Посвящение

Памяти моей мамы.

Мам, мне так хочется подарить тебе эту книгу. Посмотреть, как ты листаешь страницы, дождаться твоего мнения. Услышать твой голос.

Я не знаю, какие моменты затронули бы тебя сильнее всего и что бы ты сказала о моих героях. Мне жаль, что теперь этот разговор возможен лишь в моем воображении.

На обложке мое имя, но эту первую страницу я посвящаю тебе.

Люблю тебя, мам. Мне тебя очень не хватает.

В мире, где драконья чешуя покрыта древними рунами, а великие Дома хранят магию крови, даже Свет способен скрывать опасные тайны.

Глава 1

Из Устава Испытаний Наследников

«Каждый наследник приходит на Равноденствие под знаменем своего Дома. Но лишь те, кого признают печати, получают право нести это имя дальше.»

— Ты меня задушишь, — прохрипела я.

Элла даже не ослабила хватку. Серебряная застежка на горле щелкнула, и тяжелый парадный плащ лег мне на плечи, как чужие руки.

— Лучше в складках плаща, миледи, чем на виду у Совета.

Слишком резко для прислуги. В зеркале я увидела, как дрогнули ее пальцы над следующим крючком.

За ее плечом, в высоком окне, снег падал и падал, торопясь укрыть чистым белым покрывалом все, что до недавнего времени оставалось коричневым и серым. Он пошел еще до рассвета, и к полудню Эларион утонул в нем по самые карнизы. Снег забил шпили и извилистые лестницы, облепил плечи инквизиторов, неподвижно стоявших у западной галереи, и сделал их похожими на надгробия. Иней набился в резьбу черного собора, сгладил края древних надписей. Только руны на стенах продолжали пульсировать золотом сквозь белое, упрямо и неровно, как жилка на виске у больного, который все еще не верит, что умирает.

За приоткрытой дверью звякнул поднос, и кто-то сердито шикнул на служанку. У восточного крыла опять меняли стражу: пока Элла возилась с застежками, я дважды слышала, как сапоги бьют в камень и обрывается команда. Я дернулась к двери, но Элла поймала меня за край воротника.

— Еще один крючок. Стойте смирно.

— Я и стою.

— Вы вертитесь, как девочка перед первым балом. — Она расправила тяжелый воротник и отступила на шаг. — Готово.

Я отважилась взглянуть на свое отражение. В двадцать один год я смотрела в зеркало глазами отца и первым делом искала, к чему он придерется. Платье Дома Вальтерисов, цвета слоновой кости и утреннего тумана, тяжелыми складками стекало к полу, будто его отлили из самого Света. Жесткая серебряная вышивка на рукавах царапала кожу при каждом движении, цепь с рунным знаком Магистериума холодила ключицы и тянула шею вниз. Ни выбившейся пряди. Ни лишней складки. Отец остался бы доволен.

Но в последние месяцы из зеркала все чаще смотрела незнакомка. Лицо мое, серебро Вальтерисов в тугой короне кос мое. А глаза чужие, словно кто-то стоял по ту сторону стекла и примерял меня на себя.

За окнами ударил колокол. Низко и тяжело, так что стекла мелко задребезжали в рамах. Первый сигнал Равноденствия.

Элла потянулась к груди, туда, где полагалось носить знак Света, и тут же спрятала руку в складках передника. Я медленно повернулась к ней.

— Неужели все настолько скверно?

Она уставилась в пол.

— В замке просто нервничают перед испытаниями, миледи. Только и всего.

— Элла.

— Только и всего, — повторила она тверже и принялась разглаживать на мне и без того гладкий рукав.

Ложь. Тонкая, как ледок на осенней луже, и такая же хрупкая. Наступи, и треснет. Я не стала наступать.

* * *

В центральном нефе стоял тяжелый, дурманящий дух мокрых плащей, воска и рунного масла. Своды уходили так высоко, что свет светильников не дотягивался до них и тонул на полпути в копоти. Между колоннами в три обхвата уже собирались Великие Дома: фиолетовое серебро Эльдаров, темная зелень плащей Эвертов, матовые черные перья Морвейнов, северяне в мехах, от которых пахло снегом и псиной. Они стояли тесными кучками, вертели головами, ловя чужие перешептывания, и улыбались одними губами. Власть здесь пахла так же, как воск: сладко, удушливо, до ломоты в висках.

Крестьяне в Равноденствие режут последних кур и благодарят Свет за урожай. Великие Дома считают наследников. Сегодня Орден проведет черту, за которой начнутся Испытания, и обратно через нее не перешагнет никто. Семь печатей. Семь ветвей, вшитых в плоть Солвейна задолго до того, как первый Вальтерис коснулся белого золота. Мне вдалбливали это с шести лет, раньше, чем я научилась различать лица на заседаниях Совета. Печати держат тьму. Стоит поддаться одной, и остальные посыплются следом, как лед на реке по весне. Сегодня руны на стенах мигали тревожно и неровно, и весь собор, казалось, прислушивался, не раздастся ли где-нибудь первый треск.

Я спускалась по центральной лестнице, и стук каблуков по мраморным плитам разносился по всему нефу. Разговоры обрывались на полуслове. Меня провожали глазами, оглядывали с ног до головы, словно прикидывали, сколько я продержусь. Никто не улыбнулся. Они видели Наследницу Вальтерисов, дочь Великого Магистра, будущую хранительницу центральных печатей Солвейна. Список титулов в шелке цвета слоновой кости. Девушку, которая не умеет бояться.

Если, конечно, проклятый Совет вообще соизволит дать мне шанс.

Мысль полоснула под ребра, и я стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони сквозь кружево. Отец стоял у кромки рунного круга и слушал советников. Цепь Великого Магистра из белого золота тяжело лежала у него на плечах, пламя свечей играло на серебряном шитье мантии, а сам он держался так прямо, будто проглотил копье. Издали его профиль казался высеченным из алебастра. Ни лишнего жеста, ни тени на лице.

Но я знала, куда смотреть.

Заострившиеся скулы. Тонкая, потемневшая, как старый пергамент, кожа под глазами: недели без сна. Отец стоял на ногах на одном голом упрямстве, и, кажется, во всем соборе это видела только я.

Он поднял голову. В светлых глазах не мелькнуло даже проблеска тепла. Короткий кивок подбородком: на место.

Я не успела сделать вдох, как по собору прокатился тяжелый, протяжный скрежет. Дубовые створки северных ворот разошлись и с грохотом ударились о стены. Пахнуло ледяным ветром. Пламя в ближних светильниках легло набок, и в натопленный неф ворвался снег, закрутился над плитами.

Люди начали оборачиваться раньше, чем я поняла, что случилось.

А потом я увидела его.

Кай Астор вошел во главе северного гарнизона. На темных ремнях формы таял снег, на широких плечах серебрился иней. За спиной тяжело покачивались огромные белые крылья, концами маховых перьев задевая пол. Среди черных колонн и копоти они казались слишком светлыми, как снег, который кто-то внес в дом на сапогах и забыл стряхнуть.

Жесткий шорох перьев резанул по ушам. Сквозняк донес до меня запах сырого снега, оружейного масла и въевшейся в кожу гари. Я ждала знакомое лицо. Его не было.

Ушла беспечность. Ушла мягкая улыбка, которая когда-то предназначалась мне одной. Лицо осунулось, скулы обострились, кожу выдубили ветер и мороз. Он шел вдоль стены и перед каждым поворотом сбавлял шаг, а пальцы ни на миг не отпускали рукоять меча. Так ходят там, где из-за угла может прилететь стрела.

Потом он посмотрел на меня.

Светлые глаза нашли меня в толпе раньше, чем я успела спрятаться за чужими спинами, и пригвоздили к месту. Я искала в них прежнее тепло, хоть искру, которая позволила бы притвориться, будто ничего не изменилось. Наткнулась на холодную ясность, прозрачную, как зимнее утро над перевалом.

Он смотрел долго и тяжело, и под этим взглядом мне захотелось запахнуть плащ поверх платья, спрятать руки, лицо, себя целиком. Он не сделал ни шага. Ему и не нужно было. Выдержка, которую я полировала два года, пошла трещинами от одного взгляда. Я стояла посреди нефа, сцепив пальцы, и знала: он видит все. Сбившееся дыхание. Побелевшие костяшки. И эту позорную, неистребимую надежду, что сейчас он подойдет.

Кай едва заметно кивнул отцу.

— Магистр.

Голос огрубел, его тоже выдубило морозом. Отец ответил так же сухо:

— Лорд Астор.

И все. Ни слова о двух годах. Ни приветствия, ни простого «рад, что ты жив». Этот мужчина знал каждый изгиб моего тела, а теперь скупился на два слова. Я прикусила щеку изнутри так, что во рту появился медный привкус. Хуже всего было то, что я успела обрадоваться. Увидела его, и, черт бы меня побрал, губы уже сами потянулись в улыбку. Хорошо хоть ноги остались на месте.

Я отвела глаза первой. И только тогда заметила, что тереблю край кружевной перчатки так, что трещат нитки.

Соберись, Лиора. Соберись.

Колокола ударили снова. Рунный круг в центре собора вспыхнул золотом, и гул голосов осекся. Отец вышел вперед.

— Сегодня, в год Черного Равноденствия, Орден вновь объявляет Испытания Наследников. — Говорил он негромко и ровно, но слова долетали до последних рядов и возвращались эхом из-под сводов. — Мир меняется. Печати слабеют, разломы все чаще выходят из-под контроля. Великим Домам пора снова доказать, что они способны держать порядок.

Руны на стенах дрогнули. Слишком резко. Один из служителей оглянулся на западную галерею: там свет вспыхнул уже второй раз за вечер.

— Каждый наследник пройдет цикл испытаний, — продолжал отец. — И Орден решит, кому доверить печати и будущее своего Дома.

Я почувствовала взгляд Кая раньше, чем обернулась. Он не смотрел на алтарь. Он смотрел на меня, и между лопатками у меня выступил холодный пот.

А в следующий миг вспыхнуло левое запястье.

Боль прострелила руку до самого локтя. Перед глазами поплыли темные пятна. Я стиснула зубы и вцепилась здоровой рукой в бедро сквозь плотную ткань плаща, пережидая спазм. Онемевшие пальцы левой слушались плохо, и спрятать их в складках оказалось труднее, чем натянуть тетиву на морозе. Под кожей разгоралось жжение, как от раскаленной монеты, прижатой к запястью.

Только бы никто не заметил. Только бы не закричать посреди нефа.

Жар не утихал. Он въедался глубже, сводя пальцы судорогой.

Светильник на ближайшей колонне лопнул с сухим треском, осыпал плиты искрами и погас. Руны на стенах мигнули. По рядам прокатился шепот, но слова сливались в шорох, как сухие листья под ветром.

Я опустила глаза на собственную руку.

Под кожей, вздувая вену, проступала черная линия. Она билась в такт сердцу. Прямо у меня на глазах чернота расползалась в стороны, медленно, болезненно, и вычерчивала под кожей четкий силуэт птичьего пера.

Меня должно было затрясти. Я ждала, что сейчас захлебнусь ужасом: маска сорвана, все кончено. Вместо этого пришла тишина, вязкая и мягкая, как теплая вода. Шум в голове стих. Я услышала собственный выдох. Тревога, удушье, вечное напряжение, с которым я просыпалась и засыпала последние месяцы, просто стекли с меня. Впервые за долгое время мне было спокойно.

Именно это и напугало меня до смерти. Руны мерцали все безумнее, советники переглядывались, а какая-то больная часть меня не хотела, чтобы это заканчивалось.

Отец замолчал. Вместе с ним смолк и собор.

Под сводами еще дрожало эхо, золотые линии на стенах вспыхивали и гасли, пропуская удары, и где-то высоко над головой поскрипывали на сквозняке тяжелые цепи с чашами.

Я натянула длинную перчатку повыше, пряча черноту под кружевом. Кожа продолжала гореть. Жжение ползло к локтю, и я сжала руку выше запястья, будто могла его там остановить.

Потом заставила себя поднять голову. Сотни лиц смотрели на алтарь. Все, кроме одного.

Кай стоял чуть в стороне от северян. Сквозняк из незакрытых ворот трепал его пепельные пряди, но он даже не пытался их убрать. Он смотрел на мое левое запястье. Я прижала ладонь к платью, хотя прятать было уже поздно.

Его челюсть напряглась. Взгляд задержался на складках плаща, где пряталась рука, и медленно поднялся к моему лицу. Я попыталась улыбнуться. Он даже не шевельнул губами.

— Да начнется Равноденствие, — произнес отец.

Двенадцать жрецов разом ударили железными пятками посохов о мрамор.

Звук получился такой плотный, что отдался в подошвах, а со свода посыпалась каменная пыль. Руны, выбитые в плитах, вспыхнули все сразу: серебряный свет хлынул по бороздам, заполняя каждую трещину древнего камня.

На балконах запел хор. Низкие мужские голоса сплелись в гул, от которого задрожало под ребрами. Люди начали опускаться на колени, и по нефу прокатилась волна звуков: шорох тяжелой ткани, скрип кожаных ремней, лязг ножен о камень. Северяне склонили головы последними; за их спинами с жестким шелестом раскрылись крылья, и ряды накрыло сплошным белым оперением.

Я опустилась рядом с отцом. Холод камня тут же прошел сквозь тонкий шелк и вцепился в колени, и мне пришлось стиснуть зубы, чтобы они не застучали.

В центре собора раздался скрежет. Круглая плита черного алтаря медленно поднималась из пола, и высеченные на ней золотые руны ползли по кругу, с громкими щелчками меняя узор. Как замок, который кто-то отпирал изнутри. Никто не проронил ни звука.

Над собором ударили колокола. Первый. Второй. Третий. Медный звон обрушился так, что заложило уши, и с каждым ударом пол под коленями вздрагивал, словно глубоко внизу, в слепых катакомбах, что-то отвечало.

— Да будут обновлены клятвы Домов, — произнес старший жрец.

— Да устоят Печати, — отозвался хор.

— Да не откроется Разлом.

С последним отзвуком в соборе стало холоднее.

Пламя в жаровнях дернулось. Одна из чаш у дальней стены зашипела и погасла, выплюнув в неф вонь горелого масла. Отец замер. Плечи под мантией едва заметно подобрались. В коленопреклоненной толпе этого никто не увидел. А я увидела. Он понял.

Ритуал дал сбой.

Злость на Орден, которая кипела во мне с самого утра, куда-то ушла, и на ее месте осталась гулкая пустота.

Кисть онемела. Под перчаткой больше не билось. Я осторожно согнула пальцы и ухватилась за плащ; ткань выскальзывала из непослушной ладони, пока я не сжала ее до боли в суставах.

Слева звякнула броня. Кай поднялся прежде, чем колокол разрешил остальным. Чуть склонив голову, оглядел тени под сводами, прислушиваясь к чему-то, чего не слышали мы, и повернулся ко мне. Протянул руку.

Подбородок сам собой опустился, по старой привычке, и я поймала себя на этом. Выпрямилась. Поднялась с колен сама, не коснувшись его ладони. Два года я ждала писем.

Хватит с меня ожидания.

Кай опустил руку и встал вполоборота, оставляя мне проход. При каждом шорохе его пальцы смещались к рукояти меча. Я смотрела на его костяшки и вспоминала, как этими пальцами он убирал волосы с моего лица перед поцелуем. Захотелось коснуться их. Я расправила измятый плащ.

Над темным воротником тянулся неровный розовый шрам. Я проследила его взглядом до самого края ткани. Насколько глубоко вошло лезвие? Кто был рядом? Был ли вообще кто-нибудь? Еще вчера я репетировала эту встречу, подбирала холодные, правильные слова. А теперь едва сдерживалась, чтобы не спросить, больно ли ему поворачивать голову.

Хор смолк. Отец поднялся.

— По завершении церемонии представители Великих Домов останутся на заседание Совета. Наследники предстанут перед первым испытанием завтра на рассвете.

По залу прокатился ропот вместе с шелестом одежды: люди наклонялись друг к другу, торопясь обсудить услышанное.

Младший Эльдар побелел, открыл рот и так и застыл. Сестра вцепилась ему в локоть, и я увидела, как ее ногти впились в бархат. Испытания и раньше убивали. Дети Великих Домов не всегда доживали до собственных титулов, и каждый в этом зале мог назвать хотя бы одно имя.

Отец едва начал спускаться с алтаря, когда у западной арки взметнулась рунная чаша. Пламя ударило вверх так яростно, что облизало свод, а потом захлебнулось с тошнотворным шипением, оставив жирный столб черного дыма.

Из запечатанных коридоров внизу донесся крик. Он тянулся и тянулся, срываясь на хрип. Я судорожно втянула воздух и зажала рот ладонью.

За спиной хлопнули крылья. Кай и северяне уже обнажили мечи, а толпа рванула к выходу. Кто-то врезался мне в плечо. По всему собору зазвенела сталь.

Под перчаткой шевельнулась чернота. С каждым новым воплем метка дергалась, как второе сердце. Я прижала руку к боку, но жар только усилился.

— Доложить! — рявкнул отец.

Из мрака западной галереи вывалился молодой послушник. Запутался в собственной мантии и рухнул на колени. Белая ткань пропиталась кровью так, что липла к ногам тяжелым, набрякшим грузом. Мальчишку колотило. Он попытался встать, но руки не удержали, и он снова осел на плиты. Поднял на Магистра остекленевший взгляд.

— Печать… — Он сплюнул кровь на священный мрамор. — Внизу… она треснула.

Женщина из Дома Эльдаров коротко охнула. Младший жрец выронил золотую чашу, и та с оглушительным звоном покатилась по плитам. Сладость ладана перебил густой дух железа и вспоротой плоти.

Отец сбежал по ступеням алтаря.

— Где?

Послушник зашелся кашлем, на подбородке у него запузырилась розовая пена.

— Нижние крипты… западное крыло… стража… вся…

Он не договорил, и это было хуже, чем если бы договорил.

По залу пополз гул. Кай шагнул вперед и плечом оттеснил меня себе за спину, пока его люди смыкали щиты.

— Запереть западную галерею, — не оборачиваясь, приказал отец. — Наглухо.

— Но там остались люди… — Старший инквизитор запнулся, глядя в темный провал арки.

— Выполнять.

Он не повысил голоса. Ропот оборвался, как отрезанный ножом.

Двое жрецов подхватили раненого под руки, но послушник вдруг забился. Он рванулся с такой дикой, больной силой, что отшвырнул взрослого мужчину на несколько шагов.

— Нет… она была там… — забормотал он, дико озираясь. — Я видел ее…

Блуждающий взгляд остановился. И прикипел ко мне.

У меня похолодели пальцы.

— Кого ты видел? — Отец сделал к нему шаг. Голос звучал тихо, со зловещим спокойствием, и от этой тишины веяло смертью.

Мальчишка не отрывал от меня глаз. Он разглядывал мои волосы, скулы, рот, словно сличал их с чем-то, что видел внизу, в темноте.

— Серебро… — выдохнул он, вцепившись в собственное разодранное горло. — Серебро Вальтерисов. И глаза… черные. Совсем черные.

Зал замер. Десятки взглядов разом повернулись ко мне.

Они смотрели на меня, а видели другую. На лицах страх сменялся узнаванием, и от этого узнавания у меня свело живот.

Серебро Дома Вальтерис носили двое. Я. И женщина, чье имя почти шестнадцать лет назад пытались стереть из истории вместе с ее прахом. Отец единственный продолжал смотреть на послушника, даже когда все остальные повернулись ко мне. Только пальцы на цепи Магистра сжались так, что звенья врезались в кожу.

На бред безумца так не смотрят.

Послушник захрипел и схватился за горло; между пальцами выступила кровь. Тело выгнулось дугой, ногти с отвратительным скрежетом заскребли по мрамору, ломаясь до мяса. Страж попытался прижать его к полу, но мальчишка вырвался с диким, звериным ревом.

И тогда я увидела его глаза. Белки стремительно заливало чернилами, пока радужка не утонула в них целиком.

Он закричал. Высокий, дерганый звук рвал ему связки, и человеческого в нем не осталось. Руны на плитах моргнули и налились дурным багрянцем.

А в следующий миг он бросился на меня.

Крик застрял у меня в горле. Меня рвануло в сторону: рука в жесткой перчатке обхватила талию и выдернула прямо из-под удара. Перед глазами взметнулась белая стена. Кай заслонил меня левым крылом.

Самого удара я не увидела. Только свист рассеченного воздуха, влажный хруст позвонков и глухой стук тела о камень. Из-за пера мне на щеку брызнуло горячим.

На собор упала тишина. Такая, что я услышала, как с потолка сыплется пыль.

Крыло медленно опустилось. У наших ног лежало то, что мгновение назад было мальчишкой, и по мрамору быстро расползалась темная лужа. Запахло медью и вскрытым нутром.

