьбы твоей отловили. Велено всех отгонять, кроме тебя.

И он пошел, как тут откажешься, хотя смотреть ни на кого не хотелось. Хотелось помыться. Поспать. И вырвать себе язык, ибо ляпнул же что-то лишнее, пусть и не понимал пока, что именно. И не то чтобы ведьму было жаль, но девка же, и такой он ее еще никогда не видел…

Руслан едва не оглянулся убедиться, что Дельфира тоже отправилась восвояси, а не стоит все там же истуканом, но в последний миг по шее себя хлопнул, почесался и удержался.

Ничего ей не сделается, правда еще никого не убила.

В конце концов, свершит какую-нибудь ведьмовскую пакость и успокоится.

Глава III

Венки из светлицы выносили охапками да под песню, но такую заунывную, будто не жениху княжну отдавали, а треглавому змию на съедение. Фира, может, и подпела бы, но горло сохло и дрожало от того гула, в который сливались девичьи голоса, а к глазам подступали слезы.

Похоже, верно они тут воют, то ведь не просто свадьба – прощание. Для них – с Людмилой, для нее – с родными и домом, а для Фиры…

Для Фиры – с целым миром и белым светом, ибо дальше виделась только тьма.

«…Сама ты никому не нужна станешь».

Все ж не солгал Руслан, как бы тошно ни было от слов его и лица надменного. И в Луаре ее не ждут, и отсюда погонят, хорошо, если на все четыре стороны, а не в жены к первому, на кого великий князь укажет.

Фира не сомневалась, что теплые, почти отеческие чувства его к ней искренни, как искренне и стремление одарить ближних благом, а что есть благо для девицы, как не замужество? Она и сама не прочь обрести наконец настоящий дом, но для того ведь и любовь нужна настоящая. Глубокая. Единственная. Такой, как у Людмилы – только увидала издали и сразу поняла, что твое, – с Фирой точно не случится. Не умела она никогда в омуты бросаться, а кто станет ждать, пока она узнает избранника получше?

Нет, надо уходить. Самой, да поскорее.

Вот проводит княжну и своей судьбой займется, пока всё за нее не решили.

Фира вздохнула украдкой, переносицу на миг стиснула, загоняя обратно непролитые слезы, и повернулась к застывшей рядом няньке Дотье.

– Много наплели, – улыбнулась ласково. – Все головы в детинце украсим.

– Еще б и на посадские хватило, кабы кое-кто не отлынивал, – строго отозвалась та.

Не смягчилась еще. Не простила вчерашнего побега. Казалось бы, улизнули-то совсем ненадолго да под сумерки, когда даже у молодых девиц глаза уже кололо и работать в светлице стало невозможно, а вот ведь!.. Осерчала Дотья и ждала их по возвращении на пороге, так что Людмилу сразу в покоях заперли, и не явилась она ворожить. Да и Фира к ней пробраться не сумела: нянька прямо под дверью спать устроилась, на заре же подняла обеих и теперь водила с собой за руки, будто нашкодивших козлят. Ни мгновения не дала, чтобы поговорить с княжной, а поговорить надо было.

Больно уж обиженно та поначалу глядела на Фиру, почти со злобой. Неужто винила ее за надсмотр? Сейчас же и вовсе отвернулась и больше вниманием не удостаивала.

Вечерняя тревога вновь вскинула голову и вгрызлась в нутро с удвоенной силой. Еще и песня эта тоскливая, въедливая, бесконечная… Сколько можно таскать дурацкие венки? Пять дородных юниц, а сухая сморщенная нянька и то быстрее управилась бы!

Фира дернулась было помочь, но Дотья тут же ухватила ее за запястье:

– Без нас справятся, свербигузка. Стой и светом утренним наполняйся, чтоб к омовению невесты ни одной мысли дурной вот тут не осталось. – И стукнула ее по лбу скрюченным шишковатым пальцем.

Таким же, как лета назад, когда Фира только прибыла в Рось.

Сгорбленная, дочерна загорелая старуха тогда казалась ей злой ведьмой из страшных сказок. Все зыркала с прищуром из-под платка, тощими руками потрясала, ногами шаркала, а если улыбалась, так и вовсе нагоняла жути редкими покосившимися зубами. Но при дворе ее обожали, и вскоре стало ясно отчего.

Не было здесь никого добрее и заботливее, и вверенную ей детвору Дотья не только воспитывала, но и баловала по случаю, а случай выпадал часто.

Так что брани ее Фира не боялась – лишь стыдилась своих проказ.

– Для омовений мне хватит тебя, нянюшка, Оляны и Вьялицы, – вдруг подала голос Людмила, и Фира все же шагнула вбок, чтоб взглянуть на нее, стоящую у другого Дотьиного плеча.

– Что?

– Да и расчесать ты меня без чужаков сможешь, – продолжила княжна, словно не услышав. – Тяжелы для луарки наши дикие нравы. Верно, и на капище она не пойдет, чтоб Творца своего не гневить.

Девки как раз снесли на улицу к телеге по последней охапке венков, так что песня их затерялась вдали. Олянка и Вьялица, княжевы племяшки, сплетничавшие на лавке у окна, умолкли вмиг, будто языки проглотили. И так тихо в светлице сделалось, что судорожный вздох Фиры прогремел громом.

А может, то разлетелось на черепки разбитое сердце.

«Без чужаков» – это про нее?

Отозваться не получилось, как и отвести взор от Людмилы – прямой, что гусельная струна, бледной до синевы и такой испуганной, будто помимо воли слова злые вырвались и она теперь не чаяла их вернуть.

Или же Фира сама ей оправдание придумала, лишь бы не видеть сути.

– Погавкались? – откуда-то издалека, из-за гор, прозвучал раздвоенный эхом голос Дотьи. – Ой, баламошки, и что с вами делать?

Говорила она и еще что-то, наверняка мудрое и важное, но шум в ушах все нарастал и речами нянькиными питался, ничего не оставил. Фира все же кивнула разок – явно невпопад, – а потом Людмила, похоже, тоже не уловившая ни звука, бросилась ей на шею и разрыдалась:

– Прости, прости, прости! Сама не знаю, что несу. – И, отстранившись слегка, впервые за утро в глаза ей взглянула. – Прощаешь?

Фира снова кивнула, на сей раз осознанно, хотя спокойнее ничуть не стало.

Разве ж можно такое нечаянно сболтнуть? Это не пьяная брань, не душевный выкрик – нет, фраза за фразой, удар за ударом. Намеренно, в самое больное место.

Но и держать обиду на невесту – та еще глупость. Много ли у них времени на эту возню? Моргнуть не успеют, как княжна станет женой и упорхнет из дома – ни к чему отягощать ее сердце ссорами.

Фира улыбнулась, надеясь, что глаза не блестят вновь слезами:

– Все хорошо. И если не хочешь, я могу посидеть в…

– Нет! – спешно перебила Людмила и плечи ее стиснула – верно, отметины останутся. – Нет, ты нужна мне, всегда нужна, слышишь? Кому ж меня омывать и причесывать, как не тебе? А что на капище подружьем не зову, так не хочу веру твою поношать, душу рвать на части. Гостьей будь, сестрой, со стороны смотри и радуйся за меня, но пальцы кровью требной не пачкай.

Наконец невидимая рука, сжимавшая нутро в тугой ком, чуть ослабила хватку. Фира выдохнула и княжну в щеку поцеловала:

– Ни за что не пропущу.

Потом на няньку глянула, и оказалось, что та покинула светлицу. Хорошо и девчонок с собой увела, вот только самое главное они уже услыхали и теперь по всем уголкам расплескают «важные вести». Что прозрела Людмила и поставила-таки ведьму заморскую на место, что отныне можно не скрывать чувств своих истинных, ведь княжна с ними на одной стороне.

Не любили Фиру в днешнем граде, а в тереме – особенно. Кто – за близость к великому князю и дочери его, кто – за чужеземность, кто – за силу нелюдскую, а кто-то – и за слишком громкий смех. Одна из моложавых сестриц Владимира даже к Драгану ее ревновала, будто Фира хоть когда-то смотрела на него как на жениха. А другая, много старше и дряхлее, кажется, и вовсе ненавидела все живое, вот и ведьму вниманием не обделила.

Пожалуй, только юная княгиня Чаяна улыбалась ей всегда по-доброму и гнусных слов за спиной не говорила, но на то она и верная спутница великого князя. Пусть пятая по счету, пусть пока не родившая ни одного сына, зато светлая душой и ликом и охоронившая этим сиянием от всякой грязи и мужа, и детей его.

Фире вот тоже достался лучик. А еще у нее была Людмила, умевшая одним взглядом пресекать любые сплетни.

Даже любопытно стало, все ли сумеют злость удержать, когда они явятся в цветочную горницу в обнимку, как прежде.

– Идем, – позвала княжна и за руку Фиру потянула. – Вода остынет, не хочу девок опять гонять.

Ей гонять и не пришлось – всем командовала Дотья: чтоб над одной бадьей беспрестанно пар клубился, а другая чуть ли не коркой льда покрывалась; чтоб цветов вокруг было много, как в диком поле, а света – мало, будто прикорнул Хорс, отвернулся; и чтоб не чадили жирники, не сквернили вонью аромат цветов и девичьей чистоты.

Зря надеялась Людмила на трех помощниц и тишину – весь терем в комнату набился. Выстроились девы вятшие вдоль стен, тихое «а-а-а» затянули, пока старшие с невесты сорочку стаскивали и ступни ее травами натирали. А после уже Чаяна у ног ее присела и Фиру к себе поманила.

– Кровь предков великих, – прошептала, зачерпнув из стоявшей рядом чаши горсть крупных красных ягод. – Сила всех матерей и дочерей.

В неверном, зыбком свете жирников древесные глаза княгини сверкнули пламенем, русая корона волос заискрилась, а тонкие пальцы ягоды смяли и принялись темным соком на коже Людмилы руны выводить. Какие-то Фира учила и знала, другие – родовые, тайные – видела впервые и даже не пыталась запомнить.

Не про нее такие ставы.

Так что она просто сидела рядом, на усыпанном цветами полу, и бездумно следила за витьем сложного узора. Вдыхала пар и густой запах сладости и железа, а когда в ее расслабленную ладонь тоже всыпали ягод и силком сжали кулак, растерялась.

– След оставь, – тихо велела Чаяна. – Не словом – чувством.

И Фира поднялась. Замерла против Людмилы, молчаливой, напряженной, в лицо ее бескровное взглянула и коснулась влажными кончиками пальцев ее лба:

– Подумай, вспомни – и я услышу даже в другом мире.

И вспыхнули четыре темных пятна на челе сначала золотом, потом серебром и наконец развеялись без остатка, ушли под кожу.

– Сила земли далекой, подруги верной, сестры названой, – произнесла Чаяна, тоже вставая. – Сила отца и братьев, мужа и сыновей, сила воинов, – добавила, прижимая растопыренную пятерню к животу, и напоследок коснулась большим пальцем груди над сердцем. – Сила богов и всего сущего.

В тот же миг распев оборвался. Грохнули ставни: то нянька с дворовыми девками жирники затушили, тряпки с окон сдернули и створки распахнули, впуская в горницу дневной свет.

Душа Фиры задрожала, забилась, будто желая вернуться в прежнее таинство, но вокруг уже суетились, бегали, окунали Людмилу то в одну бадью, то в другую, обливали, ветошью обтирали и снова пели, но на сей раз слова земные и понятные, а еще неожиданно веселые. О бравом князе, что явился с южных берегов и привез любимой дивные сапожки, да о том, как славно будет в этих сапожках на пиру плясать.

Лица у всех смягчились, раскраснелись, растянулись в улыбках, будто не вершилось здесь только что ничего особенного, и даже Людмила оттаяла, осмелела, морщилась и ворчала громко, погружаясь то в жар, то в холод.

