Читать книгу: «Ближе к звездам»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Полина Белитова

Редактор: Анастасия Маркелова

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Анастасия Маркелова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректор: Мария Москвина

Рецензия: Марина Самойлова

Леттеринг: Владимир Аносов

First published in the United States under the title SHOOTING FOR STARS by Christine Webb. Text Copyright © 2024 by Christine Webb. Published by arrangement with Peachtree Publishing Company Inc. All rights reserved

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

1

В первый раз меня вызвали к директору из-за ерунды, хотя я успела проучиться в выпускном классе всего месяц. Я думала, что попаду сюда из-за чего-то более интересного: может, случайно устрою взрыв в школьной лаборатории или взломаю электронный журнал ради друга. Или меня поймают на крыше, когда я буду разглядывать в телескоп туманность Ориона, или я генетически модифицирую еду в столовой, чтобы она перестала быть похожей на кошачью блевотину. Но нет, я здесь из-за пушистой крыски, которая сидит в кармане моей толстовки. Это голубая крыса. Название, правда, не совсем точное, потому что ее шерстка на самом деле серо-голубая. В любом случае она никому не мешала, так что вызов к директору – это перебор.

Пока я сижу на мягком стуле напротив секретарского стола, в голове пробегают следующие мысли:

1. Этот стул гораздо удобнее тех, что стоят в кабинете матанализа, поэтому ситуацию можно расценивать как улучшение моего положения. Десять минут назад было хуже.

2. Папа разозлится или найдет происходящее смешным? Обычно, когда звонят из школы и сообщают, что дочь вызвали к директору, – это не очень хорошо, так что, наверное, разозлится. Живот скручивает.

3. Жаль, что еда Пятерки осталась в моем шкафчике. Она копошится в кармане. Наверное, голодна: не ела с самого завтрака.

Я нежно поглаживаю карман, пытаясь успокоить Пятерку. Хотя она не знает, что мы сидим у кабинета директора, так что, наверное, успокаивать ее не нужно. На стене висит баннер, на котором – рядом с логотипом нашей школы – красуется девиз: «Стремись к совершенству».

Секретарша, миссис Линг, стучит по клавиатуре, игнорируя меня: для нее я очередной ребенок, не достигший совершенства. Ее глаза тусклые – словно годы, проведенные перед монитором, погасили в них свет. И ставлю десять баксов, что яблочко на жилетке – не единственная брошь в ее коллекции. Будь она химическим элементом, она была бы радоном – продуктом распада урана и тория.

Я стала классифицировать людей по периодической таблице химических элементов в начальной школе, после того как Джон Блатник обозвал меня какашкой. Чтобы придумать достойный ответ, я пошла искать самую мерзкую вещь на свете. Оказалось, что самым вонючим элементом считается ливерморий – так я Джона и назвала. Он заплакал, подумав, что я наложила на него проклятие из «Гарри Поттера».

Вскоре я подобрала элемент из периодической таблицы для каждого одноклассника. Мне стало казаться, что я наконец-то начала понимать людей. Вот, например, ливерморий. Крайне радиоактивен. Так что немудрено, что Джон Блатник порой на меня огрызается: это в его природе. Это элементарное умозаключение помогло мне его терпеть. С тех пор я людей и классифицирую.

Позади секретарского стола открывается дверь, и мистер Грант смахивает с полосатого черно-красного галстука ворсинку.

– Скайлер Дэвидсон? – Он похож на доктора, осматривающего приемную, но в ряду пустых стульев сижу только я.

– Это я. – Поднимаю руку. Пятерка копошится в кармане, так что я засовываю к ней вторую руку и чешу ее за ушком.

Кабинет директора несколько разочаровывает. На стене висят постер с тропическим островом и диплом из какого-то колледжа, вероятно небольшого, раз я о нем ничего не слышала. Металлический стол занимает половину пространства, слева на углу стоит прозрачная мисочка с шоколадками. Я угощаюсь мини-батончиком «Кранч». И чем так страшен кабинет директора?

Мистер Грант хмурится, увидев шоколадку в моей руке. Может, они лежат тут не для учеников? Ну, половину я уже съела, не возвращать же.

– Скайлер Дэвидсон… – говорит он, разглядывая бумажки в тонкой папке с моим именем, словно пытается потянуть время. Наверняка он даже не знает, кто я. В школе пять тысяч учеников, с такими, как я, обычно не возятся. Директор тянется за очками.

Я выпаливаю свою статистику, как спортсмен, в надежде, что это ускорит процесс:

– Двенадцатый класс. Средний балл – четыре и ноль. Никаких нарушений, если не считать тот случай в седьмом классе, когда мой проект для научной ярмарки спровоцировал небольшой пожар в углу спортзала. Не знаю, попало ли это в личное дело.

Мистер Грант смотрит на меня поверх очков, затем перелистывает пару страниц:

– Похоже, что нет.

– О, хорошо.

Значит, и при поступлении в колледж не всплывет. Я доедаю шоколадный батончик, оставляя лишь небольшой уголок, который сую в карман своей серой толстовки. Вновь разглядываю мисочку и замечаю батончик «Баттерфингер», но решаю не испытывать судьбу.

Видимо, не отыскав ничего примечательного в папке, мистер Грант складывает руки на столе и смотрит на меня:

– Можете объяснить, мисс Дэвидсон, что случилось на математике?

Я поднимаю палец, чтобы директор подождал, пока я дожую. Все-таки говорить с набитым ртом невежливо.

– Ваша учительница сообщила, что вы… – Он бросает взгляд на записку, чтобы удостовериться, что прочитал ее правильно. – Вы принесли на урок крысу?

– Технически да. – Я достаю из кармана Пятерку и сажаю себе на плечо. Она держит лапками кусочек шоколадки и жует. На минуту замирает с шоколадом за щекой. Оглядывается. Как и я, находит кабинет непримечательным и продолжает жевать.

Мистер Грант прищуривает глаза, а затем качает головой:

– Ясно. Понял. И вы принесли на урок крысу, потому что…

– Потому что ей четыре раза в день нужны электролиты. Как я и объяснила Челси и миссис Бэттс, но они, кажется, не поняли.

Словно по команде Пятерка чихает. Лапкой вытирает усики и розовый нос.

– Видите? Если перерастет в инфекцию верхних дыхательных путей, будет плохо. Ее предшественница, Тройка, умерла от ОРВИ, и, поверьте, выглядело это неприятно.

– Понимаю.

Мне кажется, он не понимает.

– Челси увидела, как я засовываю пипетку с «Гаторейдом» в карман, и спросила, зачем она мне. Я показала ей Пятерку. Она завизжала и повела себя так, будто я по канализации шаталась, хотя крысы – самые чистоплотные из грызунов. Если вдруг окажетесь в канализации, мистер Грант, идите туда, где крысы. Это будет самая чистая часть.

– Правда?

– Правда. На эту тему множество исследований проводилось. К тому же крысы невероятно умные. Прекрасные домашние животные. Смотрите. Пятерка, сидеть.

Пятерка продолжает жевать шоколад и даже не шевелится.

– Мы работаем над этим. Но они умные, правда.

Мистер Грант глубоко вздыхает:

– Пятерка, она… часть проекта, над которым вы работаете?

– Для научной ярмарки, да. Эффекты моногидрата креатина на рост мышц у крыс. Она по десять минут в день бегает на беговой дорожке, и я собираюсь доказать, что моногидрат креатина ускорит набор ее мышечной массы. Мы тренируемся уже несколько недель. Я кучу времени потратила на то, чтобы научить ее бегать на дорожке, и сейчас она может взять уровень два и один. Грубо говоря, восемь километров в час. Впечатляюще, как мне кажется. Заслуживает внимания, которое ей необходимо, особенно учитывая тот факт, что я не успею натренировать еще одну крысу до ярмарки.

Я демонстрирую бутылку «Гаторейда», словно Александр Флеминг, только что открывший пенициллин.

В кабинет входит папа, и мистер Грант встает из-за стола.

– Скай, что случилось? – Папа даже не снял белый лабораторный халат. В его голубых глазах за стеклами серебристых очков читается тревога. – Я получил твое сообщение, что мне нужно приехать.

– Я принесла в школу Пятерку, потому что ей нужны электролиты. Оказалось, так нельзя, и я надеялась, что ты заберешь ее домой.

Папа прижимает ко лбу пальцы:

– Скай, с чего ты взяла, что так можно?

– Ты сказал, что тебе некогда давать ей «Гаторейд». Мне что, нужно было ее бросить?

Отец пробегает рукой по растрепанным волосам. Мы почти не похожи. От мамы мне достались темные волосы и темные глаза. И маленький рост. Папа высокий и худой. Говорит, что, когда в школе играл в гольф, был мускулистым, но я сомневаюсь. Последние двадцать лет он только и делал, что возился с микроскопами, и времени на спорт просто не оставалось. Недавно он стал пару раз в неделю посещать местный спортзал. Говорит, что «начинает спортивную жизнь с чистого листа». Посмотрим, на сколько его хватит. Обычно хватает ненадолго.

– Простите, мистер Грант, – говорит папа. – Я заберу Пятерку домой.

Он забирает ее с моего плеча и кладет на свое. Затем жмет руку директору, а тот бросает взгляд на огромную бутылку антисептика на столе.

– Будешь давать ей «Гаторейд»? – спрашиваю я. Бутылка наполовину пуста, пипетка привязана к ней синей резинкой. – По пять миллилитров? Пожалуйста?

Папа закрывает глаза, складывает ладони и прижимает их ко рту, словно молясь богу, в которого он не верит, и вопрошая, почему ему достался такой странный ребенок. Его вина, на самом деле. Всех крыс я брала из его микробиологической лаборатории.

Он вздыхает и поворачивается ко мне:

– Я буду давать Пятерке «Гаторейд». Но только сегодня. Культуры бактерий все равно испорчены из-за того, что мне пришлось ехать сюда. – Он закатывает глаза – раздражен, но не зол. Жизнь постоянно мешает его культурам. Бактерии – хрупкие засранцы.

– Спасибо, пап. – Я улыбаюсь. Для человека, который по долгу службы заражает крыс всякими болезнями, он бывает очень к ним сердоболен. Ну или ко мне. Неважно, итог один. Я поворачиваюсь к мистеру Гранту:

– Так что, могу я возвращаться на урок или?..

Глаза мистера Гранта прищурены, рот приоткрыт.

Пользуясь возникшей паузой, папа спрашивает:

– Конфетки можно брать?

Он вытаскивает из миски «Баттерфингер», который я приглядела, показывает нам и говорит:

– Спасибо. Я забыл поесть утром.

Шуршит упаковка, и Пятерка шевелит носом в ожидании угощения.

К мистеру Гранту возвращается самообладание.

– Спасибо, что пришли, мистер Дэвидсон. Рад, что вы согласны с тем, что приносить крысу на урок в высшей степени неуместно.

– Определенно, – говорит папа, жуя шоколадку. Поворачивается ко мне, изображая строгость. – Ты наказана на неделю.

Мы оба пытаемся скрыть улыбку. Наказывать меня бессмысленно, потому что я все равно сижу дома и никуда не хожу. У отца пиликает телефон. Он достает его из кармана и читает сообщение.

Мистер Грант поправляет очки и роется в моих бумагах, словно там можно отыскать подходящее наказание. Наконец он поднимает взгляд:

– Похоже, вы взяли ситуацию под контроль, мистер Дэвидсон. Скайлер, надеюсь, я больше не увижу вас в школе с животными. Если снова принесете крысу в мой кабинет, мне придется отстранить вас от занятий, понятно?

– Да, сэр. – Пытаюсь выглядеть виноватой.

Директор складывает бумаги обратно в папку.

– Можете возвращаться на урок.

Но прежде чем мы успеваем уйти, телефон отца вновь пиликает, и папа, отвечая на сообщение, меняется в лице. Он берет Пятерку и кладет ее обратно мне на плечо.

– Э-э… Помнишь, я рассказывал про пациента со странной грибковой инфекцией? Доктора проводят дополнительные исследования. Мне нужно в больницу.

– А как же Пятерка? – спрашиваю я.

– Скай. – Голос отца становится серьезным. – Это человек. Думаю, ты согласна, что он немного важнее Пятерки и «Гаторейда»?

– Но я ведь не могу взять ее на урок. – Бросаю взгляд на директора.

Он рассеянно качает головой. Телефон полностью поглотил его внимание.

– Можно я пойду домой? – спрашиваю я. – Уже пятый урок.

– Можно, – говорит отец, протягивая руку к двери. Он набирает номер и прикладывает телефон к уху. – Алло, Чарли? Да, это я. – Папа выходит из кабинета, оставляя меня одну с мистером Грантом.

Похоже, папа разозлился не так сильно, как я ожидала. Кажется, ему вообще все равно, что его ребенка вызвали к директору. Стоило бы испытать облегчение, но к нему примешивается что-то… еще. Не знаю. Разочарование? Конечно, мне не хочется, чтобы меня наказывали, но папа мог бы хоть немного поволноваться. Вступиться за меня или встать на сторону школы, хоть как-то вовлечься в ситуацию. Но он уже ушел.