И тогда Кай развернул второе крыло. Перья сомкнулись вокруг нас белым коконом, отрезав от зала. Защищать меня было уже не от кого. Он меня прятал. Испачканную щеку, дрожь, лицо, на котором сейчас можно было прочитать все.

Я вцепилась онемевшими пальцами в ремни у него на груди. Жесткая кожа врезалась в ладони, а под нагрудником ровно, медленно поднималась и опускалась грудь. Я все еще не могла отдышаться, а он стоял спокойно, хотя только что снес человеку голову. С острия меча срывались капли и разбивались о камень у наших ног.

— Задело? — Он наклонился, и его дыхание коснулось виска.

Я мотнула головой и попыталась отпустить ремни, но сведенные пальцы не разжались. Пришлось так и стоять, уткнувшись лбом ему в грудь. Нагрудник тихо скрипнул, когда он шевельнулся.

Кай убрал меч в ножны и зубами стянул правую перчатку. Я следила за этим движением, пока большой палец не коснулся моей щеки. Шершавая подушечка скользнула к уголку губ, стирая теплую кровь, и замерла. Он чуть повернул мое лицо к свету. От знакомого касания защипало глаза: крыша северной башни, разбитая на тренировке губа, его пальцы, пахнущие кожей и железом. Тогда я поцеловала их, заранее зная, что пожалею.

— Не твоя, — сказал он, разглядывая палец.

Рука осталась у моего лица. Я могла отступить. Но ремни под ладонями были теплыми, перья сомкнулись тесно, и от него пахло снегом и кожей. Взгляд Кая опустился к моему рту.

— Лиора.

Голос отца полоснул по нервам. Я дернулась и отстранилась, только сейчас поняв, как близко мы стояли в этом укрытии из перьев. Кай сложил крылья.

В нефе уже кипела суета. Инквизиторы молча волокли тело прочь от алтаря, и за ним по камню тянулась широкая красная полоса. Паломники жались к стенам, но тяжелые дубовые двери уже захлопнулись, и на створках с шипением загорались запирающие руны.

Отец подошел вплотную. Взгляд скользнул по моему лицу, задержался на брызгах крови и перешел на окровавленные ножны у Кая на поясе.

— Ранена?

— Нет. — Голос сел, и слово вышло чужим.

Он не поверил. Жесткие пальцы перехватили мой подбородок и вздернули лицо к свету багровых рун. Ушибы и царапины его не интересовали. Он искал в моих глазах скверну, и я заставила себя не моргать.

— Это не ее кровь, — ровно произнес Кай.

Отец медленно перевел на него взгляд. Несколько мгновений Магистр и Лорд Севера смотрели друг на друга, и я вдруг поняла, как они похожи. Оба умели считать потери посреди бойни, не меняясь в лице.

— Что внизу? — Отец подозвал инквизитора.

— Нижняя печать повреждена. — Тот опустил голову. — Разлом пошел изнутри.

Изнутри. Слово прокатилось по толпе от ряда к ряду, и советники бледнели один за другим.

— Никто не покидает собор. — Голос отца перекрыл нарастающий шум. — До выяснения обстоятельств соборный двор и западное крыло заперты на рунные засовы.

— Магистр, а паломники?! — выкрикнул кто-то из толпы. — Там же сотни людей!

— И каков ваш совет? — Отец даже не повернул головы. — Открыть ворота и выпустить эту заразу в город?

Никто не ответил.

Запястье обожгло новой волной. Метка больше не просто пульсировала. Она тянулась к пролитой крови, жадно, как замерзший тянется к огню. К горлу подкатила горькая тошнота.

Кай заметил раньше, чем я успела отвернуться.

— Ты сейчас упадешь.

— Не дождешься, — огрызнулась я, хотя мрамор под ногами качнулся.

Он молча смотрел на меня. Потом его взгляд опустился к перчатке: кружево сбилось, и у края выглядывала черная тень. Я подалась вперед и замерла, ожидая, что он поправит. Он не шевельнулся. Руки так и висели вдоль тела. Пришлось самой, неловко, непослушными пальцами натягивать кружево обратно.

Из западной галереи донесся женский визг. Северяне разом ощетинились щитами.

Толпа шарахнулась от коридоров. Кто-то с силой толкнул меня под ребра, я отлетела и ударилась поясницей о каменный край алтаря. Кай оказался рядом мгновенно.

Мимо с топотом пронеслись стражники. Он заслонил меня плечом от чужого щита и уперся ладонью в камень возле моего бедра, отгородив от всего зала и заодно отрезав путь к отступлению. От него пахло кожей и холодом, и у меня на секунду закружилась голова. До безумия захотелось прижаться губами к его шее, туда, где начинался шрам. Я вцепилась пальцами в край алтаря.

Из темного провала арки выскочил еще один инквизитор, залитый кровью по самое горло.

— Магистр. — Он с трудом перевел дух. — Нашли еще двоих. Мертвы.

Отец на мгновение прикрыл глаза.

— Подготовьте внутренний круг. Испытания Наследников начнутся сегодня.

Стало так тихо, что я услышала, как потрескивает масло в уцелевших светильниках.

— Сегодня? Но подготовка… — начал кто-то из советников.

— Времени больше нет. — Отец даже не взглянул на него. — Если мы будем ждать до утра, готовить будет уже некого.

У меня подогнулись колени. Испытания должны были начаться на рассвете. У меня была целая ночь, чтобы привыкнуть к мысли, что я могу не дожить до следующей. Теперь не осталось и ее.

Пальцы смяли ткань платья.

Кай увидел. Тяжелая, теплая ладонь легла мне между лопаток. Коротко и твердо.

— Не хорони себя раньше времени. — Он по-прежнему следил за толпой. — Совет сейчас высматривает тех, у кого сдают нервы.

— Боишься, что у меня?

Он медленно повернул ко мне голову. В светлых глазах не было жалости. Только жесткая, выкованная Севером уверенность.

— Я знаю, как ты держишь удар, Лиора. Ты не ломаешься.

— Ты два года не видел, как я его держу.

Что-то дрогнуло у него в лице. На полвздоха.

— Никогда, — повторил он, пропустив мои слова мимо ушей.

Эти несколько слов вернули мне землю под ногами надежнее любой магии, и я ненавидела то, как легко им это удалось. Я открыла рот, чтобы ответить, но тишину разорвал удар колокола.

Глухой. Тяжелый. Отдающийся в зубах. Серебряный звон Равноденствия звучал иначе. Этот был набатом внутренних земель, и означал он одно: прорыв.

В западной галерее лопнули витражи. Стекло осыпалось на плиты звенящим дождем. Золотые руны на стенах мигнули и вспыхнули черным, больным светом. Мрамор под ногами треснул, и паутина трещин потянулась в мою сторону.

Метка на запястье взорвалась болью.

— Лиора? — Пальцы Кая впились мне в плечо, удерживая на ногах.

Я не ответила. Я смотрела в высокое церемониальное зеркало у алтаря.

По стеклу ползла трещина. В этой давке ее никто не видел. Только я.

Отражение больше не повторяло моих движений. Я сгибалась пополам от боли, а девушка по ту сторону стекла стояла прямо, в моем платье, с моим серебром в волосах. Ее губы медленно растянулись в торжествующей улыбке. Глаза были черными. Целиком.

Холод подкатил к самому горлу. Я попыталась отшатнуться и уперлась спиной в Кая.

Он проследил за моим взглядом. Лицо не изменилось.

— На что ты смотришь? — Голос стал жестким.

Он не видел.

Я снова повернулась к зеркалу. Девушка внутри подняла руку и приложила бледную ладонь к стеклу, ровно напротив моей.

Пахнуло ледяным ветром, и все светильники в соборе погасли разом.

Неф рухнул в темноту. Крики, молитвы, лязг стали смешались в один вой. Где-то глубоко внизу, под самыми катакомбами, ударило так, что дрогнул фундамент. Я нашарила спиной колонну, вжалась в нее и замерла, ожидая следующего толчка.

Руны над алтарем вспыхнули в последний раз.

И погасли.

Глава 2

Из Устава Испытаний Наследников

«Кровь можно унаследовать. Право наследовать — никогда.»

Темнота продержалась ровно один вдох. Потом собор взорвался.

Совсем рядом истошно завизжала женщина. Лязгнула сталь: кто-то вслепую рванул меч из ножен. Обезумевший паломник с силой толкнул меня в плечо, и я бы рухнула под ноги ревущей толпе, если бы чья-то рука не сжала мою и не дернула вверх.

Кай. Он рывком притянул меня к себе, и край нагрудника вдавился в ребра, выбив из груди остатки воздуха.

Я попыталась вдохнуть и закашлялась. Гарь от погасших чаш щипала глаза; сквозь слезы мелькали чужие плечи, раскрытые рты, белки глаз. Кто-то наступил мне на подол, ткань затрещала, и я повисла на руке Кая, едва ощущая собственные ноги.

Он развернулся к толпе боком, закрывая меня собой. В его крыло кто-то врезался со всего маху; перья хлестнули меня по рукаву, жесткие, как прутья. Я вцепилась в ремни нагрудника и подтянулась ближе, выбираясь из-под чужих локтей.

— Дыши. — Его губы коснулись моих волос.

Я втянула воздух сквозь зубы, снова закашлялась, но следующий вдох дался легче. Нащупав под ногами пол, я уперлась ладонями ему в грудь.

— Я могу стоять сама.

— Ну так стой.

Я толкнула сильнее. Кай отстранился ровно настолько, чтобы я выпрямилась, но ладонь с талии не убрал. Большой палец лег точно под ребра, и я ненавидела себя за то, что чувствую его даже сейчас, посреди этого воя.

Над воротником у него мерно билась жилка. Ровно. Спокойно. Я смотрела на нее, пытаясь подстроить под нее свое дыхание, и пришлось крепче ухватиться за его предплечье: колени никак не переставали дрожать. Сколько раз ему пришлось через такое пройти, чтобы пульс даже не сбился?

Над головой с сухим треском вспыхнули серебряные руны: инквизиторы замкнули защитный круг. Свет ударил в глаза, и я зажмурилась, давя в себе желание бежать куда угодно, лишь бы бежать.

Сияние выхватило из темноты лица. Мокрые щеки, сощуренные глаза, ладони, вскинутые к лицу. Отец стоял на ступенях алтаря. Я хотела окликнуть его, но пересохшее горло снова свело кашлем. Он даже не повернулся. В серебряном свете складки его белой мантии легли тяжело и неподвижно, как полотно на покойнике, и я не отрывала глаз от его груди, пока не увидела слабый вдох.

— Блокировать двери! — Голос Магистра перекрыл крики, как удар молота перекрывает звон. — Никого не выпускать. Прочесать западную галерею. К зеркалам никого не подпускать.

К зеркалам.

Пальцы на ремне Кая сами собой разжались. Я стояла в трех шагах от отца и слышала каждое слово, сказанное в этом зале. Умирающий послушник не говорил о зеркалах. Инквизиторы, докладывавшие о прорыве, не говорили о зеркалах.

Трещину видела только я.

Откуда он знал? Великий Магистр не задумался ни на мгновение, отдавая этот приказ. Он заранее знал, что делать. Он ждал.

Я вскинула голову и наткнулась на взгляд Кая. Он что-то увидел в моем лице. Зрачки расширились, затопив льдистую радужку.

— Что?

Одно слово, тихое и ровное. От этой ровности по коже побежали мурашки.

— Ничего.

Я заставила себя выдержать его взгляд. Кай сжал челюсти, и в светлых глазах мелькнуло то, что я узнала бы в любой толпе: он мне не поверил.

В дальнем конце зала северяне усмиряли хаос без криков и без суеты, так слаженно, что становилось не по себе. Один из них опустился на колено, полоснул кинжалом по ладони и с силой прижал окровавленную руку к серебряной пластине в полу. Барьер загудел, как растревоженный улей. Другой встал у арки и раскинул крылья, наглухо перекрыв проход в темноту.

— Вы ждали этого.

Слова сорвались с губ облачком пара. Воздух в соборе стремительно выстывал.

Мышцы под кожаным рукавом Кая окаменели. Я поняла это только потому, что все еще цеплялась за его предплечье.

Он не повернул головы. Он следил за руками в толпе, задерживаясь взглядом на каждом обнаженном клинке.

— Разломы не появляются внутри Элариона, Лиора.

— Видимо, Бездне об этом забыли сказать.

Тут он все-таки посмотрел на меня. Ни снисходительности, ни насмешки. Только тяжелая, выматывающая усталость человека, который давно не спал в кровати.

— Не сейчас.

Злость вскипела мгновенно, и я схватилась за нее, как за щит. С ней было проще, чем с ужасом.

— А когда?

Он подался ко мне. Так близко, что я ощутила запах снега и железа на его коже, а его шепот обжег щеку:

— Если бы Бездна прорвалась в этот зал, мы бы уже захлебывались кровью. Так что считай, что нам повезло, и не трать мое время на допрос.

— Лиора.

Голос отца ударил в спину.

Я выпрямилась и отвела взгляд от Кая. Он тоже отстранился, но его пальцы скользнули по моей талии медленно, на долю секунды дольше, чем требовалось. Тепло ушло, и меня снова затрясло мелкой, противной дрожью.

Отец подошел не один. За ним держалась Мирейн. На ее темном платье советницы не было ни пятнышка; она даже подол придерживала двумя пальцами, обходя лужу крови, как обходят грязь на мостовой. Но цепкий взгляд первым делом нашел мое левое запястье, спрятанное в складках плаща.

Я перестала дышать.

Отец остановился прямо напротив, и Каю пришлось убрать руку с моей талии окончательно.

— Испытания начнутся сейчас.

Он произнес это, как произносят приказ, который не обсуждают. Именно это и пугало.

— Сейчас?

Я прикусила язык на долю секунды позже, чем следовало.

Отец пропустил мой тон мимо ушей.

— Печати дрогнули. Мне нужно немедленно знать, чья кровь еще способна держать охранную вязь.

— Это самоубийство!

Советник Эверт вынырнул из-за спины Магистра, бледный, с поджатыми губами, похожими на бритвенный порез.

— Магистр, при всем уважении, половина Домов поднимет бунт. Никто не отдаст своих наследников рунам в ночь, когда древние чары сошли с ума!

— А к рассвету эти же Дома потребуют пересмотреть права Вальтерисов на центральные печати. — Отец даже не удостоил его взглядом. — Скажут, что печати треснули при нынешнем хранителе. Скажут, что кровь ослабла.

Эверт осекся, и до меня вдруг дошла простая вещь.

Испытания были единственным древним законом, позволявшим наследникам касаться рунных узлов. Отложи обряд на неделю, дай Совету опомниться, и своды перепишут под себя. Но если начать сейчас, в крови и панике, пока чужой страх связывает руки, право первой крови достанется тому, кто отдал приказ.

Отец забирал власть. Спасение Элариона было лишь удобным поводом.

— А если чья-то кровь смолчит? — спросила я громче, чем следовало.

Отец смерил меня взглядом. Так кузнец смотрит на треснувший клинок, прикидывая, стоит ли возиться с перековкой или проще бросить в горн.

— Тогда Совет вынесет приговор.

Мирейн едва заметно опустила ресницы, и слова мне не понадобились. Проверка силы была только вывеской. Если руны тебя отвергнут, твое имя просто выскоблят из хроник, как кляксу.

— Предусмотрительно, Магистр. — Я склонила голову, как требовал обряд, и понизила голос так, чтобы услышал только он. — Теперь любой, кто оспорит решение Совета, будет спорить с богами.

Отец не шелохнулся. Лишь пальцы медленно сжались на цепи Магистра.

— Хочешь возразить, дождись, пока за нами закроются двери.

— За закрытыми дверьми будет поздно. Решение уже назовут волей Света.

Его лицо осталось безучастным. Он поднял руку, возвращая к себе внимание зала, и бросил, не глядя на меня:

— Кай отведет тебя в Нижние залы.

Я обернулась. Кай коротко склонил голову, ничем не выдав, что думает об этом приказе, и молча шагнул ко мне.

* * *

Внутренний круг, который отец называл Нижними залами, прятался глубоко в скале под собором. Там не было ни золота, ни витражей. Только грубый камень, холод и запах старой меди, въевшейся в каждую щель.

Мы спускались по узкой винтовой лестнице. Факелов здесь было мало, и между ними приходилось идти почти вслепую, касаясь влажной стены, отчего у меня быстро задубели пальцы. Я вдыхала сырой, холодный воздух, к которому примешивался запах плесени. Кай держался так близко, что край его крыла на поворотах задевал мой плащ. Эхо наших шагов глушило голоса наследников внизу.

— Ты подозрительно долго молчишь, — заметил он, чуть наклонившись к моему уху.

— Пользуйся случаем. — Я подобрала подол, выдергивая его из-под его сапога.

— Раньше ты бы уже разнесла половину лестницы от злости.

Я обернулась через плечо и успела поймать знакомую складку у его рта. Он усмехался.

Мне захотелось стереть эту усмешку. Особенно потому, что еще недавно я стерла бы ее поцелуем.

— «Раньше» было два года назад, Кай. — Я прибавила шаг, глядя под ноги. — Может, мне просто больше нечего тебе сказать.

Его шаги стихли. Я спустилась еще на две ступени, прежде чем остановиться.

— Думаешь, я сам выбрал уйти?

Он выдохнул через нос и убрал руку с рукояти меча.

Я развернулась слишком резко, подошва скользнула по краю ступени, и ладонь скребнула по стене. Кай дернулся ко мне, но я уже удержалась сама.

— О чем ты? — Я отряхнула с пальцев каменную крошку о плащ. — Посмотри на меня и договори.

Он спустился на ступень ниже. За поворотом звякнула чья-то пряжка, и Кай повернул голову на звук.

— Нас слушают.

Белое крыло раскрылось вдоль стены, отгораживая нас от лестничного колодца. Перья прошелестели у самого плеча, и меня обдало запахом можжевельника. Я сцепила пальцы, чтобы не тряслись. До зуда хотелось схватить его за ворот и вытрясти ответ, пока он снова не закрылся.

— Не заставляй меня объясняться перед ними. — Он говорил совсем тихо, касаясь губами моего виска. — Останемся одни, и я отвечу.

Кай начал выпрямляться, но я поймала его за рукав и дернула к себе, на свою ступень. Он шагнул ближе, уперся ладонью в стену у моей головы, а другой рукой обхватил талию, и я сама подалась ему навстречу. Тело отозвалось раньше, чем я успела разозлиться на эту старую, никуда не девшуюся искру между нами.

— Сегодня, — выдохнула я, глядя ему в губы, и сжала ткань его рукава. — Ты ответишь сегодня.

Его пальцы накрыли мои. Большой палец медленно провел по костяшкам, и я подняла глаза. Усмешка исчезла. Кай наклонился так близко, что мне пришлось запрокинуть голову. Его дыхание коснулось моих губ, и я на секунду закрыла глаза. Где-то совсем рядом, за белыми перьями, прошуршали чужие шаги. Я даже не попыталась отстраниться.

Снизу окликнули:

— Наследница Вальтерис!

Кай отступил мгновенно. То, что горело в его глазах, погасло, как задутая свеча, и он снова стал тем, кто следит за каждым углом. А я все еще чувствовала его дыхание на щеке.

* * *

У самой черты рунного круга у меня заломило зубы. Я попыталась вдохнуть глубже, но грудь сдавило, и пришлось замереть. Под ногами в прожилках обсидиана мерцало серебро. Сила текла в печать сплошным, тяжелым потоком; я потянулась нащупать его край и тут же отдернула руку: кончики пальцев онемели, будто я сунула их в ледяной ручей.

Холод здесь пробирал до костей. Мне приходилось стискивать зубы, иначе они начинали стучать.

На возвышении выстроились главы Домов. Подолы тяжелых мантий шуршали по камню, и от них тянуло ладаном и стужей, въевшейся в меховые воротники. Главы по очереди склонялись над чашей, и золотые цепи глухо звякали о ее края.

Рэйвен Морвейн стоял чуть в стороне, привалившись плечом к колонне, и в полосе тусклого света казался статуей, которую забыли убрать в темноту. Пока все смотрели на Магистра, я украдкой разглядывала его. Черный камзол сидел как влитой, отсветы жаровни скользили по темному шитью, а тугая застежка упиралась прямо в горло. Не жмет ли? Я тут же мысленно дала себе по рукам. С чего бы мне об этом думать?

Он повернулся к алтарю. Свет выхватил высокие скулы, скользнул по смуглой щеке и оставил глаза в тени. Темные волосы падали на лоб и блестели, как вороньи перья. Рэйвен откинул их одним быстрым движением от виска к затылку. Я успела заметить длинные пальцы, сбитую костяшку и тонкий белый шрам, прежде чем он опустил руку.