Фира же застряла умом где-то между двумя мирами: меж полумраком и солнечным днем, меж утробным животным стоном и радостной побывальщиной… меж Навью и Явью, как говорят. Стояла она в стороне от общей суеты и все на руку свою глядела, на которой ни капли ягодного сока не осталось. Будто все ушло Людмиле в голову или растворилось у самой Фиры в крови.

– Ведьма во врагах – горе, а в друзьях – истинное счастье, – прозвучало рядом, и она подняла глаза на Чаяну. – Нечасто такое увидишь, не заманишь ведьму на девичник.

– То, что я сделала…

– Защиту ей даровала. Связь вашу укрепила. А что получилось все, так, значит, чисты твои чувства и искренни. На вот, держи. – Княгиня протянула Фире резной деревянный гребень. – Как обсохнет, будешь этим чесать, остальные обычными обойдутся.

– А этот необычный?

Фира повертела его и так и этак. Дерево темное, гладкое, по широкому краю вьюнок бежит, а кончики зубцов белые-белые, будто в молоко их окунули.

– Жених подарил. – Чаяна улыбнулась, а потом и рассмеялась тихонько. – Видно, до зари поднялся, чтоб к мастеру в посад слетать. Видишь, свадебник? – Она указала на вырезанный в сердцевине гребня оберег – четыре спутанных кольца. – На юге иначе режут, прорехи в кольцах оставляют, а так – только у нас. Позабыл, поди, дары прихватить, теперь выкручивается.

– Разве ж плохо, что он старается? – удивилась Фира.

Что бы ни думала она о Руслане, каким бы грубым и кичливым он ей ни виделся, Людмилу он явно любил. И пусть теперь открылась причина ее недавней вспышки – если принес жених с утра подарок, то мог и наговорить про Фиру гадостей, а княжна послушала, – все ж этот его поступок с гребнем казался скорее добрым, чем нет.

– Отчего же плохо? Потешно просто. – Чаяна пожала плечами. – Идем, пока с красавицы нашей всю кожу не содрали. И терпит ведь…

И она поспешила к девицам, и впрямь уже натершим Людмилу докрасна. Та стояла меж двумя дубовыми бадьями, недовольная, дрожащая, и отмытые стопы ее тонули уже не в цветах, а в разлившемся вокруг болоте.

«В то время как Руслан с мужиками просто в баньку сходил», – подумала Фира, но тут же головой тряхнула. Не ее это дело – чужие традиции ругать, тем более не знаючи. Может, ему и похуже, чем княжне, пришлось, и посложнее.

Фира гребень за пояс сунула, взгляд Людмилы поймала, улыбнулась и пошла на ее ответную улыбку.

За окном гудел детинец и уже гулял посад. Мелькали средь голов в платках и шапках простоволосые, украшенные венками, что плелись вчера в светлице, – видать, быстро телегу опустошили. В поле за второй стеной жгли костры, где-то звенели песни, все как одна веселые, а то и похабные. Со двора тянуло жареным мясом, жиром и хмелем; челядь в гриднице громыхала скамьями, крыла столы, хохотала и менялась слухами.

Пир обещал быть славным, и радовались скорому счастью Руслана и Людмилы все или почти все. Даже самая темная душа в Яргороде, ждавшая эту свадьбу сильнее прочих.

Глава IV

Путь до капища и обратно сном полуденным промелькнул, видением. Казалось, только отплясали свое дружки у ворот, отдарились от ватаги девиц тканями дорогими, каменьями разноцветными да деревянными игрушками, а вот уже и Людмилу вывели за порог.

Укутанная в снежную паволоку⁹ с головы до пят, сама она и шагу ступить не могла, чтоб со стеной не столкнуться, так что княгиня и нянька держали невесту под руки и походя наставляли.

– Не вертись…

– Не дергайся, когда плеть щелкнет, – то лишь покров срывают…

– Молчи, пока волхв не кивнет…

– Фира здесь? – перебила Людмила приглушенно.

– Здесь, здесь. Куда она денется?

Фира шла прямиком за ними и легонько коснулась кончиками пальцев ее напряженной спины, успокоила:

– Я буду рядом.

И почти не нарушила слова, хотя в тот же миг ее оттеснили, отгородили, вытолкали прочь из шумного кокона.

Впрочем, в стороне и дышалось свободнее, и видно было лучше. И спешившегося Руслана, который скинул сапоги да так и шагал до капища босоногий. И расписную телегу, где средь охапок цветов сидела невеста, все еще прикрытая паволокой, слепая и будто окаменевшая. И новые пляски дружек, теперь уже с клинками: тонкими, изогнутыми. Фира таких раньше не встречала, но знала, что железо не просто мелькает в воздухе, а обереги чертит – пусть не прочесть ни одного, так и не для нее они предназначены.

Боги-то уж наверное прочтут.

Песни тоже пели: парни – про подвиги Руслана, девицы – про красоту и кроткий нрав Людмилы. И вроде простые слова, незамысловатые, но Фира никак не могла уловить нить и прошептать хоть парочку.

Потому шептала то, что шло на ум: то ли заговор ведьмовской, то ли полустершуюся из памяти луарскую молитву. И силу придремавшую по крови разгоняла, чтоб не теряться в случае опасности, сразу в бой ринуться.

За воротами детинца зашумели пуще прежнего – а может, просто голосов стало больше. Полетело под смазанные шустрые колеса телеги зерно, забили в бубны глумилы, закружили вокруг вереницы гостей ароматные лепестки…

– Срывай! – вдруг заорал кто-то даже не из высыпавшей на улицы посада толпы, а будто из далекого окна, и его тут же поддержали:

– Срывай! Срывай!

Посмотреть на невесту хотелось всем.

Фира не поняла, кто именно щелкнул плетью – не то коренастый колченогий дядька Руслана, не то рослый побратим его, Третьяк, – но от резкого свиста вздрогнула, охнула и едва не бросилась к телеге.

Благо удержалась. Не нужна была никому ее помощь.

Покров с Людмилы слетел что ветром сдуло и белым облаком опал за спиной, накрыв цветы и явив зевакам желанное. Ту, кого отдавал Яргород в руки южному князю; ту, от которой глаз было не отвести.

Рассыпанные по спине и плечам волосы ее мерцали в солнечных лучах, словно из них и сотканные; опущенные черные ресницы трепетали, на румяных щеках виднелись ямочки от несмелой улыбки, а расшитый серебром алый наряд не оставлял сомнений в том, чья именно дочь станет сегодня женой.

Княжна на миг вскинула руки, точно крыльями взмахнула, показались в прорезях длинных рукавов тонкие пальцы, и телега тронулась дальше под радостный гомон толпы. И, верно, только Фира заметила, как сбился с шага Руслан, как, заглядевшись на Людмилу, чуть не врезался в побратима, и тот со смехом обхватил его за плечи и потащил вперед.

Когда миновали улицу мастеров, Фира остановилась на мгновение перевести дух. Капище было все ближе, посадский люд отставал и расходился, да и кое-кто из днешних предпочел влиться в шумные гулянья за стеной и не тревожить лишний раз суровых идолов: кто долгов старых стыдился, кто требу в душе копил.

Не про всех было это зрелище, так, может, и Фире не стоило идти в чужой храм?

Пусть совсем непохожий на привычные ей, темные и гулкие, пропахшие ладаном и воском, где скорее услышишь горестные всхлипы, чем смех. И все же то был храм… поросший зеленью и открытый светилам.

Вскоре поезд свадебный совсем поредел и распался: развернули обратно к княжьим хоромам старики, разметалась округ пограничных камней молодежь, и шагнули под взгляды резных деревянных богов, где уже ждали волхвы да великий князь, лишь Руслан с побратимом и княгиня Чаяна под руку с Людмилой. Та, слезая с телеги, к Фире обернулась, разомкнула губы, будто сказать что-то хотела, но смолчала и глаза отвела.

Сердце зашлось от дурного предчувствия, сила в ладони хлынула, так что пришлось кулаки стиснуть, ни капли не выпустить.

Шагнуть в круг Фира так и не решилась – слишком остро ощущалась мощь чужих богов, слишком ярко сияли нити, протянувшиеся от идолов к затылкам жрецов, слишком холоден был запах жертвенной крови, явно пролитой совсем недавно. Капище полнилось силой и пугало, несмотря на летний солнечный день. А еще манило, притягивало, желая то ли напоить ведьму до отвала, то ли, наоборот, выпить досуха.

Фира едва не потерялась в его зове, потому отступила на шаг, еще на один и еще, пока не смогла дышать полной грудью, и за ритуалом следила из-под полуприкрытых век.

Голоса волхвов сливались в песню, голос князя Владимира гремел громом, а где-то меж их словами – или то лишь чудилось – шелестели и другие голоса, нездешние. Все сильнее пахло кровью (князья резали ладони и Перуну дань отдавали), палеными перьями (сжигали на алтаре остатки жертвенных птиц) и дикими травами. Клубился у ног жениха и невесты наползший на холм невесть откуда белесый туман.

Лишь когда надел Руслан любимой на голову золоченый обруч, когда получил взамен такой же, когда связали их руки красным рушником и повели по кругу, Фира сморгнула набежавшие слезы и улыбнулась.

Вот и всё. Почти всё…

Из священного круга Руслан и Людмила вышли рука в руке, как муж и жена. Прекрасные, неуловимо похожие, светловолосые, оба в алом с серебром и такие счастливые, что смотреть больно.

Бросились к ним тут же друзья, подружки и родня, кто не успел разбежаться, только великий князь с княгиней так и не покинули капища, остались с волхвами, глядя вслед развеселой молодежи.

Фира тоже подошла к Людмиле, обняла ее крепко, губами виска коснулась, затем кивнула Руслану, теперь хмурому и следящему за каждым ее движением, будто в ожидании подвоха. Язык тут же зачесался сказать что-нибудь едкое, уколоть, как всегда случалось при встрече с ним, но Фира удержалась. Улыбнулась только широко-широко и подмигнула – пусть в догадках теряется и ищет за пазухой проклятый ведьмовской мешочек, – а потом посторонилась, уступая место нетерпеливой Вьялице, что уже дергала ее за рукав.

Обратно в детинец так и шла сбоку, краем глаза за Людмилой приглядывая, но не приближаясь.

– Ну что, луарка, готова со мной постель молодым греть? – Рядом вдруг появился Третьяк и лапищу тяжеленную Фире на плечо плюхнул.

Она крякнула, чуть не переломившись, и рассмеялась:

– Не ту зазываешь. Сваха во-о-он там вышагивает, и она явно готова.

Традиция лежать на свадебных перинах вперед жениха и невесты тоже казалась ей дикой, но забавной. Ничего похабного тут не было: дружка и сваха могли едва присесть на постель, и та уже считалась согретой, но все ж Фира радовалась, что не ей выпала эта честь.

– Ты ее видала? – возмутился Третьяк, даже не повернувшись в указанную сторону. – Моя бабка помоложе будет.

– Значит, руки держи при себе, чтоб не женили вслед за другом.

Ладонь его, большая, горячая, так и лежала на ней, и неугомонный большой палец двигался, забирался под ворот, поглаживая кожу, отчего к лицу приливал жар. Фира не могла понять, нравится ей это или нет, и злилась, потому потерпела пару шагов и плечами передернула, освобождаясь.

Третьяк хмыкнул, но рядом остался, не ушел.

– Недобрая ты, ведьма, ох, недобрая, – покачал головой. – Я, может, и не прочь с женой домой вернуться, но мне принцессу подавай, а ты нос воротишь. Плясать-то хоть пойдешь?

Фира глянула на него исподлобья, с трудом сдерживая улыбку, и снова на дорогу уставилась. Хорош, зараза. Не так красив, как Руслан – тот напоминал дикого кота, мощного и крепкого, но гибкого и проворного, а Третьяк, скорее, медведя после спячки. Такой же огромный, взъерошенный, бурый и темноглазый. Но не было в этой тьме ни капли зла, лишь льющееся через край веселье.