Я смотрю на закрывшуюся дверь, потом перевожу взгляд на мистера Гранта. Пятерка начинает лизать мне ухо. Щекотно, но я не смеюсь.

– Так я это… могу идти?

Мистер Грант тяжело опускается в мягкое рабочее кресло.

– Вы свободны.

Я никогда не приходила домой в 14:15. Пропускать уроки странно. За окном моей спальни улица выглядит как прежде: одинаковые отштукатуренные дома с крышами, покрытыми красной плиткой, и каменистыми двориками, где растут чахлые деревья и несколько кактусов. Стандартный и скучный жилой район в Долине Лас-Вегаса.

Но архитекторы не могут сделать наши дома одинаковыми внутри. Например, у Джули в соседнем доме целая стена отведена под стеллажи с винтажными куклами-троллями. У нас в подвале стоит самодельная микробиологическая лаборатория – для тех случаев, когда папа хочет поработать дома или заняться собственными исследованиями. Иногда я упоминаю подвальную лабораторию при соседях, и поэтому, мне кажется, нас особо не зовут в гости. Ну и славно. Один раз, когда мы обедали у Джули (вскоре после переезда десять лет назад), она полчаса распиналась об истории троллей. Я все хотела перебить, мол: «У троллей нет истории, потому что ОНИ НЕНАСТОЯЩИЕ», но это было бы грубо. В попытке проявить вежливость я похвалила блестящую балетную пачку на синеволосой кукле-тролле. Джули заказала копию фигурки и передала ее мне на следующей неделе. Тролль стоит у меня в комнате в треснутой колбе.

Я падаю на кровать и начинаю скроллить инстаграм¹: Массачусетский и Калифорнийский университеты, Гарвард, астронавты НАСА, SpaceX, телескопы «Хаббл» и «Уэбб». Я была подписана на несколько девчонок из моей команды по квизболу, но они слишком часто постили селфи с глупыми хештегами и фоткали еду. #Отписка.

Мое внимание привлекает пост НАСА. Я приподнимаюсь и перечитываю сообщение.

– Пятерка, это то, что я думаю?

Пятерка подбегает к решетке и смотрит на меня в ожидании. Она всегда так делает, когда я зову ее по имени (серьезно, крысы очень умные).

Этот пост не может быть правдой.

Я включаю ноутбук, словно, если прочитаю текст на другом экране, он станет реальнее. Проверяю сайт НАСА, чтобы удостовериться, что это не проделки хакеров. Нужная страничка находится не сразу, но затем на синем фоне с белыми звездами появляются следующие слова:

НАСА ищет подростка для программы «Подростки в космосе». Одного кандидата выберут для помощи в исследованиях, которые будут проходить на Международной космической станции следующим летом. Подробную информацию смотрите в инструкции по подаче заявки.

Детали просты и понятны. Заявитель должен: быть здоровым подростком (есть), иметь возможность пройти подготовку и отправиться в двухмесячный исследовательский полет следующим летом (есть) и серьезно увлекаться астрономическими исследованиями (ЕСТЬ!). Кандидату следует приложить трехминутное видео о том, почему именно его стоит выбрать для этой программы. Я не знаю, как снимать видео, но вряд ли это так уж трудно.

НАСА пишет, что запускает программу, потому что хочет «вложиться в молодые умы» и «вдохновить будущих ученых», но я знаю настоящую причину. Я подписана и на Роскосмос, и пару месяцев назад они писали о том, что отправили на МКС самого молодого космонавта – двадцатилетнего Виктора Ильяковича. В новостях про это особо не говорили, но я уверена, что наш склонный к соперничеству президент про Ильяковича услышал. Видимо, это прямой ответ НАСА Роскосмосу. Вы отправили двадцатилетнего? А мы закинем подростка. #АмерикаВперед.

Мне будто снова пять, я играю с мамой в «Сладкое королевство» и получаю карточку королевы Холодыни, которая, по сути, позволяет пропустить все поле и переместиться на финиш. Моя жизнь была распланирована со средней школы: поступить в Массачусетский технологический институт, как сделала мама, выпуститься с отличием, как сделала мама, вступить в докторскую программу по астрофизике, как сделала мама, получить приглашение работать в космической программе НАСА и завершить исследование, как мама не сделала.

Я была в третьем классе, когда автомобильная авария положила внезапный конец ее многообещающей карьере в астрофизике. Кто-то стремится изменить планету, а она хотела изменить Вселенную.

Я падаю на кровать и достаю знакомую докторскую диссертацию, которую слишком часто читаю. Она в твердой черной обложке с золотыми буквами: «Образование нейтронных звезд с сильным магнитным полем и их значение для межпланетных космических полетов». Под логотипом Массачусетского технологического института стоит мамино имя: Рене Дэвидсон. Золотые чернила потерлись – так часто я проводила по буквам пальцами. Провожу и сейчас.

– Я обязательно туда попаду, – шепчу я ее имени. – И закончу твою работу.

На прошлой неделе план поступления в институт оказался в опасности. Выяснилось, что результаты вступительного экзамена значительно ниже, чем я ожидала, и я весь вечер была в полном раздрае. Девчонка из нашей команды по квизболу заявила, что плохие результаты – не причина семь часов подряд смотреть «Мою фастфудную жизнь», но у нее-то результаты почти идеальные. К тому же ее мама на нее не рассчитывает.

Мы было стыдно рассказывать об этом папе, тем более что он оплачивал подготовительные занятия, но теперь мне будто подвернулся второй шанс. Какой институт откажет стажеру НАСА? Можно прикинуться, что плохих результатов никогда не было.

Папа возвращается в девять.

– Хорошие новости, – говорит он. – Кажется, лекарства сработали. Мы продолжим наблюдение, но, похоже, с инфекцией покончено. Жаль, нельзя увеличить бактерию в миллион раз и врезать ей по морде. – Он улыбается своей шутке, но темные круги под глазами выдают, сколько бессонных ночей он провел в больнице, пытаясь справиться с проблемой.

– Я приготовила тебе ужин, – говорю я. – Пиккату из курицы. В духовке на подогреве.

– А, точно. – Он шлепает себя по лбу. – Еда. Спасибо. Что бы я без тебя делал?

Если бы я не готовила, папа умер бы от голода или выживал на китайском фастфуде из ресторанчика в километре от нашего дома. Он преданный поклонник генерала Цо².

Пока отец ест, я сижу рядом на барном стуле.

– Ты не поверишь, что сегодня анонсировало НАСА. – Мне тяжело сидеть спокойно. Не дожидаясь реакции, я с размаха кладу на стол распечатанную копию новости. – Возможно, следующим летом я полечу в космос.

Папа читает объявление, отпивая воду из стакана и откусывая кусочек курицы. Но почему-то даже не удивляется. Не обнимает меня, не кричит от радости. Наоборот, хмурится. Берет бумагу и читает вновь. Кладет ее на стол, проглатывает еду и говорит:

– Интересно.

«Интересно»? Мне подвернулась, вероятно, самая захватывающая возможность в моей жизни, а все, что он может сказать, – это «интересно»?

– Пап, ты серьезно? Это же НАСА. Высшая лига. Мечта. То, что ты коллекционируешь антикварные чашки Петри, – это интересно. А это объявление… Не знаю. Монументально.

– Мишутка. – Терпеть не могу, когда он называет меня Мишуткой. Какая логика в этом прозвище? – Я не думаю, что это хорошая идея.

Из-под меня словно стул выбили.

– Не думаешь? Но почему? Мы столько лет это обсуждали. Я смогу закончить мамино исследование.

– И в этом я тебя поддерживаю. – Он выставляет перед собой ладони. – Когда ты повзрослеешь. Когда у тебя появятся опыт и необходимые знания.

– Пап, я о нейтронных звездах знаю больше, чем большинство аспирантов. Я прочитала все книги, до которых смогла добраться. У меня в комнате тетради с заметками о том, что нужно сделать, чтобы достать данные, которые были нужны маме.

– Я знаю. – Он кладет вилку на гранитный стол. – Однако НАСА не для подростков.

Я машу листом:

– Теперь да!

– Нет. – Он вытирает рот. – В космос летать опасно. Честно говоря, я всегда считал, что ты передумаешь. Или, может, появятся технологии, которые позволят тебе закончить мамино исследование, оставаясь здесь. Скай, я уже потерял твою маму. Я не могу потерять еще и тебя.

– Я не умираю, пап. Я лечу в космос.

– Нет, не летишь. – Он строго сжимает губы.

– Погоди, хочешь сказать, что мне даже подать заявку нельзя? – Такого я не ожидала. Честно говоря, даже не рассматривала такой вариант.

– Подавай заявку в колледж, не в НАСА. Как нормальный подросток.

Вина превращается в злость.

– Так я теперь нормальный подросток?

Когда умерла мама, я превратилась из ребенка во взрослого. Подростком я никогда не была. Летом после третьего класса у нас отключили электричество. Так я узнала, что такое счета. Теперь я ответственна за их оплату. Той же осенью я построила кукольный домик из коробок из-под пиццы и из-под китайской лапши. Втулка от рулона туалетной бумаги служила для куклы телескопом. Папу не воодушевила моя поделка, а вскоре с амазона стали приходить кулинарные книги. Пару раз мы готовили вместе, однако вечера в лаборатории становились длиннее, и готовка превратилась в сольную деятельность. Дожидаясь возвращения папы с работы, я читала мамину диссертацию. Это была моя библия – руководство для моей жизни, и я боготворила автора. Папа приходил домой, извинялся за опоздание, потом говорил, какой я замечательный ребенок, и обещал в следующий раз вернуться пораньше. Мы болтали о нейтронных звездах и бактериях, пока он ел блюдо, которое я оставляла для него в холодильнике, и жизнь казалась вполне неплохой. Неплохой, но не нормальной.

– Скай, я не это имел в виду.

– А что же тогда?

– Просто не надо, пожалуйста. Оставь эту затею. Ты же знаешь, что это пропагандистский трюк в ответ на Виктора, как его там.

– Виктора Ильяковича. И что? Это мой шанс.

Папа глубоко вздыхает:

– Мамы с нами нет, Мишутка. Она не оценит твои старания, даже если ты завершишь исследование. Пора двигаться дальше.

Горячие слезы обжигают глаза.

– Как сделал ты?

У него на комоде до сих пор стоят мамины духи «Шанель». Рядом с ними лежит ее ожерелье с подвеской в виде Сатурна. В ящике прикроватного столика – ее очки, а рядом – книга, которую она читала незадолго до смерти. Закладка никогда не сдвинется на другую страницу.

После смерти мамы папа начал постепенно терять друзей. «Давай поужинаем вместе, я оплачу» превратилось в «Скажи, если что-нибудь нужно», затем – в «Мы целую вечность не виделись, старик». В конце концов нам перестали звонить.

– Мы все справляемся с горем по-разному. Никто не страдает из-за того, что я посвящаю свое время работе. – Папа словно разговаривает с тарелкой.

– Никто не страдает из-за того, что я пытаюсь закончить мамино исследование.

– Это слишком рискованно. Я запрещаю. – Он отпивает воды с таким видом, словно вопрос решен. Словно он пытается смыть горечь собственных слов.

– Запрещаешь? Теперь ты вдруг решил меня воспитывать? Ты не указывал мне, что делать, с десяти лет.

– Потому что ты всегда делала то, что нужно. С тобой легко.

– Может, пора мне стать трудным ребенком. – Я отпиваю из папиного стакана и ставлю его на стол чуть резче, чем следовало. – Это моя мечта, пап.

Он ничего мне не запрещает. Папа так много работает, что, наверное, и не заметил бы, если бы я стала принимать «деструктивные жизненные решения», как выражаются наши учителя. Последнюю «безумную вечеринку» я устроила на день рождения: мы с Пятеркой помогали папе с его исследованиями. Торт (который испекла я) был в форме колбы Эрленмейера. Я даже сделала небольшое углубление сверху, чтобы смешать там пищевую соду и уксус и посмотреть, как они пенятся. Выглядело клево, но вкус немного испортило.

Погодите. Мне уже восемнадцать.

Как совершеннолетней, он не может запретить мне подавать заявку, даже если захочет. Триумфальная – и пугающая – мысль.

– Я уже взрослая, знаешь ли, – говорю я. – Технически ты не можешь меня остановить.

Отец сутулится еще сильнее. Кладет локти на стол и роняет голову на руки. А когда вновь поднимает, глаза у него стеклянные. Лучше бы он злился. К такому я не готова. Папа – классический вольфрам. Элемент с самой высокой температурой плавления. Его непросто сломать.

– Пожалуйста, не надо, Скай. Не подвергай себя такой опасности. Если ты не вернешься домой, я погибну.