В знак Света он ее так и не поднял.

Магистр повысил голос. Рэйвен хмыкнул, разглядывая собственные ногти, а потом прикрыл рот ладонью, пряча зевок. Я едва не улыбнулась. В ту же секунду он поднял глаза и поймал мой взгляд. Я могла бы отвернуться.

Не отвернулась.

Уголок его рта дрогнул. Он приподнял темную бровь и чуть склонил голову, будто разрешал мне смотреть дальше, и щеки у меня вспыхнули. Я перевела взгляд на алтарь, но по пути заметила странное: пламя в жаровне качнулось и бросило на пол янтарный блик, а тени у его сапог остались неподвижными.

Рэйвен смотрел на меня в упор. Обычно отцу хватало одного взгляда, чтобы остудить чужое любопытство, но Морвейн и не думал прятаться. Черно-карие глаза прошлись по моему лицу и остановились на губах. Пальцы так и тянулись поправить высокий ворот платья, хотя под ним нечего было прятать. Выдержать этот взгляд оказалось труднее, чем удар, и я до боли сцепила пальцы за спиной.

Под левой лопаткой вдруг стянуло кожу. Я замерла, боясь вздохнуть. Рэйвен оттолкнулся плечом от колонны и развернулся ко мне. Ленивая насмешка слетела с лица. Теперь он смотрел прямо на мое плечо.

Я еле удержалась, чтобы не оглянуться.

Да на что он, нахрен, уставился?

Тень у его сапога поползла по мрамору. Колени затряслись, но я стояла как вкопанная, следя за ней глазами. Тень остановилась у края возвышения, в шаге от моего подола. Одно неверное движение, и я задела бы ее носком сапога.

— Кровь — это печать и клятва, — произнесла Мирейн, склоняясь над чашей. — Она примет того, в ком течет истинная сила, и выжжет того, кто несет лишь слабость.

Следующие двадцать минут были казнью, которой дали красивое название. Младший наследник Эльдаров, Тарен, не продержался и минуты: стоило его крови коснуться камня, руны взвыли. Парень согнулся пополам и осел на пол, захлебываясь криком, а инквизиторы с каменными лицами оттащили его за пределы круга, к колонне, и оставили там.

— Лиора Вальтерис.

От звука моего имени под сводами осыпалась каменная крошка. Кай, стоявший за границей круга, неуловимо сместился. Крылья опустились ниже, прикрывая мне спину. Я подошла к чаше, и ритуальный клинок лег в ладонь, обжигая кожу холодом. Под тканью запястье одеревенело, и каждый удар пульса отдавался в нем колючей, тянущей искрой. Метка отзывалась на печать.

— Перчатку, — сказала Мирейн.

Я смотрела ей прямо в глаза и медленно, палец за пальцем, стягивала кружево.

Студеный сквозняк лизнул обнаженное запястье, и в толпе кто-то шумно втянул воздух.

Черное пятно на венах давно перестало быть просто шрамом. С каждым ударом сердца оно вздрагивало, меняя очертания.

Три месяца назад я показала его отцу. Один раз.

Тогда у него побелели губы, и он велел никогда не снимать перчатку. Я послушалась. Но теперь, глядя на Магистра, застывшего на возвышении, я видела человека, который до смерти боится собственного ребенка.

Я не дала им времени шептаться. Крепче сжала рукоять и полоснула по ладони. Боль вспыхнула остро и ясно, и от нее стало легче. Тяжелые темные капли сорвались вниз и разбились о знак Вальтерисов.

Стало так тихо, что я услышала, как капает моя кровь. Раз. Другой.

А потом круг сломался.

Серебро под моей кровью не вспыхнуло, как полагалось по закону. Оно начало чернеть. Глубокий, мертвый цвет расползался по узорам и съедал их изнутри. Руны, которые веками не меняли ни черточки, потекли, перестраиваясь с мерзким скрежетом, как будто под полом кто-то ломал камень голыми руками. Они выворачивались наизнанку, подстраиваясь под мою кровь.

Жрец отшатнулся и выронил чашу; та со звоном покатилась по ступеням. Метка на запястье потеплела, мягко и ласково, как ладонь на затылке. Черное серебро стекало по камню к моим ногам и с тихим шипением запаивало старые трещины в полу.

Зал смотрел на меня. В этих взглядах не было почтения к будущей главе Дома. Только ужас, от которого люди забывают моргать. Кровь меня не приняла и не отвергла. Она прогнулась. Тысячу лет ритуал делил людей на достойных и мертвых, а на мне это правило просто сломалось.

Отец побелел и застыл. Кай переступил черту, плюнув на все правила разом. Положил ладонь на рукоять двуручника, и большой палец выдвинул клинок из ножен на ширину ладони, с сухим щелчком. Дальше он не тянул. И без того было ясно: первого, кто шевельнется, он разрубит пополам.

И только Рэйвен Морвейн улыбался. Коротко и зло, как кот, который наконец дождался, когда мышь высунется из норы.

— Какого дьявола… — выдохнул кто-то из Северинов.

— Руны меняются. Они ломаются!

— Кровь отравлена, — процедил Сайрус Эверт, выступая вперед.

Ближайшие наследники попятились от меня. Вокруг зашушукались, переминаясь с ноги на ногу.

Кай медленно повернул голову.

— Закрой пасть, Эверт.

Сайрус привык покупать чужое молчание золотом и даже не вздрогнул.

— А то что? — Он брезгливо кивнул в мою сторону. — Мы здесь, чтобы убедиться, что печати в безопасности. А ваша наследница только что вывернула ритуал наизнанку.

— Любопытно слышать о безопасности от Эвертов, — лениво протянул Рэйвен. Он шагнул ближе к кругу и сунул руки в карманы. — Особенно от тех, кто привык решать вопросы кошельком. Кровь для вас слишком дорогая валюта.

— А Морвейны предпочитают решать их сказками о былом троне? — оскалился Сайрус.

— Довольно! — Голос отца ударил по стенам. — Испытание продол…

Он не успел договорить. Тарен Эльдар, сидевший у колонны, издал странный, влажный хрип, и золотые линии под ним вспыхнули слепящим светом. Руны, отвергшие парня десять минут назад, ударили с опозданием. Тарена выгнуло дугой, и по залу прокатился такой вопль, что у меня свело зубы. Золотые искры полезли прямо из-под кожи на шее, выжигая вены.

Лекари бросились к колонне, инквизиторы выхватили оружие и растерянно заозирались, не понимая, кого рубить.

— Это она! Это на нее! — Сайрус ткнул в меня пальцем, и голос у него сорвался на визг.

Кай закрыл меня собой целиком. Скрипнула кожа доспеха: он перенес вес на левую ногу, готовясь к броску.

— Еще одно слово, — сказал он очень спокойно, — и твой Дом будет выбирать нового наследника.

Крики у колонны оборвались. Лекарь Эльдаров медленно выпрямился. Руки у него были в крови по локоть.

— Отклик сжег сердце. Он мертв.

Стало так тихо, что я слышала, как трещат факелы.

Я стояла посреди круга и ждала, когда меня накроет. Паникой. Жалостью. Хоть чем-нибудь. Внутри было пусто и гладко, как в вылизанной миске. Я ждала страха, а он все не приходил.

Лисса Эльдар подняла глаза от тела брата. Лицо у нее побледнело и вытянулось. Она посмотрела на Магистра.

— Тело унести. — Отец прокашлялся. — Дом Эльдар получит время на скорбь после завершения цикла.

— После? — Лисса моргнула. Голос был тихим, и от этой тишины хотелось отступить. — Мой брат только что сгорел заживо. А вы боитесь нарушить протокол?

— Остановка ритуала обесценит кровь остальных Домов, — жестко ответил отец.

Ее увели. Тело унесли. На полу осталось темное пятно, и никто не спешил его вытирать.

— Следующий, — сказала Мирейн. Голос не дрогнул.

Кассен Варен переступил черту круга, даже не взглянув на руны под сапогами.

— И какой теперь смысл? — Он не сводил с меня глаз. — Если Круг откликается даже на гнилую кровь, чего стоит его выбор? Зачем остальным вскрывать ладони?

Я вдавила большой палец в порез и вцепилась в эту простую, понятную боль. Между пальцами сочилась горячая, скользкая кровь. По крайней мере, она была моей. В отличие от черной вязи, которая тихо таяла под кожей.

Кай шагнул прямо между нами. Следом взметнулось белое крыло, и мне в лицо ударило волной воздуха. Кончик длинного пера чиркнул по моему рукаву от плеча до локтя, и руку под тканью свело от этого легкого касания.

Они стояли вплотную. Между нагрудником Кая и грудью Кассена не пролезла бы и ладонь.

— Убери своего северянина, Лиора. Или в Хельмире угрозы теперь называют дипломатией?

Последнее слово Кассен выговорил чуть быстрее, чем нужно. На шее у него дернулась жилка, хотя сам он не отступил. Кай подался вперед еще на волос, и перья вокруг меня сомкнулись плотнее.

— Кай.

Я позвала тихо. Ближайшее перо замерло у самого моего локтя, но сам он даже не шевельнулся.

Пришлось тронуть его за плечо. Край нагрудника надавил на свежий порез, зато под пальцами отчетливо проступило тепло его шеи. Плечо было каменным, и тяжелая броня едва заметно поднималась с каждым вдохом.

— Отойди.

На темной стали остался кровавый отпечаток моих пальцев. Кай повернул голову, и выдох согрел мне висок. Запах можжевельника стал сильнее и перебил медную вонь крови и чад жаровен. Он посмотрел на мою ладонь, потом мне в лицо и отступил на полшага.

Крыло при этом не сложил. Внутренний ряд перьев прижался к моему боку, удерживая меня у него за спиной.

Кассен провел лезвием по ладони и опустил руку на камень. Кровь тут же заполнила высеченные канавки. Знак сокола вспыхнул ровным медным светом, и от руны дохнуло сухим жаром, как от печной заслонки.

— Вот так выглядит ответ магии.

Он поднял ладонь. Кровь уже пропитала манжету, но руку он опустил только тогда, когда поймал мой взгляд. И лишь после этого вышел из круга.

Следующей была Аделина Северин. Стоило ее крови коснуться резьбы, камень сухо треснул. Борозды одна за другой затягивались голубым инеем, и холод дополз по полу до моих сапог, сводя пальцы на ногах.

Отец поднял руку.

— Круг закрыт. Отклик Вальтерис занести отдельно. До разбора она остается на испытаниях под моим надзором. — Он подождал, пока писец закончит выводить строку, и только тогда опустил руку.

Зал разом загудел, но я различала только шорох перьев за спиной и тупую боль в ладони, которая росла с каждым движением пальцев.

Кай повернулся ко мне и, складывая крыло, провел внутренними перьями по моей руке от плеча до запястья. После холода Круга я почувствовала каждое касание сквозь ткань, будто кожа истончилась.

Его взгляд упал на черную вязь, уходящую под кожу. Кай поднял руку и замер, не дотянувшись до запястья на пару пальцев. От ладони шло тепло, и собиралось оно как раз там, куда он так и не решился дотронуться. Предплечье напряглось в ожидании.

Я не отстранилась.

Он медленно согнул пальцы и опустил руку.

— Совет тебе этого не спустит, — сказал он едва слышно.

Рэйвен прошел мимо меня к выходу. Задержался на мгновение, ровно настолько, чтобы меня обдало холодом его теней, и наклонился к самому уху:

— Добро пожаловать на настоящие испытания, Вальтерис. Теперь увидишь, что построил твой проклятый Дом.

Его шепот прошелестел, как клинок, входящий в ножны. Рэйвен шагнул в темноту коридора, и тени сомкнулись за ним раньше, чем стихли шаги. А я так и осталась стоять в остывающем круге. Тарен погиб не из-за меня. Я это знала.

Только с этой ночи Эларион сделает все, чтобы я поверила в обратное.

Глава 3

Из Хроник Первого Разлома

«Бездна редко приходит за человеком сама. Чаще всего человек сам делает шаг ей навстречу.»

У дверей трапезной я поправила жесткий манжет и только потом вошла.

Внутри уже вовсю гудели голоса. Не празднично: после смерти Тарена никто не смеялся в голос. Но Эларион жил по простому правилу: что бы ни случилось ночью, утром все продолжается. Люди толкались у огня, спорили вполголоса, гремели ложками. Над столами поднимался густой пар от похлебки и смешивался со стужей, тянувшей из высоких окон.

На мне была одежда для второго испытания, и от ее практичности становилось не по себе. Никакого бархата. Плотная черная куртка, кожаные вставки на плечах и локтях на случай, если твари прорвутся сквозь рунную тропу. Грудь и бедра стягивала портупея с матовыми пряжками, с гнездами под ножи и склянки, которых нам так и не выдали. Я пристегнула туда свой учебный кинжал. Высокие сапоги на толстой подошве плотно обхватывали икры, и я знала, что они не подведут ни на голом камне, ни в луже свежей крови.

Перед уходом Элла заплела мне волосы в тугие боевые косы и перехватила их кожаным шнурком. Ни одной свободной пряди, ни одного шанса для когтей твари или для руки соперника. Кожа на голове ныла от натяжения, но в этой стянутости была странная, холодная собранность. Так перевязывают рану, чтобы не разошлась.

Единственным украшением осталась серебряная вышивка на высоком воротнике, герб Вальтерисов. В тусклом коридоре серебро блестело так, что из меня получилась превосходная мишень. Я пожалела, что не прикрыла этот проклятый знак плащом.

А в трапезной меня оглушил запах. Жареное мясо, мед, приторная корица. Рот мгновенно наполнился слюной, а желудок тут же сжался, не решив, хочет он есть или вывернуться наизнанку.

Столы ломились, будто Совет решил закатить прощальный пир. Из-под блестящих крышек поднимался пар, на серебряных блюдах лоснились бараньи ребра в медовой глазури, рядом громоздились горы дымящегося хлеба и чаши с печеными овощами, а кувшины были полны густого ягодного взвара.

— Вальтерис! — Иара Хель замахала мне рукой, перекрикивая гул. — Садись скорее, а то Рикель все сметет!

— У меня горе, — отозвался Элион, не переставая жевать. — Не мешай переживать.

Перед ним уже стояли две пустые тарелки, и над третьей быстро вырастала гора. Он вгрызался в запеченную птицу с таким азартом, что жир брызгал на скатерть, и ему было на это глубоко наплевать.

Я усмехнулась и опустилась на скамью рядом с Иарой.

Она без единого слова поставила передо мной дымящуюся кружку.

— Пей. — В ее обычно ровном голосе не было привычного льда, только плохо спрятанное беспокойство. — А то сидишь с таким лицом, будто готова всадить нож в первого, кто к тебе сунется.

Я обхватила горячую глину ледяными пальцами.

— Спасибо.

— Я серьезно, Вальтерис. Расслабь челюсть, зубы раскрошишь.

Первый глоток терпкого взвара обжег язык, но следом по груди разлилось тепло, густое и тяжелое, как одеяло. Элион сидел напротив. Он больше не жевал. Пил молча и смотрел на меня поверх кружки, и в этом взгляде не было ни капли его вечной беспечности. От этого становилось хуже, чем от любых слов.

— Ты правда совсем не испугалась вчера?

Вопрос упал слишком резко. Я так и замерла с кружкой у губ.

— Испугалась, — ответила я.

Это была правда. Просто я не собиралась вываливать на стол все, что пряталось за этим словом.

— А я думал, меня вывернет прямо там. — Он понизил голос до шепота. — Когда у Тарена вены начали светиться…

— Во имя Света, Элион, хотя бы за завтраком! — Иара закатила глаза и поморщилась.

— А когда? — Элион помрачнел. — Нам через час лезть в этот проклятый Нижний предел.

— Прекрасно. Теперь и у меня аппетит пропал. — Иара отодвинула тарелку.

Я тоже взяла хлеб. Откусила, принялась жевать и поняла, что не чувствую вкуса. Пришлось заставлять каждый кусок проползать в горло.

Взгляд сам собой ушел к соседнему столу. В самом дальнем углу трапезной сидела Аделина Северин. Место напротив пустовало, хотя у очага лавки были забиты до отказа.

Серебряный нож тихо скрежетал по хрустящей корке: она спокойно намазывала масло на хлеб. Спина прямая, как струна, серебристые волосы волосок к волоску, на светлом костюме ни единого следа вчерашнего.

Аделина лениво обвела взглядом зал. У входа инквизиторы громко спорили о ночном происшествии, но она даже не повернула головы. Отломила еще кусочек.

Я стиснула зубы и сглотнула подступившую тошноту. В носу до сих пор стоял сладковатый запах паленого мяса. Все, что осталось от Тарена. А эта ледышка преспокойно завтракала.

— Северины уже делают ставки. — Элион перегнулся через стол, понизив голос, и в глазах у него мелькнул тот самый азартный блеск, который всегда предвещал неприятности. — Спорят, кто первым удерет из Нижнего предела.

— И кто у них в фаворитах? — Я сцепила пальцы под столом, пряча дрожь.

Он откинулся назад, самодовольно скривив губы.

— Я, разумеется.

— Справедливо, — сказала Иара, не поднимая глаз от чашки.

Элион прижал руку к груди с видом оскорбленной невинности, и губы у меня сами поползли в слабую улыбку. Тиски, сжимавшие ребра с самой ночи, чуть разжались.

А затем тяжелые двери распахнулись.

Створки грохнули о стены. Разговоры гасли волнами: сперва замолчали столы у входа, потом тишина поползла вглубь зала, глуша голоса один за другим, пока под сводами не звякнула упавшая вилка.

Северяне.

В светлом, залитом утренним солнцем зале темно-синяя форма Кая смотрелась чужой. Вместе с ним ворвался сквозняк, пахнущий морозом и сырой кожей. Ремни крест-накрест лежали на груди и натягивались от каждого вдоха. Но я смотрела только на крылья. Огромные, белые, они медленно шевелились у него за спиной, и с каждым движением по залу тянуло холодом. В перьях еще белели комья нерастаявшего снега.

Он ходил по стенам до рассвета. Пока мы спали в тепле, Кай сторожил периметр.

Под скулами у него залегли резкие тени, челюсть была сжата. Он выглядел вымотанным, но шел так, что люди сами вжимались в спинки стульев и убирали с прохода ноги. Тяжело и при этом беззвучно, как крупный зверь, спустившийся с гор. Слишком спокойно для человека, который этой ночью смотрел, как древняя магия сходит с ума. За ним вошли остальные северяне. Следом Дом Морвейн.

Рэйвен появился последним. Шел не спеша и на ходу расправлял складки на черной кожаной перчатке. С влажных темных волос на воротник расстегнутого плаща капала вода. Стоило ему переступить порог, и звон посуды в нашей части зала заметно стих. Морвейнов здесь терпели, но не прощали. Между нашими Домами стояло слишком много крови, пролитой Вальтерисами.

Он обвел столы скучающим взглядом и безошибочно нашел меня. Затылок закололо. Я заставила себя не отводить глаз, хотя пальцы намертво вцепились в край столешницы.

Сайрус Эверт откинулся на спинку стула, лениво покручивая за ножку серебряный кубок.

— Приятно видеть, что обугленный труп за стеной ничуть не портит аппетит благородным Домам.

Иара брякнула чашкой о блюдце.

— Ты можешь хоть пять минут помолчать?

— Могу. — Сайрус показал зубы в короткой улыбке. — Но зачем?

Элион тихо фыркнул.

Кай швырнул рукавицы на стол инквизиторов. Металлическая пряжка звонко ударилась о край блюда, и последние разговоры заглохли.

— Сорок минут. — Он дождался, пока стихнет шепот за дальним столом. — Потом все во внутренний двор. Второе испытание пройдет в Нижнем пределе.

У дальнего окна с противным визгом проехала по камню ножка стула. Девчонка из младшей ветви Северинов окаменела, только пальцы продолжали крутить льняную салфетку, распуская шов стежок за стежком.

— То, что про него говорят… — Голос сорвался на сип. Она прокашлялась и повторила: — Это правда?

Кай посмотрел на мятый лен у нее в руках.

— Разожми пальцы.

Она моргнула и разжала кулак. Оторванная нить впилась в кожу, оставив красную полосу. Кай подождал, пока она стряхнет нитку, и только тогда перевел взгляд на остальных.

— Внизу будет хуже, чем в любых рассказах. Поэтому приказ один: выполняете молча. Возражения потом, когда подниметесь наверх.

Я посмотрела на Рэйвена. Он так и стоял у стрельчатой арки, отделенный от столов полосой света от жаровни, в глухом черном мундире с высоким воротом, резко срезавшим линию смуглой шеи. Руки скрещены на груди. Еще вчера он не дал бы Каю договорить и фразы без шпильки. Сейчас слушал молча и не сводил с него глаз.