– Плясать пойду, – наконец отозвалась Фира и все же уцепилась за подставленный локоть.

И пусть зыркает на нее разобиженная Оляна, что всю дорогу вокруг Третьяка скакала. Пусть хмурится Руслан – когда он при ней не хмурился? – и задумчиво кусает губу Людмила. Пусть смотрят все, пока глаза не выпадут.

И хоть не замирает сладко сердце, которому Третьяк не мил иначе, чем приятный знакомый, сплясать с ним все равно не грех.

Потому что скоро Фире уходить, а пока… ей хотелось праздника и тепла.

* * *

Фира не раз слышала, как дружинники жаловались на холод в гриднице даже в разгар лета, но нынче здесь точно никто не мерз. Пламя в необъятном очаге стерегли и беспрестанно подкармливали, не давали ему ни на вздох прикорнуть на углях, да и вдоль стен запалили столько огней, что хватило бы обогреть весь Яргород. Приволоченные из-за стены скоморохи голосили, похабничали и били в бубны, народ плясал, и от кожи людской тоже веяло жаром. Вечер выдался плотным, душным, и, когда распахивались двери, чтобы внесли с улицы очередного запеченного порося или птицу, каждый из гостей поворачивал голову в надежде на освежающий ветерок, но оставался ни с чем.

Фире казалось, что и сами они здесь, как пироги в божьей печи, скоро запекутся до румяной корочки. Даже досада взяла, что сменила легкую белую рубаху да сарафан, в которых на капище ходила, на платье. Пусть нарядное, под стать случаю, зеленое с шитьем голубым, отчего и волосы ее, и веснушки смотрелись чуть благороднее, но такое тяжкое, что хоть вой. Шея взмокла, коса, казалось, пропиталась влагой насквозь и к земле тянула, а короткие волоски у висков и вовсе закурчавились. И где другие спасались медом и пивом из погребов – челядь только успевала носиться туда-обратно, – Фира стоически терпела.

Не с руки ей было хмелеть.

Немного бодрил вид великого князя, жены его и старшего сына: тем и вовсе пришлось корзно¹⁰ накинуть, богатое, черно-солнечное, с опушками меховыми, а погляди ж, не раскраснелись, не покрылись испариной, сидели во главе стола поперечного что ледяные истуканы. Жених с невестой тоже будто не замечали плещущего вокруг жара: оба переоделись – опять в красное, но на сей раз с золотом, – Людмила прилюдно волосы Руслану лентой своей стянула, а он на ее чело венок возложил, прямо поверх обруча свадебного. Вроде как отдарился за тот, что на ладных гуляньях от нее получил.

Оба улыбались, переглядывались и, похоже, пальцы под столом сплетали, мгновения считая до того, как уйти можно будет. И Фира знала, что лишь она одна этот миг оттягивает: Людмила попросила ее спеть и явно с места не двинется – с ее-то упрямством, – пока не получит желаемое.

Петь не хотелось, играть – тем более.

Гусли оттягивали руки, будто каменные, а пальцы дрожали так, что струны того и гляди без щипков зазвенят. Нет, Фира с радостью оттарабанила бы частушку или еще что веселое, незамысловатое – тут уже что только не горланили, народ, поди, и слушать перестал, – но Людмила требовала песню непростую, особенную.

Привезенную из Луара. Украденную маленькой Фирой у деханского бродяги.

Она не стремилась ее запомнить, но строки сами собой оседали в голове и сердце.

Пока она ерзала на стылом камне у берега и слушала хриплый, просоленный морем и изрезанный ветрами мужской голос. Пока бежала домой по склону, надеясь успеть до того, как отец с отрядом минует мост, – горн тогда уже протрубил три раза. Пока розги рассекали спину и бедра, потому что Фира все же опоздала и была наказана за побег. И пока она томилась в темноте и холоде, не в силах приподняться с мокрого пола…

Песня звучала в лязге железного замка. В шипении затушенного факела. В тихом «Ведьма», брошенном напоследок. И в раздражающем перезвоне капель, что сочились с потолка.

Кап-кап-кап…

Слово за словом.

Фира ненавидела эту песню, но, влюбившись в гусли, отчего-то первым делом начала наигрывать именно ее. А потом, себе на горе, поведала Людмиле, что значат эти округлые, гортанные звуки: деханскую речь та слышала впервые.

– Я так и знала, что это история великой любви! – вздохнула княжна. – Гудьба такая… трагичная, но полная надежды.

Фира только головой покачала:

– Лекарю пора проверить твои уши. Где ты там нашла любовь и надежду?

Ей самой в каждом изгибе песни слышались лишь болезнь души и разума, ярость и, возможно, немного страсти – никак не любви.

– Ты просто черства, как прошлогодний хлеб! – Людмила рассмеялась и, покружив по горнице, рухнула на скамью. – Пообещай одно: когда полюблю вот так же, ты споешь эту песню на пиру.

– Эдакую боль да на свадьбе выливать? Решат, что зла тебе желаю.

– Да кто там что поймет? Деханцев в наших краях отродясь не бывало, а может, все и вовсе решат, что ты на луарском лопочешь. Так что обещай!

И Фира сдалась, а теперь молилась и Творцу, и всем здешним идолам, чтобы остальные и впрямь не разбирали чужой речи и услыхали лишь что-то непонятное, возможно, «о любви и надежде».

Какая ж глупость…

Маленькую щербатую скамейку меж столами поставил Борька. Он же прикрикнул на скоморохов, чтоб угомонились, а потом вдруг Людмила на ноги поднялась и недовольного Руслана за собой потянула. Тогда-то все и притихли разом.

Верно, ждали слов от молодых, а вместо этого Фира из тени выскользнула, к скамье прошла и уселась. Деревянное крыло гуслей легло на колени – будто целым дубом придавило. И так ей желалось поскорее со всем покончить, что петь Фира начала раньше, чем успела до струн дотянуться, и первая строка, неуверенная, зыбкая, продрожала в гнетущей тишине.

 
Сплетает ночь узор из звезд,
сметает ветер пыль с дороги.
Пусть между нами сотни верст,
пусть между нами люди, боги,
пусть против белый свет и тьма.
Никчемна боль от стрел и лезвий,
ведь мне тебя не обнимать –
равно что раствориться в бездне.
 
 
Не обмануть меня девою красною,
не заманить ни периной, ни скатертью.
Я не готов ни сдаваться, ни праздновать –
только искать тебя.
 
 
Угас костер, стал горек мед,
взвились моря, сгустились чащи.
Я без тебя ни жив ни мертв,
я без тебя ненастоящий.
Я стал кошмаром всех земель,
сменил десяток шкур и сутей –
Безликий жнец, Проклятый змей,
Безумный демон перепутий.
 
 
Не откупиться от смерти блестяшками,
нет справедливей и строже учителя.
Мне уготовил он самое тяжкое –
не получить тебя.
 
 
Сплетает ночь узор из звезд,
сметает ветер пыль с дороги.
Крыло покроет сотни верст –
когда сам бог, то что мне боги?
Сверкнет златая чешуя,
обнимет хвост могильный камень.
Ты просто помни, что моя
и я тебя не отпускаю…
 
 
Не повернуть вспять ни реку, ни прошлое…
Выйди же, девица, в ночь за околицу –
я превращу твое костное крошево
в сердце драконицы.
 

В ушах звенело.

Мелькали перед глазами все те разы, когда она тихонько напевала эти слова в темной горнице под растущей зимней луной или на скамейке в тени деревьев в разгар жаркого лета – только для Людмилы, для нее одной.

– Как думаешь, он всегда был драконом или обратился в него, пока искал?..

– Думаю, всегда, княжна. Неспроста их разлучили люди и боги… А может, девица сама сбежала?

– Не говори так!

Тогда она смотрела на Фиру с затаенной мольбой, будто и впрямь верила, что глупая песня приведет к ней дракона. А теперь – с благодарностью, словно сбылось все, о чем мечталось.

Неловко делалось от этого взгляда, неловко, боязно и тошно. Потому что Руслан был влюблен – конечно, влюблен, как же в прекрасную княжну не влюбиться! – но отыщет ли она в его чувствах столь желанную одержимость? И не разрушит ли все в погоне за болезненной страстью, когда очутится в тихой южной гавани, послушная жена, самоотверженная мать?

Фира не выдержала, отвела глаза, поднялась и юбку оправила. Мельком глянула на остальных, до чьих чувств ей было дело: поймала кивок великого князя и улыбку княгини да без всякого задора подмигнула Борьке – единственному, кто хлопал ей, ежели не считать скоморохов. Но те скорее глумились, чем чествовали, а потом и вовсе кубарем на середь выкатились, чуть не снесли и скамью, и Фиру вместе с нею да принялись сказ про крылатого змея и невинную деву выкрикивать наперебой.

Поняли, значит. Не обманулись.

Скоморошьё, оно такое… завсегда умнее прочих было, да и странствия у них в крови – поди, столько языков в головах, что на всех за всю жизнь не переговоришь.

Люд гомонил, перешучивался да переругивался; взмывали в воздух чарки и скопкари¹¹, передавалась над столом братина¹² так быстро, что мед из нее боле на скатерть выплескивался, чем во рты попадал; снова стучали бубны, трещало пламя, подрагивали в напряженных руках Фиры гусли…

Она к груди их прижала и отступила в тень, пока не смотрит никто, не насмехается. И уже оттуда исподволь наблюдала, как обнимает Владимир дочь, как по-отечески сжимает плечи Руслана и говорит ему что-то короткое, веское, а потом отступает, и молодые ускользают из-за стола.

Теперь точно всё.

Пировать могут хоть до листопадов, но Фире здесь делать больше нечего.

Может, удастся на рассвете с Людмилой словом перемолвиться, проститься, может, позовет она в гости к морю соленому, необъятному, может, даже согласится Фира, пока Руслан не видит. А потом уйдет, сознавая, что то была последняя их встреча…

К навьим всё, сейчас хотелось просто отдохнуть. Или хотя б в прохладу выбраться, а еще лучше – в ледяную реку сигануть, но где ж ее нынче отыщешь?

Фира зыркнула по сторонам да к дверям устремилась. Вон там как раз одна створка приоткрыта – она выскользнет, никто и не заметит.

«Как будто кому-то есть до тебя охота», – подумалось вдруг, но лучше б не думалось. Мысли дурные, они всегда дурное и притягивают, вот и к Фире притянули того, у кого охота была.

Охота причинять боль.

Сначала голос раздался, шепот змеиный:

– Не торопись, сестрица.

А потом и пальцы, тонкие, длинные, в плечо впились да потащили ее дальше от людей, к стене, огнями да щитами посеченными увешанной. Фира спиной к одному из них прижалась, глаза на брата подняла и заговорила, как и он, на луарском:

– Здравствуй, Фарлаф.

Ростом среди других мужей он никогда не блистал, но над ней возвышался на добрых полголовы и страшно собою гордился с тех пор, как сумел обогнать сестру хоть в этом. В остальном… судьбы их много лет бежали бок о бок, наверное, потому Фарлаф так ее ненавидел и изводил с колыбели.

Фира стала последней из тринадцати отпрысков луарского короля, и если остальные на момент ее рождения уже покинули детскую, то Фарлафу было всего три года, и нежданному соседству он явно не обрадовался.

А потом, похоже, и вовсе понял, что о них всегда говорят парой: «Эти младшие. Эти рыжие. Эти слабые…» Как тут не пожелать отделиться?

Впрочем, у Фарлафа был хотя бы шанс завоевать любовь и уважение отца, но он словно не сознавал своих преимуществ – не женщина, не ведьма, не убивал королеву – и за всякое сравнение с сестрой только зверел и злость на нее выплескивал.

Фира слышала, что его отправили в Рось на смотрины, но, ни разу с ним не столкнувшись, понадеялась, что годы разлуки сточили эту ярость, как вода – камень. Теперь же, глядя в блекло-голубые, отцовские, глаза, понимала, что нет.

Только усилили.