Внутри меня борются любовь к маме и любовь к папе. Если упущу подвернувшийся шанс, то, возможно, упущу и единственную возможность закончить мамино исследование. Я столько обещаний ей нашептала. Ее фотографиям, ее могиле, ее диссертации, самому́ ночному небу – я обещала везде и всюду, что завершу ее работу. С другой стороны, папа прав. Она не узнает, что ее исследование завершено. И хотя я готова рисковать жизнью ради этой цели, я помню, чего стоила отцу потеря члена семьи. Той первой ночью мы столько времени провели на кладбище, что, когда отец разбудил меня, взял на руки и понес к машине, небо окрасилось в предрассветный серый. А потом он плакал за рулем, пока серый не превратился в бледно-розовый. Помню, как гладила его по плечу и говорила: «Все хорошо, пап. Не плачь». Не потому, что все правда было хорошо, а потому, что не могла смотреть, как мой обычно стойкий папа разваливается на части. Мне казалось, я теряю обоих родителей. В каком-то смысле так и случилось. Но я люблю своего отца и не хочу, чтобы он проходил через подобное снова. У него больше никого не останется.

– Ладно, – говорю я, складывая руки на груди и уставившись на пиккату. – Я не буду подавать заявку. Сфокусируюсь на поступлении в институт.

Я комкаю распечатанное объявление и по пути к себе в комнату выкидываю его в мусорку. Глаза жжет.

Первый раз в жизни я соврала своему отцу.

2

На следующий день после школы я стою в «Уолгринс» в отделе косметики и понятия не имею, что покупать. Я до полуночи изучала, как снимать видео: везде пишут, что макияж важен, потому что свет камеры может «вымыть цвет кожи». А выглядеть болезненно мне нельзя. Все-таки одно из требований – это успешное прохождение медицинского осмотра.

Должен существовать универсальный косметический набор под названием «Сияние юности». К сожалению, такого не существует. Я проверяла.

У меня в тетради список необходимых покупок. Я думала, купить блеск для губ будет легко, но столкнулась с семьюдесятью двумя позициями на выбор – и это только в секции бренда «Ревлон». Кстати, какая разница между блеском и шиммером? Что мне нужно? И то и другое выглядит неестественно.

Без особого энтузиазма беру блеск и кручу его в руках. Образец красоты в пузырьке. Выглядит как крошечная пробирка. Читаю название: «Пузырьки шампанского». Пузырьки шампанского? Кому надо, чтобы его губы выглядели как алкогольный напиток? Не мне. Кладу блеск на место и беру другой: «Обиженный мак». Чтобы я могла выглядеть как раздраженный цветок. Отлично. Кто придумывает эти названия?

К слову, блеск для губ стоит восемь долларов и девяносто девять центов. Серьезно? За крошечный тюбик гидроксилированного ланолина и полибутена? Вы издеваетесь.

Ладно, с блеском разберусь позже. С тональным кремом наверняка проще: нужно лишь подобрать подходящий к коже оттенок. В моих записях говорится, что мне нужны еще «хайлайтер» и «тени», чтобы сделать «контуринг». Целый химический эксперимент на лице.

Сзади появляется девчонка лет тринадцати. Со знанием дела она проходит по лабиринту косметического отдела и берет тени для век: черные, серые и светлые нейтральные. Знакомая комбинация. Быстро сверяюсь со своими записями.

– А, «смоки айз»? – спрашиваю я. – Соблазнительное сочетание оттенков и мягкая растушевка для создания кокетливого образа?

– Э-э, да, – отвечает девочка, глядя на меня так, словно я попыталась заговорить на иностранном языке.

По правде говоря, так оно и есть. Девочка берет еще подводку и тушь. Откуда она знает, какие именно нужно брать?

Большинство девочек учатся краситься у своих мам или подруг во время ночевок в средней школе. Мне никогда не казалось, что я упустила что-то важное, но теперь вдруг стало грустно. Можно ли скучать по событию, которого в твоей жизни не было?

Я могу удержать только пять кремов одновременно, так что выбираю пять оттенков, близких к тону моей кожи, зажимаю их между пальцами и, пытаясь не уронить, смотрю, какой подходит лучше всего.

Рядом останавливается женщина примерно папиного возраста, берет с полки баночку и наносит небольшое количество косметики на запястье. Так вот как нужно выбирать цвет? Косметику можно дегустировать, как сырные кубики в «Костко»? Все женщины на свете, кроме меня, знают, что делать, что ли?

Наверное, так себя ощущает Челси (типичный гелий) на уроках физики. Чувство для меня новое, и оно отстой. Я оглядываюсь в надежде отыскать знакомое лицо – кого-то, кто поможет разобраться в ситуации. Даже Челси сгодилась бы, но есть только я, выставляющая напоказ свое невежество под резким светом флюоресцентных ламп. И, как у Челси, глядящей в пустой бланк контрольной по физике, у меня проблемы.

Вечером того же дня я радуюсь, что отец снова в больнице, а не дома. Уже в третий раз я пробую сделать контуринг, но это не так просто, как кажется по обучающим видео в интернете. Пугаюсь от взгляда в зеркало. Я словно пыталась нарисовать себе тигриный грим на Хеллоуин, вот только тигр получился не из красивых. Еще и подводка лежит неровно, и я столько раз случайно тыкала себе в глаза, что они покраснели. Я похожа на потасканного енота. И тигра. Мой образ совсем нельзя назвать милым.

Пора смотреть очередной туториал. На макияж я успела потратить четыре часа, восемьдесят семь долларов и пятьдесят шесть центов, но полет в космос того стоит. Канал, на который я наткнулась, называется «Поцелуи от Чарли». Фу. Я слышала о нем от девчонок в школе. Оказывается, Чарли живет в Лас-Вегасе. Челси как-то встретила ее в магазине. Мы потом три дня про это слушали.

– Привет, девчонки! – говорит Чарли своим зрителям. Она разговаривает с южным акцентом. – Готовы стать сногсшибательно красивыми?

Ее темно-коричневые волосы заплетены в косы, чтобы не лезли в лицо, а сияющие глаза обрамлены огромными ресницами (наверняка накладными – про такие я узнала из прошлого видео). Она надела кружевной белый топик – ужасный выбор для работы с цветными субстанциями. Мои джинсы испачканы тональным кремом, а футболка – тенями. Чарли начинает туториал, но за ней не поспеть. Это как те кулинарные шоу, где все ингредиенты уже нарезаны.

Чарли говорит:

– Проходитесь по этим линиям своим бьюти-блендером и… бум!

Она щелкает пальцами, и макияж тут же сливается с кожей.

Я раздраженно рычу и вновь пытаюсь стереть косметику. Она должна смываться водой, но не смывается. Мне в глаза попали три разных мыла, а с кожи наверняка стерся верхний слой. Должен же быть способ получше.

Отличный вопрос для гугла: «Как смывать макияж?»

Ответ: «Салфетками для снятия макияжа».

Блин. Как же я не подумала. Можно сходить за ними, но один взгляд в зеркало заставляет отказаться от этой идеи.

Может, я слегка переоценила необходимость макияжа. Я абсолютно здоровый подросток. Наверное, и выглядеть буду соответствующе – когда продерусь сквозь слои мазни на лице. Чтобы достичь хоть какого-то прогресса, я решаю заняться освещением. Это должно быть проще.

Айфон стоит на штативе для съемки видео. От двух торшеров, которые я притащила из подвала, комната просто сияет, а обе прикроватные лампы повернуты в сторону моего стола. Кресло освещено, словно молекула под ярким микроскопом. Я планирую записать монолог о нейтронных звездах и о том, почему необходимо завершить исследование о них. За столом я буду выглядеть утонченной и умной. Позади стола висит постер с галактиками, так что сцена в целом получается интеллектуальной. Запишу монолог и закадровый голос, сделаю монтаж, и – бум! – идеальное видео для заявки готово.

Включив на телефоне запись, я бегу за стол, а потом чувствую себя глупо из-за этой спешки. Я ведь вырежу эту часть.

– Здравствуйте. Меня зовут Скайлер Дэвидсон. Я идеально подхожу для программы «Подросток в космосе», потому что я люблю нейтронные звезды и у меня есть исследования, которые пригодятся команде на Международной космической станции.

Улыбаюсь, будто я невероятно дружелюбный человек и смогу поладить со всеми в НАСА. Вот. Стоп запись. Поглядим, что получилось.

Я в шоке. Мой голливудский свет ужасен. Правая сторона лица светлее, чем левая. Из-за лампы на столе мои обычно гладкие волосы кажутся взлохмаченными. Дважды за короткий монолог камера уходит в расфокус, а отвратительный макияж совершенно не улучшает общее впечатление.

Я откручиваю абажуры от настольных ламп и сдвигаю лампу на столе. У папы есть еще одна, так что ее я тоже притаскиваю. И в кабинете есть светильник – он тоже приглашен. Вскоре комнату освещают аж восемь ламп, и вдобавок я кладу фонарик на клетку Пятерки. И на Тролля-в-колбе. Когда я сажусь за стол, кажется, что я на удивительно тихой пресс-конференции.

Сейчас бы пригодилась одна из тех черно-белых хлопушек, которые используют на съемках фильмов: «Видео для заявки в НАСА… дубль два. Звук!» Запись. Неспеша подхожу к столу, потому что эту часть потом вырежу.

– Пятерка? Ваш вопрос? – Щурюсь в сторону ее клетки, представляя крысу с тетрадкой и крошечным бейджиком. Она, наверное, сидит в домике, закрыв глаза лапками. – Да, отличный вопрос, Пятерка. Почему я должна стать президентом Соединенных Штатов? Для начала – я обожаю хот-доги. И пироги с яблоками. Не могу сказать, что люблю бейсбол, но это обсуждаемо. Моя специальность – нейтронные звезды, и я с уверенностью могу заявить, что знаю о них больше, чем любой восемнадцатилетний человек на Земле. Тролль-в-колбе? Вопрос?

Тролли на самом деле жутковатые. Хотя из-за света не видно глаз синеволосой куклы, я чувствую на себе ее взгляд.

– Да, Тролль-в-колбе, я знаю, что рискую, но готова пойти на этот риск. Что касается моей мамы, видите ли… Она очень поддерживает мою миссию. А вам не следует приходить на пресс-конференцию в балетной пачке. Где ваши манеры?

Ладно. Стоп запись. Глубокий вдох. Этот дубль должен получиться лучше.

Ух ты. Теперь в кадре так светло, что меня едва видно, а темные полосы от макияжа похожи на шрамы. Неудивительно, что я испугала Тролля.

С тех самых пор, как я зашла в отдел косметики, меня не покидает чувство потерянности и одиночества.

– Когда-нибудь я над этим посмеюсь, да, Пятерка?

Голос мой дрожит.

Я сую руку в клетку и глажу Пятерку между ушками, как ей нравится. Хотя какая разница, что ей нравится. Она научный образец. И нельзя говорить «глажу между ушками», она же не питомец. Я скорее… пальпирую ее черепные мышцы для проверки роста тканей. Так-то лучше.

В ее круглых глазах отражается такое удовольствие, что я пальпирую черепные мышцы еще раз.

– Ну что, Пятерка, готова побегать? – Беру ее в руку и сажаю на плечо. – Давай займемся наукой.

Окидываю взглядом косметику и хаотично расставленные лампы. Столько времени потрачено, а все без толку. Ни макияж не могу сделать, ни свет поставить, ни снять без расфокуса. Можно вложиться в оборудование получше и макияж подороже (только не это), а можно признать неизбежное: если я хочу попасть в программу, мне понадобится помощь.

3

– Здесь проходят встречи киноклуба? – спрашиваю я. У двери в кабинет музыки стоит незнакомый мне ученик с планшетом для бумаг. У него кудрявые волосы до плеч и черные джинсы с цепями. В киноклубе есть вышибалы?

Он отмечает что-то в списке, не глядя на меня.

– Ага. Ты актриса для сегодняшней съемки?

Пытаюсь не засмеяться:

– Точно нет.

Парень-с-планшетом переводит на меня взгляд и ждет объяснений. Упс. Надо было соглашаться. Нет, погодите. Тогда бы меня затащили на съемку. Лучше быть честной.

– Я хочу поговорить с вашим оператором.

– С которым из?

Блин. Тут еще и выбор есть? Собираюсь сказать, что мне все равно с которым, но вдруг меня не пустят, если поймут, что я никого не знаю? Охрана тут строгая. Вон, даже планшет есть.

– Забыла имя. Начинается на «Р»? Или на «М»?

Парень-с-планшетом смотрит в потолок, словно пытаясь что-то вспомнить.

– Большой Майк выпустился в прошлом году… Никого на «Р» у нас вроде нет. На камерах сегодня только Стиви, Брайс и Купер.

– Купер! Точно. «Р» в конце. Вот о чем я думала. – Пытаюсь вести себя как типичный гелий. – Купер-р-р. «Р» запомнилась. – Пару раз взмахиваю ресницами для пущего эффекта. Унизительно. Ну пожалуйста, Парень-с-планшетом, пропусти меня уже.