И только когда девчонка потянулась за чашкой, он наконец двинулся с места.

— Астор сказал «когда подниметесь». Значит, закапывать вас пока не собирается.

Элион подвинул девчонке кувшин с водой и только потом поднял глаза на Рэйвена.

— Обязательно было так выражаться?

Вместо ответа Рэйвен стянул яблоко с его тарелки. Элион сердито посмотрел на него и заерзал на месте, но промолчал. Девчонка у окна все-таки хмыкнула, и пальцы у нее наконец перестали дрожать.

Рэйвен сделал еще пару шагов и снова посмотрел на меня. Яблоко замерло у его рта. Он помедлил, а потом перевел взгляд с моих губ мне в глаза, медленно, будто проверял, дошло ли до меня, куда он смотрел. Я слишком поздно сжала пальцы на кружке, и горячий взвар плеснул через край, обжигая кожу у большого пальца. Но глаза я не отвела.

Он тоже.

В жаровне громко треснул уголек. Огонь качнулся, и тени у сапог Рэйвена дернулись вместе с ним. Пламя выровнялось. Одна из теней нет. Она переползла через светлый камень, шмыгнула под скамью и прижалась к носку моего сапога.

Кожа сразу остыла. Ледяное кольцо сомкнулось на щиколотке, и пальцы в сапоге сами подогнулись.

Рэйвен резко глянул вниз. Пальцы вдавились в яблоко, брызнул сок и темным пятном впитался в черную манжету, но хватку он не ослабил. Когда он поднял глаза, насмешки на лице больше не было. Зрачок занял почти весь глаз, оставив от радужки тонкий ободок.

Я не убрала ногу. Тень пересекла оставшееся расстояние, скользнула по голенищу, обвила щиколотку и потянула холод под кожу, медленно, ощупью, знакомясь. Ладонь сама легла на рукоять кинжала. Клинок я так и не вытащила.

Рэйвен проследил за моими пальцами и снова поднял глаза к лицу. Яблоко в его кулаке хрустнуло, сок потек к запястью. А я так и сидела, позволяя его тени держать меня за щиколотку.

* * *

Во внутреннем дворе я вдохнула слишком глубоко, и мороз так дернул горло, что во рту появился привкус крови. Снег перестал только под утро, и черные плиты затянуло тонким, едва заметным льдом. Заледенелая корка хрустела под сапогами. Наследник впереди поскользнулся, вцепился в плащ соседа и чуть не утянул его за собой. Тот удержал обоих, молча одернул чужое плечо и пошел дальше. Еще вчера в спину полетели бы насмешки. Но Тарен умер меньше суток назад, и даже те, кто раньше громче всех травил слабых, смотрели под ноги и шли кучкой, чтобы успеть подхватить друг друга.

Элла догнала меня у крыльца и сунула в руки тяжелый плащ. Я накинула его поверх куртки и дернула застежку так резко, что сразу стало ясно: промерзла я насквозь. Зубы пришлось стиснуть, иначе они стучали.

У северной стены нас уже ждали драконы.

Я встала как вкопанная, и Элион тут же врезался мне в спину. Он поймал меня за локоть, чтобы мы оба не растянулись на льду, но руку не убрал. Тоже поднял голову.

Драконы лежали вдоль стены, уложив морды на передние лапы и обвившись хвостами. Над спинами горбились сложенные крылья, и сквозь тонкую кожу перепонок просвечивали лиловые жилки. От их боков валил пар, и снег вокруг подтаял до мокрых черных проплешин. Ближайший зверь шевельнулся, переставил лапу. Плита под когтем хрустнула, и острый осколок отлетел к моим сапогам.

Шорох сменился хрипловатым сопением: кто-то шумно принюхивался.

Дракон повернул узкую морду, и рог с противным скрежетом царапнул камень, оставив белую борозду. Из приоткрытой пасти дохнуло сырым мясом и горячим паром. Между зубами торчал обрывок толстой веревки. Зверь провел языком по клыкам и недовольно тряхнул головой. Я перевела взгляд с веревки на его лапы и очень понадеялась, что этой веревкой его не привязывали.

Дракона Кая я узнала сразу. Вокруг него оставалось столько пустого места, что туда без труда втиснулись бы еще двое. Даже лежа, он возвышался над остальными на целую голову. Белая чешуя на горле была мелкой и плотно подогнанной, а на груди переходила в широкие пластины с зазубренными краями. С каждым вдохом они чуть расходились, и в щелях вспыхивал серебряный блеск с синеватыми крапинками. Мне вдруг до дури захотелось подойти и провести ладонью по его шее. Гладкая она или шершавая, как речной камень?

В этот момент наследник впереди оступился. Дракон мгновенно повернул голову на стук каблука, и мысль о прикосновениях вылетела у меня из головы.

Янтарный глаз уставился прямо на меня. Узкий зрачок расширился, потом взгляд скользнул ниже, к моей руке. Порез на ладони снова открылся, и теплая кровь поползла к запястью.

Ноздри дракона дрогнули. Он приподнял морду и втянул воздух. Глухое рычание отдалось у меня в животе.

Я прижала руку к бедру, хотя прятать кровь от зверя, который учуял ее через весь двор, было глупо. Белая голова чуть наклонилась, не отпуская меня взглядом, и Элион сжал мой локоть сильнее. На этот раз я даже не подумала его одергивать.

— Каждый раз забываю, какие они…

Он не договорил. Иара плотнее запахнула плащ, глядя на ближайшего черного зверя остекленевшими глазами.

— Забудешь об этом в седле, и от тебя костей не соберут.

Драконы никогда не подчинялись ни Домам, ни Ордену. В старых хрониках их звали «детьми разломов», и от этого прозвища за версту несло запретной магией. После Затмения именно они спасли Солвейн, закрывая огромными крыльями трещины, по которым мир расползался по швам.

Только даром это единство назвать язык не поворачивался. Скорее проклятием.

Настоящий союз выжигал всадника изнутри, сшивая его мысли с мыслями зверя. Связь держала так крепко, что, если погибал один, в голове у второго что-то рвалось навсегда. Тело могло выжить. От человека порой оставалась пустая оболочка, которая выла ночами. Я слишком хорошо помнила этот вой с детства. Тогда же я дала себе слово: ни одна тварь никогда не запустит когти в мой разум.

В самом дальнем углу двора, отдельно от всех, лежал дракон Рэйвена. Черный так глухо, что матовая чешуя глотала тусклый свет зимнего неба и не отдавала ни единого блика.

От одного взгляда на него во рту появлялся привкус пепла. Нас растили на этой ненависти: вдалбливали в храмах, высекали на мемориальных плитах. Почти шестнадцать лет назад чернокрылые драконы Морвейнов нырнули в Разлом.

Зачем, не знал никто до сих пор. Зато все отлично помнили, что полезло следом.

Затмение.

Три дня непроглядной тьмы. Разорванные в клочья охранные печати. Города вдоль северной границы, вымершие до последнего младенца. После казней Совет все-таки пощадил уцелевших Морвейнов. Кровь у них была слишком древняя, а дар слишком тесно связан с Разломами, чтобы Орден рискнул вырезать род под корень. Выживших заперли в собственном доме, полном призраков, оставили им злобные взгляды и тварей, чей цвет навсегда стал цветом предательства.

Я верила в это всю жизнь. До вчерашней ночи у меня не было причин сомневаться. А теперь в голове крутился один вопрос: если Морвейны и правда открыли Разлом шестнадцать лет назад, почему из всех Домов только их черные драконы способны его слышать?

Я сглотнула и поспешно затолкала эту мысль подальше.

В нескольких шагах от нас Кассен Варен остановился перед своим зверем, массивным, в тусклой бронзовой чешуе. Дракон утробно щелкнул челюстями, выпустил из ноздрей струю серого дыма, но послушно подставил шею под ладонь хозяина.

Элион закашлялся и замахал рукой, разгоняя дым.

— Твоя зверюга сегодня нервная.

Кассен даже не обернулся, запуская пальцы в зазоры между чешуйками.

— Он чувствует, что мне очень хочется кому-нибудь врезать.

— Постарайся начать не с нас, — пробормотал Элион.

Чуть дальше, у самой стены, девчонка из младшей ветви Северинов неосторожно подошла слишком близко к дракону Аделины. От когтей белого зверя по брусчатке с хрустом ползла колючая корка льда, съедая камень.

— Еще шаг, и останешься без ног, — бросила Аделина, не отрываясь от подпруги. — Если он учует твой страх, я не стану его останавливать.

Девчонка отшатнулась и чуть не упала. Иара проводила ее взглядом.

— Сама любезность.

— Просто у нее высокие требования к корму для питомца, — хмыкнул Элион и нервно погладил эфес меча.

Лязг кованых сапог оборвал разговоры лучше любого приказа. Во двор вышли инквизиторы. Впереди шла советница Мирейн.

Даже тяжелый меховой воротник не заставлял ее сутулиться. Высокая, худая до прозрачности, с неестественно прямой спиной. Темные волосы туго стянуты на затылке, открывая острые скулы и бледную, как фарфор, кожу. На этом бескровном лице жили только глаза, бледно-серые и пустые, как лед на глубокой воде. Она обвела нас взглядом и задержалась на тех, кто еще не успел вытереть лицо.

Мирейн остановилась у центральной арки. Ветер рвал ее тяжелый плащ, но она даже не моргнула.

— Нижний предел запечатали почти шестнадцать лет назад. — Голос звучал плоско, без единой краски, и все равно долетал до каждого во дворе. — Ночью из-за сбоя верхних рун древние коридоры снова открылись. Ваша задача дойти до южного узла и вернуться живыми. Если получится.

Кто-то из Варенов переступил с ноги на ногу, хрустнув льдом.

— А если магия там уже… ну… того?

Мирейн медленно перевела на него водянистый взгляд.

— Тогда на собственной шкуре узнаете, почему мы эти тоннели замуровали.

Я подняла голову к окнам собора. Отец стоял за стеклом, едва различимый за отсветом рун. Прямой, неподвижный, безупречный. Красивая крышка гроба для всех нас, кого сейчас спускали в гнилые подвалы.

Стоило отвести взгляд от окна и вдохнуть поглубже, и картинка расползлась.

Ветер нес по двору не только зимний холод. Сквозь чистый запах снега пробивался тяжелый дух паленой меди и старой крови. Эта вонь въелась в самый фундамент, и никакая горная вьюга не могла ее выдуть. Она тянулась из подвалов, где сейчас лопались цепи и плавились древние руны. Десятилетиями Орден прятал там свои секреты, а толстые стены глушили крики, чтобы те не мешали утренним мессам.

Рэйвен остановился рядом и зубами затянул ремешок перчатки.

— Смотри под ноги, Вальтерис. Внизу окон не будет.

— Уже радует.

Он отпустил ремешок, оглядел меня с ног до головы, словно решал, сколько я там продержусь, и, судя по лицу, насчитал немного. Потом повернулся к лестнице.

— Наследники, построиться! — рявкнул инквизитор.

Драконы вскинулись, заскребли когтями по камню. Загонщики погнали их к широкому спуску у стены, а нам кивнули на лестницу под собором. Кай сложил белые крылья и встал во главе отряда.

Глава 4

Из закрытых архивов Инквизиции о природе Нижнего предела.

«Нижний предел не преследует живых — он лишь принимает облик тех, кого они не смогли отпустить. И ни одна печать Ордена не способна удержать человека, услышавшего голос, по которому он тосковал.»

На первом повороте еще доносились голоса из верхнего зала. На втором где-то наверху хлопнула дверь, и дальше остались только эхо шагов и треск факелов. Я оглянулась. За плечами тех, кто шел следом, лестницы, по которой мы спустились, уже не было видно.

Инквизиторы несли огонь высоко, но света хватало на несколько ступеней, не больше. Приходилось ловить отблеск на мокром камне и сразу ставить туда сапог. Стоило факелу качнуться, и тени накрывали лестницу целиком. Я дважды наступила на край чужого плаща и наконец подобрала собственный, пока кто-нибудь не отправил меня вниз головой.

Белый мрамор кончился. Под ладонью заскребла скальная порода, выступы цеплялись за перчатку, в швах кладки блестела вода. Дальше лестницу рубили прямо в базальте. Посередине ступеней сапоги за века вытоптали глубокие впадины, и я старалась наступать на узкие выступы у стены. Шла на ощупь, поминутно касаясь влажного камня, и пальцы в перчатке быстро задубели.

Руны тянулись вдоль спуска неровной желтой цепочкой. В глубоких бороздах скопилась грязь. Один знак погас прямо у меня под рукой, помедлил и разгорелся снова, слабо подсветив пальцы. Я отдернула ладонь и посмотрела вниз. Сколько еще таких знаков отделяло нас от того, что они держали?

С каждым поворотом колени приходилось сгибать сильнее. Поднять ногу. Перенести вес. Удержаться. Чужая магия давила на плечи, как мокрый тулуп, и заставляла хвататься за стену. Заныли суставы, заломило зубы. Я разжала челюсти, но легче не стало.

Снизу тянуло так, что мерзли губы, а рубашка липла к мокрой спине. Пот стекал под пояс. Я оттянула ворот, впуская воздух, и тут же пожалела: в нос ударила вонь нечистот и старой гнили. Желудок свернулся узлом. Пришлось дышать ртом, и на языке появился медный привкус.

Своды опустились. Наследник впереди пригнул голову, и я последовала его примеру. Теперь до зуда хотелось распрямиться хоть на секунду, вдохнуть полной грудью. Я попробовала и уперлась плечом в выступ скалы.

Следующий поворот принес запах лилий. Густой, приторный, знакомый по букетам, которые слуги забывали вынести из запертых комнат. Только здесь к цветочной гнили примешивалась запекшаяся кровь.

Я зажала рот ладонью. Кожа перчатки пахла сыростью, но сладость пробивалась и сквозь нее. Я сглотнула желчь и посмотрела на спины инквизиторов. Никто даже не замедлил шаг.

Они знали этот запах. И продолжали вести нас вниз.

За спиной с оглушительным лязгом рухнула стальная решетка. Удар отдался в подошвах. Обратной дороги больше не было.

Двумя ступенями ниже Элион выругался. Сапог съехал с мокрого края, он вцепился в выступ стены и на мгновение повис на одной руке. Из-под пальцев посыпалась каменная крошка.

— Если я сверну шею до начала испытаний, передайте матери, что я пал в неравном бою с лестницей. — Он подтянулся, нащупал ступень и уставился на ободранную ладонь.

— Твоя мать в жизни не поверит, что ты нашел дорогу в подземелье без няньки. — Иара протиснулась мимо, придержав его за локоть, и отпустила только на следующей ступени.

Элион фыркнул и принялся выковыривать из ладони мелкие осколки. Я невольно улыбнулась, но тут одна из кузин Иары задела меня плечом. Сестры Хель спускались бок о бок, мешая друг другу на каждом повороте, и все равно не размыкали сцепленных рук. Позади шумно, со свистом, втягивал воздух Кассен Варен. Я прислушалась к собственному дыханию и заставила себя выдохнуть до конца.

Рэйвен шел впереди и лениво вел пальцами по стене. Даже на стертых ступенях он ступал уверенно, ни разу не посмотрев под ноги, будто спускался сюда каждую ночь. У нижней площадки он оторвал руку от камня и кивнул на широкую галерею, уходившую вбок.

Из темноты вынырнула драконья морда. Я сразу замедлила шаг, пропуская парней вперед. Огромная туша протиснулась под аркой, едва не задев свод рогами, и тяжело ступила на площадку. Когти звонко цокнули по камню. Следом потянулись остальные. За спинами покачивались сложенные крылья, а в свете факелов то и дело вспыхивали серебристые полосы на чешуе.

Рэйвен поднял руку, и его черный дракон капризно ткнулся носом в ладонь. Теплый выдох шевельнул темные пряди у него на лбу.

— Они тут явно не впервые, — пробормотала Иара, придерживая меня за рукав, пока мимо проползал драконий хвост.

— Морвейны дежурили у разломов задолго до того, как Вальтерисы примерили корону. — Элион поравнялся с нами и на моей фамилии понизил голос.

Желудок снова скрутило. Я покосилась на Рэйвена, потом на край площадки, за которым лестница уходила в черноту. Одного толчка в спину хватило бы. Лететь далеко. Крылья распахнуть не успеешь, даже если они у тебя есть.

Я прижалась к стене и пропустила остальных вперед.

Лестница вывела нас к арке. Свет фонарей скользнул по бледному камню и утонул в проеме. Я подняла голову: старые трещины расползлись по всему своду, перечеркивая выцветшие руны. Из одной без остановки сыпалась мелкая пыль.

Мирейн вскинула руку, останавливая отряд.

— Оружие в ножны. До щелчка. — Она подождала, пока приказ дойдет до замыкающих.

Кассен Варен вместо этого потянул меч из ножен. У гарды показалась узкая светящаяся полоса.

— Вы тащите нас в эту дыру и заставляете убрать клинки? — Он крепче сжал рукоять и выставил локоть перед стоявшей рядом наследницей.

Мирейн обернулась. Свет фонаря провалил ей глаза в темные ямы.

— Почти шестнадцать лет это место кормилось магией мертвых рунников. — Она посмотрела на светящуюся полосу у гарды. — Теперь оно голодно. Рунная заточка приманит его к тебе. Хочешь проверить, что придет первым, отойди от остальных на двести шагов.

Кассен оглянулся на лестницу, забитую людьми, и с силой загнал меч обратно. Щелкнул замок. Я убрала ладонь с кинжала.

— Дальше соблюдаете три правила. Первое: не трогать стены.

Мои пальцы еще помнили шершавый базальт. Я вытерла перчатку о бедро.

— Камень помнит то, что здесь происходило, — продолжила Мирейн, проследив за моим движением. — Прикоснетесь, и можете увидеть. Или почувствовать на себе. Второе: держитесь серебряной тропы. Пока она цела, Предел до вас не доберется.

Из-за арки доносился плеск. Вначале я услышала, как капает вода, затем слабеющее эхо чьих-то тяжелых шагов. Сколько я ни вслушивалась, так и не поняла, далеко ли.

Мирейн опустила руку.

— Третье: если услышите голос того, кого любите, не отвечайте.

Элион перестал теребить застежку на рукаве.

— Предел не читает мысли. Он видит ваши пустоты. Вину, горе, тоску по человеку. Этого ему хватит, чтобы позвать вас знакомым голосом.

Она задержала взгляд на Натане Вессаре. Тот стоял, втянув голову в плечи. Полгода назад весь собор провожал его брата Иллиана, а теперь Натан смотрел в темный проем арки, и мне захотелось встать между ним и этой темнотой.

— Вас будут просить о помощи. Возможно, кричать от боли. — Мирейн шагнула в сторону, открывая серебряную полосу за порогом. — Ответите, и захочется подойти. Я видела, как люди вырывались из рук тех, кто держал их на тропе.

Я сглотнула. За спиной кто-то торопливо проверил замок ножен.

— А если у человека нет никаких прорех? — Элион скрестил руки на груди, зажав ладони под мышками. Улыбка вышла кривой.

Мирейн взялась за фонарь.

— Значит, тебе не о чем беспокоиться. — Она повернулась к арке. — Сейчас и проверим.

* * *

Инквизиторы разом подняли фонари, и медный свет вырвал из темноты Нижний предел.

В глубине святилища еще стоял алтарь. Между ним и входом лежали мертвые.

Рунники остались там, где их застал конец. Кто привалился к соседу у подножия колонны, кто лежал ничком, уткнувшись лицом в истлевшую робу. На обугленных лицах скалились голые зубы. Пальцы одного впились в треснувшую плиту с печатью, другой так и застыл с поднятыми над головой руками. Я смотрела на эти ладони и не могла отвести глаз.

Между телами тянулась серебряная тропа.

— Вы что, замуровали их здесь живьем? — Элион отвернулся, прижимая рукав ко рту.

Мирейн подняла фонарь, и свет скользнул по остаткам вышивки на ближайшей робе.

— После Затмения коридоры заливали турмалиновым камнем и магией. Мы спасали верхние уровни города.

Она ступила на серебро.

Я шагнула следом, и пол качнулся под ногами. Пришлось раскинуть руки, чтобы не упасть. Колонны двоились, и между ними кто-то прошел, на миг заслонив свет. Ни звука. Ни шороха подошв по камню.

— Лиора.

Шепот коснулся самого уха.

Я обернулась так резко, что жесткий ворот оцарапал подбородок. Позади шли инквизиторы. Один вскинул фонарь прямо мне в лицо, я шарахнулась и чуть не врезалась в спину Рэйвена.

Он стоял посреди тропы. Инквизитор сзади недовольно засопел, но Морвейн даже не обернулся на него.

— Ты тоже это слышала? — Он повернулся ко мне.