– Нехорошо так скоро покидать пир в честь сестры названой, – вкрадчиво продолжил Фарлаф. – Ты ведь так ее зовешь? Сестрой? И неужель за нее не рада?

– Рада, – коротко ответила Фира и гусли к себе потесней прижала.

– А вид угрюмый, скорбный даже. Поди, тоже жених приглянулся?

Щеки, и без того разгоряченные, будто пламя лизнуло.

– Глупостей не говори!

– Покраснела, – ухмыльнулся Фарлаф. – Лгунья.

– Чего ты хочешь? – прямо спросила Фира, подавив рвущиеся наружу возражения.

Далось это тяжко, через боль прикушенного языка и железный привкус крови во рту, но если поддаться, если начать спор, то брат точно утвердится в своих нелепых домыслах, еще и по округе разнесет.

Она и Руслан, помилуйте!

– Чего хочу? – Фарлаф поправил ворот длинной черной котты, плечом к стене прислонился и наигранно пальцем по подбородку постучал. – Дай-ка подумать… поболтать с сестрой? Нет, в такое даже ты не поверишь. Может, узнать, отчего ж не помогла по-родственному княжну заполучить? Вот это уже ближе к истине.

– Ты ждал помощи? – нахмурилась Фира. – Почему не попросил?

Не то чтобы она стала бы к нему Людмилу подталкивать, но неужто Фарлаф и впрямь считал, что она сама желания его угадает?

– Честно? Полагал, что и без ведьмы справлюсь. Да ты погляди на них!

Он распрямился вдруг, Фиру к себе подтянул, спиной к груди прижал и, обхватив рукой за плечи, склонился к самому ее уху.

Противно, жарко.

– Погляди… Вон там, на углу, хан степной сидит. Жрет, улыбается, а в глазах бесы…

Фира уже видела степняка. Стройного, смешливого, чернокудрого. И не было в его узких раскосых глазах никакой скверны, только веселье затаенное, словно каждый миг жизни для него – что этот пир.

– Не рад он поражению, как бы ни скалил зубы, – шептал меж тем Фарлаф. – А я знал, что не быть ему здесь женихом. Степь, подумай только! У них там и дома, наверное, из соломы, разве войдет в такой княжна?

«Чушь…»

Фира снова язык прикусила, и ее тут же развернули к другому краю стола. О ком пойдет речь, стало ясно сразу: уж больно выделялся этот гость и внешностью, и хмурым видом. Огромный, даже крупнее Третьяка, асшини тоже был черноволос, но прямые пряди блестящим шелком стекали по плечам и спине, а на щеке, под левым темным глазом, узор вился, под кожу чернилами вбитый.

– А этот дикарь куда бы ее привел? В пещеру? – вопрошал Фарлаф, похоже, знакомый с бытом иных народов лишь по нянькиным страшилкам. – Ну и уж конечно я и представить не мог, что княжне приглянется рыбак. Недооценил. Видно, есть в нем что-то, раз даже твое гнилое сердце не выдержало.

«Не рыбак – князь», – могла бы сказать Фира, но вновь не стала домыслы его подкармливать и растить. Да и с чего ей защищать Руслана, когда даже за свое «гнилое сердце» нет мочи сражаться?

Потому она лишь плечами дернула, не ожидая легкой свободы, но брат внезапно отступил.

– Пустое это все, – пробормотала Фира, не оглядываясь, но чувствуя, что он так и стоит позади, давит, властвует. – Ты не попросил, я не помогла, обряд свершен, так что ж теперь?

– О, теперь… теперь, сестрица, радостные вести…

Фарлаф огладил ее руку, от плеча до запястья, и вслед за пальцами его, презрев жару, морозные мурашки пробежали. Затем вложил в ладонь Фиры что-то маленькое, холодное, и с силой сжал ее кулак.

– Отец велел привезти либо княжну, либо… тебя. Так что собирайся домой, Дельфира.

Весь дух ушел на то, чтобы не вскрикнуть и не отбросить подарок; наверное, потому вторая рука ослабела, и гусли на пол упали. Звякнули, треснули, на две части развалились. Фира пялилась на них бездумно пару мгновений, даже не испугавшись, что кто-то обернется к ней, привлеченный шумом.

Затем поняла, что брата за спиной больше нет.

Не было ни прощаний, ни удаляющихся шагов, просто дышать стало легче и шум в голове затих. Зато тело забилось дрожью.

«Нет, нет, нет… я не нужна… они не могут…»

Но они могли.

И брат, и отец, и Творец, который дотянулся до нее даже из самого Луара и теперь через крошечный серебряный крестик прожигал грязную ведьмину ладонь до самой кости.

По крайней мере, так казалось, и Фира никак не решалась разжать пальцы, посмотреть…

– Эй, принцесса, ты же сплясать со мной грозилась! – громыхнул поблизости голос Третьяка, и она встрепенулась.

Искать его глазами не стала, наоборот, бросилась прочь от звука, от всех звуков сразу, к дверям, да не на улицу получилось, а в сумрачную тихую сень, длинную и как стрела прямую. В дальнем ее конце мерцал свет палаты главной, теперь, верно, спасительно безлюдной.

Но стоило сделать лишь несколько шагов, как именно с той стороны появился человек. Очертания его размывались, сливались с тенью, но подумалось, что с пивом дурак перестарался – вот как его мотает от стены к стене, а он знай себе отталкивается от одной да от другой, все пытаясь посередке удержаться.

Фира едва не рассмеялась, на миг о бедах своих забыв, а потом он приблизился, шагнул в мутный желтый круг от единственного сенного светоча… и она сама пошатнулась.

Прошептала:

– Руслан.

Руку к нему протянула, но тут же отдернула – таким злобным было лицо южного князя.

Злобным и залитым кровью.

– Ты… тварь… – просипел он, – что ты с ней… сделала?

И без чувств рухнул прямо к ногам Фиры.

Глава V

Говорили чуть ли не все разом, а потому, считай, не говорил никто, лишь напрасно воздух сотрясал обрывками мыслей. Размахивали руками княжьи советники, верещал, что баба, тощий полюдьщик, бухтел огнищанин, бормотали старшие дружинники да с княжичами переругивались. Всякий свое зрение имел и доказать его стремился.

Гул стоял такой, что, пожалуй, даже на пиру было тише.

Владимир молчал. Сидел на высокой княжеской скамье в окружении трех черепов побежденного еще в юности змея крылатого, вдоль и поперек изрезанных рунами, в пол смотрел и вряд ли слышал хоть слово.

Молчал замерший за его плечом бирюч – ну так и не пришло еще его время великое повеление оглашать.

Молчали и гарипы, все трое, незнамо зачем сюда явившиеся. Не помощь же добрососедскую предложить! Руслан в такие порывы не верил и от недавних соперников тем более их не ждал, потому подозревал насмешку.

Над ним, негораздком, что жену потерял, не успев и мужем-то стать.

Сам он тоже помалкивал, но вовсе не потому, что сказать было нечего, – опасался просто стравить все выпитое и съеденное прямо великому князю под ноги. Нутро бурлило. В голове вихрилась муть, тряпка, примотанная к пробитому виску, насквозь пропиталась кровью, но лучше уж так, чем исцеление руками этой… этой…

– Дельфира может затянуть твою рану, – сказала княгиня Чаяна, и бледная рыжая тварь за ее спиной моргнула и кивнула неуверенно, нехотя даже.

Руслан в ответ зарычал только, и обе они сбежали, что ветром сдуло. Правильно сделали. Еще немного – и он бы разорвал луарку на клочки.

Это ведь она… она, не иначе.

Мерзкая, завистливая псица.

Кто еще мог наслать в опочивальню едкий черный дым колдовской? Кто еще так ненавидел Руслана, чтобы на угол сундука его швырнуть незримой силой и уволочь Людмилу, выкрасть, не открывая окон и дверей, просто… в воздухе растворить?

Он ведь даже поцеловать ее не успел. Лишь прижал к груди, к манящим губам склонился… и очнулся в пустой комнате.

Все ведьма проклятая, ее происки!

Это и есть месть за обидные слова? За угрозы разлучить ее с подругой?

Увы, Руслану не верили.

«Накренился разум князя от удара, совсем дурной стал».

Не верили ни советники, ни дружина, ни Владимир. Даже Третьяк советовал ему охолонить.

Околдовала она их всех, что ли?

Благо хоть в тереме гнилую ведьмовскую суть чуяли, как-никак не один год с луаркой под общей крышей прожили, вот и подсобили Руслану. Оляна, одна из девиц младших, тишком его в покои жинкины провела, чтоб посмотрел, подумал, поискал. Вдруг найдется что важное, вдруг откроется, чем подружки накануне свадьбы занимались, – они ж всегда были вдвоем, всегда рука об руку.

Перо вороново, огромное, невозможное, лежало под подушкой. Его жгли, но края не крошились, не осыпались пеплом, напротив, будто затвердели и огненно-рыжей каемкой обзавелись. Так что, прихватив перо с собой и теперь крепко сжимая в ладони, будто нож без рукояти, Руслан не боялся его раздавить. А вот кожу свою острыми боками ранил, но только радовался новой боли.

Она холодила разум, успокаивала, от занозы в сердце отвлекала.

Ничего, ведьма за все ответит, расплатится.

Он еще раз расскажет, как поймал ее у птичника, где держали вещего ворона, и напомнит, сколько колдовства можно сотворить одним таким перышком. И вновь покажет… покажет, что таилось в Людмилиных простынях.

Владимир должен понять! Не настолько же он ослеплен этой Дельфирой, чтобы дочерью родной пожертвовать…

– Тихо!

Руслан вздрогнул, на миг решив, что мысли его подслушали, но почувствовал на плече крепкую руку Третьяка, выдохнул.

Нет, то великий князь из раздумий вышел да на народ галдящий прикрикнул. Распрямился, дернул застежку-солнышко и скинул тяжелое душное корзно на спинку скамьи.

Умолкли все, лишь огнищанин вперед шагнул и что-то еще лепетнуть попытался:

– Великий князь, мы тут…

– Молчать! – снова рявкнул Владимир. – Много вы тут уже наболтали, а дельного – ничего. Только грызетесь, как дикие волки.

– Да потому что нечего обсуждать, – подскочил к нему средний княжич, Мстислав, так похожий на отца, будто мало было богам одного великого.

Что там, все четверо из семи сыновей, на пир в Яргород заглянувшие, словно отражали лик Владимира в ту или иную пору. Юность и зрелость, подвиги бранные и семейную сытую жизнь.

– Мы отыщем ее, отец! – пылко продолжил Мстислав. – Выйдем с дружиной и…

– Отыщем, отыщем! – понеслось со всех концов, но Владимир только головой покачал:

– Отыщете, конечно…

И непонятно, чего было больше в его словах: сомнений или сожаления.

– Я отыщу, – наконец подал голос Руслан, хрипло, ломко, но молчать дальше он уже не мог.

Глаза великого князя, морозные, жуткие, тут же к нему устремились, прищурились, но слов ответных не последовало.

Отвернулся Владимир, поискал кого-то в окружавшей его беспокойной толпе и позвал:

– Дельфира, подойди.

Ведьма? Здесь?!

Руслан головой завертел, забыв про боль, а заметив тонкую фигурку, что пробиралась к князю из дальнего угла, чуть с места не сорвался. Снова Третьяк удержал.

Рыкнул Руслан, руку его попытался сбросить, но побратим был силен.

– Пожалеешь же, – прошептал он. – Очухайся сперва, потом дури.

– Это она…

– Нет.

Руслан веки смежил, вздохнул глубоко, шумно, а когда снова открыл глаза, Дельфира уже стояла, склонившись, у княжеской скамьи, и Владимир ей что-то тихо втолковывал. Через пару ударов сердца она кивнула, выпрямилась и так же плавно, как подошла, растворилась среди людей.

Хлопнула дверь, и Руслан опять не сдержался.