Он приподнимает бровь:

– Сейчас посмотрю, свободен ли Купер-р-р. Жди здесь.

Класс музыки преобразился. Ну, я так предполагаю. Не уверена, что хоть раз была здесь.

Пюпитры кучей сдвинули в угол. Вдоль дальней стены стоят запертые шкафчики с музыкальными инструментами. С середины этой стены и начинается преображение. На полу разбросали воздушные шарики пастельных цветов, шкафчики скрыли от глаз за элегантно развешанными тканями. Под декоративной аркой позируют хихикающие девушки в вечерних платьях. Тут полно блесток, пайеток и декольте.

В джинсах, кроссовках и футболке с надписью «Финал штата по квизболу» я выгляжу неуместно. Обычно меня это не парит, но сегодня я пришла на съемочную площадку и собираюсь просить помощи у совершенно незнакомого мне человека, так что мне становится неловко. Отхожу чуть назад и прислоняюсь к кирпичной стене.

Вокруг актеров и камер снуют люди. Кто знал, что в съемке странной школьной рекламы, которую показывают по утрам, участвует так много народу? Наверное, зря я думала, что смогу снять видео для НАСА в полном одиночестве.

Продюсер поднимает ко рту микрофон и анонсирует, перекрывая шум:

– Актеры, на перерыв. Съемочная группа, обновите сцену для вальса.

Парень-с-планшетом стучит по плечу оператора, показывает пальцем в мою сторону и уходит на свое место. Я бросаю взгляд на дверь, собираясь сбежать, но оператор (Купер, видимо) улыбается мне и дергает подбородком, как делают парни, мол, «Че как?». Мы же не встречались раньше, да? Я его не помню, а он смотрит на меня так, будто мы друзья. Купер кладет на стул кепку и уверенно подходит ко мне. Теперь уж точно не сбегу – остаться и поговорить с ним будет проще (наверное).

– Надеюсь, Даг не сделал ничего обидного, – говорит Купер. – У нас были случаи, когда люди заходили прямо во время съемки, и это портило всю сцену.

– Ага. Логично. Полностью понимаю.

Что я несу? Я понятия об этом не имела.

Но Купер не замечает подвоха. После неловкой паузы он продолжает:

– Мне ужасно неловко, но я не помню, кто ты. Я пытался притвориться, что помню, но по опыту знаю, что скорее выставлю себя идиотом. В прошлом году я разговаривал об искусстве с девчонкой по обмену из Франции, Бэлль. Не знаю, знакома ли ты с ней. Я думал, что Моне и Мане – это один и тот же человек. Полчаса трындел, пока она меня не поправила, а потом попытался сделать вид, что она не поняла меня из-за акцента. Естественно, я знал, что это разные люди. Плохо получилось, короче. Так что… буду честен. Я тебя не помню, но ты явно из тех девушек, которых просто не забывают. Наверное, меня похитили инопланетяне и стерли мне память – другого объяснения я не вижу. Глубочайшие извинения. – Он слегка кланяется.

О нет. Точно стоило идти к Брайсу или Стиви. Все-таки «Р» есть и у Брайса. Но теперь поздно.

– Ты меня не знаешь. – Прозвучало куда более зловеще, чем я рассчитывала. – В смысле, привет, меня зовут Скайлер Дэвидсон. – Протягиваю руку. У нас ведь деловая встреча.

Он жмет ее:

– Купер Эванс. Но ты и так знала мое имя, да? – Он наклоняет голову, ожидая объяснений.

Купер значительно выше меня (впрочем, как и большинство людей). Его каштановые волосы уложены, но это явно не требовало серьезных усилий. Будто он проснулся за десять минут до выхода и подумал: «Черт, надо что-то сделать с волосами». Они торчат под странными углами, но не могу сказать, что его прическа мне не нравится. Глаза у него золотисто-зеленые, словно его хромосомы никак не могли определиться с цветом.

В мочке уха поблескивает крошечная бриллиантовая серьга-гвоздик – значит, у него как минимум на одну сережку больше, чем у меня. У парней из команды по квизболу нет сережек. Кем он себя возомнил, пиратом?

Хотя, если подумать, он и правда похож на актера из фильма про пиратов – молодых и привлекательных пиратов, а не стремных зомби. Он худощавый, в синей футболке с рекламой неизвестного мне фильма. Наверное, инди.

Я не из тех девчонок, которые западают на парней, но могу сказать, что Купер объективно привлекателен. Просто основываясь на… коэффициенте привлекательности, да. В «Поцелуях от Чарли» обязательно упомянули бы его точеные скулы.

Мы же пожмем друг другу руки еще раз, когда договоримся об условиях сделки? Ну или по крайней мере в качестве благодарности за потраченное время? Почему раньше рукопожатия казались такими скучными?

Черт. Моя очередь говорить, а я все пялюсь на его неопределившиеся золотисто-зеленые глаза. Можно я просто скажу, что пришла помочь киноклубу? Настоящая причина теперь кажется невероятно глупой. Но я не умею работать с камерой, безнадежна в вопросах косметики и не имею ни одной пайетки, не говоря уже о целом платье.

– Я хочу обсудить с тобой один кинопроект, – говорю я. – Видео, которое может полностью изменить космические путешествия.

Купер улыбается. Либо раньше он носил брекеты, либо ему невероятно повезло с генетикой. А еще у него ямочки на щеках.

– Космические путешествия? Может, ты знакома с пришельцами, которые стерли мне память? Потому что ты пока не объяснила, откуда меня знаешь. Даг сказал, что ты спрашивала обо мне?

– А, это. Я просто имя угадала.

Он поднимает бровь:

– Ты угадала, что меня зовут Купер?

– Ты выглядишь как Купер.

– Что, если я скажу, что Купер – мое второе имя, а первое – Сэм?

– Ты не выглядишь как Сэм.

– Поэтому прошу называть меня Купер.

– Так тебя правда зовут Сэм?

– Нет.

Да елки-палки… Мы топчемся на месте!

– Ладно, Сэм-тире-Купер, я в самом деле еще минуту назад ничего о тебе не знала. Но побоялась, что Даг меня не пустит, если я не скажу ему, к кому пришла, так что обманом заставила его назвать твое имя. Мне отчаянно нужен оператор.

– Отчаянно? Как драматично. – Купер скрещивает руки на груди.

Я не виню парня за скептицизм: весь наш разговор свернул не туда еще в начале. Пора доставать козыри.

– Да, отчаянно. Вот что у меня есть на данный момент. – Я вытаскиваю айфон и ищу нужное видео. Вот оно. Пуск.

Купер смотрит поверх моего плеча. Я чувствую запах его одеколона. Он свежий и терпкий, с нотками цитруса. Напоминает о лете. Не отодвинуть ли телефон подальше, чтобы Купер наклонился пониже?

– Ого. Это ты? Что у тебя на лице?

– Долгая история. Не спрашивай. Суть в том, что мне нужно попасть на Международную космическую станцию, а с этим видео я обречена на провал. Мне необходима помощь профессионала.

Я опускаю телефон и поворачиваюсь к Куперу лицом. Возможно, сейчас я оказалась в его личном пространстве. А может, и нет. Есть какие-то строгие критерии личного пространства? Оно не становится меньше в зависимости от собеседника?

Купер не отступает назад – хороший знак.

– Как одно видео, профессиональное или нет, поможет тебе попасть на Международную космическую станцию?

– НАСА спонсируют особую программу, и заявители должны…

Погодите. Видео до сих пор идет.

Где-то в области коленки звучит мой голос: «А вам не следует приходить на пресс-конференцию в балетной пачке. Где ваши манеры?» А-а! СТОП.

Видео останавливается на кадре, где у меня открыт рот и закрыт один глаз. Убираю телефон в карман практически со скоростью света.

– Ты снимала с кем-то в балетной пачке?

– Я ни с кем не снимала. Это Тролль-в-колбе. Опять же, долгая история. Ужасно долгая.

Купер смеется:

– У меня… миллион вопросов.

Продюсер вновь объявляет в мегафон:

– Две минуты до съемки. Народ, по местам!

Время переходить к делу.

– Я должна закончить мамино исследование о нейтронных звездах. – Расстегиваю рюкзак и достаю пачку бумаг. – Вот копия инструкций по подаче заявки, и я приложила несколько листов о самом исследовании. Чтобы ты мог ознакомиться с темой. – Вчера вечером, когда я собирала бумаги, все это казалось куда круче.

Купер бегло просматривает страницы и переводит взгляд на мою футболку:

– Квизбол, хм?

– Внеклассная деятельность – неплохой бонус в заявке на поступление.

– И как, получается?

Пожимаю плечами:

– Я капитан команды, так что, видимо, да. На большую часть научных вопросов мы отвечаем верно.

– М-м-м. – Он читает инструкцию, глубоко задумавшись. – Считаешь, у тебя есть шанс попасть в программу?

– Я бы не подавалась, если бы так не думала.

Он открывает одну из последних страниц и зачитывает:

– «Электроны становятся вырожденными, то есть электро– и теплопроводность…» Что это вообще значит?

– Здесь объясняется, как устроены нейтронные звезды. Я подумала, тебе будет полезно знать.

Он пролистывает еще несколько страниц, а я пока продолжаю:

– Не знаю, сколько ты берешь и что вообще за подобное предложить. Есть прайс какой-то? Брошюра? – Им стоит положить на видное место листовки с ценами. Плохо бизнес ведут.

Купер возвращает мне бумаги. Похоже, решение он принял.

– Я знаю, что попрошу.

– О, чудесно.

Вчера я перепроверила свой счет. Надеюсь, он не запросит больше, чем у меня есть. Папин тоже проверила на случай, если придется одалживать. Ради хорошего дела! В каком-то роде.

– Час за час. Равноценный обмен.

Настал мой черед теряться:

– Что?

– Ты явно дружишь с наукой, а мне как раз нужен такой человек. Моя сестра Бриджит учится в десятом классе, и ее могут отстранить от волейбола. Ей нужно подтянуть химию, а если ее балл упадет ниже семидесяти, ее не допустят до игр. Ты будешь заниматься с ней по часу за каждый час, что я буду работать над твоим видео. Идет?

Я никого раньше не обучала, но, если посвящу немного времени… менее одаренным, это будет неплохо смотреться в заявке для Массачусетского института. Да и вряд ли это сложно. Химические уравнения я могу решать даже с закрытыми глазами.

– Идет.

Мы жмем друг другу руки. Его ладонь шершавая на ощупь, но это даже приятно. Мы встречаемся взглядами, и я радуюсь, что зрительный контакт является неотъемлемой частью делового рукопожатия. Интересно, какой он элемент? Пока рано судить. Надеюсь, скоро узнаю его поближе. Отвожу взгляд, и Купер выпускает мою ладонь.

Серьезно, кто придумал рукопожатия? Нужно поблагодарить этого человека.

Купер становится серьезным.

– Правда, есть один момент. – Он замолкает, словно обдумывая, как сформулировать свою просьбу. – Когда будем снимать, можно мне надеть что-то кроме балетной пачки?

Я закрываю лицо рукой, но не могу сдержать улыбку:

– Ох, блин. Да. Хватит над этим шутить.

Он смеется так громко, что на нас оборачиваются актрисы, а затем качает головой:

– Сможешь начать сегодня? У Бридж контрольная через два дня.

– Какая у нее сейчас оценка?

– Семьдесят два. А на следующей неделе они играют против своих главных соперников.

Ух. Я надеялась на запас побольше.

– Тебя очень волнует волейбольная карьера сестры.

– На волейбол мне, в общем-то, плевать, но ради сестры я сделаю что угодно. – Купер пытается улыбнуться, но в этот раз улыбка выходит натянутой. Он сжимает зубы, словно хочет сказать что-то, чего говорить не должен. Опускает взгляд в пол, погруженный в свои мысли, затем тяжело сглатывает и вновь поднимает глаза. В них больше нет шутливой искорки – там поселилась какая-то боль. – Семья ведь для того и существует, правда?

Я думаю о папе и о том, что бы он сказал, узнай он о моих планах. Пытаюсь убедительно кивнуть:

– Правда.

4

Комната Бриджит выкрашена в цвета нашей школы (фиолетовый и золотой – по две стены в каждом цвете). Покрывало – фиолетовое. Декоративные подушки – золотые. На стенах висят постеры с рекламой прошлогоднего и позапрошлогоднего турниров по пляжному волейболу. На комоде в рамочке стоит фотография команды, а сам комод украшен цветными бумажками с надписями вроде: «Наша игра плотнее, чем наша форма» и «Можешь на нас пялиться, все равно очков не заработаешь».

– Это записки на шкафчики, – говорит Бриджит, заметив, что я разглядываю бумажки. – Перед каждой игрой мы по очереди их делаем и развешиваем на шкафчики участниц команды. А я потом их сохраняю и клею на комод. Наверное, до конца сезона весь обклею.

– Ты… очень любишь волейбол.

Не знаю, что еще сказать. Сжимая в руках калькулятор и три любимых учебника по химии, я второй раз за день чувствую себя совершенно не на своем месте.