Я глянула поверх его плеча. Впереди Иара возилась с порванным рукавом Элиона, сестры Хель подтягивали ремни. Никто и не думал оглядываться и искать того, кто только что позвал меня по имени.

— Почему «тоже»? — Я шагнула ближе, пропуская мимо ворчащего инквизитора. — Почему только ты и я?

Он посмотрел на мои губы. Всего на секунду, но вопрос едва не сорвался у меня с выдохом прямо ему в подбородок. Так близко я разглядела крошечный шрам в уголке его нижней губы.

— Морвейны слышат Предел. — Рэйвен снова поднял глаза. — Всегда слышали. Это в крови.

— Но я не Морвейн.

Его пальцы крепко обхватили мое левое запястье. Я дернулась, но он только развернул мою руку ладонью вверх. Большой палец нашел край перчатки и остановился там.

— Нет, — тихо сказал он. — Не Морвейн.

— Тогда отпусти.

Он сразу разжал пальцы. На коже осталось тепло, и я с досадой поймала себя на том, что хочу потереть это место.

— Держись поближе к своим, Вальтерис. — Рэйвен отступил, освобождая проход.

Мгновение назад он разглядывал мои губы, а теперь бросил фамилию так холодно, что мне захотелось оправдаться. Сама не знаю, за что.

Я вцепилась в его рукав.

— Ты сам меня остановил.

Он опустил взгляд на мою руку. Я не убрала ее, хотя прекрасно понимала, что он может вырваться в любую секунду.

— И уже пожалел об этом.

Впереди, в темноте, кто-то закричал. Высокий звук долетел до нас уже сорванным в хрип и отдался болью в зубах. Я застыла, ожидая, что остальные сейчас схватятся за оружие. Пальцы так резко сжали рукоять кинжала, что свежий порез под перчаткой снова разошелся, и ладонь обдало теплом.

Никто не обернулся. Элион рассмеялся чему-то, что сказала Иара. Только дракон Рэйвена щелкнул зубами и повернул рогатую голову на звук.

— Они ничего не слышат, — выдохнула я. По шее пополз холодный пот.

Рэйвен не сводил глаз с провала между колоннами. От его ленивой самоуверенности ничего не осталось, под мундиром натянулись мышцы спины.

— Я не знаю, что это.

Он сказал это плоско, без выражения, и от этого у меня из легких вышибло весь воздух.

Шепот повторился. Ближе. Он стелился по камням, как сквозняк из подвала.

Помогите…

А потом звук поплыл, изменился.

Лиора.

Я не слышала этот голос много лет. С того дня, когда разжала ладонь над ее гробом и сырая земля застучала по крышке.

— Лиора. — Рэйвен перехватил меня за локоть, стиснув ткань куртки. — Ты не дышишь.

— Не может быть… — Я не узнала собственного сдавленного голоса и не могла оторвать взгляда от теней.

И тогда я поняла, что запястье больше не болит.

Весь вечер Равноденствия метка горела, отзывалась на чужую магию. Стоило подойти зараженному, чернота под перчаткой дергалась, и боль ползла вверх по руке. А теперь стояла тишина. Из темноты звал голос женщины, которую я своими руками проводила в землю, а метка молчала. Почему она не чувствовала угрозы?

Темнота между колоннами пошла рябью и загустела. На мгновение мелькнул высокий, до боли знакомый силуэт. Он шагнул ко мне, и серебряные руны на стенах вспыхнули так, что заломило глаза. По коридору прошелся сквозняк, пламя в фонарях затрещало.

Шаги сбились.

— Какого дьявола? — Кассен отшатнулся от края тропы.

Ближайший фонарь захлебнулся и погас с глухим хлопком. За ним с шипением умер второй, и темнота Предела навалилась со всех сторон, как вода в пробитый трюм.

В наступившей тишине дракон Рэйвена глухо, предупреждающе зарокотал.

Мирейн подняла последний горящий фонарь.

— Не сходить с тропы.

Дракон хлестнул хвостом по валуну, и тот разлетелся мелкой крошкой. Пригнув голову, зверь вытянул шею к колоннам, чешуя на загривке встала дыбом. Он оскалился до десен и чуть приоткрыл крылья на сгибах, так что на натянутых перепонках задрожали серебристые полосы. Из его груди вырвалось рычание, и пол под ногами мелко затрясся.

Кай вскинул руку, приоткрыв белые крылья.

— Стоять!

Наследники встали, напирая друг на друга. Кто-то сзади сдавленно охнул.

Впереди кто-то дышал. Воздух с трудом проходил через чужое горло, булькал, срывался на хрип. Я невольно задержала собственный вдох.

Иара опустила ладонь на рукоять клинка. Кожаная оплетка скрипнула под пальцами.

— Что там, к хренам, происходит? — прошептал Элион и попятился, задев меня локтем.

— Заткнись и смотри в оба. — Кассен вцепился в меч. Гарда дрожала у него под ладонью, но клинок оставался в ножнах.

Рэйвен прищурился, всматриваясь в темноту между колоннами. Его дракон подался вперед, и когти со скрежетом прочертили плиты серебряной тропы.

— Там кто-то есть, — негромко сказал Рэйвен.

— Рунники? — Голос младшей Хель дрогнул. Она потянула сестру за рукав.

Рэйвен не ответил.

Из-за колонны показался край белой ткани. Фигура двигалась рывками, волоча ноги, и с каждым шагом по камню что-то скрежетало.

В круг фонарного света вышла женщина в одеянии Ордена. Кровь пропитала ткань от горла до колен, а рваный подол путался вокруг босых ступней.

— Твою мать… — всхлипнул кто-то из наследников.

Правая половина ее лица выгорела до кости. Обугленные края щеки разошлись, обнажив зубы, а под уцелевшей кожей мерцали золотые прожилки. Свет добегал до шеи, вспыхивал в провале над ключицей и гас с каждым новым хрипом.

В лицо ударил тяжелый, сладкий запах паленого мяса и той самой лилейной гнили, которой провоняла вся лестница. Я прижала рукав к носу.

Она шагнула ближе. Сломанная рука качнулась, и из разрыва у локтя высунулся острый обломок кости. Два пальца болтались на сухожилиях, остальные так стиснули изогнутый клинок, что рукоять утонула в расползшейся плоти. Острие волочилось по базальту, цепляясь за трещины. Вот откуда был скрежет.

Светлые глаза были широко открыты. Она не моргала, даже когда свет бил ей прямо в лицо.

— Проклятье, — прошептал Элион.

Ее босая нога ступила на серебро. Руны зашипели и потемнели под пяткой.

— Оружие к бою! — Мирейн выхватила кинжалы и выставила один поперек тропы. — Никому не сходить с серебра!

Вокруг зазвенели клинки. Я потянулась к своему, не сводя глаз с женщины.

Она прошла мимо Мирейн, не глянув ни на Кая, ни на драконов, хотя зверь Рэйвена уже скреб когтями пол и скалил зубы. Она смотрела на меня.

Под перчаткой шевельнулась тьма. По запястью разлилось тепло, пальцы, сжимавшие рукоять кинжала, разжались сами собой, и мне до дрожи захотелось протянуть ей руку. Я с силой прижала локоть к боку.

Женщина дернулась всем телом. Колено выгнулось назад, плечо выскочило из сустава с громким хрустом, и она рванулась ко мне.

— Назад! Всем назад! — Кай сорвался с места.

Белые крылья распахнулись с тяжелым хлопком, нас отбросило волной воздуха, и между мной и ней встала белая стена перьев. Наследники с руганью шарахнулись друг к другу, звякнула сталь. Младшая Хель всхлипнула и вцепилась в сестру.

Женщина остановилась у самых перьев. Голова завалилась набок с сухим, отвратительным хрустом, слишком далеко, под углом, который не выдержала бы живая шея. Из выжженного рта вырвался влажный, клокочущий звук, похожий на шипение воды на раскаленной сковороде. А потом губы растянулись в улыбке.

Спекшаяся кожа лопнула, обнажая почерневшие десны, и у меня во рту стало горько от желчи.

В этой улыбке не было ничего мертвого. В выгоревших глазах блестело осмысленное, сытое удовольствие. Она меня узнала.

— Лиора… — прохрипела рунница. Казалось, она выкашливает буквы вместе с кровью.

Элион отшатнулся так резко, что врезался мне в плечо.

— Откуда эта тварь знает твое имя?! — Он перехватил кинжал трясущимися пальцами.

— Рот закрой и стой на тропе, — процедил Кассен, не поворачивая головы. Но глаза у него расширились, а лезвие меча мелко дрожало.

Рэйвен скользнул в сторону, освобождая себе место для удара, и вытянул из ножен длинный черный клинок. По лезвию пробежал бордовый отсвет.

— Она не должна разговаривать, — сказал Морвейн очень тихо.

Мирейн сделала осторожный шаг вперед, выставив ладонь с горящей печатью.

— Рунница, назови имя. Приказываю именем Магистериума.

Женщину снова передернуло, и золотые трещины под мертвой кожей вспыхнули ярче. Шатаясь, она схватилась за голову вывернутыми пальцами, и под ладонями что-то сухо хрустнуло.

— Эл… рейн… — Хрип сорвался в булькающий кашель. — Не… подходите… беги…

На последнем слове голос сломался. Раздвоился. Под ним прорезался второй, низкий, чужой, и забил первый, как вода забивает огонь.

И она закричала. В этом визге не осталось ни боли, ни человека, одна слепая ярость, от которой заныли кости. Она рванулась вперед так стремительно, что руны под ее босыми ногами брызнули искрами.

— Тропа! Держать тропу! — заорал инквизитор.

Кай метнулся наперерез, занося тяжелый меч и вкладывая в удар весь вес, чтобы отшвырнуть ее за серебро. Рэйвен оказался быстрее. Тень у его сапог вскипела черным туманом, он растворился в ней и соткался из мрака прямо перед рунницей, оставив Кая позади. Клинок со свистом рассек воздух у самой ее шеи.

Она увернулась. Изогнулась так, как не гнется ни один сустав, распорола Рэйвену рукав и на безумной скорости врезалась в Кая. Удар тел был такой, что я услышала, как лязгнула броня. Огромного северянина в тяжелых доспехах протащило по камню на три шага, и его сапоги высекли из рун искры.

— Свет, да что это за пиздец?! — заорал Элион.

И тут я это почувствовала. Тьма, дремавшая под перчаткой, проснулась. Метку обожгло жаром, диким, пульсирующим, и боли в нем не было вовсе. Моя тьма тянулась к рунице жадно, по-звериному, как замерзший тянется к костру. Меня влекло к этому искаженному золоту, и я не понимала почему.

Дыхание сбилось, ногти впились в ладонь. Но сквозь жар, крики и звон стали я продолжала считать.

Когда из темноты звал мертвый шепот, метка молчала. Она узнавала своих. На послушника в соборе, на эту черноглазую тварь, она выла от боли. А сейчас, рядом с Элрейн, она не затихала и не кричала. Она тянулась.

Золотая гниль, выжегшая эту женщину изнутри, билась в одном ритме с моим сердцем. Та же самая магия. Я смотрела на изуродованное тело, которое двигалось по чужой воле, и видела в нем свое будущее.

Рэйвен, в шаге от меня, ушел от удара и вскинул голову. Поймал мой остекленевший взгляд, посмотрел на рунницу, и его темные глаза безошибочно опустились на мое левое запястье.

Скулы у него закаменели.

Он понял.

— Назад! — сорванный крик Кая прорезал звон клинков.

Инквизитор достал ее скользящим ударом и вскрыл плечо до кости. Она отмахнулась не глядя, и хруст его ребер гулко раскатился под сводами. Между нами больше никого не осталось. Почерневшие губы тронула нежная, почти материнская улыбка, и от этого было хуже, чем от любого оскала.

Она шла по серебряной тропе.

Защитные руны под ее стертыми в кровь ступнями даже не гасли. Они лопались с оглушительным треском и разлетались в темноту брызгами раскаленного серебра. Она не пыталась обойти барьер Ордена. Ее голодная гниль просто съедала защиту шаг за шагом.

— Держать линию! — рявкнула Мирейн, выхватывая второй клинок.

Наследники с руганью подались назад, строй сломался. Младшая Хель едва не сорвалась с края тропы, но Иара вцепилась ей в воротник и рывком оттащила себе за спину, сама чудом удержавшись на ногах.

Кассен бросился наперехват. Его меч вспыхнул раскаленной медью, но рунница уклонилась изломанным, текучим движением, и клинок только чиркнул ее по плечу, выбив сноп золотых искр из почерневшей кожи.

— Почему она такая быстрая?! — Элион пятился, спотыкаясь о собственные ноги, и стискивал пляшущий кинжал.

Кай выругался и рванулся с места. Белые крылья ударили по воздуху с такой силой, что взметнулись пыль и каменная крошка, и на мгновение я ничего не видела.

Она добралась первой. Бросила клинок, и искалеченные пальцы сомкнулись на моих запястьях.

Холод ударил по рукам, по горлу, по глазам. Ледяной, от которого слезы замерзали на ресницах, он сковал все тело и проник даже в кровь. Боль от метки прострелила руку до локтя. Мороз выбил из легких дыхание вместе со всеми звуками Нижнего предела.

Мир стал ослепительно-белым.

А потом обрушился огонь.

Каждый вдох обдирал горло пеплом и сладкой вонью горелой плоти. Я закашлялась и прикрыла рот ладонью. Пепел лип к мокрым губам, забивался под веки. Сквозь слезы я различала голое плато и огонь, разлитый по камню.

Над головой раздался треск. По черному небу расползались золотые разломы, ветвились и сливались друг с другом, и в рубиновое зарево тянулись столбы дыма. Их сияние высветило руны у моих ног. Из глубоких борозд выплескивалось жидкое золото, шипело на базальте и затекало в трещины. Жар пробивался сквозь подошвы. Я переступила с ноги на ногу, но темных мест вокруг не осталось.

Вокруг печатей двигались фигуры в рясах, тяжело и слаженно. При каждом шаге у них за спинами покачивались огромные черные крылья, и золото тонуло в перьях без бликов. Тьма цеплялась за перья, тянулась между ними, прятала лица под капюшонами. Я пыталась уследить за ближайшей фигурой и раз за разом теряла ее очертания.

В центре стоял мужчина. Он держал голую ладонь над расколотой печатью. Золотая вязь обвила его запястье и поползла выше; кожа вздувалась волдырями, и те лопались с тихим шипением. Мой желудок сжался. Я видела вздувшиеся жилы на шее, скрюченные пальцы, но рука не сдвигалась над камнем ни на волос. Огонь вливался в него, вычерчивая каждую жилу на предплечье. Он не издал ни звука.

У края печати, за границей слепящего света, стояла женщина. Ее раскрытые ладони парили над рунами бережно, как над колыбелью. Пламя обтекало ее, мягко огибая подол. Я вытянула шею, пытаясь разглядеть лицо, и увидела только знакомый наклон головы и серебряные пряди в темных волосах.

Серебро Вальтерисов.

Я бросилась к ней, закрываясь рукой от жара. Камень дрогнул под ногами, и ее силуэт рассыпался сверкающими осколками. Хруст оглушил меня, проглотив мой вдох.

— Печать рушится! Закрывайте врата! — надрывались голоса за стеной огня.

Мужчина все еще держал руку над печатью. Из его крыльев сыпались перья. Одни вспыхивали на лету, другие медленно опускались к ногам. Он чуть повернул голову, и воздух застрял у меня в груди.

Он смотрел прямо на меня.

Я не успела отступить. Плато вздрогнуло, из рун ударило золото, черные крылья закрыли небо, и мир полыхнул красным, черным, снова белым.

Меня швырнуло на камни Нижнего предела.

Удар вышиб дыхание. Колени с хрустом впечатались в гранит. Огня больше не было. Только смрад подвальной гнили и стоячей воды. Рунница все еще держала меня; пока я была там, она успела перехватить меня за плечи, и скрюченные пальцы впились в ключицы, прорывая куртку. Ее выгнуло, позвоночник хрустнул, и из разинутого рта мне на плащ хлынула черная жижа. Зловонное дыхание било в лицо, уши ловили щелканье зубов.

— Оттащите ее! — Сорванный крик Мирейн перекрыл всех.

Слева затрещал лед. Руны на куртке Иары вспыхнули синевой, она упала на колени и ударила ладонями в камень. Сеть ледяных нитей мгновенно оплела рунницу и пригвоздила ее к полу, прямо со мной в руках.

— Сейчас! — заорала Иара.

Медный клинок Кассена мелькнул в полумраке и с влажным звуком вошел ей под ребра. Рунница захрипела, качнулась, но пальцы на моих плечах не разжались.

Элион, белый как мел, бросился следом. Всадил кинжал ей в шею и тут же отшатнулся, поскользнувшись на черной слизи.

— Да сдохни ты уже, тварь! — выкрикнул он, задыхаясь.

Хватка дрогнула. На волос, не больше. Я вывернула правую кисть и ногтем дочертила у нее на запястье руну Размыкания. Три штриха, которые на занятиях по полевым вязям заставляли повторять до судорог. Золотая линия вспыхнула и тут же почернела. Последний штрих сам загнулся к метке на моей руке, превращая размыкание в сцепку.

Я ударила основанием ладони по знаку и разбила собственную вязь за миг до того, как она замкнулась. Руна лопнула, осыпав пальцы ледяной крошкой, и хватка ослабла на один удар сердца.

Этого хватило.

Меня рванули назад так, что затрещала куртка. Это был не Кай.

Тени полоснули по рукам рунницы, мне на шею брызнула кровь, и отсеченные кисти соскользнули с моих плеч. Я влетела спиной во что-то теплое и твердое. Рука поперек живота не дала мне упасть. Рэйвен.

Камень под ногами был скользким, но Морвейн даже не пошатнулся. Сквозь ткань мундира я чувствовала гул его магии: он отдавался у меня в позвоночнике и заставлял мелко дрожать пряжки на моей портупее. От его воротника пахло кардамоном и чужой кровью. Я попыталась вдохнуть полной грудью и согнулась от кашля.

— Ты хоть иногда думаешь своей головой, Вальтерис?! — рявкнул он мне в ухо, комкая ткань куртки у меня на ребрах.

Я повернулась к нему, собираясь ответить, но из горла вырвался только сип. Там все еще жгло. Перед глазами стояла рука, вспыхивающая золотом.

Между колоннами полыхнуло белым. Кай приземлился прямо перед рунницей, широко расставив ноги. Из-под сапог брызнула каменная крошка, по базальту побежали трещины. Крылья еще складывались у него за спиной, а двуручник уже рассекал воздух.

Клинок вошел в шею с отвратительным хрустом. Голову отбросило в сторону, тело подломилось в коленях и осело прямо на руны. Я тупо следила, как голова катится по камню, оставляя багровую дугу, пока не замирает у края серебряной полосы.

Кай отвел меч. С острия капала кровь.

Стало так тихо, что я слышала только собственное рваное дыхание и чьи-то частые всхлипы за спиной. Потом по полу заскрежетал металл. Это Иара опустила клинок. Руки у нее тряслись так, что пришлось взяться за рукоять обеими, и острие все равно чертило по плите.

— Это… — Она сглотнула, глядя на голову у края тропы. — Это не похоже на обычное заражение.

Рэйвен разжал руку. Я выпрямилась, с шипением втянула воздух и все-таки удержала кашель. Он шагнул вперед, наставив острие меча на тело. Тени у его сапог то змеились по камню, то втягивались обратно, задевая подол моего плаща.

— Потому что это, блять, и не было заражением. — Рэйвен перехватил рукоять поудобнее и не отвел глаз от того, что лежало перед нами.

Все повернулись к нему. А он смотрел на меня. На мои руки. Я сглотнула и опустила глаза.

Из-под края левой перчатки сочилось черное, ядовитое свечение. Оно пульсировало в такт тому, что я только что видела. Рэйвен поднял на меня взгляд, и в нем было обещание, от которого не сбежишь.

Проклятье.

Я до боли сжала кулак и сунула руку в складки плаща. Поздно. Я поняла это по тому, как закаменела челюсть Рэйвена.

Он увидел.

И, что куда хуже, понял: к магии Ордена это дерьмо не имеет никакого отношения.

Тьма у его сапог поползла по камням, как голодные плети. На мгновение она мазнула меня по щиколотке, и кожа онемела, а по спине пробежала дрожь. Это касание было яснее любых слов. Я знаю.

Под сводами Предела разносилось загнанное, хриплое дыхание. Наследники понемногу приходили в себя. Элион рухнул на колени прямо на тропу, согнулся пополам, зажимая рот ладонью, и его вывернуло желчью на серебряные руны.

— Заблюешь мне сапоги, лично столкну в разлом, — выдохнула Иара. Она уперлась руками в колени, пытаясь отдышаться. По подбородку у нее стекала капля чужой черной крови, но вытереть ее сил уже не было.