– Куда ты отослал ведьму, великий князь? – спросил громко и на сей раз уверенно. – Ты ведь понимаешь, что она…

– Не она жену в первую же ночь потеряла! – перебил его Владимир, и видно было, как трудно ему не вскочить и не броситься в сермяжную драку. – Не она дочь мою защитить не смогла, будучи воином отборным! Как ты земли-то свои бережешь? Или и их ты недостоин?

Горечь вскипела в груди, на языке осела пылью, и Руслан сглотнул, прежде чем снова рот открыть:

– Я найду жену.

– Не стала она тебе женой и уже не станет.

А теперь его словно вновь о сундук приложили, вторым виском…

– Обряд свершен. – Руслан шагнул вперед, наконец оттолкнув побратима. Еще на шаг ближе, и еще. – И боги…

– Боги – не твоя забота, с ними я сам договорюсь, – не дал ему закончить Владимир. – А ты о Людмиле позабудь! Если только…

Он затих, и кажется, все вокруг затаили дыхание в ожидании Слова. Руслан так точно затаил.

Если только… что?

– А знаешь, ищи мою дочь. Без братской и дружеской помощи, один. Как и потерял в одиночку.

Руслан улыбнулся бы облегченно, если б не сковала лицо так и не утихшая ярость, а потом Владимир добавил:

– И всякий, кто на руку ее зарился, тоже может отправляться в путь. Кто приведет княжну домой, тот и мужем ей станет.

Сей же миг вылетел к скамье один из гарипов, весельчак курчавый, до земли склонился и распрямился, сияющий что новенький медяк:

– Ратмир из степей восточных, и я верну прекрасную Людмилу!

– Рогдай из клана горных львов, – медленно подошел к нему второй чужак, широкий, темный, и тоже Владимиру в ноги поклонился. – Мы женщин своих стережем как величайшее сокровище. Я найду княжну и не потеряю.

Руслан заскрипел зубами, стиснул кулаки, позабыв, что в одном из них острое перо зажато, и потекла по пальцам горячая кровь.

– Фарлаф Мавлерон, принц Луарский, – встал перед скамьей третий, рыжий, гарип и коротко кивнул. – Я отыщу княжну Людмилу и обелю имя своей… – он скривился, но закончил: – своей сестры. Никто не смеет обвинять мою семью в скверне.

Камень был брошен и достиг цели, но вины Руслан не почувствовал, только новую волну злости. Поджав губы, он замер четвертым в ряду, поклонился… и промолчал.

Все уже сказано, осталось сделать.

– Без дружины, без помощи, – напомнил Владимир и рукой взмахнул: – Ступайте.

Руслан выбежал в сень первым, слыша, как в палате вновь поднимаются споры, а за спиной топочет Третьяк.

– Ты же понимаешь, что вас просто отослали в никуда, чтоб под ногами не путались? – пропыхтел он.

Руслан обернулся – пока за ними никто не шел.

– Понимаю.

– И что Владимир дружину поднимет. Храбров на поиски отправит, сыновей…

– Да.

– А то и сам на коня взберется.

Тут Руслан не удержался, фыркнул. Трудно было представить великого князя в полном боевом облачении после долгих лет мирной жизни. Пышная древесная борода с проседью, может, и скрывала новые подбородки, но округлившийся живот лишь подчеркивала, укладываясь на него как на стол.

Нет, великий князь по-прежнему был могуч, но притом еще и мудр, а потому позволит вершить дела молодым.

– Не тужи, брат, я справлюсь, – заверил Руслан, минуя опустевшую гридницу.

Со столов прибрали не до конца, тут и там валялись ковши и обглоданные кости, темнели на полу медово-пивные пятна, дотлевал в очаге потерянный кем-то платок.

Бесславно завершился пир.

И дружина его, Русланова, уже не присядет на эти скамьи, за третью стену будет выдворена, где станет ждать его возвращения, с Людмилой или…

Нет, о таком и думать нельзя.

Нельзя…

– Я с тобой…

– Не пойдешь, – прервал побратима Руслан.

– Ну и как же ты тогда? – всплеснул тот руками медвежьими.

– Как-нибудь… Я знаю, у кого спросить дорогу.

На улице дышать стало легче. Костры угасли, на светлеющее небо наползали северные тучи, и воздух едва не звенел в предвкушении скорого дождя.

– Волхвы? – догадался Третьяк. – Нельзя тебе к ним, всё великому князю доложат.

– К здешним и не собираюсь.

Руслан остановился ненадолго, посмотрел на закрытые ставни терема и поморщился от боли… в сердце и в голове. Затем сорвал с чела обмотку кровавую. Хватит уже хворью своей упиваться.

– Есть один отшельник, в кривельских землях за рекой, к нему и отправлюсь. Но сначала…

– Нет! – вскрикнул Третьяк, за плечи его встряхнул и повторил тише: – Нет. Не трогай Фиру, ни при чем она.

– Как же. – Руслан сплюнул, высвободился, но спорить с очарованным другом не стал.

Без толку.

Ишь ты, Фира… Ведьма злосчастная.

– Я только поговорю с ней, – успокоил Третьяка.

– Если найдешь.

– Если найду…

* * *

Борька плелся за Фирой от палат до конюшен, смотрел, как она уже оседланную Сивушку выводит, и даже тут не остановился, к птичнику тоже пошел. И все говорил, говорил, говорил, как купец на ярмарке.

– А Руслан все про тебя да про тебя: мол, ведьма это, кто ещё такое может?! Винит…

– Знаю.

Фира была там, под сводами палаты роскошной, среди трофеев древних и черепов чудовищ, пусть и не замеченная южным князем. Была, слышала каждое горькое слово и с сутью их соглашалась. Кто еще виноват, как не она? Недоглядела, не уберегла…

– И пером этим клятым потрясает, дескать, терлась ты у птичника, а значит…

– И это знаю.

Перо она сразу в его руке разглядела. Застывшее, опаленное огнем и чарами, навье…

Людмила, Людмила, что же ты наделала? Где ж его раздобыла, взаперти сидя?

– Но великий князь не поверил, и тятька мой сказал, что чушь это псовья, чтоб ты да Милочке навредила.

– Угу.

Сейчас не поверили, потом поверят. Если не вернется Людмила, если боль потери невыносима станет, с ума сведет… Там уж и богов обвинишь, и друзей, и чужачку, под крылом пригретую.

– И чего этим дурехам не сиделось спокойно? Зачем повели Руслана в терем? Явно ж против тебя что замыслили. Может, сами перо и подложили.

Ах, если бы… Будь хоть какая-то надежда, что не ведьмачила княжна, что не распахнула дверь для темной силы и что другое с ней стряслось, Фира б этих дурех уже расцеловала.

– Правильно, что повели, – сказала она Борьке. – Теперь хоть ясно, что случилось.

Сказала и язык прикусила. Вот ведь… заболтал.

Он тут же уши навострил, вскинулся:

– И что случилось?

«Беда».

Фира задумалась и огляделась, не торопясь с ответом.

Светлело небо, к новому дню готовясь, и двор пусть тих был, но не безлюден. Сновали туда-сюда дружинники с лицами хмурыми, ожесточенными; бегали с поручениями мальчишки – кто до ворот, а кто и в сам посад; челядь расчищала угли после костров, мела тропы. И все это в молчании, так что ясно было: ни от кого не ускользнула весть о пропаже княжны.

Скорбью Яргород накрыло, как вскоре накроет и дождем, судя по бегущим с севера тучам. А если где за стенами еще стучали скоморошьи бубны, то с требной песней к богам, не потехи ради.

На Фиру с Борькой, что двигались медленно, но уверенно, и Сивушку под уздцы вели, поглядывали украдкой, опасливо, и не приближался никто, не лез с вопросами. Даже Драган, проходивший мимо, едва не отшатнулся, кивнул и шаг ускорил.

«Не верит никто словам Руслана, как же, – подумала Фира. – Того и гляди камнями швырять начнут…»

– Любопытный ты больно, – промолвила она вслух. – Чего ж тогда на совете не остался? Там всяко интереснее, чем со мной.

– Скажешь тоже! Они там до заката ругаться будут, прежде чем решат в путь трогаться. А ты уже готова.

Фира остановилась, как в землю вросла, и Сивушка, коротко заржав и махнув гривою, тоже застыла.

– Я до Нижгорода только…

– Ага, верю. – Борька глаза закатил и горловину мешка седельного ослабил. – А тут у нас что? Знакомые портки, да и рубаха тоже…

Конечно, знакомые, его собственные, с тех времен, когда еще не вымахал до размеров лесоруба, а потому Фире все было в самый раз, вот она и сохранила. Борька не вытаскивал тряпки целиком, лишь уголки теребил и поглядывал на нее насмешливо.

Загорелись щеки, и Фира нахмурилась, скрывая смущение.

– Я в Нижгород, – повторила упрямо, – по поручению великого князя.

– Ага, ага… А шапку ты в Нижгород прихватила?

– Шапку?

Рука сама собой к затылку потянулась, но Фира ее отдернула.

– Эх, бестолочь… – Борька вздохнул и стянул с головы мурмолку, выпустив на свободу кудри. – Держи. Косу твою под такую не спрячешь, но… может, не сразу поймут, что девка скачет.

– Не спрячешь… – эхом повторила Фира и шапку к груди прижала, с трудом сдерживая слезы. – Спасибо.

– Да чего там… Ты только… – Борька носом шмыгнул и заблестевшие глаза отвел, отступил от лошади. – Только вернись, хорошо? Вернешься, и я… я… женюсь на тебе! Вот!

Смеяться хотелось, но не моглось, и Фира лишь крякнула и тоже вдаль уставилась. На солнце восходящее, пока еще бледное, но готовое озарить весь мир.

Мир без Людмилы.

– Не надо жертв и громких слов. И так вернусь, я же всего-то в Нижгород и обратно.

– Ну да, всего-то, туда и обратно… – Борька носком сапога в землю ткнулся, поковырял, под ноги глядя, и вновь на Фиру уставился исподлобья. – Не одумаешься?

– Ступай к отцу, – покачала она головой. – Расскажешь потом, о чем спорили да какие глупости сочиняли.

Казалось, возражать начнет, заартачится, но Борька кивнул, потрепал Сивушку по морде и к Фире потянулся, не то обнять, не то по плечу хлопнуть, но в последний миг передумал.

Молча ушел, не прощаясь, будто она и впрямь всего лишь в град под холмом собиралась.

Фира вслед ему посмотрела, затем убедилась, что нет никого окрест, и завела лошадь в просвет меж сараем и птичником, где совсем недавно с Русланом гавкалась… Вон даже лестницу убрать не удосужились. Не успели…

А еще, как и обещала Чаяна, нынче двери никто не стерег.

– Пусть оставшихся девиц охороняют, – мягко улыбнулась княгиня, когда Фира просьбу свою озвучила. – Или вдоль реки стоят и врага в кустах выискивают, толк одинаковый будет. Найду я куда их отослать, а ты… делай, что задумала.

Понимали они обе, что нельзя вещей птице в плену оставаться. Блажь великого князя и так дорого им обошлась, а если кто к словам Руслана прислушается? Если в силу вороновых чар поверит, не разобравшись в сути, да решит избавиться от зла?

Ворона неволить – завсегда дурная затея, а ворона сгубить… представить страшно, что тогда обрушится на Рось.

В птичник Фира проскользнула быстро, бесшумно. Прошуршала по устеленной соломой земле мимо клеток с дремлющими вятителями, жеравами и лугвицами, мимо белых выпелиц и заморских папагалей на жердочках, к самому большому узилищу.

Ворон не спал, словно ждал гостей, и на Фиру посмотрел внимательно, по-человечески, всего-то двумя глазами. Остальные попрятались будто, и со сложенными за спиной крыльями вещий зверь походил на самого обычного, только очень… очень крупного.

– Прости нас, – прошептала Фира, замок висячий отстегивая, и дверцу клети распахнула. – Нет зла в людях здешних, только слабости. Прости нас… и улетай.