– Он – моя жизнь в каком-то смысле, – говорит Бриджит. – Он и Эндрю.

Она достает телефон и показывает заставку – фотографию, на которой она целует темноволосого парня. На нем серое поло, сильные руки обвивают восхищенную Бриджит. Ее грудь едва не вываливается из фиолетового топика – так крепко он ее прижал к себе. Они оба закрыли глаза. Я читала, так часто делают во время поцелуев.

– Правда красавчик? – У Бриджит такой взгляд, будто она хочет поцеловать телефон.

– Почему люди закрывают глаза, когда целуются?

Ее мечтательное настроение мгновенно улетучивается.

– Э-э… Я не знаю. Просто так.

Она смотрит на фотографию, будто впервые задумавшись над вопросом, мол, а правда, почему?

Телефоны для меня – как электронные чашки Петри, и я тоже пристально изучаю фотографию.

– Если ты кого-то любишь, разве тебе не хочется рассмотреть этого человека поближе? Типа: «Гляди в мои роговицы. Может, вблизи я смогу увидеть все твои палочки и колбочки». – Я улыбаюсь уголками губ.

– Что? – Она наклоняет голову, взмахивая хвостом.

– Это шутка. Палочки и колбочки увидеть нельзя. Мешает стекловидное тело, и к тому же они крошечные.

Бриджит фальшиво смеется.

– Вот. Смотри. У него карие глаза. – Она включает телефон, и я вижу на экране фото Бриджит с кучей девчонок. Я никогда не видела столько людей на одном селфи. – Ой, это мои подруги из волейбольной команды. Я забыла, что поменяла фон. Погоди. Найду фотографию Эндрю.

У меня никогда не было такой толпы друзей, но одна подруга все же была. Ее звали Саша. С детского сада и до второго класса мы с Сашей обедали вместе. Когда мне исполнилось шесть, Саша подарила мне Барби-ученую. А я ей – куклу-пупса, потому что она мечтала о маленькой сестренке. Перед третьим классом она переехала, и мы обещали писать друг другу каждый день. Я отправляла ей письмо за письмом – и все без ответа. В конце концов Саша ответила: написала, что ее новую лучшую подругу зовут Кэлли, а еще поинтересовалась, как зовут мою новую лучшую подругу. И – хорошие новости: у ее мамы скоро будет ребенок, так что теперь у нее появится настоящая сестра!

Больше от Саши я ничего не слышала. Я решила, что она лоуренсий. Период полураспада одного из изотопов лоуренсия составляет две целых семь десятых минуты. Он долго не хранится. Много раз я плакала на коленях у мамы из-за того, что у меня не было друзей. Она гладила меня по волосам и говорила: «Все будет хорошо, звездочка моя. Найдешь еще друзей. И, что бы ни случилось, я всегда буду тебя любить».

Через полгода она умерла.

Жизнь порой жестока.

Бриджит наконец находит фотографию:

– Вот. Теперь признаешь, что он секси?

– Вау. Тебе так повезло. – Пытаюсь выглядеть ошеломленной.

– Я знаю. – Удовлетворившись моей реакцией, она откладывает телефон в сторону. – Меня только такая химия интересует, если понимаешь, о чем я.

– К сожалению, такая химия не поможет тебе остаться в команде.

Она потирает идеально наманикюренные пальцы:

– В этом и проблема. Я играю с шестого класса. С девятого – в школьной команде. Я надеялась, что смогу получить спортивную стипендию в Невадском университете в Лас-Вегасе, но если не пройду по баллам… – Она вытирает ладони о джинсы. – Я не могу не пройти.

– Понимаю.

А я не могу не снять свое видео.

У Бриджит всего один стул – кожаный офисный, на котором явно редко сидели. Есть еще пушистое фиолетовое креслице в углу.

– Можно его подвинуть?

– Да, конечно.

Я кладу книги на стол, а Бриджит уходит за креслом. Это самое неэргономичное кресло в моей жизни, но я терплю и открываю первый учебник.

– Что будет на контрольной?

Бриджит усаживается рядом и драматично падает на стол:

– Кислоты и щелочи. Самое худшее. – Она сует руку в портфель и достает зеленый лист. – Вот табель.

Я просматриваю список и ощущаю уверенность. Передаю Бриджит один из учебников:

– Кислоты и щелочи в третьей главе. Начни там, а потом посмотрим, останутся ли у тебя вопросы.

Она выпрямляется, открывает третью главу, читает два предложения и говорит:

– Не, не понимаю.

– Что ты не понимаешь?

– Что такое «пхе»?

– «Пхе»?

– «Пхе»? «Пха»? «Пеха»? Как это произносится? – Она пододвигает ко мне учебник.

– А, pH. Ты просто произносишь по буквам: «пэ», «аш».

– А, помню. Учитель упоминал, кажется. Как-как еще раз?

Ой-ей.

Через час в дверь стучит Купер.

– Вы как, закончили? – спрашивает он.

Мы с Бриджит едва затронули тему кислот и щелочей и даже не открывали второй учебник. Через полчаса страданий я поняла, что Бриджит не поймет основные концепты, и стала помогать ей заучить наизусть контрольные вопросы. Лучший вариант из возможных.

– Наверное, я готова? – говорит Бриджит так же неуверенно, как я себя чувствую. – Спасибо за помощь.

– Конечно, – говорю я. – Без проблем. – Забираю учебники, но потом возвращаю один на стол. – Можешь этот взять на вечер, если хочешь. Если считаешь, что пригодится.

– Спасибо, Скайлер.

Кажется, ее тронуло мое предложение, но я сомневаюсь, что учебник сегодня откроют.

– Когда родители вернутся? – спрашивает Купер.

– Фиг знает, – говорит Бриджит. – Они поехали с кем-то встречаться насчет коляски.

Я знаю только детские коляски. Зачем они нужны семье с двумя детьми подросткового возраста? Может, я чего-то не понимаю. Любопытство побеждает над страхом задать глупый вопрос.

– Они покупает детскую коляску?

– Да, мама их перепродает. – Купер говорит так, будто это совершенно нормальное, а не самое странное хобби на свете. – И на все сделки с «Крейглиста» берет папу, чтобы ее там не убили или типа того.

– Она их перепродает? Как дома?

– Ага. – Бриджит объясняет так, как будто ей приходилось рассказывать одно и то же сотню раз. – Покупает и прокачивает: заказывает новые детали у производителей, меняет обшивку. Она даже делала кожаный салон и подсветку. А потом продает с наценкой. Люди кучу денег тратят на детские вещи.

– У нас в подвале целый автопарк из недоделанных колясок, – признается Купер. – Но обычно я девушкам их не показываю. – Он сердито смотрит на Бриджит.

– Ой, тогда забудь. – Бриджит кокетливо кладет подбородок на ладошки, растопырив пальцы так, что они обрамляют лицо. – Мы идеальная семья. Как на картинке.

Мне очень хочется посмотреть на автопарк, но Купер настаивает, что пора заняться работой. Мы идем в гостиную. Я ожидаю увидеть установленные камеры и готовую съемочную площадку, как сегодня в классе музыки, но мы заходим в обычную старенькую комнату, где есть только пачка соленой соломки и упаковка виноградной газировки. Не знаю, как выглядят гостиные симпатичных мальчиков, но, мне кажется, они должны быть… грандиознее. Высокие потолки, отделка деревом, все такое… А тут бежевые стены, разномастная мебель и старый телевизор в углу.

– Виноградная газировка? – спрашиваю я.

– Жидкое вдохновение. Попробуй. – Он бросает мне банку, что дестабилизирует растворенный углекислый газ. Теперь я не смогу ее открыть, не залив пеной белый ковер.

– А где все камеры? – спрашиваю я.

Купер бросает на меня такой взгляд, что я внезапно понимаю, как чувствовала себя Бриджит, когда спрашивала про «пхе»: «Ты шутишь, что ли?» с примесью «Блин, а ты реально всерьез».

– Мы сегодня не снимаем.

– Почему нет?

Мне хочется подать заявку как можно скорее. Дедлайн через четыре недели, но вдруг за скорость я получу бонусные баллы?

Купер достает из зеленого рюкзака блокнот.

– У меня есть соленая соломка, виноградная газировка и блокнот. Сегодня нам больше ничего не понадобится. Будем генерировать идеи. – Он вытаскивает из пачки палочку и зажимает ее между указательным и средним пальцами, словно сигару.

– Что тут генерировать? Я говорю, ты снимаешь.

Кажется, Купер изо всех сил старается не закатить глаза.

– Скай, фильм – это искусство. Ты не создашь произведение искусства, если выплеснешь на холст ведро краски. Нужно планировать. Работать. Творить красоту. Нужно пробудить в зрителе эмоцию – перетянуть его на свою сторону. Заставить за нас болеть.

– В НАСА работают ученые, а не художники. Их эмоции не интересуют.

– Но они же люди, так ведь? А людей эмоции интересуют. – Он смотрит в блокнот, словно читая невидимый список идей. – С чего начнем сцену? С чего-то земного и цветочного?

Он на минутку достает палочку изо рта, потом засовывает ее обратно и начинает яростно что-то писать в блокноте.

– Земного и цветочного?

– Да, потому что закончить мы хотим космосом. Получится противопоставление.

Я удивленно моргаю:

– У тебя такой вид, будто ты куришь соломку.

Купер смотрит на нее так, словно впервые видит:

– Ага. Это чтобы вдохновение пришло. Множество великих кинематографистов были курильщиками, но мне не особо хочется заработать рак легких. Так что я курю соленую соломку. Тот же творческий гений, меньше трат на врачей. – Он откусывает кончик и отводит палочку ото рта.

Во что я ввязалась?

Вдруг открывается задняя дверь. Не успеваю я осознать, что происходит, как меня сбивают с ног килограмм пятьдесят шерстяной энергии.

– Чуи! Фу! – Шурша упаковкой соломки, Купер спрыгивает с дивана.

Мое лицо облизывает самый большой пес, которого я когда-либо видела. «Видела», правда, неподходящее слово, потому что как раз-таки видеть я не могу. Я зажмурила глаза, чтобы в них не попал язык. Вот хорошая причина закрывать глаза во время поцелуя, но я сомневаюсь, что она применима к людям.

Купер стаскивает с меня Чуи и толкает его к дивану.

– Прости, пожалуйста. Немецкие доги огромные, но дружелюбные. Бояться надо Сникерса. – Он кивает в сторону дверного прохода, откуда на меня злобно косится трехцветная чихуахуа.

– Хороший песик, – обращаюсь я к Сникерсу.

Тот рычит.

– У тебя есть домашние животные? – спрашивает Купер.

Рукавом толстовки я вытираю слюни с лица:

– Да, крыса.

– Крыса? – Он смотрит недоверчиво, словно я сказала что-то странное, хотя это у него в питомцах машина по производству слюней и злая чихуахуа. – Почему крыса?

– Мой папа микробиолог. Он использует их в лаборатории. Иногда я забираю их себе. Эта уже пятая.

– Как ее зовут?

– Пятерка.

Купер фыркает:

– Как оригинально.

Чуи оставляет лужу слюны на диване рядом с Купером. Я замечаю на кресле подозрительное пятно и решаю, что в будущем буду сидеть на полу.

Окинув взглядом комнату, понимаю, что антисептика для рук тут нет. Плохо.

– Пятерка – научный образец, а не питомец. У образцов нет имен.

– А похоже, что у тебя есть питомец с глупым именем.

Я отодвигаюсь, скептически глядя на него:

– Ты явно не понимаешь, что такое исследовательская работа.

Купер пожимает плечами.

– А я и не говорил, что понимаю. – Он вновь пишет что-то в блокноте. – Странные питомцы – это мило. У меня под кроватью однажды жила летучая мышь.

Мое лицо принимает такое же выражение, какое было у него, когда я сказала про крысу.

– В смысле… с крыльями? Или ты научил мышь летать?

Купер смеется:

– Конечно с крыльями, чудачка. – Он качает головой, не отрываясь от письма. – Все для уроков естествознания в шестом классе. Учителю нужно было подержать где-то раненую летучую мышь, пока она выздоравливала, так что я поставил клетку под кровать. Там темно, и родители не узнали. Через восемь недель она улетела жить долго и счастливо с другими крылатыми мышами. Родители до сих пор не в курсе. Я все пытаюсь понять, сколько лет должно пройти, чтобы они сочли этот случай смешным. – Он заканчивает писать. – Так что – земное и цветочное? Да? – Он поднимает взгляд и указывает карандашом куда-то рядом с креслом. – Осторожнее.

Сникерс подкрался с другой стороны кресла и теперь, выглядывая из-за угла, нюхает мою пятку. Я подпрыгиваю от испуга, и Сникерс уносится из комнаты, словно ужаленный. Потом встает у дверного проема и начинает яростно тявкать.

– Бридж! – кричит Купер. – Можешь забрать отсюда зубастый отряд?