Кассен брезгливо пнул отрубленную голову, и та укатилась в темноту.

— Это не рунная болезнь. — Он вытер меч о плащ, с трудом удерживая трясущуюся руку. — Я видел таких в северных гарнизонах. Они так не двигаются. У них кости рассыпаются, а эта была быстрее дракона!

— Потому что она была связана с печатями. — Мирейн подождала, пока к ней повернутся оба, и он, и Рэйвен.

Советница опустилась на корточки рядом с телом. Испуганной она не выглядела. Только смертельно уставшей. Длинные пальцы без тени брезгливости прошлись по почерневшим, изуродованным рунам на коже мертвой женщины.

— Ее держали здесь. Очень давно. — Она поднялась.

Я потерла грудь: вдохнуть до конца все еще не получалось.

— Держали? — пискнула младшая Хель, затравленно озираясь. — Вы хотите сказать, Орден знал, что тут бродят эти твари?!

Мирейн не ответила. Никто из инквизиторов тоже.

Где-то впереди, в темноте, снова раздался низкий рокот. Ни голос, ни шаги. Что-то огромное ворочалось под землей, переваливая свою тяжесть с боку на бок.

Белый дракон Кая расправил крылья, закрывая нам спины, и заревел. Зверь Морвейна ответил, скребя когтями плиты.

— Нам нужно двигаться, — ровно произнес Кай.

Я посмотрела на него, и у меня под ребрами что-то сжалось. Мы еще не могли унять дрожь и тошноту, а он стоял посреди залитой кровью тропы, не шевелясь. Стряхнул кровь с двуручника и убрал его в ножны, даже не поморщившись. Для него отрубить голову было не труднее, чем моргнуть.

— Сейчас, Мирейн. — Он не отвел от нее взгляда, пока она не ответила.

Она коротко кивнула.

— По двое. Ни шагу за тропу. Оружие наготове.

На этот раз никто не возразил.

Колонна двинулась. Под ногами скрипели и шуршали мелкие камешки, и каждый звук казался слишком громким. Предел дышал вокруг нас холодом из щелей и прислушивался, кто оступится первым.

Я шла, стиснув зубы и глядя Элиону в спину. Старалась не смотреть на левую руку. Не думать о черных крыльях из видения. И уж тем более не вспоминать, как жадно тьма под кожей потянулась к этому хаосу.

Впереди тропа резко сузилась между двумя расколотыми колоннами.

— Сука… я ненавижу это место, — прошептал Элион, стиснув кинжал так, что побелели костяшки.

— Добро пожаловать, — мрачно отозвался Кассен. — Нас тут таких полный строй.

Аделина Северин вдруг остановилась. Ее ледяная выдержка дала трещину, она судорожно втянула воздух.

— Там… кто-то стоит.

Все замерли. Впереди, за свечением рун, угадывалась фигура.

Мужчина в грязной мантии рунника. Он стоял к нам спиной, неподвижный, беззвучный, с опущенной головой.

— Оружие! Не сходить с тропы! — Голос Мирейн сорвался на рык.

Но паника быстрее разума.

Натан Вессар, которого трясло весь спуск, издал задушенный всхлип.

— Это мой брат! Это Иллиан! — Глаза у него остекленели. — Иллиан!

— Вессар, стоять, мать твою! — Инквизитор бросился к нему.

Натан уже сделал шаг. Он перенес вес за черту серебра, и руны под его сапогом вспыхнули гнилым, кровавым светом. Темнота вокруг силуэта его «брата» разошлась. Морок осыпался серым пеплом, и из прорехи вырвалось что-то живое и извивающееся. Черные плети с влажным мясным звуком захлестнули Натану шею и грудь.

Он даже не успел вдохнуть.

Сухо треснули шейные позвонки. Тело Натана с чудовищной силой вздернуло вверх, в черноту под сводом. Тяжелые горячие капли крови забрызгали камни и лица тех, кто стоял рядом. Иара вскрикнула и закрыла голову руками, Элион отшатнулся, споткнулся и сквозь зубы проклял и Свет, и Бездну разом.

Темнота наверху сыто чавкнула. И снова стало тихо. На краю тропы, в шаге от серебряной черты, лежал только клочок окровавленного сукна с гербом Вессаров.

Иллиан Вессар погиб полгода назад на северных рубежах, об этом знал весь собор. На поминальной службе Натан стоял с прямой спиной и не проронил ни слезинки, и многие потом шептались о его бесчувственности. Холодным он не был. Он просто не умел держать эту боль иначе.

«Предел не читает мысли. Он видит ваши пустоты».

Слова Мирейн всплыли в памяти ее же ровным голосом. Я вспомнила, как у арки перед спуском ее взгляд прошелся по нашим лицам. И задержался. На один удар сердца дольше, чем на остальных. На Натане. Она знала. Видела, у кого пустота зияет шире всех и где броня дала трещину. И все равно повела его вниз.

Я медленно повернулась к советнице. Мирейн стояла над лужей крови, и на ее бледном лице не дрогнул ни один мускул. Ни вины, ни ужаса. Она оглядела то, что осталось от Натана, и кивнула сама себе. Стало так тихо, что было слышно, как сверху, из темноты, срываются и шлепаются о камень капли.

Кай не двинулся с места. Только кожа его перчатки скрипнула, когда он намертво сжал рукоять двуручника. Пусть Бездна сунется ближе. Он был готов рубить и ее.

Мирейн опустила руки. На кровавый след, уходящий наверх, в темноту, она даже не взглянула. Только обвела нас непроницаемым взглядом.

— Теперь вы понимаете, почему этот Предел держали под замком.

Никто не возразил. Мы сомкнули строй, перешагнули через залитую кровью черту и молча пошли дальше. В самое чрево горы.

Глава 5

Из Архивов, опечатанных Орденом Света

«Дело не в том, что сами знания могут быть опасны. Опасны ответы, которые они приносят.»

Нас продержали внизу еще час, долгий и вязкий, прежде чем позволили подняться. До выживших инквизиторам не было дела. Они пядь за пядью ощупывали треснувшие печати, а жрецы ползали на коленях вдоль серебряной тропы, светили лампами в каждую выбоину и бормотали над рунами. Лужа крови Натана Вессара тем временем темнела и уходила в пористый камень, и никто из них ни разу не посмотрел в ее сторону.

Когда кованые решетки наконец выпустили нас во внутренний двор Элариона, горный мороз ударил наотмашь. Ветер срывался со шпилей, пробивал куртку насквозь и сек щеки ледяной крупой. После спертого, сладкого от гнили воздуха катакомб я глотала этот холод, пока не заломило зубы.

Наследники сбились у арки в кучу. Элион, который обычно не затыкался ни на минуту, стоял сутулясь и смотрел на брусчатку, затянутую инеем. Губы у него посинели, но он их даже не облизывал. Рядом кто-то из младших Северинов растирал себе предплечья, все сильнее и сильнее, пока кожа не пошла багровыми пятнами, и не замечал, что делает.

Над головой снова было бледное зимнее небо, но отвернуться от черного зева арки так никто и не смог. Мы выбрались, а вонь Нижнего предела выбралась вместе с нами: в волосах, в швах перчаток, в горле. Я сглатывала, и она снова возвращалась на язык.

— Младший наследник Дома Вессар признан погибшим во время второго испытания, — сухо бросил жрец, не отрываясь от пергамента.

«Признан погибшим». Он даже имени не назвал. Обмакнул перо, поставил отметку и перешел к следующей строке.

У края толпы, отдельно от всех, стоял Дэймон Вессар, кузен Натана, тощий мальчишка в куртке с чужого плеча. Внизу я его даже не замечала. Сейчас он смотрел на жреца, не мигая, и ждал, что тот поднимет голову и назовет имя. Жрец не поднял. Дэймон сглотнул, спрятал руки в рукава и отвернулся к стене.

Элион резко выдохнул, и пар вырвался у него изо рта белым облаком.

— Да пошли вы нахрен. — Он не отступил ни на шаг.

Жрец сделал вид, что не услышал. Орден в совершенстве владел искусством глохнуть, когда что-то нарушало его порядок. Перо снова заскрипело по пергаменту.

Иара зачерпнула горсть снега и с остервенением терла им рукав, пытаясь отодрать присохшую бурую корку. Снег таял у нее в пальцах и стекал на камни розовой водой. На скулах у нее не осталось ни кровинки.

— Тело семье не отдадут, да? — Она не подняла головы и продолжала тереть.

Инквизиторы даже не обернулись. Только сомкнули ряды, и между нами и аркой выросла стена черных доспехов. Под их сапогами хрустнул заледенелый снег.

Я стояла на промерзшем камне, и до меня с тошнотворной ясностью доходило, как именно они это обставят.

Для хроник Натан Вессар погибнет без всяких трещин в печатях. Он просто затеряется во тьме. Пока Орден не поднимет тело из подземелий, кланам не придется объявлять, что барьер пробит. Нет трупа — нет прорыва, и Ордену незачем признавать собственную слабость. Имя вычеркнут из списков, перо оботрут о тряпицу, и руки у всех останутся чистыми.

Кассен тяжело растер лицо ладонью, размазывая копоть и жирный пот, отчего уголки его глаз поднялись и опустились.

— Этот долбаный Нижний предел надо было выжечь дотла еще шестнадцать лет назад.

— И признать, что Магистериум потерял контроль? — Аделина плотнее запахнула меховой воротник. Зубы у нее выбивали дробь, и она стиснула их, прежде чем договорить. — Скорее они позволят всему Элариону рухнуть нам на головы.

Кассен издал короткий пустой звук, отдаленно похожий на смешок. Ни вызова в нем, ни злости. Одна усталость.

— После сегодняшнего я бы на это даже посмотрел.

Драконы били крыльями, поднимая со двора пыль и ледяную крошку. Перепонки хлопали тяжело, как мокрые паруса, порывы трепали наши плащи, но запах крови и паленого мяса никуда не девался. Он въелся в мех воротников, в кожу ремней, в волосы.

Белый дракон Кая скреб брусчатку передней лапой. Когти застревали в щелях; он выдергивал их, выламывая края камней, и снова принимался рыть. Зверь Морвейна стоял мордой к арке, широко расставив лапы. Между зубами у него тянулись нити слюны. Каждый выдох выходил из его горла рокотом, который отдавался у меня в ступнях, а желтые глаза не отрывались от темноты под сводом.

Я до боли стиснула челюсти. Отвернуться от арки не получалось, закрыть глаза — тоже: под веками сразу вставала зараженная, ее вывернутое плечо, пальцы, ободранные до костей.

Я обхватила левое запястье и провела большим пальцем по краю перчатки. Кожа задубела на морозе и плотно облегала руку, и меня передернуло: запястье до сих пор помнило чужую хватку. Хотелось содрать перчатки, забраться под горячую воду и тереть кожу щеткой, пока не покраснеет, пока с нее не сойдет липкое ощущение гниющей плоти.

— Лиора.

Я дернулась всем телом и отшатнулась. Плечо свело судорогой: измотанные мышцы сами, по старой вбитой привычке, напряглись в ожидании удара.

Мирейн подошла совершенно беззвучно. Поправила воротник, оглядела двор. На лице — ни ужаса, ни злости, и дыхание у нее после долгого подъема даже не сбилось.

— Великий Магистр ждет вас сегодня вечером в своих покоях.

В голосе не было ни угрозы, ни тревоги, вообще никаких чувств. Ровный, пустой тон, каким зачитывают распорядок дня.

Значит, отец уже знает. Или инквизиция успела подсунуть ему ту версию, которая удобнее для его игр в Совете. Вызов к Магистру после такого дня означал одно: допрос, который мастерски прикроют отцовской заботой. Горячий чай, плед на плечи и вопросы, по одному, пока не скажешь лишнего.

— Передайте, что я буду.

Голос не дрогнул, и я мысленно поставила себе за это отметку.

Мирейн коротко кивнула. Промолчала, но перед тем как уйти, опустила взгляд. На мою левую руку.

Это длилось один удар сердца. Чутье вопило: одерни рукав, убери запястье за спину. Я заставила себя стоять смирно. Любое суетливое движение стало бы признанием. Под тяжелым, скребущим взглядом советницы я мысленно вдавила тьму поглубже под кожу перчатки и приказала ей спать. Под швом на запястье что-то коротко толкнулось и стихло.

Мирейн так ничего и не сказала. Полы ее плаща прошуршали по камню, и она ушла в галерею, оставив после себя запах воска и холодного железа.

* * *

Я свернула в крытый переход, который вел через старые постройки к жилому крылу, и плечи сами собой опустились. Хотелось одного: содрать жесткую куртку вместе с въевшимся в нее смрадом катакомб и уткнуться лицом в подушку.

Дальше пройти мне не дали.

На корне языка вдруг осел медный, сладковатый привкус чужой крови, будто я надкусила монету.

Рэйвен ждал в нише между старыми гобеленами, куда не доставали отсветы коридорных факелов. От ленивой аристократической скуки, с которой он обычно смотрел на мир, не осталось и следа. Передо мной стоял воин, который еще не до конца вернулся с поля боя: черный мундир в темных липких брызгах, расстегнутый ворот, распоротый рукав там, где его достала рунница. Он заполнял собой весь узкий проход. Плечи закаменели, а в черных глазах еще не остыло то, что было внизу.

— Пропусти меня, Морвейн. — Я попыталась обойти его.

Его тень скользнула по камню и легла поперек прохода. Он загораживал мне путь к отступлению и, судя по лицу, никуда не торопился.

— Ты хоть понимаешь, что ты там натворила? — Голос звучал тихо, со зловещим спокойствием, и от него волоски на руках встали дыбом.

За поворотом, в нескольких шагах, топали инквизиторы, гремела сталь, кто-то требовал еще фонарей. А здесь, между гобеленами, пахло пылью, старой шерстью и его кровью, и вдохнуть полной грудью у меня не получалось.

— Я пыталась выжить.

Прозвучало жалко, и мы оба это услышали.

Рэйвен шагнул ко мне. Я осталась на месте. Он наклонился так близко, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд. От расстегнутого ворота тянуло жаром разгоряченного тела, дыхание у него после боя еще не выровнялось, но смотрел он тяжело и неотрывно.

— Зараженная обошла троих инквизиторов, чтобы добраться именно до тебя. — Его губы приблизились к моему уху. — И она улыбалась.

Я вцепилась в край перчатки. Дернула слишком сильно, по саднящей коже, и тут же разжала пальцы. Рэйвен посмотрел на мою руку, потом снова мне в лицо.

— Тварь была слепой и выжженной изнутри. Это агония, а не…

— Твоя кровь пела ей в ответ. — Он сказал это совсем тихо, задевая дыханием волосы у моего виска.

Я повернулась к нему. Наши лица оказались так близко, что он умолк, а я на секунду забыла заготовленный ответ. Взгляд Рэйвена скользнул к моим губам, и шею обдало жаром до самых ушей.

Проклятье. Ему совершенно не стоило подходить так близко.

— Ты всегда допрашиваешь людей, дыша им в лицо? — Я уперлась пальцем ему в грудь, в жесткое сукно, заскорузлое от чужой крови.

Он посмотрел на мой палец, и уголок его рта пополз вверх.

— Обычно они отвечают быстрее.

Я надавила сильнее. Рэйвен позволил отодвинуть себя на полшага, но усмешка сошла с его лица, когда он заговорил снова.

— Твою магию чувствовали по всему проклятому Нижнему пределу, Лиора. — Он чуть склонил голову, не отпуская мой взгляд. — Ты выставила себя напоказ перед всем Магистериумом. И если думаешь, что Мирейн не почуяла эту гниль… ты еще большая дура, чем кажешься.

Палец согнулся сам. Теперь я держала его за отворот мундира, и грубый шов врезался мне в ладонь даже через перчатку.

— Думаешь, я этого не понимаю? — прошипела я, подтягивая его к себе. — Или тебе просто нравится повторять, какая я дура?

Он перестал улыбаться. Посмотрел на мои стиснутые пальцы, потом поднял глаза. Я не отпустила, и Рэйвен даже не попытался освободиться.

По праву крови он должен был с удовольствием смотреть, как я оступаюсь. Мой отец, Великий Магистр, лично забрал жизнь его отца и выстроил власть Вальтерисов на пепелище их наследия. О судьбе его матери я не знала ничего, кроме слухов. Мой Дом позаботился о том, чтобы мальчишке из опального рода вместо наследства достались руины и презрение. У Рэйвена были все причины стоять в стороне и любоваться, как я своими руками затягиваю петлю у себя на шее.

За поворотом раздались шаги. Рэйвен сразу повернул голову, и я невольно разжала пальцы. Он проследил, как по стене проплыл желтый отсвет фонаря, и снова посмотрел на меня.

— Тогда перестань сама лезть в петлю.

Я хотела отвернуться, но его глаза задержались на моей шее. В вороте вдруг стало тесно. Я сглотнула, и он чуть прищурился.

— Что еще? — Я вскинула подбородок. — Дышу неправильно?

На его губах мелькнула едва заметная улыбка.

— Сейчас ты вообще не дышишь.

Я демонстративно набрала полную грудь воздуха. Рэйвен посмотрел мне в глаза, выдохнул через нос и отступил. Между нами тут же протиснулся сквозняк из оконной щели, и после его жаркого дыхания воздух показался мне ледяным.

— Инквизиторы видели, как тварь на тебя отреагировала. Сегодня Орден спишет все на панику, им так удобнее. — Он одернул отворот, смятый моими пальцами. — Но смотреть за тобой теперь будут.

— А ты, значит, решил сдать меня Совету первым? — Я скрестила руки на груди. — Или сперва выяснить, сколько я знаю?

Рэйвен шагнул обратно. Я удержалась на месте, хотя смотреть на него снова пришлось снизу вверх.

— Если бы я хотел скормить тебя Инквизиции, Вальтерис, я бы просто позволил тебе продолжать. Ты прекрасно справлялась без моей помощи.

Я нашла бы что ответить, дай он мне хоть малейший повод усомниться. Но перед глазами все еще стояло лицо зараженной, а запястье помнило, каким теплом отозвалась метка, когда та подошла ближе.

— Тогда зачем ты здесь? — спросила я тише.

Он посмотрел поверх моего плеча. За узкими окнами чернели шпили Элариона, по стеклу с шорохом ползла снежная крупа.

— Потому что Орден лжет. И кое-что из этой лжи ты сегодня видела сама.

— Они прячут смерть Натана. Тоже мне новость.

— Смерть Натана — их мелкая оплошность. — Рэйвен наклонился ко мне и понизил голос. — Я говорю о том, что прорвало защиту внизу. Ты правда веришь, что шестнадцать лет назад Разлом открыли взбунтовавшиеся драконы?

Я шумно втянула в себя воздух. Вместо каменного коридора перед глазами встало плато, залитое золотом, и голая рука над расколотой печатью. Черные крылья. Кожа, вздувшаяся волдырями.

К горлу подкатила тошнота.

— Я не знаю, что это было…

Рэйвен перестал коситься на окна.

— Зато я знаю, что это был не морок. — Он говорил еле слышно. — Такая магия не берется из ниоткуда.

Я нащупала ремень портупеи и просунула под него пальцы, прижимая ладонь к боку. Все, что мне рассказывали о Затмении, я помнила наизусть, с датами и именами. Хотелось швырнуть ему в лицо хоть что-нибудь из этого, но золотые линии снова ползли по чужому предплечью, и слова не шли.

— Почему я должна тебя слушать? — Я заставила себя поднять глаза. — У каждого Дома своя правда. У жрецов свои летописи. С чего мне верить именно Морвейну?

Он потер переносицу большим пальцем.

— Не верь. Проверь сама.

— И что проверять?

— Архивы Магистериума. Третий ярус. Твоя кровь откроет проход.

Я посмотрела на свою перчатку. Тени у его сапог уже стекали на ступени узкой лестницы, уходившей из перехода вниз.

— Найди книги гарнизонных потерь за год Затмения, — продолжил Рэйвен. — Застава Корвейн-Тор. Записи за три дня до того, как мои «предатели-родичи» якобы вскрыли Нижний предел.

— И что я там найду?

Он отвел взгляд к темной лестнице. Челюсть у него едва заметно напряглась.

— В том-то и дело. Ничего. Тридцать восемь воинов гарнизона исчезли. Ни донесений, ни тел, ни имен в поминальных списках. И страницы никто не рвал в спешке. Их срезали тонким лезвием у самого корешка, чисто, без единого заусенца.

Во рту пересохло, на языке остался привкус пыли. Прятать свои провалы в подземельях — одно. Вымарывать из истории несколько десятков жизней, аккуратно, ножичком для бумаги, — совсем другое.

Во дворе за стеной захлопали огромные крылья. Я дернулась.