Она отступила, но ворон не попытался выбраться, не шелохнулся даже, все смотрел на нее и смотрел.

– Я ведьма, я могла и раньше тебе помочь, но струсила, – продолжила Фира. – Так что накажи, если хочешь, других же не трогай.

Птичья голова набок склонилась, приоткрылся мощный клюв в усмешке будто, а потом ворон изогнул шею, крыло приподнял и сам у себя перо выдернул.

Фира охнула, еще дальше отскочила.

– Зачем?! Что ты… не нужно…

Конечно же, не ответил он, лишь глядел все так же, да подрагивало в клюве угольное перо, прямо просилось в руки.

И Фира сдалась.

– Спасибо, – произнесла, забирая подарок, легкий… и в ладони ее будто в разы уменьшившийся. – И прощай.

Ворон не двинулся с места, и Фира сама поспешила уйти. Не силой же его вытаскивать! Клеть не заперта, створки она тоже приоткрытыми оставит, не пропадет вещий. А может, плевать ему на эти прутья и двери, может, если обернуться сейчас, то и нет там уже никакого ворона, растворился в воздухе, дымом черным в щели утек, выскользнул…

Фира головой тряхнула и оборачиваться не стала. А когда к Сивушке вернулась и спрятала перо в мешок седельный, услыхала в вышине хлопанье крыльев…

– Так и знал, что сбежать захочешь.

Фира вздрогнула, глаза вскинула. В просвете меж боками сарая и птичника, там, где даве Драган стоял и спасал ее от гнева южного князя, теперь застыл Фарлаф. Все в той же черной котте до колен с крючками серебряными и серебряным же крестом на груди. Куда больше и богаче того, который он сунул Фире в ладонь и который она оставила на самом дне своей сумы походной.

– Я не сбегаю.

– Да? А я вижу коня, мешок с вещами и испуганную девку, которую вот-вот сожгут за колдовство.

– Никто меня не сожжет, – возмутилась Фира, но брат ее словно не слышал.

– Неужто настолько запал тебе рыбак этот в душу, что подругу не пожалела? – Он покачал головой и языком цокнул осуждающе. – Что ты сделала с ней? В какие дебри утянула чарами?

– Я не трогала Людмилу! – почти закричала Фира и кулаки стиснула, готовая в драку броситься.

– Допустим. А найти ее сможешь?

– Конечно! Я как раз…

Фарлаф растянул губы в змеиной улыбке, и она осеклась.

Дура.

– Чего ты хочешь теперь? – вздохнула обреченно.

Он очутился подле Фиры в четыре шага и подбородок ее пальцами подцепил, приподнял. Повернул к себе одной стороной лица, затем другой.

Она терпела, зубы стискивая.

– Знаешь, ты выросла не такой уж уродиной, отец будет рад. Союзники нам не повредят, и коль ты не удосужилась за эти годы прилечь в койку к одному из княжичей, то дома полезный жених быстро сыщется.

– Чего. Ты. Хочешь? – раздельно повторила Фира, когда брат вновь ее лицом к себе повернул и уставился в глаза своими бельмами.

– Найди княжну. И мне отдай. Позволь вернуть ее великому князю, выслужиться.

Она нахмурилась:

– Зачем тебе это?

– К дружбе крепкой стремлюсь? – полувопросительно ответил Фарлаф и наконец разжал хватку, отступил. – Не все ли равно? Я не прошу тебя вредить, так чего бодаешься? Или сама желаешь славы спасительницы?

– Нет! Нет, мне неважно…

– Тогда докажи наконец, что от силы твоей богомерзкой есть хоть какой-то прок. А я, – он хмыкнул и руки за спину заложил, – так и быть, не повезу тебя к отцу. Скажу, что померла от какой росской хвори или в чаще сгинула. Спаси княжну и катись на все четыре стороны.

Верилось ему… как разбойнику с большой дороги, и возражения внутри бурлили, к горлу подкатывали. Но Фира давила их, ибо с детства усвоила: откажешь Фарлафу – так он всегда путь обходной найдет и своего добьется.

– Ты обещал Владимиру спасти княжну? – уточнила она.

– Не смог в стороне от чужого горя остаться, – криво улыбнулся брат, как будто и не пытался казаться искренним.

– И, если откажу, сам на коня полезешь?

А тут и вовсе промолчал, только бровь рыжую вскинул.

– Хорошо… хорошо…

Фира губу прикусила и в косу свою вцепилась, вспоминая Борькины слова…

«…Может, не сразу поймут, что девка скачет».

А может, и вовсе не догадаются и остерегутся к воину луарскому приставать.

– В Нижгород поезжай, – наконец велела Фира брату.

– Что я там забыл? – тут же вскинулся тот.

– Поезжай. Если кто со стены наблюдать будет, не пропустит, как отважный луарец в сверкающих латах к реке спустился и под холм свернул. А как из вида сгинешь… там дерево есть, дуб древний, рассохшийся, не пропустишь. Доспех в корнях спрячь и дальше скачи, до самого града. В корчме засядь и носа не высовывай, пока не приведу Людмилу.

Фарлаф, начавший было кивать на каждое указание, под конец недовольно поморщился:

– Если ты ее аж к порогу яргородскому приведешь, как же она признает во мне спасителя?

– Сам ведьмой меня зовешь, – Фира кривую усмешку его повторила, – сам подсобить просишь, но сомневаешься, что смогу начаровать нужное?

Брат молчал, и она его не дергала, не торопила. Должен сам все решить и затею считать своей собственной, чтоб спокойно просидел в тени столько дней, сколько потребуется.

Наконец он кулак в бок упер, грудь выпятил и махнул второй рукой, будто величайшую честь оказывая:

– Так и быть. Но помни, сестра: обманешь – и…

– Помню, помню.

В очередной раз слушать про дом, отца и женихов не хотелось, а какие новые угрозы – тем более. Фира Сивушку обошла и в седло взлетела, пожалев, что сразу в мальчишеские портки не приоделась – платье праздничное до колен задралось, но менять что-то было поздно.

Впрочем, опешившее, заалевшее лицо Фарлафа того стоило.

– Не обмани! – крикнул он гневно, когда Фира бока лошадиные пятками тронула, и Сивушка выскочила из закутка тихого на двор.

«Обману. Обязательно обману, даже если смерть от руки твоей принять придется».

* * *

Думалось, у ворот детинца сложно будет, но, похоже, нужный приказ до дружинников дошел, и выпустили Фиру без промедлений и вопросов. А по посаду она и вовсе стрелой пронеслась, по улочкам спящим, через усеянное растоптанными венками торжище, до окраины к крепкой приземистой избе с заросшим живучкой двориком.

Когда Фира спешилась, охлупень¹³ наверху шевельнул деревянными ушами. Крыльцо под ее ногой не скрипнуло, а будто пропело радостно, поздоровалось; дверь отворилась сама собой, пропуская гостью в сени и дальше, в кут хозяйский.

Наставник Финн на скамье у окна сидел, пальцами по столу пустому стучал и к Фире не поворачивался. Точно как в день их знакомства.

Тогда Владимир притащил сюда десятилетнюю ведьму самолично, за шкирку, и велел набираться уму-разуму у того, кто знает толк в колдовстве.

– Финн – могучий колдун, от ледяных морей к нам пришел, – рассказывал великий князь, – служил мне верой и правдой, помог земли срастить, сердца людей усмирить, а взамен попросил только маленький домик и покой.

– Так зачем его тревожить? – упиралась Фира.

– Затем, что сила в тебе огромная, а ума – с семечко. Будешь сдерживать дар – разорвешься, а вот если совладаешь с ним… тогда и решишь, пользоваться аль совсем про него забыть.

И она нехотя вошла в избу северянина. Нахохленная, злая. В гневе своем даже забыла испугаться вида его диковинного: глаза вроде темные, но в них льдинки сверкают, а волосы белые-белые, на боках и затылке стрижены, зато на макушке целая копна в косу собрана. В остальном колдун был простым мужиком, ни высоким, ни низким, ни худым, ни толстым, с усами и бородой короткой, островатой и тоже белой, так что казался он Фире глубоким старцем.

Сейчас же она понимала, что за минувшие годы наставник ни капли не изменился, как не менялся, наверное, десятки десятков лет до этого…

– Не пойду, – произнес он, хотя Фира еще ни звука не издала.

Она вздохнула и начала говорить то, что велено:

– Великий князь призывает тебя…

– Я же сказал: не пойду.

– Финн…

Он наконец взглянул на нее, с головы до пят смерил взглядом, изогнул брови бесцветные, приметив мятое потрепанное платье.

– Твоя кровь? – спросил участливо.

– Руслана.

Фира ведь пыталась его поднять, привести в чувство… Жаль, исцелить рану сразу не додумалась, а то, очнувшись, он, конечно же, помощи ее не пожелал.

Наставник фыркнул и потерял к пятнам крови всякий интерес.

– Великий князь зовет тебя… – снова попыталась Фира и снова была остановлена.

– Я отдал великому князю все обещанное, – повысил голос Финн, – и взамен требую того же! Он слово дал: не приказывать мне боле.

– То не приказ ведь – просьба.

Он застонал, локтями в стол уперся и лицо в ладонях спрятал. Затем вскочил и заходил по горнице взад-вперед, забормотал:

– А я предупреждал… предупреждал в леса дикие не соваться, зверей вещих не трогать, грань заветную не истончать. Но зачем слушать старого колдуна, правда же? И зачем девок глупых учить не хватать что ни попадя и обряды брыдлые не проводить! А теперь, надо же, подавай им Финна. Финн – спаситель девиц!

Выдохся, остановился и опять на Фиру посмотрел, но теперь устало как-то, почти затравленно.

– Нельзя мне с навьими связываться, дочка. Они Людмилу уволокли, сама ведь понимаешь. И если сунусь, если хоть на версту подойду… и ее не спасу, и сам сгину.

– А если я?

Финн моргнул:

– Что ты?

– Если я сунусь – спасу?

Он помолчал. Обратно на лавку рухнул, за грудь схватился, будто замертво готов свалиться, но вместо этого вдруг захохотал.

– Ох… ох… лиса хитрая… ох, шинора… так ты не за Владимира просить пришла, за себя?

– За нас обоих. – Фира осторожно на краешек рядом с ним присела, взялась обеими руками за крепкую мозолистую ладонь. – Ступай в детинец, как просит великий князь. Помоги ему, чем сумеешь.

– Поводи, дурака, кругами, – добавил Финн, утирая слезы.

– Отвлеки, – поправила Фира. – Укажи путь верный, но безопасный. Пусть проедутся по землям людским, а в Навь… знаешь же, что не справиться с ней воинской силой. Бесполезны там латы и дружина.

– Ты так уверена, что не пропадешь? Что не снесут мне голову, когда никто не найдет княжну?

Наставник вроде спрашивал, а вроде и соглашался уже. Блестели довольно льдистые глаза, усы топорщились над улыбкой.

– Я чувствую ее, – призналась Фира и пальцы прижала сначала к сердцу, затем ко лбу. – Здесь и здесь. Может, для того я с даром и родилась, чтоб принести одну-единственную пользу.

– М-да… я полагал, что все в твоей головушке на место поставил, а там по-прежнему кавардак. – Финн покряхтел, по плечу ее потрепал и вдруг рявкнул: – Наина!

– Я здесь, любимый, – раздался тихий нежный голос из бабьего кута.

Фира и не заметила, что в том углу, в тени под свечной полкой, сидит жена наставника, но отнюдь не удивилась. Та всегда была бесшумна и почти прозрачна и откликалась лишь на прямые слова мужа.

– Мешочки из подклети принеси, штук пять, – велел тот. – И мятель мой дорожный.

– Хорошо, любимый.

Наина поднялась, что кошка с печи спрыгнула; мелькнули в мутном свете из окна синий сарафан да грива черных волос, и все снова стихло.