– Принято, – отвечает Бриджит.

С лестницы доносятся шаги, а затем дверь вновь открывается.

– Пойдем, слюнявая команда!

Сникерс убегает прочь, Чуи плетется за ним.

Бриджит заглядывает в комнату:

– Простите. Думала, вы вниз пошли. Удачи с Солт-Лейк.

– Солт-Лейк? – Я смотрю на Купера. Он не выглядит удивленным.

Бриджит убирает волосы в хвост:

– Ага. Спасибо большое, что помогаешь ему. Мы все боялись, что он так и не начнет. Он ужасно творческий парень, да? Но вот энтузиазм у него… эх. Сдулся. – Она смеется и уходит обратно наверх.

Тиканье часов вдруг кажется оглушительно громким.

Купер прочищает горло:

– Я, э-э…

Теперь я жалею, что собак увели. Так можно было бы гладить Чуи, пока Купер формулирует следующее предложение. Кто тут ошибся? Мне нужно злиться на что-то?

– Я подаю документы в киношколу Университета Уты. В Солт-Лейк-Сити.

– О.

Это ничего не объясняет.

Купер смотрит в пол и говорит так быстро, словно хочет поскорее вытолкнуть слова изо рта:

– Дедлайн через пять недель. К заявлению нужно приложить видео о том, как человек меняет к лучшему местное сообщество. Образец в документальном стиле, не больше четырех минут. И когда появилась ты, я подумал… Ну, если ты не против, я мог бы…

– Хочешь отправить мое видео для НАСА в киношколу?

Он встречается со мной взглядом:

– Можно? Прости, что не сказал сразу. Подумал, что если это я делаю тебе одолжение, то ты позанимаешься с Бриджит, а ей позарез нужны хорошие оценки. Я в химии отстой, репетитора нам не потянуть. Напомню, что мама вместо работы перепродает коляски. У папы крошечный фотомагазин. Короче, наша сделка немножко более равноценная, чем я говорил. Пожалуйста, не бросай Бриджит! Я сниму тебе суперкрутое видео с дополнительной дозой крутости. Слово скаута. – Вместо демонстрации бойскаутского жеста он крестится, но глаза у него честные.

– Купер, все в порядке.

Познакомившись с Бриджит и осознав, как сильно ей нужна помощь, я совершу преступление против науки, если оставлю ее в таком невежестве. Это как обнаружить застрявшего на дереве котенка и пройти мимо со словами: «Не повезло тебе». Бриджит напоминает мне рубидий, хотя после одной встречи точно сказать нельзя. Рубидий – металл красивый, но мягкий и практически нигде не используется. С ним получаются мощные реакции. Пока остановлюсь на рубидии, если не всплывут новые черты ее характера.

– Продолжишь ее учить? – Купер смотрит на меня с надеждой. – Правда?

– Конечно. Это симбиоз.

Купер широко улыбается, а я мысленно помещаю перед ним периодическую таблицу. Отбрасываю неподходящие квадраты, и вскоре не остается ни одного. Какой же он элемент?

Кажется, мое молчание его напрягло, потому что улыбка исчезает с его лица.

– Это… хорошо, да? Симбиоз? Прости, я терпеть не мог химию.

Я улыбаюсь, мысленно стирая таблицу. Разберусь с ней позже.

– Это значит, что мы помогаем друг другу. Вот и все.

Он с силой выдыхает.

– Спасибо тебе огромное, Скай. Я перед тобой в огромном долгу. – Он открывает следующую банку газировки. – Можно взять собак. – Купер раздумывает вслух. – Они земные.

– Я не буду добавлять твоих собак в мое видео.

– Почему? Все любят собак.

Похоже, ситуация складывается не в мою пользу. У Купера теперь что, равные права на видео?

– Купер, это серьезное видео. Оно должно быть научным. Впечатляющим. Интеллектуальным.

– Хорошо. – Купер откладывает карандаш в сторону. – Расскажи: как ты видишь этот проект?

– Я думала, что сяду где-нибудь с учебниками на коленках и буду выглядеть очень умной.

Купер прилежно записывает мои слова. Когда я замолкаю, он поднимает взгляд:

– А что потом?

– Что потом? Видео на три минуты.

Купер щурится:

– Это… не очень.

Некоторое время мы молчим.

Купер включает телевизор и переходит на канал с программой телепередач.

– Что хочешь посмотреть? Сейчас идут «Закон и порядок: специальный корпус» и «Дата».

– Эм, мы должны работать над моим видео. Нашим видео.

– Знаю. Но без вдохновения работать нельзя. А его у нас и нет. – Он кидает мне пачку соленой соломки. – Угощайся. И пей газировку, которую ты так и не открыла. Какой сериал хочешь? Погоди, я этот эпизод «Даты» не видел. Тебе нормально?

Я так поражена, что могу лишь согласиться.

Какой-то мужчина рассказывает об убийстве на темной улице не пойми где, а я осторожно кусаю соленую палочку. На вкус не очень вдохновляюще. Может, мне стоит уйти.

Через сорок минут я с головой погружена в работу криминалистов, использующих науку для поимки жестокого преступника. Если они не найдут достаточно доказательств, он может остаться на свободе! Снова начать убивать! Последнее время (не считая того вечера, когда пришли результаты экзаменов) я смотрела только документалки про космос. «Дата» крутая. Хочу отпить еще газировки, но банка пустая.

Куперу приходит сообщение. Он устало ворчит:

– Папа хочет, чтобы я зашел в магазин и починил камеру. Ему всегда нужно чинить камеры. Погоди, посмотрю, подождет ли десять минут. – Он начинает печатать ответ, не отрывая глаз от телевизора.

– Он точно виновен, – говорю я. – Его кошелек нашли на месте преступления.

Купер качает головой:

– Косвенное доказательство. Этого недостаточно.

Он высыпает из пакета в рот остатки соломки.

Вибрирует мой телефон. Сообщение от папы: «Ты где? Немедленно возвращайся домой».

5

Папа никогда не просит меня вернуться домой. Он курсирует между лабораторией и больницей, иногда мне удается перехватить его на ужин. Сегодня я написала ему, что еда в холодильнике. С большой вероятностью она осталась бы несъеденной, но, по крайней мере, я ее приготовила. Когда я позвонила и спросила, зачем мне возвращаться домой, папа сказал, что это сюрприз. Голос у него был странный, словно он пытался изобразить радость, но что-то ему мешало.

К моему удивлению, когда я прихожу домой, ужин уже на столе. Лазанья, салат и очень знакомые хлебные палочки. Еда навынос из «Олив Гарден». Пакетов я не вижу, а лазанью неуклюже переложили в форму для запекания. Он что, пытается сделать вид, что готовил сам? Зачем?

– Привет, милая, – говорит папа, едва я переступаю порог. Он зовет меня Мишуткой, и никогда – милой. Папа оглядывается через плечо на кухню. – Хочу тебя кое с кем познакомить.

Он нервно потирает руки. Из-за угла выходит женщина:

– Джек, эти бокалы ты хотел?

Высокая брюнетка лет тридцати (может, младше) держит в руках наши пластиковые стаканы с таблицей Менделеева. Их едва ли можно назвать бокалами. Ее волосы каскадом ниспадают ниже плеч, но все равно умудряются держать объем. Макияж у нее как у модели с обложки журнала. На ней разноцветный комбинезон – комбинезон! – в клетку и желтые туфли на каблуках. Когда последний раз в этом доме ходили на каблуках? Я не помню. Возможно, никогда. Женщина выглядит смутно знакомой, но я не могу вспомнить, где ее видела.

Смотрю на папу, словно он сошел с ума. Кто эта супермодель, что держит наши стаканы? Мне есть с ней лазанью? Притворяться, что он ее приготовил? Разве он не мог хотя бы меня предупредить?

– Скай, это Чарли, – говорит папа.

Мы молча смотрим друг на друга. Я попала в эпизод «Сумеречной зоны»?

– Пишется с одной гласной в конце слова³, – произносит женщина так, будто это все объясняет. У нее легкий южный акцент. – Меня назвали в честь дедушки, и это гораздо лучше, чем если бы назвали в честь бабушки. Ее имя было Мод. – Она смеется, словно рассказала лучшую шутку на свете, и папа, глядя на меня, вымучивает улыбку.

– Мод, а? Она непохожа на Мод, правда? – Он качает головой. Сейчас еще и по коленке хлопнет, как счастливый дедок.

– Угу, – киваю я. – Совсем не Мод.

Будто только ее имя меня смущало. Мы втроем смотрим друг на друга. Я все еще не понимаю, что здесь делает эта Чарли-с-буквой-и. Перевожу взгляд с нее на отца и обратно, ожидая объяснений.

– Что ж. – Чарли нарушает тишину, расставляя стаканы на столе. Похоже, она решила, что объясняться – ее задача. Папу словно парализовало от сюрреализма происходящего. – Последние недели Джек был ужасно ко мне добр, и, когда меня выписали, я сказала, что мне просто необходимо отпраздновать с ним первый день свободы. И мне ужасно хотелось познакомиться с Мишуткой, о которой он постоянно рассказывал.

– У нее был очень интересный случай, – добавляет папа. – Мы много времени провели вместе, пока я изучал эту бактериальную инфекцию. Меня пригласили на консультацию на второй день ее болезни, и это было удачей.

Они обмениваются взглядом, который я могу описать лишь словом «слащавый».

Упираю руку в бедро:

– Серьезно, пап?

– Прости. – Он выставляет перед собой ладони в знак извинения. – Все началось с того, что мы заговорили про жизнь. Я не знал, что все превратится в…

– Во что? – Так просто ему с темы не съехать. – Вы встречаетесь, что ли?

Невероятно странная пара. Представьте розу, полюбившую одуванчик.

– Мы стараемся не торопиться. – Чарли улыбается папе – так, что мне это совершенно не нравится. – День за днем, верно, Джек? Как с моим выздоровлением.

– Именно. – Они кивает и улыбается мне. Вернее, губы его улыбаются, а в глазах блестит мольба. – Она – тот самый пациент, из-за которого мне пришлось срочно уехать из школы. Мы испугались, что некоторые симптомы возвращаются, но оказалось, что все в порядке. Мы можем поужинать вместе? Всего один раз.

– Да, конечно.

Я сбрасываю рюкзак и пытаюсь сбросить тяжесть с души. Как с рюкзаком не получается.

Мы рассаживаемся за столом, и Чарли говорит:

– Прочитаем молитву?

Она протягивает нам руки. Я вскидываю брови. В глазах отца опять мольба. Ему повезло, что я сильно его люблю.

Беру Чарли за руку и замечаю ее нежно-розовые ногти. Идеально ровный лак, без единой зацепки. Она склоняет голову и закрывает глаза. Я пользуюсь возможностью и одними губами говорю папе: «Какого фига?»

Он склоняет голову к Чарли и отвечает тоже одними губами: «Тихо».

Я знаю, что папа не верит в бога. Я уважаю любую веру, но это же не значит, что я должна сидеть за своим столом и читать молитвы?

Видимо, значит.

– Аминь! – заканчивает Чарли и отпускает наши руки. Тепло мне улыбается и передает пластиковую корзинку с хлебом. – Палочку, Скай? Можно называть тебя Скай?

– Это лучше, чем Мишутка. – Я бросаю раздраженный взгляд на отца. – Спасибо.

Беру хлебную палочку. Невкусная, как будто черствая. Может, потому что палочка действительно несвежая, а может, потому что еда не кажется вкусной, когда тебя тошнит. Пока папа кладет мне лазанью, я пытаюсь взглянуть на ситуацию с научной точки зрения. Я понимаю, почему папе нравится Чарли. Мне не хочется думать о папе как о существе с сексуальными желаниями, но все-таки нельзя игнорировать привлекательность ее идеального тела, волос и ногтей.

Затем я анализирую влечение Чарли к папе. Судя по всему, он был ее консультантом по микробиологии, так, может, это синдром влюбленности в спасателя? Чарли начиталась романов про сексуальных врачей и захотела такого же? Но, объективно говоря, папу никак нельзя описать словом «сексуальный». Хотя, если он ее спас, возможно, это нивелирует значимость эстетически приятных физических данных? Интересно. Изучу эту тему позже.

– Итак, Скай, – говорит Чарли, накладывая себе салат. – Твой папа говорил, что тебе нравятся звезды?

Мне «нравятся» звезды? Это как сказать «Лед прохладный».

– Они – моя жизнь.

– Угу-у. – Чарли активно кивает с набитым ртом. Проглатывает. – У меня было красное платье с черными звездами. Я ходила в нем на бал на первом курсе. До сих пор мой любимый официальный наряд. – Она улыбается, будто мы так с ней похожи.

Я знаю, что она пытается сделать: хочет найти между нами нечто общее, чтобы заслужить мое одобрение. Классическая психология. Я вижу тебя насквозь, Чарли-с-буквой-и. Но вряд ли она сравнивает нейтронные звезды с платьями из плохих побуждений. Просто она катастрофически не осведомлена.