Рэйвен это заметил.

— Значит, моя кровь откроет тебе двери, а грязь на свою семью я нарою сама? — Я не сразу подняла глаза. — Удобно.

— Я хочу, чтобы ты открыла глаза, пока эта самая семья тебя не похоронила. — Он тяжело выдохнул, и насмешка в его глазах исчезла, сменившись старой, глухой тяжестью. — Что ты почувствовала, когда она на тебя посмотрела?

— Ничего.

— Врешь. Ты что-то в ней увидела. Я видел.

Я сцепила зубы. Пульс тяжело толкался в виски.

— Сегодня ночью откроется западная галерея. — Не дожидаясь ответа, Рэйвен медленно отступил в тень, и та приняла его, сомкнулась на плечах.

— Это невозможно. Крыло опечатано старшими рунами. Никто не может…

— Морвейны вырубали Эларион из цельной скалы, когда предки Вальтерисов еще не знали, с какого конца браться за кирку. — Он оборвал меня жестко, и в голосе впервые лязгнула гордость опального Дома, мрачная и неприкрытая. — Руны — краска на наших камнях.

— И зачем мне туда идти?

— Чтобы понять, почему твой отец до смерти боится того, что живет в твоей крови.

Он развернулся, и по переходу потянуло кардамоном и промерзшим подвалом.

Тело среагировало раньше, чем я успела подумать. Пальцы вцепились в жесткую, заскорузлую от чужой крови ткань у него на предплечье и остановили Морвейна на полушаге.

Тени у его ног взвились черным пламенем. Я ждала удара. Вместо этого они мягко, вкрадчиво обвились вокруг моего запястья, прямо поверх перчатки, и тьма у меня под кожей потянулась им навстречу. Руку прошило от запястья до локтя, как от рунной молнии.

Рэйвен застыл. Потемневшие глаза впились мне в лицо.

— Это очень плохая идея, Вальтерис. — Голос у него стал низким и хриплым.

Я отдернула руку. Запястье гудело, кожа под перчаткой горела, и я прижала его к бедру, чтобы унять.

— А если это ловушка? — Голос все-таки дрогнул. — Если ты просто хочешь от меня избавиться?

Улыбки на его лице больше не было.

— Если бы я хотел твоей смерти, я бы позволил твари оторвать тебе голову внизу. — Он не повысил голоса. — Западная галерея. Полночь. Подумай, что пугает тебя больше: я… или правда о твоей семье?

Он поправил рукав, смятый моими пальцами, и шагнул на лестницу, в темноту. Шагов я так и не услышала.

* * *

Переход вывел меня обратно во двор. Горный ветер ударил в лицо, и я плотнее запахнула плащ. Метка на левом запястье ныла тупой, тягучей болью, в такт пульсу. Опустив голову, я миновала храмовников, застывших у арки, и направилась к лестнице жилого яруса.

Двор гудел зло и лихорадочно, как гудят выжившие, у которых еще трясутся руки.

Кто-то из младших наследников до хрипоты орал на целителя из-за пустяковой ссадины на лбу и в упор не замечал, что броня у него на боку пробита насквозь. Целитель молча держал его за подбородок, рукава у него были бурыми до локтей. Северяне с руганью волокли по брусчатке окованные железом сундуки с новыми печатями: Орден спешно тащил к подвалам заплаты. Прикованные у крепостной стены драконы чуяли эту панику. Они глухо рычали, и рычание отдавалось у меня в животе, а шипастые хвосты с хрустом дробили промерзший камень в крошку.

Я успела сделать пару шагов к лестнице, когда рядом возникла Иара Хель.

— У тебя вид, будто хочешь столкнуть кого-нибудь с Астрономической башни. — Она счищала скомканным снегом чужую кровь с кожаных перчаток.

— Только если очередь из желающих будет не слишком длинной.

Иара коротко, мрачно хмыкнула. За это я ее и любила: ни сочувственных взглядов, ни идиотских расспросов, как я себя чувствую.

— Вессары уже требуют закрыть Нижний предел. — Она кивнула на советников, сбившихся в кучу у галереи. Над их головами клубился пар от дыхания. — Можно подумать, это вернет им сына.

Я поморщилась. Имя Натана царапнуло где-то под ребрами.

— Ты его знала?

— Не особо. — Иара швырнула под ноги розовый комок снега и наступила на него. — Избалованный идиот. Но не настолько, чтобы заслужить такое.

Честно. Безжалостно. Как всегда.

Мы прошли мимо отряда северян, сгружавших оружие. Один из драконов вскинул голову, когда мы приблизились: огромный, белоснежный, с темными выжженными рунами на шее. Вертикальные зрачки сузились в нитку и остановились на мне. Я невольно сбавила шаг.

Иара тут же это заметила.

— Не дергайся. — Она даже не посмотрела на зверя. — Резкие движения их злят.

— Отлично. Теперь мне еще и шевелиться страшно.

Она уже открыла рот, но тяжелые шаги за спиной заставили нас обеих замереть.

— Лиора.

Сил не было даже на то, чтобы обернуться. После резни внизу и всего, что только что вывалил на меня Морвейн, внутри осталась одна выскобленная пустота.

Кай обошел нас и встал у меня на пути, между мной и лестницей. Доспехи он уже скинул и стоял в черной куртке с расстегнутым воротом, без церемоний, без свиты, заслонив собой весь суетящийся двор. От него пахло мокрыми перьями, гарью и железом. И хуже всего было то, что даже сейчас, когда я едва держалась на ногах, сердце от одного его вида заколотилось о ребра, часто и больно.

— Великий Магистр велел передать, что ждет тебя. — Он кивнул в сторону Магистерской башни.

— Я знаю. — Собственный голос показался мне чужим и тусклым. На привычную оборону сил не осталось. — Мирейн меня уже нашла.

Кай медленно повернулся к Иаре. Белые крылья чуть разошлись у него за спиной, перья зашуршали друг о друга; на нижних темнели засохшие брызги крови. В другой день Иара непременно огрызнулась бы и осталась рядом со мной из чистого упрямства. Сегодня только поджала губы. Слишком много крови мы оставили на камнях Нижнего предела, чтобы спорить из-за пустяков.

Она посмотрела на Кая, потом на меня и коротко кивнула.

— Пойду посчитаю, сколько печатей они угробили у западной арки. — Ее пальцы на секунду крепко сжали мое плечо, и Иара зашагала к инквизиторам, ни разу не оглянувшись.

Несколько секунд мы стояли друг напротив друга. Мимо несли носилки, стражники перекрикивали друг друга, где-то звали лекаря. Кай не оборачивался. Крылья закрывали от меня половину двора; ветер перебирал длинные перья и цеплялся за налипший на них снег.

Вблизи стало видно, каких сил ему стоит держаться прямо. Он привалился плечом к стене у подножия лестницы и осторожно сложил крылья, но голову не опустил. Повел шеей, согнул и разогнул пальцы правой руки, сбрасывая боль. Мокрые светлые пряди налипли на лоб, под скулами залегли тени. Нижняя губа была рассечена в уголке, кровь там уже запеклась. На лице ни намека на просьбу о помощи. Взгляд сам задержался на его губах, и я с досадой вспомнила, что еще утром собиралась встретить его с полным равнодушием.

Черный рукав был разорван выше локтя. Над воротом тянулась глубокая царапина от когтей зараженной, и по шее сбегала тоненькая струйка крови.

Я подняла руку и стерла ее большим пальцем у самого края ворота. Кай замер. Я знала это лицо, знала, каким недосягаемым он умел казаться, но под моим пальцем часто и сильно бился пульс. Ладонь сама скользнула выше, к челюсти, и он чуть повернул голову, прижимаясь щекой к моей ладони. Щетина цеплялась за кожу перчатки. Он тут же остановился, но не отстранился.

Я оставила руку на месте. Я знала это движение. Так он делал раньше, в темноте, когда думал, что я сплю. Еще немного — и я провела бы пальцами по его щеке, тронула бы рассеченную губу.

Я вытерла испачканный палец о разорванный край его рукава и убрала руку.

— Только не делай из этого выводов.

— Я еще ничего не сказал. — Кай остался стоять так же близко.

Его взгляд ушел мне за плечо, к арке перехода, из которого я только что вышла, и вернулся. Значит, видел, кто нырнул туда раньше меня.

— Если собираешься отговаривать меня от сделок с Морвейном, не начинай. — Я сунула руку в складки куртки. — На твои нравоучения у меня сегодня сил нет.

Кай провел ладонью по лицу, стирая талый снег, и на секунду прикрыл глаза. Захотелось спросить, когда он в последний раз спал. Я прикусила язык. Он еще ничего не объяснил, а я уже готова была снова о нем заботиться.

— Я не собираюсь тебя поучать, Лиора. Я пытаюсь предупредить.

— Что Морвейны опасны? Спасибо, сама бы ни за что не догадалась. — Я плотнее запахнула куртку. Ветер забирался под ворот, и приходилось втягивать голову в плечи. — Орден тоже опасен. Отцу это не мешает.

— Рэйвен ничего не делает просто так. — Ладонь Кая легла мне на локоть, задержалась и соскользнула. — Его Дом сожгли дотла. Такое не забывают.

Мне не понравилось, что он убрал руку. Еще меньше понравилось, что я это заметила.

— Думаешь, он использует меня, чтобы отомстить?

— Думаю, он умеет делать из сломанных людей оружие. И воевать их руками.

— Я не сломана, Кай.

Он посмотрел на разодранный рукав моей куртки и отвел глаза.

— Ты едва оттуда выбралась.

— Именно. И я хочу понять, что со мной происходит. Не скажешь ты — спрошу у Морвейна.

За нашими спинами загонщик прикрикнул на послушника. Ведро грохнуло о брусчатку, и мерзлая рыба веером разлетелась нам под ноги, серебристая, в ледяной корке. Кай потянул меня за локоть в сторону, подальше от скользкой лужи. Я высвободила руку и сама шагнула под арку галереи.

Он пошел следом, плотно прижав крылья, чтобы пройти. Кончики белых перьев все равно чиркнули по камню. Под сводом ветер почти стих, пахло сыростью и известкой, а гвалт со двора глушил голоса, и можно было говорить тише.

— Ты обещал объяснить, почему уехал.

— Приказ пришел ночью. Утром отряд уже стоял у ворот.

Я ждала продолжения. Кай молчал, и мне снова захотелось встряхнуть его за плечи, заставить посмотреть на меня и договорить до конца.

— Хорошо. А следующие два года?

Он потер большим пальцем костяшку указательного. Я помнила эту привычку и уже знала: следующий ответ мне не понравится.

— Я не мог бросить Север, Лиора. Даже ради тебя.

Грудь сдавило. Я кивнула, хотя он все еще смотрел на меня и ждал слов. В носу защипало. Свет, я ведь правда надеялась, что у него найдется объяснение, после которого перестанет болеть.

— Ты мог хотя бы дать мне решить… — Голос сорвался. Я сглотнула и договорила, не отводя глаз: — Ждать тебя или нет.

Кай подался ко мне и остановился в шаге. Мы спали в одной постели, стаскивали друг с друга одеяло, смеялись от неловкости в первую ночь. А теперь он стоял передо мной, опустив руки, и ждал, позволю ли я ему подойти.

Я вцепилась в его расстегнутый ворот, рывком притянула к себе и впилась в его губы. Он резко, жадно втянул воздух. Рассеченная губа дрогнула под моими губами, на языке появился привкус соли и железа, и я чуть ослабила нажим. Но Кай уже перехватил инициативу. Обвил рукой мою талию, прижал к себе и развернул так, что я оказалась спиной к стене. Горячая ладонь легла мне на затылок, между моей головой и ледяным камнем. Я нащупала влажные от пота пряди у него на затылке, запустила пальцы глубже и сжала.

Второй поцелуй вышел другим — медленным, отчаянным. Я осторожно, едва касаясь, тронула зубами раненый уголок его рта, провела дрожащими пальцами по колючей щеке. Кай закрыл глаза. От этого в груди заныло так остро, что я на мгновение перестала дышать: он все еще позволял мне видеть его таким. Без брони. Без приказов.

Я снова припала к нему, не давая себе ни секунды на сомнения.

— Лиора…

Он выдохнул мое имя мне в рот, и я почувствовала движение его языка. Прижалась ближе, всем телом, приподнялась на носки, и Кай подхватил меня под спину, стиснув в кулаке ткань моей куртки, будто боялся, что я исчезну.

Белое крыло развернулось и заслонило арку. За ним продолжали кричать, кто-то звал загонщика, но я смотрела только на лицо Кая в мягкой тени перьев. На мокрые пряди у виска. На рот, который он остановил на ширине пальца от моего.

— Что? — выдохнула я, не выпуская ворот.

Он покачал головой и наклонился снова.

Я ждала поцелуя в губы, но он только обжег мне щеку, и кожу тут же обсыпало мурашками. Его дыхание согревало мне шею и мочку уха. Пальцы впились в талию до синяков. Я медленно провела ногтями по его затылку и почувствовала, как у него сбивается дыхание. Пусть и у него земля уйдет из-под ног. Хоть раз.

Его губы скользнули вниз по шее, и я выгнулась, вжимаясь лопатками в холодный камень. Ноющие ребра отошли куда-то на край сознания, стоило его ладони, жесткой и мозолистой, пройтись по моему боку. Куртка задралась, и сквозь тонкую рубашку я чувствовала каждый его палец. Плевать мне было на холод. Он прижимал меня все крепче, вдавливая в стену, и от него шел такой жар, что камень за спиной перестал холодить.

Я вцепилась ему в плечи и притянула ближе, не оставляя между нами ни щели. На этот раз он не стал сдерживаться. Из его горла вырвался низкий, хриплый звук, почти рычание, и он впился в мои губы так жестко, что заныли зубы.

До боли хотелось, чтобы этот поцелуй ничего не стоил. Чтобы можно было запустить пальцы в его растрепанные волосы, рассмеяться и уйти вдвоем, забыв все, что нас сломало. Но прошло два чертовых года, и мы оба это знали.

Он коснулся уголка моего рта, там, где у меня всегда начиналась улыбка.

Я не шевельнулась.

Кай поднял голову. Его пальцы еще лежали у меня на боку, но больше не двигались.

— Лиора…

Я уперлась ладонью ему в грудь. Он тут же отпустил меня и отступил ровно настолько, чтобы я могла выпрямиться. Я опустилась на пятки, на мгновение задержала пальцы на его куртке и только потом разжала их.

— Я скучала. Не делай вид, что не знаешь. — Я перевела дыхание. — Но это ничего не меняет. И тебя не оправдывает.

Он склонился и коснулся лбом моего лба. Ладонь так и осталась лежать у него на груди, и под ней часто, неровно билось сердце.

— Я тоже скучал.

Я закрыла глаза. Стоило чуть повернуть голову, и я снова нашла бы его губы. Он был здесь, наконец рядом, и все равно каждое слово из него приходилось тянуть клещами.

— Тогда говори со мной. И перестань решать за меня, с кем мне разговаривать.

Кай отступил и сложил крыло. Я одернула куртку, расправила ворот. Одна застежка никак не попадала в петлю; он потянулся помочь, но я справилась сама.

Я вышла первой.

Во дворе все еще собирали рассыпанную рыбу. Обходя ведро, я замедлила шаг: колени мелко, противно дрожали. До самой лестницы я смотрела только под ноги и при этом точно знала, где оставила Кая и сколько шагов отделяет меня от того, чтобы вернуться.

Глава 6

Из запрещенных записей архивариуса Элариона

«Мертвые не могут свидетельствовать против живых, поэтому самые страшные преступления Ордена начинаются не с казни, а с приказа вычеркнуть имя. Человека, которого никогда не существовало, некому оплакивать.»

Когда я добралась до восточного крыла Элариона, снег повалил сильнее. Мелкий, злой, колючий — ветер швырял его в узкие окна коридоров, и старые витражи дребезжали в свинцовых переплетах. Собор темнел на глазах: синие стекла уже налились чернотой, а лампы еще не зажигали.

Я шла к себе, чтобы привести себя в порядок перед разговором с отцом, и с каждым шагом в животе тяжелело. После Нижнего предела меня мутило. Выпотрошенное тело Натана Вессара и запах крови я кое-как пережила. С собственными мыслями справиться было труднее.

С тем, как осмысленно посмотрела на меня зараженная. С черными матовыми крыльями из древнего видения. С тяжелым взглядом Рэйвена и горькими словами Кая.

Хуже всего было то, что эти обрывки один за другим начали складываться в цельную картину. И картина выходила омерзительная.

Я навалилась плечом на тяжелую дубовую дверь, мечтая только о тишине. Замок щелкнул за спиной, отрезая гул Элариона. Внутри было тепло и светло: в камине трещали сосновые поленья, от подушек на кресле тянуло сушеной лавандой. Я замерла на пороге.

— Ты капаешь прямо на ковер, — сказала Иара.

Я опустила глаза. С пальцев перчатки на светлый ворс падали темные капли.

Иара сидела на широком каменном подоконнике, подтянув колено к груди. На колене лежала дощечка с листом: Иара перерисовывала на него ходы с большой карты. За заиндевевшим стеклом мело так, что не было видно даже соседней башни, и от окна по полу тянуло холодом.

— Как ты вошла?

— Элла. — Она пожала плечом. — Я сказала, что ты велела меня впустить. Она не поверила, но принесла тебе ужин.

Только теперь я заметила, что мой стол завален. Поверх фолиантов лежала огромная карта Нижнего предела, густо исчерканная углем. Серая угольная пыль осела на крышках моих чернильниц.

Нас едва не разорвали в подземельях, а северянка вместо того, чтобы рухнуть на кровать, чертила слепые зоны и маршруты патрулей. Мы сошлись несколько месяцев назад: три изгоя, столкнувшиеся ночью в закрытом архиве, потому что все трое пришли красть одни и те же чертежи. Иара искала уязвимости, Элион — пути отхода, а я пыталась понять, где Инквизиция прячет свои ошибки. С той ночи мы стали чем-то вроде негласного союза, обреченного на неприятности.

Я стянула правую перчатку, заскорузлую от чужой крови, и бросила ее в таз для умывания. Вода в тазу порозовела. Левую оставила: под ней ныла метка. Я остановилась, упираясь рукой в косяк.

— Тебя ищет половина Ордена. — Иара не подняла головы от листа, уголь в ее пальцах скрипнул по пергаменту. — А Эверты уже пустили слух по жилому ярусу. Вессара, говорят, убила не тварь. Сорвалась старая защитная печать, обрушила свод. Трагическая случайность.

Усталость на секунду отступила, и вперед вылезла злость.

— Значит, Сайрус уже завернул смерть чужого наследника в красивую обертку. — Я оттолкнулась от косяка. — И мостит себе дорогу к креслу Магистра.

— Быстро мостит. — Иара поморщилась и кивнула на камин. — Садись. Ешь, пока не остыло.

— Я не голодна.

— Я не спрашивала.

Я опустилась в кресло у огня, и каждая мышца отозвалась тупой ломотой. На низком столике стояла глиняная миска, накрытая щербатой тарелкой. На каминной полке тлел пучок шалфея — Иара жгла его после каждой вылазки и уверяла, что он отбивает запах крови.

Я сняла тарелку, и из-под нее вырвался пар. Сквозь горечь шалфея пробился густой мясной дух, и пахло так, что рот мгновенно наполнился слюной, а сведенный желудок заныл от голода. Жаркое из кролика. Мясо томили так долго, что оно расходилось на волокна от одного касания ложкой, темная подлива поблескивала жиром у краев миски. Розмарин, печеный чеснок, сладковатая морковь. Рядом лежал ломоть хлеба с хрустящей коркой.

Я не стала спорить и принялась за еду. Пальцы мелко дрожали на деревянной ложке. Первый кусок обжег язык, и в глазах защипало — то ли от жара, то ли оттого, как это было вкусно. Горячая, тяжелая еда возвращала меня в собственное тело, кусок за куском выгоняя из костей сырость катакомб.

— Ты вела себя иначе, когда та зараженная бросилась на тебя, — негромко сказала Иара.

Она отложила дощечку и соскользнула с подоконника. Из ее голоса пропала привычная отстраненность. Осталось внимание — тяжелое, цепкое, от которого захотелось отодвинуть миску.

Я смотрела в огонь и глотала горячий бульон.

— Мы все сегодня отличились, Иара. Нас чуть не пустили на мясо. — Я ткнула ложкой в миску и поморщилась. — Неудачное слово.

— Я не о страхе, Лиора. — Она остановилась у моего кресла. — Ты даже не попыталась уклониться.

В ее глазах не было обвинения, и от этого становилось только хуже: от такого взгляда не закроешься.

— Ты замерла. И смотрела на нее так, будто ждала.

В камине стрельнуло полено. Искра упала на каменную плиту у моих сапог и погасла.