И, как и прежде, у Фиры мурашки по спине поползли от такой беспрекословности, но говорить она ничего не стала. Чужой дом, чужая семья… Да и не был наставник плохим человеком и вряд ли жену свою обижал, просто такой уж та уродилась.

Хрупкая, смуглая, чернявая, красивая до невозможности и… молчаливая.

Верно, хорошо ей было в том молчании, в уроки колдовские она не вмешивалась – приносила порой, что требовали, и уходила, – и к Фире не набивалась ни в подруги, ни в матери, хотя могла бы стать хоть бабушкой. При всей ее моложавой внешности Наина жила с наставником долгие лета… и не менялась вместе с ним.

Но самое главное, что заставляло Фиру держать язык за зубами, – это любовь в черных с золотом глазах Наины. Любовь неистовая, жгучая, и смотрела она с нею только на мужа, на него одного.

– Где в Навь пролезть, помнишь? – спросил Финн.

– Где тонко, – отозвалась Фира.

– А это как понять?

– Где нечисть кишит и странности творятся, там и истончилась грань.

– Эх, и во что ты меня втягиваешь… – Он головой покачал и словно еще что сказать собирался, но тут вернулась Наина.

Подплыла к ним, мешочки с травами на стол положила, темный дорожный плащ мужу отдала, а напоследок протянула Фире… гусли. Ее собственные, целехонькие, будто и не разломались этой ночью на части.

Взять их она не успела – Финн перехватил руки жены:

– Что это?

– Я видела, как Дельфира уронила гусли в гриднице, и починила…

– Ты была на пиру?

Голос наставника загрубел, пальцы его сжались на предплечьях Наины, побелели, но та даже не поморщилась. Так и смотрела на него с улыбкой мягкой и любовью бесконечной.

– Ты ж отпустил погулять, на костры поглядеть.

Кажется, это его успокоило. Хватка ослабла, а потом и вовсе разжалась, и Фира наконец притянула к груди родные гусли. Запах темного дерева вдохнула, по краю крыла провела, пощупала каждое перышко, что вырезала в детстве.

– Спасибо…

– Если в путь их хочешь взять, я ремень пошила, все ж удобнее будет. Сейчас…

Наина снова исчезла в тенях, а Фира с наставником умолкли, каждый о своем размышляя.

– Девять дней, – все ж нарушил тишину Финн.

– Что?

– Обернись за девять дней, дольше я дурить Владимира не стану. Велит – полезу в Навь, чем бы это ни грозило.

Фира кивнула и покрепче гусли обняла.

– Лезь. Если найдешь там мои косточки, с собой прихвати… не бросай.

– И твои, и Людмилины прихвачу, – заверил наставник, и она засмеялась:

– О, за Людмилу не переживай. Даже если я сгину, она продержится, дождется спасения. А вот навьи… навьи взвоют.

Не уснул еще?

Вот и не спи, неча. Там, куда направляешься, во сне недостатка не будет, так что потерпи чутка. Скоро уже, скоро совсем самое любопытное начнется. А пока…

Проходил тут как-то бертенец один, звонкий, хитрый, игру мне показывал с дощечкой расчерченной, по которой надобно фигурки двигать. Занимательная вещица, скажу я тебе. И сражения на той дощечке случаются, и любовь великая, и коварство бездушное.

Вот, считай, герои наши что те фигурки сейчас расставлены, но кто кем обернется по итогу и кто к чему придет…

Что? Думаешь, понял все? Каждого раскусил?

Глупец.

Навь – сама изнанка и других наизнанку выворачивает, вытряхивая из нутра все скопленное за жизнь, и хорошее, и дурное. Не угадаешь ведь, какая пакость в твоих закромах затерялась, а она – хоп! – и уже в голове, руками твоими скверну творит.

Так что не умничай, не спи, слушай.

У зла много лиц. Порой они невинны с виду, а порой смотришь в чьи-то глаза и понимаешь: вот оно, зло, как есть зло злющее…

Песнь вторая. Не знайте мира меж собой

Глава I

Колдуна Людмила видела трижды и все три раза не успевала разглядеть, что там таится в его глазах – смерть ее скорая или что похуже, – все на другое отвлекалась.

Сначала – на бороду: черную, длинную-предлинную и… живую? Она колыхалась в воздухе, закручивалась кольцами, запястье колдунское сама собой обхватывала, а то и брала вещицы со стола, чтоб показать пленнице, похвастаться, будто еще одна рука.

– Хочешь пить? – спрашивал колдун, и борода протягивала Людмиле золотой кубок с чем-то янтарным и пахучим.

– Вкусно, попробуй, – уговаривал колдун, и борода подносила к ее лицу блюдо, полное диковинных сластей разноцветных.

– Озябла, прикройся, – сетовал колдун, и борода пыталась накинуть ей на плечи тонкий и невесомый, что паутинка, платок.

В тот первый раз Людмила молчала, только глаза пучила и, когда ушел он, так и не добившись от нее ни звука, решила, что уж назавтра точно все выскажет и всю правду вытрясет.

Но назавтра колдун, верно, осознавший, что бороде достается слишком много внимания, явился с нею перекинутой за плечо.

И тогда отвлекать стала грудь его, гладкая, смуглая, крепкая, что виднелась в широком незатянутом вороте рубахи. Ох, да и что там была за рубаха! Название одно. Тряпица едва ощутимая, прозрачная настолько, что неясно, по ней узор вьется или по бугристому животу колдуна. Благо хоть портки оказались плотными, но тоже дюже странными, будто он ноги надул, как надувают щеки, да так и стал ходить.

Вот Людмила и глазела то туда, то сюда, то обратно, а когда очнулась, проклятый колдун снова исчез.

На третий же день ее отвлекла… злость. Такая острая, яркая до боли, что дышать было нечем, и слова сквозь горло распухшее пробивались с трудом.

– О чем ты мечтаешь, княжна? – спросил тогда колдун, едва на порог шагнув, и она выкрикнула без раздумий:

– Вернуться домой!

А он рассмеялся:

– Ложь. Не я тебя сюда привел, а нестерпимое желание из дома сбежать. Так зачем теперь возвращаться?

И Людмила оглохла, ослепла и онемела от ярости. Бросилась к колдуну, но словно на стену незримую наткнулась, заколотила по ней кулаками и лишь мягкость ощутила, точно перину била. А когда завизжать попробовала – только беззвучно открыла рот.

Колдун же стоял в дверях и головой качал.

– Меня зовут Черномором, – произнес он, когда Людмила выдохлась и бессильно на пол осела, и снова истаял в воздухе.

Теперь подходил к концу четвертый день, а Черномора все не было, хотя обычно он появлялся до полудня.

Людмила многое успела сделать: и в углу посидела, во всю мочь горланя драконью песню, и у окна зарешеченного постояла, глядя, как пляшут в ветвях фруктовых деревьев солнечные лучи и мелькают меж листьев и плодов беличьи мордочки. Затем снова посидела и снова постояла, на сей раз любуясь сумрачным садом – больше за окном и не было ничего.

Не то чтобы она жаловалась: фрукты радовали разноцветьем и одуряющими ароматами, а если протянуть сквозь прутья руку, можно было даже сорвать парочку слив. Птичьи трели, опять же, не давали совсем ошалеть от одиночества и в жалости к себе раствориться, но все ж хотелось видеть чуть больше.

Понять, где она, лешак всех загуляй, очутилась.

Людмила вздыхала и снова шла сидеть в углу, потому что врать самой себе не любила.

«Ложь. Не я тебя сюда привел…»

Он, конечно, но не только.

Еще и неуемное любопытство, глупая ревность и доверчивость детская. Кабы успокоилась Людмила, когда Фира отказалась добыть перо, кабы легла послушно спать и не размыкала век всю ночь перед свадьбой, кабы не услышала стук в окно и не отворила ставни…

Она до сих пор гадала: как Борька взобрался-то на такую высоту?

– Вот тебе перо, невеста, – широко улыбнулся он, и Людмила на радостях позабыла обо всех странностях и подарок сгребла.

– Что?! Откуда? Передумала Фира?

– Нет, другая прекрасная дева помогла. – Борька через подоконник перегнулся и зашептал: – Жена колдуна подсобила. Ей такое – раз плюнуть.

– Наина? – засомневалась Людмила. – Ей-то что за печаль?

Жену папенькиного колдуна она встречала, наверное, лишь в детстве и почти не знала. Запомнила только зависть к волосам ее, таким длинным и густым, что на трех девиц хватило бы, а еще недоумение от того, как отчаянно Наина льнула к мужу, тот же кривился иногда, но терпел, смирился будто.

– Порадовать княжну перед свадьбой? – пожал плечами Борька. Словно обиделся даже. – Не все ли равно? Я попросил, она принесла, вот и весь сказ. Вернуть?

– Нет! – Людмила перо к груди прижала и от окна отшатнулась. А потом опомнилась, поблагодарила: – Спасибо!

И обряд проводить кинулась, едва прикрыла ставни.

Наверное, стоило обождать, поразмыслить. Фира не уставала повторять, что чары холодную голову любят. Но сомнения терзали Людмилу так яростно, что не было сил удержаться. Как и отвернуться, затушить перо, когда в дымном кольце, как в зеркале, отразилось совсем не то, о чем грезилось.

Ревность оказалась страшнее любопытства, именно она Людмилу погубила, не дала прервать обряд, залатать грани. Дым все вился над полом, жгутом закручивался, кольцом замыкался, княжна и не заметила, как лица двух самых родных ей людей рассыпались пеплом, а взамен на нее уставились совсем чужие глаза.

Глубокие, мрачные, цвета красного дерева, под густыми черными бровями.

Как и предрекала Фира, Навь увидела Людмилу. Увидел Черномор. И явился за ней самолично, отыскал, пусть и осталось перо в другой ложнице под подушкой.

– Глупая, глупая княжна… – бормотала она, вновь меряя шагами путь от окна до облюбованного для страданий угла и обратно.

Когда же утонул сад в лунном свете, когда расчертила ночь серебром пол на множество неведомых фигур и поползли по стенам тени, Людмила поняла, что Черномор не придет. Не придет именно теперь, когда она готова внимать и говорить, не отвлекаясь на его бороду, грудь и прозрачные одеяния!

Злость опять по жилам хлынула, в разум жалами вонзилась, закипела в глазах слезами. Людмила задернула занавеси тяжелые, полосатые, прогоняя луну из комнаты, и на огромное ложе под багряный балдахин взобралась.

Эта комната, эта постель… все, что у нее теперь осталось. Ну еще столик с блюдом серебряным, на котором каждое утро сами собой появлялись фрукты, напитки и сладости.

Глаза не смыкались до самого рассвета, как Людмила ни старалась. И мысли в голове бродили смурные, тяжкие, да все больше об одном…

– О чем ты мечтаешь, княжна?

– Вернуться домой!

– Ложь. Не я тебя сюда привел, а нестерпимое желание из дома сбежать. Так зачем теперь возвращаться?

Людмила вскрикнула и запустила в стену подушку. Последнюю, что на постели оставалась, остальные давным-давно усыпали пол вокруг, от двери до занавешенного окна, точно мягкий неровный ковер.

Десятки, десятки подушек… Маленькие и побольше, с занятными кисточками и богатым шитьем, разноцветные, так что сначала она бросала не глядя, а затем для чего-то стала чередовать цвета: синяя летела строго влево сразу после зеленой, отправленной направо, а красные и желтые скапливались прямехонько перед дверью.

Зачем вообще одному человеку столько подушек?

Уж явно не для того, чтобы в стены их кидать.

Руки, честно сказать, подустали, но увлеклась Людмила не на шутку. Благо память вновь и вновь подсовывала ей недавний разговор с треклятым чернокнижником, и сила тут же прибывала, почти через край лилась.

«Ложь. Не я тебя сюда привел…»

Конечно, дурочка княжна сама залезла в воронку колдунскую, а может, сама ее и призвала, и милый добрый Черномор тут совершенно ни при чем.