– У нейтронных звезд другая форма, – говорю я. – Они возникают в результате взрывной смерти звезды, которая была больше нашего Солнца в восемь раз, а затем продолжают сбрасывать слои по мере того, как масса звезды сжимается во все более мелкий объект. Но даже самые маленькие нейтронные звезды все равно больше нашего Солнца. Они обладают невероятно высокой плотностью. – Я прижимаю ладони друг к другу, будто схлопывая нейтронную звезду. – Такой высокой, что протоны вдавливаются в нейтроны и положительная и отрицательная энергии объединяются, образуя нейтроны. Поэтому их называют нейтронными звездами. И они круглые, без углов. Так что, эм, ваше платье было не особо научным.

Или совсем ненаучным. Я проявляю великодушие.

– Ага, поняла. – Чарли кивает чересчур активно. – Так, получается, ты говоришь, что… Платье в горошек, которое я надела на свадьбу кузины Шейлы, и есть настоящее платье со звездами!

Ох блин.

– Лазанья великолепная, – говорит папа, пытаясь перехватить инициативу в разговоре. – Ты сама приготовила, Чарли?

– Буду честной с вами. – Чарли наклоняется над тарелкой, будто посвящает нас в большую тайну. – У меня не было времени готовить, так что я заказала кейтеринг.

Щедрое описание для еды из «Олив Гарден», но я решаю не спорить.

– Спасибо, – говорю я. И только потому, что того требуют приличия. Я не испытываю благодарности.

– Мы все занятые люди, – говорит папа. – Кейтеринг нам подходит! – Он передает мне блюдо с лазаньей. – У Чарли очень успешный онлайн-бизнес.

– Правда? – Пытаюсь казаться чуть менее удивленной, чем на самом деле. – Какой же?

– Я блогер, – говорит она. – У меня канал о моде и косметике. Может, слышала о нем? «Поцелуи от Чарли»?

Погодите-ка. Она действительно показалась мне знакомой, но после такого насыщенного событиями дня туториал, который я смотрела вчера вечером, уже стерся из памяти. Так она Чарли из «Поцелуев от Чарли»? С нами ужинает инфлюенсер? Каковы шансы? Примерно такие же, как найти кучу астата, самого редкого элемента на Земле.

Все стало еще более странным, если это вообще возможно.

Папа смеется:

– Скай не особо…

– Я слышала, – перебиваю я.

Он выглядит удивленным.

– Серьезно, – говорю я, поворачиваясь к Чарли. – Я вчера пыталась повторить ваш туториал по контурингу.

– Ты красишься? – шокированно спрашивает папа.

– Нет. – Ой. Нельзя говорить, зачем мне понадобилось краситься. Папа все еще считает, что я не буду подаваться в НАСА. – Это был эксперимент для… э-э… одной научной штуки.

– И как, получилось? – спрашивает Чарли. – У тебя феноменальные скулы.

– Спасибо, – говорю я. Никаких «скул» не существует. Она делает комплимент выступающим частям скуловой кости моего черепа. Полагаю, если уж ей так хочется похвалить мой череп, мне не стоит ее останавливать. – Я старалась следовать инструкциям, но все еще считаю себя дилетантом.

– Боже мой, бедняжка. Я могу помочь! – говорит она. – Можем устроить тебе преображение!

Она расслабляет плечи, словно оказалась в зоне комфорта. Я же свои непроизвольно напрягаю. Мне на лице не нужны химикаты. К тому же разве «бедняжка» не оскорбление? Она искренне говорит или издевается? Я щурюсь.

– Я не уверена, что люблю макияж.

– Прости, что ты сказала? – Она убирает прядь волос за ухо, словно не расслышала.

– Я не люблю макияж.

– О. Понятно. Чем ты развлекаешься, когда не изучаешь звезды?

– Тренирую своих крыс.

Она бледнеет:

– Своих… крыс?

– У меня всегда только одна, но крысы в среднем живут три года. Две умерли от респираторных инфекций, а еще одну я взяла с раком. Которым ее отец заразил. А я пыталась ее вылечить – это был мой проект для научной ярмарки. Вылечить не получилось, но я все равно победила.

Чарли замирает с вилкой у рта, морщит нос и откладывает столовый прибор в сторону.

– Замечательно. Повезло тебе.

После самого долгого в мире ужина и одной мучительной партии в «Эрудита» Чарли наконец покидает нас. Я выкладывала слова вроде «пипетка» и «пинцет». Она выкладывала слова вроде «губы» и «мило».

– Ну что? – говорит папа, подставляя под кран «бокал». – Что думаешь? Она славная, правда?

– Наверное. – Я ополаскиваю тарелку. – Хорошо бы смотрелась рядом с куклой Кеном.

– Не держи на нее зла за то, что она красивая.

– За это и не держу. Только за то, что она пустышка.

– Ладно тебе, Скай. Я бы и не приглашал ее, вот только ты сказала мне, что пора двигаться дальше. Вот я и пытаюсь.

– Я не имела в виду с ней, – говорю я. – Естественно, я хочу, чтобы ты был счастлив. Я не против, чтобы ты снова начал с кем-то встречаться. Но ты не мог выбрать исследовательницу? Или бухгалтера, например?

– Бухгалтера?

– Не обязательно бухгалтера. – Я машу руками – он упускает смысл. – Просто… не знаю… не бьюти-блогера, блин? Ну ты же видишь, пап, она наша полная противоположность.

– Неправда.

– Нет, папа, правда. Ты коллекционируешь микробы. Она коллекционирует тушь для ресниц.

– Можешь попробовать увидеть в ней художницу?

– Нет.

Он тяжело вздыхает:

– Я просто хочу для нас лучшего. Чарли умная в ненаучном смысле и с глубоким внутренним миром, если узнать ее получше.

Я чуть не роняю тарелку, но перехватываю ее в последний момент.

– Каким глубоким миром? Или он глубокий в том смысле, что погребен под толстым слоем косметики и только команде археологов под силу найти ее настоящую кожу?

– Эй, несправедливо так говорить.

Его взгляд кажется надломленным. Он опускает голову, изучая вилку, которую моет.

Я злюсь, что он ее защищает. Я злюсь, что задела его. Несколько минут мы в тяжелой тишине моем посуду.

– Когда я ее встретил, она была не накрашена, – говорит папа. – Она сильно болела. Даже волосы казались хрупкими. И она все равно была красива.

Я морщусь.

– Доктора не могли понять, что с ней не так, ее состояние никак не стабилизировалось. Поэтому позвали меня. Думали, это может быть что-то бактериальное.

– А что в итоге?

Пускай мне не нравится Чарли, научная часть вопроса меня заинтересовала.

– Действительно редкие бактерии. В Соединенных Штатах было всего несколько случаев заражения. Когда я понял, в чем проблема, вылечить болезнь не составило труда. И, как ты могла заметить, теперь Чарли в порядке. – Он улыбается себе под нос, словно гордится тем, что спас ее жизнь. Он и должен гордиться. Папа невероятно умный.

– Где она подцепила эти редкие бактерии?

Улыбка отца увядает – он знает, что мне не понравится ответ:

– Вероятнее всего, на педикюре в Дубае.

Я швыряю тарелку на сушилку так сильно, что от нее наверняка откололся кусочек.

– То есть ты мне говоришь, что встречаешься с человеком, который чуть не умер от педикюра?

Он роняет вилку в мыльную воду и выключает кран. На мгновение мы забываем про посуду.

– Скай. Мы оба знаем, что бактерии могут попасть в организм множеством разных способов. Маникюрные салоны бывают опасны. И не тебе судить…

– Я не сужу. Ты судишь. Ты же доктор, верно? Ты рассудил, откуда появились бактерии. А потом решил, что неплохо бы пригласить эту женщину домой на ужин. Ты что, совсем не помнишь маму? Чарли может хотя бы написать слово «астрофизик»?

– Когда ты стала такой грубиянкой?

В голосе папы появилась резкость, которой я раньше не слышала. Он никогда на меня не злится. Так дети ссорятся с родителями? По рукам пробегают мурашки. Я не могу ссориться с папой. У меня нет друзей, которым можно на него пожаловаться. Папа всегда был моим союзником, моим другом. Если уж на то пошло, именно я о нем заботилась. Что мне теперь делать? Болтать с Пятеркой?

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь стабилизировать ситуацию:

– Я не грублю, а рассуждаю логически. Такие мужчины, как ты, не встречаются с такими женщинами, как она. Это противоестественно. Не имеет смысла. Миром управляют логика и рассудок. Потому мы ученые – мы это любим. А ты все нарушаешь.

– Это ты сказала, что мне нужно двигаться дальше, – повторяет папа. – Нельзя вдруг резко поменять мнение и злиться.

– Пап, ну кто угодно еще. Я серьезно, кто угодно. Она ужасна.

– Ты не дала ей шанса.

– Встречайся с моей учительницей химии! Она не замужем!

– Это у которой стрижка под горшок и длинные джинсовые юбки?

– Э-э, да. Джинсовые юбки очень эргономичные. Защищают от химических веществ. И отлично смотрятся под лабораторным халатом.

Папа вновь включает кран.

– Разговор окончен.

Окончен? Так можно? Так устроены ссоры – можно просто объявить их законченными? Я еще не закончила. Он должен услышать мою точку зрения. Как вообще он может со мной не согласиться? Открываю рот и закрываю его снова. Папа оттирает с вилки сыр, а я вижу не отца, а незнакомца. И мне страшно.

Хватаю со стойки ключи.

– Ты куда? – спрашивает папа. – Посуда еще осталась.

– Мое участие в мытье посуды окончено.

Я бегу наверх и надеваю толстовку. Накидываю капюшон на голову, сую в карман Пятерку и выхожу из дома, не отвечая отцу, когда он спрашивает, куда я собралась.

6

Хорошо жить в пустыне: ночное небо почти всегда ясное. Я достаю из багажника телескоп и готовлюсь следить за метеорами. Сегодня метеоритных дождей не ожидается, но вдруг.

Минут через десять я замечаю первый: блестящий короткий всполох посреди глубокой черноты. Это явление никогда не перестанет меня восхищать. Я понимаю, почему люди загадывают желания при виде падающих «звезд». Нет во вселенной ничего волшебнее, чем ночное небо.

Я не суеверная, но все равно шепчу:

– Хочу, чтобы все стало нормальным.

Сама не знаю, что имею в виду. Хочу, чтобы все стало, как было до ужина, до встречи с Чарли? Или до того, как у меня появились секреты от папы? Может, до того, как умерла мама? Чтобы она была со мной? Я не знаю. Все вышеперечисленное. Пусть выбирает метеор.

Достаю Пятерку из кармана и опускаю ее на землю. Она удивленно осматривается и осторожно обнюхивает камушки. Чихает.

– Хватит чихать, – командую я. – Ты должна выздороветь. – Глаза щиплет, и мне стыдно. Она всего лишь лабораторная крыса. – Везет тебе: у тебя нет семьи, – говорю я ей. Достаю из сумки батончик мюсли и даю ей кусочек. – Родственники портят жизнь. Они просто… делают тебя несчастной.

Кто-то справляется с проблемами с помощью алкоголя или чего похуже. А я сижу в пустыне и делюсь мюсли с лабораторным образцом.

Вновь смотрю в телескоп. Ничего. Проверяю часы – где-то через час смогу увидеть Марс. Пятерка доедает мюсли, которыми я ее угостила, вытирает нос и смотрит на меня. Даю ей еще кусочек. Она чихает.

Я ложусь на спину и смотрю на звезды, положив Пятерку себе на живот, чтобы она не уползла и не потерялась. Каждый раз, когда я смотрю на небо, я вспоминаю мамины похороны и как люди успокаивали меня одинаковыми словами: «Она теперь в лучшем мире. Она улыбается тебе сверху». И поднимали в небо многозначительный взгляд, словно, если бы я постаралась, я могла бы увидеть там ее лицо. И я продолжала изучать небо, даже когда папа объяснил мне, что я никогда ее там не увижу. Но иногда мне кажется, что все-таки вижу. Не лицо, а саму ее суть. Она посвятила жизнь ночному небу. В этом смысле, если и я тоже посвящу ему свою жизнь, мы будем вместе. Будем стоять рядом, разделенные непроницаемой завесой. И здесь, под звездами, завеса кажется чуть тоньше.

В кармане жужжит телефон. Достаю его, и экран резко вспыхивает белым. Блин. Придется подождать, пока вернется ночное зрение. Это сообщение от Купера.

«Все в порядке?»

Я убежала от него второпях и нормально не объяснила почему. Все-таки я и сама не знала. Пишу ответ.

«Да, все нормально».

«Сестра так же говорит, когда все НЕ нормально».

Я ошарашена.

– Что на это ответить? – спрашиваю я Пятерку. Та, оторвавшись от мюсли, поднимает на меня взгляд, вытирает нос и возвращается к трапезе. Прежде чем я успеваю сформулировать ответ, Купер добавляет: «лол». Дает мне возможность отшутиться. Хочу ли я?