— Я ударилась затылком о камни, когда упала. — Голос вышел ровнее, чем я рассчитывала. — Инквизиторы и так в курсе, что боец из меня никакой.

Иара долго смотрела на меня сверху вниз. Потом коротко выдохнула через нос.

— Оставь эти сказки для допросов Совета, Вальтерис. Мне они ни к чему.

Она наклонилась и забрала у меня опустевшую миску. На дне остались хлебные крошки и островки подливы. Вместо миски Иара сунула мне кружку, гревшуюся на краю каминной решетки. От нее поднимался густой пар, мягко пахло медом и валерианой.

— Я не лезу в твои тайны. — Голос ее стал тише, почти утонул в треске огня. — Но если ты еще раз подпустишь тварь Бездны так близко к своей шее... клянусь Светом, я убью тебя сама. Чтобы им не досталось.

Я слабо усмехнулась, обхватив кружку обеими руками. Обожженная глина грела голые пальцы правой и сквозь кожу перчатки — левую.

— Я тоже тебя люблю.

— Я серьезно. — Иара фыркнула и вернулась на подоконник, к своей дощечке. — У меня нет никакого желания снова тащить Элиона через весь собор, пока он пытается упасть в обморок.

Дверь за моей спиной открылась — тихо, но рывком, так что пламя в камине пригнулось.

— Я не пытался упасть в обморок, — прохрипел возмущенный шепот.

В комнату проскользнул Элион Рикель. Выглядел он паршиво: бледный, растрепанный, на виске запеклась ссадина, рубашка выбилась из-под ремня. Зато вид у него был глубоко оскорбленный. От него несло камфорной мазью и дымом лазарета.

— Я отвлекал их внимание на себя. — Он со стоном сполз по стене и вытянул ноги на ковре рядом с моим креслом. — Исключительно в тактических целях.

— Почему ты вечно выглядишь так, будто полночи дрался в кабаке на нижнем ярусе? — устало спросила Иара.

— Потому что сегодня утром у меня на глазах человека разорвало пополам, Хель! — огрызнулся Элион. Руки, обхватившие колени, мелко тряслись, и он сцепил пальцы в замок. — Уж простите, что не успел навести лоск и сочинить хвалебную оду нашему мудрому гарнизону.

Из горла у меня вырвался смешок — надтреснутый, но настоящий. Первый за этот бесконечный день, пропахший чужой кровью.

Элион тут же обвиняюще ткнул в меня пальцем и поморщился, прижав локоть к ушибленным ребрам.

— Вот. Ради этого я и полз мимо двух патрулей. Она хотя бы снова похожа на человека, а не на храмовое надгробие.

— Премного благодарна. — Я отпила из кружки. Отвар обжег губы.

— Надгробие, между прочим, было красивое, — уточнил он. — Мрамор. С ангелочками.

— Рикель, — сказала Иара, не оборачиваясь.

— Молчу. — Он прислонился затылком к стене и закрыл глаза. — Скорблю.

На несколько коротких минут, отвоеванных у этого дня, в комнате стало безопасно. Толстый дуб двери отрезал нас от замка с его жестокостью. В камине оседали прогоревшие поленья, рассыпаясь рыжими углями. Иара шуршала пергаментом, стирая лишние линии хлебным мякишем, и крошки сыпались ей на колени. Элион, не открывая глаз, вполголоса и очень изобретательно крыл инквизиторов вместе с их методами допроса.

Я смотрела на них сквозь пар над кружкой и вдруг поняла: мне до тошноты не хочется выходить из этой комнаты. Не хочется идти к отцу.

Раньше, после любого кошмара или дворцовой бури, я знала правила игры. Верила в них. Магистериум был суров, но защищал нас, а Орден стоял над Солвейном белым щитом, который не пробить.

Теперь правила не сходились.

Слова Рэйвена Морвейна, расколотая золотая печать и та жуткая тяга, которую я почувствовала к зараженной, медленно сползались в одно, как черепки разбитой чашки.

В голове пустила корни страшная мысль. Орден знал о Бездне куда больше, чем говорил нам.

Он ею питался.

* * *

Я шла по длинной галерее восточного крыла, то сжимая, то разжимая онемевшие пальцы. Ноги после Нижнего предела подрагивали, под коленями тянуло на каждом шаге. Вдоль окон стояли скамьи, и хотелось сесть хотя бы на минуту. Я прошла мимо.

Свежая перчатка на правой руке была жесткой и пахла дубленой кожей. Переодеться я так и не успела: поверх изодранной куртки просто накинула плащ.

Черный мрамор пола отражал высокие окна, багровые руны и мой подол. Каблуки стучали по плитам, звук уходил под своды и возвращался ко мне с запозданием. Здесь хватило бы места для целой процессии, а я все равно держалась ближе к стене. Галерея оказалась на удивление тихой и пустой.

За толстым стеклом бесновалась метель. Снег летел косо, сухой и белый, и в свете окон вспыхивал толченой слюдой. Ветра в галерее не было, но от окон тянуло так, что холод пробирал до костей. Я глубже спрятала подбородок в высокий бархатный ворот, и слежавшийся ворс царапнул озябшую кожу.

У бокового прохода появилась служанка со стопкой белья. Увидев меня, она остановилась, прижала белье к груди и опустила голову. Я хотела кивнуть ей, но она уже отступила за колонну. Дальше по галерее слуга прикрыл дверь, придерживая ручку до самого щелчка, чтобы не стукнуть.

Интересно, что именно им успели рассказать.

Вдоль стен горели охранные руны. Их отражения ложились на пол неровными красными полосами и обрывались у массивных створок отцовского кабинета. Я смотрела на эти двери и пыталась придумать первые слова. Ни одна фраза не выдерживала даже мысленной попытки произнести ее перед ним.

Желудок скрутило. Я замедлила шаг и расправила плечи, хотя спина отозвалась ноющей болью.

Отец редко повышал голос. Ему хватало отложить перо и посмотреть на меня, чтобы я сама начинала исправлять собственные ответы.

В детстве я разбила в библиотеке ценный артефакт. До сих пор помнила осколки на ковре и царапину на ладони, которую прятала в складках платья. Перед его дверью я тогда простояла так долго, что перестала чувствовать ноги. Готовилась к наказанию, подбирала объяснения.

Он выслушал меня молча.

Я оправдывалась все торопливее, сбивалась, обещала быть осторожнее. Он ждал, пока я закончу. Под этим взглядом хотелось подобрать с ковра каждый осколок, сложить их вместе, сделать хоть что-нибудь, лишь бы отец снова заговорил со мной.

Теперь я стояла перед той же дверью и разглаживала разорванный рукав, который уже ничем нельзя было привести в порядок. Заставила себя сделать долгий, медленный вдох. Пахло холодным камнем и ламповым маслом.

Еще сегодня утром все было предельно ясно. Орден был жестоким механизмом, безжалостным к слабакам, но этот механизм оставался щитом, за которым строилась вся моя жизнь.

А теперь...

Стоило прикрыть глаза, и в памяти вспыхивали огромные черные крылья, заслоняющие свет. Золотые трещины на мертвой печати. Изувеченное лицо зараженной, которая тянулась ко мне, — и мне снова чудилось в нем узнавание.

Дрожь вернулась и стянула горло. Я стояла у кабинета человека, призванного защищать этот мир от скверны, а на корне языка все еще горчил въедливый запах пепла и жженой меди из подземелий. И хуже всего было то, что этот смрад до тошноты напоминал тяжелые благовония, которые Великий Магистр всегда жег у себя.

Я потянулась к кованой ручке. Железо кусалось сквозь перчатку не хуже змеи. За дверью еще разговаривали: два голоса, низкие, неразборчивые. Пришлось ждать. Пульсирующее левое запястье я спрятала в складках плаща.

Отец не должен был узнать о женщине из моего видения — о той, с черными крыльями, над расколотой печатью. Я перебирала в уме все, что можно рассказать ему о Нижнем пределе, ни разу ее не задев.

А поверх всего ложились ядовитые слова Рэйвена. «Ты правда веришь, что Разлом открыли взбунтовавшиеся драконы?»

Почти шестнадцать лет Орден доказывал всему Солвейну, что Дом Морвейн привел этот мир к Разлому и Затмению, а мой отец выстроил свою непогрешимую империю на их костях. И до сегодняшнего утра я ни разу в этом не усомнилась.

Дерьмо.

Я резко выдохнула, собралась и уже занесла руку для стука, но дверь открылась сама.

Из кабинета бесшумно выскользнул один из старших советников Эвертов — сухой седой мужчина с губами тонкими, как бритвенный порез. Увидев меня, он тут же натянул вежливую, приторную улыбку.

Слишком вежливую для человека, чей Дом прямо сейчас разносил по ярусам слухи о смерти Вессара. От его мантии тянуло отцовскими благовониями.

— Леди Вальтерис. — Он елейно склонил голову и отступил в сторону. — Великий Магистр ожидает вас.

Еще бы он не ожидал. Я коротко кивнула, не улыбнувшись, и шагнула внутрь.

Кабинет отца выглядел точно так же, как в моих самых ранних воспоминаниях: высоченные потолки, ряды тяжелых книжных шкафов, подробные тактические карты Солвейна на стенах и большой камин, где беззвучно лизало камни пламя. Сегодня огонь не доставал до углов. Воздух был спертым и сладким от благовоний — тех самых.

Отец стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на метель. Прямые белые волосы с вальтерисовским серебром отсвечивали в полумраке, темная мантия сливалась с тенями. На звук моих шагов он даже не обернулся.

— Закрой дверь, Лиора.

В голосе не было ни удивления, ни раздражения, вообще никаких чувств.

Я молча подчинилась. За спиной щелкнул замок. Не доходя до стола, я остановилась. Только тогда отец медленно повернулся, и мое тело напряглось само, по старой детской привычке.

— Эта женщина разговаривала. — Я заставила голос звучать ровно. — Зараженная. Она назвала свое имя, отец. У нее была память. У нее был разум.

Отец выслушал, не шелохнувшись. Затем прошел к массивному дубовому столу, сел и придвинул к себе стопку неразобранных донесений.

— Остаточный рефлекс пораженного скверной сознания. — Он обмакнул перо в чернильницу. Строки ложились ровные и жесткие, рука не дрогнула ни разу. — Мертвая плоть часто копирует привычки живых.

— Она умоляла нас бежать.

— Ты слишком долго пробыла в закрытом пространстве рядом с источником заражения. — Магистр перевернул страницу, не поднимая глаз от пергамента. — Скверна вызывает слуховые мороки. Не позволяй пережитому потрясению подменять факты.

Я смотрела на человека, который меня вырастил, и пальцы в перчатках медленно стыли, хотя камин горел в трех шагах. Ярости не было. Было тяжелое, давящее понимание того, как легко он переводит кровавое безумие, из которого мы едва выбрались, на сухой язык Ордена.

— На ней были остатки гарнизонной брони. — Я шагнула к столу. — Значит, Нижний предел не пустовал все это время. И вы об этом знали.

Отец отложил перо. Движения скупые, размеренные, без тени беспокойства. Он открыл тяжелую кожаную папку на краю столешницы, и кожа скрипнула на сгибе.

— При экстренном запечатывании Разлома в год Затмения часть патрулей осталась по ту сторону баррикад. Это задокументированные потери, Лиора.

Задокументированные потери.

Я ответила не сразу. Он говорил о людях, замурованных во тьме наедине с тварями, и уже давно не считал их людьми, которых можно спасти.

— Почему их вычеркнули из хроник? — Я не узнала своего сдавленного голоса. — Почему весь Солвейн уверен, что подземелья зачищены?

Отец наконец поднял на меня светлые, непроницаемые глаза. Ни вины, ни сомнений.

— Потому что Солвейн держится на вере в нашу защиту. В защиту без единой бреши. — Он произнес это спокойно, тоном, каким задают урок. — А вера, дочь моя, не терпит оговорок. Паника рушит стены государств быстрее, чем это делают твари Бездны.

— Защита, построенная на заживо погребенных людях?

Великий Магистр не повысил голоса. Не сменил позы. Только задержал на мне взгляд дольше, чем следовало, и я поймала себя на том, что дышу через раз.

— Я спишу эту дерзость на твое истощение. Но не испытывай мое терпение дважды.

Я стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони даже сквозь кожу перчаток.

— Натан Вессар погиб сегодня из-за этой веры, отец. Он погиб, потому что никто из нас не знал, с чем мы столкнемся в темноте.

— Наследник Дома Вессар погиб, потому что поддался панике и сошел со священной рунной тропы вопреки прямому приказу инквизитора.

Ответ прозвучал сразу, без паузы. Отец держал его наготове.

Я опустила голову и сглотнула кислую слюну. Выходило, что виноват Натан. Мальчишка, которого мы не смогли спасти, теперь должен был отвечать еще и за собственную смерть.

Я представила эти слова на листе с печатью Совета. Завтра донесение разошлют по гарнизонам, командиры зачитают его перед строем, и смерть Натана станет очередным уроком о неповиновении.

— Ему показали мертвого брата. — Я подошла к самому столу. Голос дрожал, сколько я ни пыталась его выровнять. — Он услышал голос Иллиана. Тварь воспользовалась его горем, чтобы выманить и выпотрошить.

— Бездна питается страхом, горем и чувством вины. — Отец положил ладонь на раскрытую папку. — Это описано в древних трактатах задолго до твоего рождения.

— Тогда зачем вы отправили нас вниз? — Я уперлась пальцами в край стола. Дерево было гладким и холодным. — Вы знали, что там может случиться. Мы не были готовы. Там даже бежать было некуда.

Отец медленно выдохнул, закрыл папку и отодвинул ее. Провел ладонью по лицу, задержал пальцы у переносицы и принялся растирать виски. Я ждала очередного возражения, но он молчал. Плечи опустились, на скуле остался красноватый след от пальцев. Впервые за весь разговор я увидела, насколько он измотан.

— Потому что Разломы снова просыпаются, — тихо сказал он.

Я открыла рот, но ответить не смогла. Колени на секунду стали ватными.

— Что?

— А половина наследников Великого Совета, — с горечью продолжил Великий Магистр, — не способна пережить даже один учебный спуск во тьму.

Он поднялся, обошел стол и направился к огромной настенной карте Солвейна. Выделанная на сшитых шкурах, она занимала весь простенок между книжными шкафами. Я пошла следом на негнущихся ногах.

Черные метки нестабильных рун тускло пульсировали вдоль северных границ и восточных ущелий. Их стало больше. Гораздо больше, чем месяц назад на занятиях по картографии. Чернота расползалась по шкуре пятнами, как плесень по хлебной корке.

Я попыталась сглотнуть, но в горле пересохло.

— Печати слабеют, Лиора, — сказал отец, не отрывая глаз от карты. — Уже несколько месяцев. Мы теряем контроль над узлами быстрее, чем инквизиторы успевают их укреплять.

Я скользила взглядом по северной границе, не отдавая себе отчета, что именно ищу. Пока не нашла.

Корвейн-Тор.

Хребет, перевалы, цепь дозорных башен с аккуратными рунными клеймами — Веллмарк, Стужный Зуб, Айгрен... Эту карту я знала наизусть с двенадцати лет. И между Веллмарком и Айгреном, там, где по всем законам фортификации обязана стоять крепость, не было ничего. Ни клейма. Ни выжженного следа от старой метки. Чистая шкура, чуть светлее соседней, как кожа под снятым браслетом.

Заставу нельзя просто стереть с карты. Павшие крепости перечеркивают багровой руной утраты и оставляют на виду, в назидание живым и мертвым. Полного забвения здесь не удостаивают даже предателей. А это место кто-то вычистил дочиста. Рэйвен был прав: его просто выскоблили.

— Перед Затмением, — голос прозвучал ровнее, чем я ожидала, — печати тоже слабели вот так? Месяцами?

Рука отца, лежавшая на краю карты, замерла. На полмгновения. Я бы не заметила, если бы не следила за каждым его движением, но эти полмгновения сказали мне больше, чем весь сегодняшний допрос.

— Кто говорил с тобой о времени перед Затмением? — спросил он, не поворачивая головы.

Я замешкалась. Он даже не попытался оспорить мои слова — сразу захотел узнать, от кого я их услышала. Назови я сейчас Рэйвена, и разговор закончился бы для нас обоих.

— Исторические хроники. — Я расправила плечи. — О ведении войн.

— Хроники, — повторил отец и наконец посмотрел на меня через плечо.

Я выдержала его взгляд, хотя до боли хотелось добавить что-нибудь убедительное: название, имя летописца. Пришлось прикусить губу. Любую такую подробность он проверил бы, не выходя из кабинета.

Отец отвернулся и отошел к окну. Я осталась у карты. Чернота ползла вдоль границы, захватывала отмеченные заставы, подбиралась к следующей цепи укреплений. Я провела пальцем над дорогой к столице, не касаясь шкуры, и остановилась.

По этой дороге возвращались северные гарнизоны. По ней же вызвали в столицу Морвейнов, чье появление здесь еще недавно обернулось бы скандалом. А нас сегодня погнали вниз, к тварям, которых многие наследники видели впервые в жизни.

Я убрала руку от карты. Вспомнила, как Мирейн наблюдала за нами на серебряной тропе: кто потянулся за оружием, кто отступил, кто послушался приказа.

Нас уже готовили к тому, что надвигалось на город.

Магистериум выяснял, кого можно будет поставить у пролома, когда барьеры рухнут. Я посмотрела на прямую спину отца у окна и впервые задумалась, что именно он прочтет в донесении о сегодняшнем спуске. И какое место после этого отведет мне.

* * *

Спуск на третий ярус архивов не требовал ни тайных троп, ни украденных ключей. Кровь дочери Магистра открывала здесь любые замки, и храмовая стража пропускала меня без лишних вопросов. Я бывала тут сотни раз: с самого детства пряталась в этом пыльном лабиринте от дворцовой суеты. Тяжелые кованые решетки сомкнулись за спиной с привычным лязгом.

Я сняла с крюка у входа ручной фонарь с рунным стеклом и встряхнула его. Знак внутри разгорелся неохотно, тусклым желтым светом.

В подземном архиве пахло пергаментом, переплетным клеем и воском, застывшим в чашках давно погасших светильников. Сырой холодный воздух отдавал плесенью, и плесень на камне пахла совсем иначе, чем на старой коже переплетов. Полки мореного дуба поднимались до сводов, верхние ряды книг терялись в темноте. Руны в полу освещали только края прохода. На потертых корешках поблескивали остатки позолоты, кое-где из-под лопнувшей кожи торчали переплетные нити. Каждый мой шаг разносился между стеллажами. Я сбавила ход, прислушалась и пошла дальше.

Родословные Домов я миновала не останавливаясь. В крыле гарнизонных хроник пыль забилась даже в вырезанные на полках номера. Я провела пальцем по выщербленным цифрам года и подняла фонарь к нужному ряду.

Год Затмения.

Медная накладка зацепилась за соседний том. Пришлось поставить фонарь на пол и повозиться, высвобождая книгу, а потом перехватить ее обеими руками. На узкий читальный стол она опустилась с глухим стуком, и над столешницей поднялось облачко пыли.

Я стянула правую перчатку и ногтем начертила в пыли руну Полога. Под ноготь набилась древесная крошка. Магия отзывалась скупо: пальцы покалывало, знак едва светился. Я нажала сильнее, доводя последнюю черту.

Свечение ушло в дерево. Где-то за стеллажами оборвался стук капель. Смолкли все звуки, словно я оказалась в глухой пещере; остались только собственное дыхание и шорох рукава по столешнице. Я выждала, проверяя Полог, поставила фонарь на край стола и откинула обложку.

Мне не нравился шелест страниц, не нравилась грубая кожа переплета под голой ладонью. Страницы цеплялись друг за друга краями. Приходилось разделять их пальцем, склоняться к выцветшим цифрам. Имена сменялись датами дозоров и перечнями израсходованных печатей. Я листала назад, к неделе, когда мятежники якобы вскрыли Нижний предел.

Очередная запись начиналась с середины фразы.

Я вернулась на страницу назад. Проверила дату, затем следующую. Между ними должны были стоять донесения с Корвейн-Тор. За три дня.

Рэйвен говорил правду.

Я раскрыла книгу так широко, как позволял переплет. Корешок сухо хрустнул. У самого шва торчали узкие полоски пергамента. Я провела по ним подушечкой пальца: ровные срезы, нити целы. Тот, кто орудовал ножом, работал на совесть.

Во рту стало горько от желчи. Тридцать восемь человек. У каждого было имя, и чья-то рука когда-то вписала его сюда. Я еще раз перебрала обрезки у корешка, хотя прочесть на них было уже нечего.

Даже в поминальных списках они не уцелели. Произнес ли вообще хоть кто-нибудь их имена над погребальным огнем?