Задери его Горын!

В груди снова затрепетал крик, расправил крылья, готовый вырваться, но тут же поник: не осталось под рукой подушек. Пальцы стиснули расписную шелковую простыню, дернули раз-другой и разжались. Людмила со стоном опрокинулась на спину, а в следующий миг уже хохотала, вообразив, как выглядит со стороны.

Как еще одна гора подушек…

Ей еще в первый день приволокли гору тряпок, и надо было выбирать то неведомое бело-летящее одеяние, как на всех Черноморовых наложницах, что из любопытства заглядывали в ее покои, а она в гневе схватила рубаху да сарафан. Дескать, пусть помнит, что княжну росскую покрал!

Вот только на княжну в этом необъятном пятнистом наряде Людмила походила меньше всего. Скорее, на ярмарочную шутиху, да к тому же слепую – коли б зрячая была, от эдакого разноцветья точно б ослепла.

– Веселишься?

Она уже не вздрагивала от его голоса, а что сердце на сиг замерло, так то от неожиданности просто.

Или от слишком долгого ожидания.

Людмила приподнялась на локтях, затем села и, свесив ноги с кровати – до пола они не доставали, – уставилась на Черномора:

– Силюсь не помереть от скуки.

– Так кто же заставляет тебя скучать? Дверь не заперта. Весь дворец в твоем распоряжении.

Сказал, а сам в дверях остался, обводя насмешливым взглядом россыпь подушек.

Сегодня колдун казался еще выше, плечистее, а черная борода – еще длиннее. Она спускалась до самых колен, потом в воздухе извивалась, вверх поднималась и плечо обхватывала, точно и не борода, а змея прирученная.

Выдрать бы ее, да с корнем…

Людмила головой тряхнула, с перины спрыгнула и пошагала к Черномору. И все-то получалось как надо: подбородок вскинутый не дрожал, не никли плечи, не теребили юбку пальцы… А потом под ногу подвернулась одна из скользких шелковых подушек, и Людмила закачалась на месте, замахала руками, что курица нелетучая, изогнулась коромыслом. Устояла. Дальше пошла, мысленно уговаривая колдуна посмеяться над ее неуклюжестью, тогда бы она точно вцепилась в эту черную змею и не успокоилась, пока все до волоска не вырвет.

Но Черномор не смеялся, смотрел серьезно, внимательно, без издевки.

– О чем ты мечтаешь, княжна? – спросил снова, когда Людмила замерла в шаге от него и голову запрокинула, чтобы наконец-то в глаза взглянуть.

– Покажи мне этот дурацкий дворец.

Глава II

Косу, тяжелую, толстую, было жалко до слез, и Фира знала, если промешкает – потом уже ни за что не решится. Так что завела она руки за голову, одной волосы ухватила, а второй, с ножом, рубанула от шеи вверх, под корень, чуть заодно запястье не перерезав.

Голова сразу сделалась легкая-легкая и лохматая-лохматая. Закурчавились короткие пряди, заплясали на ветру, в глаза и нос полезли. Фира фыркнула, нож в ножны на поясе сунула и очелье берестяное на лоб повязала, чтоб хоть малость эти вихры усмирить. Ничего, потом еще шапку Борькину наденет, а следом и шелом брата… никто тогда в ней девицу не признает.

Какая ж девица без «чести девичьей»?

Коса отсеченная так и лежала в траве у ее ног, и что с ней делать, было совершенно неведомо. С собой взять? Спрятать в корнях дуба, откуда только что достала Фарлафов доспех? Сжечь?

Нет, никогда!

Фира вздохнула, косу подняла и, свернув в калач, в мешок убрала к уже сложенному платью. Пусть пока с нею побудет, все же оставлять здесь след – не лучшая затея.

Думала, дальше проще станет, но и с доспехом все не задалось. И ведь не сказать, что Фарлаф так уж статен и в груди широк, но то ли у мужчин принято таскать на себе все огромное и неудобное, то ли братец хитрил, чтоб поплечистее казаться, потому в его латах Фира болталась от стенки к стенке, как единственный пойманный карасик в пустой кадке. Наручи сваливались, как ремни ни затягивай, а о том, чтобы железо на ноги нацепить, и помыслить было страшно – и без того на не привыкшую к тяжести Сивушку уже не взобраться, только рядом шагать.

И все ж Фира не сдавалась. Кое-как нагрудник приладила, попрыгала в нем, чуть не рухнула и решила, что и его довольно будет. Королевский парящий орел посередке, непростой, воинский, со стрелой в клюве, издалека виден и должен бы спугнуть охотников до легкой наживы. Ну а шелом, пусть тоже тяжелый, но благодаря шапке сидящий крепко, отменно прикрывал большую часть головы и лица.

Конечно, если приглядеться, на бравого витязя Фира походила мало, но станет ли кто приглядываться?

Пока она возилась, зарядил дождь, хотя недавно казалось, что пронесет тучи мимо, дальше на юг погонит. Но потемнела Явь, погрустнела, день не днем сделался, а сумраком, в котором всякая тень обманчива и пугающа. Капли с небес срывались крупные, частые, звонкие, и с каждым ударом по шелому Фире казалось, что в ухе ее засел вредный скоморох с бубном. Земля мигом лужами заросла, что паук глазами, и куда ни ступи – сапог по голенище проваливался, вяз и на волю вырывался с боем и чавканьем.

Вскочить – или, скорее, с трудом заползти – в мокрое седло все-таки пришлось, иначе до брода Фира добиралась бы все отмеренные ей девять дней.

Сивушка не обрадовалась, застригла ушами, заворчала, но шаг ускорила. В отличие от хозяйки непутевой, как-то удавалось ей угадывать, где почва плотная, надежная, куда ступать безопасно. Так и несла она Фиру сквозь ливень и серую мглу от дуба да вдоль берега Вольки, пока они не миновали Нижгород, пока не пролетели чахлый лесок березовый с двумя избами на окраине, пока не обогнули противосолонь половину еще одного, дальнего, холма.

Здесь река разливалась широко-широко и мелкой становилась настолько, что ребра каменистого дна над водой торчали. И пусть разогналась Волька под дождем, забурлила, Сивушка не страшась в нее шагнула и к берегу дальнему устремилась. Обычно в ясный, погожий день они здесь бодрой иноходью проскакивали, но теперь Фира даже не пыталась подгонять лошадь и тем паче направлять. Та уже доказала, что знает и чувствует матушку-землю получше глупых двуногих, а Фира, даром что ведьма природная, в шеломе и нагруднике, верно, представлялась ей не только глупой, но и совершенно бесполезной в походе.

Увы, расплачиваться за это пришлось самой Сивушке.

Стрела пронзила ее шею посередь реки. Лошадь захрипела и дернулась в сторону, словно нарочно вышибая хозяйку из седла на острые камни. Хрустнуло плечо, вспыхнул пламенем левый бок, и Фира, пытаясь поймать хоть каплю воздуха, распахнула рот, куда тут же хлынула вода. Она задыхалась, захлебывалась, ничего не видела из-за боли и шлема треклятого, но на ощупь, против течения, пыталась доползти обратно к Сивушке. Резала ладони и колени о каменные ножи речные, подвывала тихонько и о том, что стрела эта не с неба упала, а пришла из чьих-то рук, совсем, совсем не думала.

Когда пальцы наткнулись на мокрую, но все еще теплую лошадиную холку, против шерсти прошлись и в слипшуюся гриву закопались, Фира завыла громче. Вторя ей, громыхнуло в вышине, и засверкали над Волькой Перуновы молнии.

– Нет, нет, нет… – Фира шелом наконец стянула, отбросила не глядя и осторожно, словно боясь боль причинить, пробитой шеи Сивушки коснулась. – Нет…

Вот только ни к чему была опаска: лошадь уже не хрипела, не дышала, не жила.

Фира развернула ладонь, и кровь с нее тут же смыло – не то дождем, не то речной волной, не то слезами. А затем туда, где эта ладонь только что холки касалась, вонзилась вторая стрела. И третья. Четвертая же в воду вошла, в паре вершков от подогнутой Фириной ноги.

Фира вскрикнула, отшатнулась, на зад плюхнулась, почти не ощутив боли, и тогда-то наконец рассмотрела конного во вспышке молнии. Он был совсем близко, огромный черный силуэт на вороном жеребце, увешанном сверкающими железками. Ужас на миг смешался с восхищением, и, словно уловив это, конь на дыбы вскинулся, заржал, и отозвалось небо новыми росчерками света.

Фира вскочила, но тут же снова в воду рухнула, запнувшись о свои же мешки седельные, связанные меж собой веревкой: в одном – коса с платьем, в другом – мятель да гусли… Недолго думая, она закинула отяжелевший от влаги скарб на не ушибленное плечо, снова поднялась и ринулась к берегу.

Тело, казалось, изодранное в клочья, горело. Ноги путались и подгибались под тяжестью мешков и нагрудника, но отстегивать его на ходу она не решилась. А в боку левом словно новая жизнь зародилась и наружу теперь рвалась, изнутри раздирая мясо и кожу.

Дыхание прерывалось, перед глазами все плыло, а сердце частило так, что Фире б в ступни хоть частичку этой прыти – она бы тогда точно удрала. А так… странно даже, что всадник не догнал ее, пешую и неловкую, в один хороший прыжок, позволил из реки выбраться.

Наслаждался будто этой охотой…

«Странно, что ведьма могучая от лучника убегает», – усмехнулся в голове кто-то неведомый, и Фиру словно под дых ударили. Сорвали туманную поволоку, что мыслить и действовать мешала, прояснили разум.

Она закачалась, не удержалась на слабых ногах, но, упав, медлить не стала. Сбросила поклажу, на спину перевернулась и, вогнав пальцы в грязь, густую и тягучую что кисель, села и закричала. А вместе с голосом понеслась по округе сила.

Задрожала земля, вздыбилась горбами, и вода речная из берегов хлынула, но не в стороны, а вверх, с дождем сливаясь, вставая между Фирой и всадником мерцающей стеной.

Засверкали за нею молнии, словно тоже в ловушку пойманные. Забил передними копытами о водяную преграду конь – Фира видела его размытые очертания, видела накренившегося в седле воина и огромный, наверное, со всю нее высотою, меч в его вскинутой руке.

Крик иссяк, и заколыхалась стена, как занавесь на ветру.

«Утопи его!» – велел чей-то – неужто ее собственный? – голос в голове Фиры, но она лишь застонала и остатки сил в землю погнала.

– Уходи, уходи… – взмолилась шепотом, сама не веря, что всадник повинуется.

Так что не удивилась, когда пала стена, вновь рекой обернувшись, а конь с хозяином на месте остались. Все такие же темные, грозные и несокрушимые.

Фира руку одну из грязи выдернула, выставила перед собой и коротко вскрикнула, чтоб последняя искра чар по крови промчалась и занялась ладонь холодным синим пламенем.

«Думаешь, светочем его испугать?» – рассмеялся голос, и из глаз хлынули слезы.

А может, давно уже лились, со смерти Сивушки не останавливались, но Фира просто не замечала.

Всадник на берег выехал, в сажени от нее замер и сверху вниз уставился. Дождь струился по черным с серебром наплечникам, по нагруднику и вытравленной на нем морде горного льва, и даже прежде, чем воин заговорил с особой иноземной певучестью, Фира его узнала.

Рогдай!

– Ты не луарский принц! – прорычал он.

Она головой замотала так яростно, что короткие мокрые волосы больно хлестнули по глазам, но ладонь пылающую не опустила, так и грозила горцу с мечом нелепой рукой-свечкой.

Он посмотрел на нее еще пару мгновений, затем гакнул, повод натянул и, развернув коня, умчался вверх по реке. Ливень быстро превратил их в чернильную кляксу, а затем и вовсе поглотил без остатка. Затихло вдали лошадиное ржание.

Фира же на спину опрокинулась, уронила погасшую руку и разрыдалась в голос.