«Я изучаю звезды». Не подтверждение, не опровержение. «Не самое удобное время для разговора». Сую телефон обратно в карман и делаю глубокий вдох.

Телефон снова жужжит.

«Ты где? Я приеду, устроим съемку».

Съемку? Сейчас темно. Если он притащит лампы, это испортит атмосферу. Пусть оставит меня в покое.

Хотя у меня передозировка одиночества. Моя лучшая подруга – это крыса, в Массачусетский институт я не попаду, если только не умудрюсь получить оценки повыше, и передо мной стоит выбор: поступить в другой университет и разочаровать маму и/или подать заявку в НАСА и разозлить папу. Даже если меня возьмут в программу, его злость несколько омрачит радость от такого достижения. Я все равно попробую, конечно. Просто моя жизнь, которая всего пару месяцев назад казалась такой многообещающей, теперь ощущается… одинокой.

«Я на съезде с 95-го. Километров 30 в сторону заповедника “Слоан”».

В такое позднее время ехать далековато. Сейчас он попросит перенести встречу. Ну и ладно. Мне не настолько одиноко, если подумать. Вечер был тяжелый, а эмоции такие непостоянные. Кстати говоря…

Приходит сообщение.

«Скоро буду».

О. Ладно.

Через полчаса меня вновь ослепляет яркий свет. Купер паркуется рядом с моим универсалом и глушит двигатель. Открывает багажник и достает осветительное оборудование.

Я засовываю Пятерку в карман и иду к нему.

– Помощь нужна?

– Давай, – говорит он. – Бери камеру.

Купер передает мне черную сумку с карманами. Затем достает что-то очень похожее на белый зонт.

– А киноклуб знает, что ты взял эти штуки?

Он останавливается и гордо улыбается:

– Это мои.

– Ух ты.

Я впечатлена.

– Все благодаря отцу и его магазину «Норман Камера». – Он продолжает доставать вещи из багажника.

– Мы видео снимаем или город строим?

– У этих двух вещей на удивление много общего. Планирование, строительство, проработка деталей… Все должно выглядеть красиво, но при этом выполнять свою функцию. Да. Так что и то и другое по чуть-чуть. – Он снова ныряет в багажник и достает упаковку виноградной газировки, в которой не хватает одной банки. – Остались только моя кепка и соломка. Возьмешь?

Я беру кепку и читаю надпись:

– Ты показывал фильм на фестивале «Сандэнс»?

Я ничего не знаю о киносъемке и понятия не имею, где находится «Норман Камера», но я слышала о кинофестивале «Сандэнс». Это Массачусетский технологический институт, только для Купера.

– Ха! – Купер уже сортирует оборудование у моего телескопа. – Ответ отрицательный, Призрак.

– Призрак?

Он смотрит на меня скептически, словно я издеваюсь.

– «Лучший стрелок»?

Качаю головой.

– Ты не смотрела «Лучшего стрелка»? – Теперь он шокирован. Будто я призналась, что прилетела с Марса.

– Я мало фильмов смотрю.

Он вздыхает и идет к телескопу:

– Не нужно смотреть много фильмов, чтобы посмотреть «Лучшего стрелка». Это же классика.

Закрываю багажник, и стук эхом разносится по пустыне.

– О чем он?

Купер уже начинает ставить оборудование. По его движениям очевидно, что он проделывал подобное множество раз и темнота ему не мешает.

– Это о двух парнях из летной школы. Классический сюжет о дружбе – Мэверика и Гуся.

– Такие глупые имена. Кто в своем уме назовет ребенка Гусем?

– Это ненастоящие их имена. Мэверик весь такой независимый парень, а Гусь – его приятель. Есть еще Призрак…

Вскоре вокруг телескопа высится съемочное оборудование. Купер включает лампы, и я щурюсь, прикрывая глаза рукой:

– Со светом я звезды не увижу.

– А тебе и не нужно их видеть. Фильмы – они не про реальность. Они должны быть похожи на реальность. Это разные вещи, поверь. – Он надевает кепку.

– Кепка кажется лишней, – комментирую я. – Нет ни солнца, ни ветра.

Купер снимает головной убор и смахивает с него пыль.

– Заставляет помнить о мечте.

– Ты мечтаешь о «Сандэнсе»?

– Можно и так сказать. Сначала нужно поступить в киношколу. Это все лишь верхушка айсберга. – Он указывает на оборудование вокруг. – Нужно научиться работать с гораздо большим. – Затем он достает что-то из сумки. – На. Надень.

Это крошечный микрофон с прищепкой. Смотрю на толстовку и цепляю его на шнурок.

– А с этим что делать? – спрашиваю я, показывая аккумулятор.

Купер заканчивает поправлять штатив. Забирает у меня аккумулятор и снимает со шнурка микрофон.

– Провод должен быть у тебя под толстовкой, чтобы его не видно было. Можно прицепить аккумулятор к поясу джинсов и оттуда протянуть провод… Пойдет?

– Ладно. – Я прикрепляю аккумулятор и пытаюсь протащить микрофон: сую руку под воротник и вытаскиваю устройство. – Куда его прицепить?

– Сюда. – Купер забирает микрофон и прикрепляет его к едва заметной складке на капюшоне. Его пальцы слегка задевают мою щеку. Теплая ночь вдруг становится еще теплее. Возможно, стоит снять толстовку. Но тогда мне придется протягивать провод под футболкой, прямо по голой коже, и…

Наверное, не буду снимать толстовку.

Купер цепляет микрофон так, чтобы его не было видно в кадре.

– Вот. Это прикрепи к… Ой. У тебя карман шевелится.

Как я могла забыть. Достаю Пятерку и сажаю ее на плечо.

– Знакомься: Пятерка.

– Ух ты. – Купер пробегается пальцем по ее пушистой спинке. – Можно я к себе ее посажу?

На плече у Купера Пятерка устраивается с комфортом. Она нюхает его ухо, кладет лапку ему на волосы, садится поудобнее и начинает щелкать зубами. Крысы издают такой звук, когда довольны. Интересно, могут они чувствовать плохих и хороших людей, как, предположительно, умеют собаки? Мысленная заметка: изучить этот вопрос позже.

– Вот что мы будем делать, – говорит Купер, заходя за камеру. – Ты занимайся своими телескопными делами. Я буду снимать. Действуй как обычно и притворись, что меня тут нет.

– Я же ничего не увижу. Света слишком много.

– Просто притворись.

– Я плохо умею притворяться. Ученые продираются через все притворство и узнают, что происходит на самом деле.

Он выглядывает из-за объектива:

– Ты хочешь закончить исследование?

– Больше всего на свете.

– Тогда притворяйся. – Он снова ныряет за камеру. – Снимаю.

Ладно. Буду притворяться. Я справлюсь. В моем видоискателе сияют прекрасные звезды, хотя видно их хуже, чем раньше. Марс над горизонтом пока не появился. Скоро.

Настраиваю фокус. Звезды становятся четче.

Слышу голос Купера:

– Когда ты начнешь что-то делать?

– Это все. Все, что я делаю.

– Хм-м-м. – Купер открывает банку газировки и делает долгий глоток. – Я понял. – Он подходит ко мне и кладет мне на плечо Пятерку. – Рассказывай ей, что делаешь.

– Я не буду разговаривать с крысой.

– Крыса на плече делает тебя уникальной. И забавной. НАСА нужны уникальные и забавные. – Он возвращается за камеру, не дожидаясь, пока я соглашусь. – Все еще снимаю. Представь, что она твой приятель.

– Но она…

– Научный образец. Знаю. – Он закатывает глаза. – Притворись.

Пятерка нюхает мое плечо.

– Э-э, это Пятерка, – говорю я камере. – Моя крыса. В каком-то смысле мой приятель. Она – Гусь для моего Мэверика, можно сказать.

Купер выныривает из-за камеры, улыбается и показывает мне большой палец.

Я вновь заглядываю в телескоп.

– Сейчас мы смотрим на Млечный Путь и ждем, когда над горизонтом покажется Марс.

Через десять минут Купер наконец кричит:

– Снято!

Он выключает яркие лампы и складывает странные зонтики. (Серьезно, что это такое? Мысленная заметка: изучить их тоже.) Камера возвращается в сумку.

– Замечательно, – говорит Купер. – Точно найдутся хорошие кадры.

Он кидает мне банку газировки. Он не слышал о карбонизации, что ли? Нельзя их бросать.

На телефоне пять пропущенных звонков от папы и несколько сообщений, которые я не открываю. Вздохнув, я последний раз смотрю в телескоп. Видимо, Марсу придется подождать.

Закончив складывать оборудование в багажник, Купер возвращается ко мне. Пока я разбираю телескоп, он снимает Пятерку с моего плеча, сажает на свое, а затем садится на землю, вытянув ноги, в одной руке покачивая банку газировки, а другой опираясь на песок. Он открывает пачку с соленой соломкой и предлагает мне.

– Почему ты здесь на самом деле?

– Я же говорила. Смотрю на звезды.

– Неправда, – просто говорит он, будто я только что сообщила, что четыре плюс четыре равняется девяти. – Ты получила таинственное сообщение и стремительно от нас сбежала, а через пару часов я нахожу тебя посреди пустыни вместе с крысой, которая не нужна для наблюдения за звездами. Интуиция подсказывает, что я что-то упускаю, а я всегда прислушиваюсь к интуиции.

– Опасно это.

– Скажи, что я неправ. – Он поднимает брови.

Передо мной встает выбор: я могу вновь от него отмахнуться и придумать отмазку о том, что Пятерке нужны электролиты (хотя я забыла их взять).

Или…

Купер чувствует мои сомнения.

– Скай, я, может, не такой умный, как ты, но я и не тупой. – Он ставит банку на землю. – Назовем это исследованием, если хочешь. Мне нужно узнать тебя, чтобы передать твой характер в трехминутном видео. Так что, будешь газировку открывать или нет?

Я сажусь рядом, скрестив ноги, и открываю газировку, которая к этому моменту уже отстоялась.

– Ты не знал мою маму. – Я выдыхаю с облегчением. – Лучше нее никого не было.

– Да? – Купер выпрямляется.

– Ага. Ее звали Рене. Она была астрофизиком, одним из тех умных людей, которые не придают значения тому, что они умные. Понимаешь, о чем я? С ней было так весело. Каждую субботу мы пекли печенье. Она всегда спрашивала: «Эй, Скай, хочешь заняться кухонной химией?» Как будто я могла отказаться. И я всегда соглашалась. Это было печенье с шоколадной крошкой, но еще и с тремя ирисками.

– Тремя ирисками в каждом печенье?

– Нет, тремя ирисками во всей партии. Мама говорила, что, если найдешь печенье с ириской, у тебя будет удачный день. Сначала мы пекли только одно с ириской, но потом мама сказала, что нужно готовить три, чтобы у каждого из нас – папы, мамы и меня – был шанс поймать удачный день. Иногда так и получалось, иногда нет. Хотя мне кажется, она следила за этим. Каждый раз, когда у меня была контрольная или какой-нибудь проект, я находила в своем ланче печенье с ириской.

Купер отпивает газировку.

– Я и не думал, что у тебя суеверная семья.

– Она была таким человеком, из-за которого хотелось верить в удачу. – В голове, как пузырьки в газировке, всплывают воспоминания. – Я всегда соскребала остатки теста из миски, а мама говорила: «Скребулька, положи ложку. Скрести надо по сусекам, а не на кухне». Но всегда потом улыбалась и тоже ела тесто.

– Она кажется замечательной.

Купер наклоняется вперед, обнимая руками колени. В отличие от многих людей, которые неловко утешали меня, потому что им было грустно видеть девочку, потерявшую мать, голос его звучит искренне.

– Она умерла, когда мне было восемь. Попала в аварию, возвращаясь домой из лаборатории. Она села за руль после целого дня, посвященного исследованию нейтронных звезд. Другой водитель сел за руль после шести банок пива. Их нашли потом в его машине. Знаешь, что было в машине у мамы? Набор «Астрономия для детей» в большой коробке. Ну, мне она казалась большой. Я была в третьем классе. Там были книга, звездные карты и даже маленький телескоп. В подарок на день рождения.

– Она умерла в день твоего рождения?

– Нет, за три недели до. Мама любила планировать заранее. В тот год я не отмечала.

– У тебя сохранился набор?

– Я так его и не открыла.

– Почему?

– Это последний подарок, который я получила от мамы. Не знаю… Наверное, мне не хотелось его сломать? Дети всегда ломают игрушки. Мне было страшно почему-то. Он лежит в шкафу рядом с копией ее диссертации.

– А, да. – Купер вновь отклоняется назад. – Исследование.

– Многие астрономы считают, что нейтронные звезды можно использовать в межпланетных путешествиях, особенно на большие расстояния. На космической станции есть телескоп «Найсер». С его помощью изучают составы нейтронных звезд. Если я получу к нему доступ, то смогу завершить мамино исследование. В ее время этого телескопа не было.