Читать книгу: «Гнев Земли»

«Пристегните ремни»

Во рту растаяли остатки леденца «Взлетная». Президентский борт вышел на крейсерскую скорость, и двигатели загудели тише. Надпись «Пристегнуть ремни» погасла.

Михаил сглотнул – уши больше не закладывало. Перед ним в первом ряду завертелась плешивая голова министра финансов. Послышался его шепелявый голос.

– Борис Пантелеевич, скажите, а вы слышали землетрясение? Сегодня ночью?

– Так точно, Алексей Германович, – позевывая, ответил сидевший по соседству генерал. – Скажу больше – я знал о нем еще два дня назад.

– Как это?

– Не забывайте кто я, – генерал постучал себя по погону. – Мне не только о землетрясениях – мышь пробежит, и про нее докладывают. А сегодня ночью это так – одно баловство было. Три балла – этим даже младенца не испугаешь.

– Ну, не скажите. Я вот очень испугался. Посуда в серванте так и прыгала. Там у жены сервиз стоит – свадебный. Мы бегом к нему, а тут еще теща со своими вазами. Такие, знаете, хрустальные. Прижала их к груди и говорит: «Лучше сама погибну, а моих малышек прикрою».

– Я так понимаю, Алексей Германович, что у вашей тещи знатная грудь. Нам такие кадры в министерстве обороны нужны. Сам знаете, страна у нас большая – много чего прикрыть нужно.

Финансист только покривился.

– Мне, Борис Пантелеевич, не до ваших салдафонских шуточек. Я сейчас в командировку лечу, а дома – разруха. И жена одна.

– Вы же говорили, что она с тещей.

– Это еще хуже. Мы ведь всю ночь глаз не сомкнули.

– Ну, это вы зря, Подумаешь, пару раз тряхнуло. Ложились бы спокойно и спали.

– Не могли – кровать-то занята.

– Кем – тещей?

– Нет. На ней чашки и блюдца лежали, а еще бокалы и фарфоровая супница. Она мне от прабабки досталась. Люстру с потолка сняли – мало ли что. Так и просидели до утра – стекляшки берегли.

– Я прямо слушаю вас и представляю, как ваша бедная женушка сидит среди такого богатства и горюет. Вы, я вижу, не все сдали, – сказал генерал и, хитро прищурившись, толкнул финансиста в бок. – Оставили на черный день?

Министр финансов заерзал в кресле.

– У меня, Борис Пантелеевич, справка есть. Мне ее сам Савва Тимофеевич подписал – сервиз разрешили оставить, и люстру, и бокалы.

– А вазы?

У Алексея Германовича забегали глазки.

– А они тещины. У нее и спрашивайте.

– Ладно-ладно. Я вас не выдам. А то, что вы спрашивали по поводу землетрясения, так это вам – столичным они в новинку, а мы – люди военные к ним уже привыкли. Лично для меня, если ракетные шахты не пострадали, значит все в порядке – служим дальше. Хотите дам совет, как не бояться землетрясений?

– Конечно, хочу.

Широкоплечая фигура генерала, словно скала нависла над невысоким полноватым министром финансов.

– Переезжайте в бункер, – зловещим шепотом произнес он.

– Бункер? – глаза Алексея Германовича округлились. – Вы с ума сошли! У меня семья, теща, суккуленты, в конце концов. Без света они погибнут.

– Насчет этих ваших сук… как их там, кулуентов, ничего сказать не могу – не встречал. Может они и не выживут, зато будете ближе к земле. В случае чего лететь ниже и падать не так больно, а то забрались на свои пентюх-хаусы. Видите ли, там воздух чище. Воздух сейчас везде одинаковый, а чище там, где не гадят. Так что подумайте – подыщем для вас самые лучшие апартаменты класса люкс – без крыс.

– Нет, уж, спасибо.

– Смотрите. Я два раза не предлагаю. Лучше жить в подвале, чем ждать, когда тебе на голову люстра свалится.

– Я как-нибудь потерплю…, ответил финансист и обиженно замолк.

Однако, его молчание длилось недолго, и скоро живот любопытного толстяка снова уперся в бок генерала.

– Борис Пантелеевич, вы ведь все знаете. Скажите, где мы сейчас летим?

– Скоро пройдем над Новым Сургутом.

– Вот как? Очень интересно. Мне давно хотелось увидеть то место, в которое мы благодаря вам вбухали такую кучу денег.

– Боюсь, вам это не удастся, Алексей Германович.

– Почему?

– Потому что я, как министр обороны, принял все меры для полнейшей секретности этого объекта, для чего, кстати говоря, использовал часть денег из вашей кучи.

– Жаль, очень жаль, – протянул финансист, вытягивая шею и выглядывая в иллюминатор, где сквозь обрывки облаков виднелась проплывающая внизу заснеженная земля. – А я так хотел посмотреть на наш новый космодром.

– Космодром? – фыркнул генерал. – С чего вы взяли?

– Как с чего? Что еще можно строить в такой глуши и в такой секретности? Не парк же аттракционов?

– До аттракционов я бы не додумался, – ответил генерал и, заговорщически оглянувшись, склонился к самому уху своего собеседника. – Вы можете хранить секреты?

– Какие могут быть сомнения? Я – могила! Клянусь самым дорогим, что у меня есть!

– Это чем же?

– Курсом рубля, конечно! – более чем серьезно ответил финансист.

– Да уж, – генерал оглядел его с недоверием. – Наш деревянный в воде не тонет, и при этом почему-то в огне не горит.

– Эта шутка слишком стара, чтобы я над ней смеялся, Борис Пантелеевич. Пусть от нее хохочут те, кто ничего не понимает в экономике. Будет наш рубль деревянным или нефтяным – не имеет значения. Лично я считаю замечательным, что наш бюджет на тридцать процентов зависит от экспорта древесины. Кто говорит, что это плохо, просто завидует нам. К тому же, мы свою монополию не превращаем в средство шантажа. Не то что японцы, которые за тонну риса хотят получить тонну алмазов. Так, о чем вы хотели мне рассказать?

Их головы сблизились. Генерал сказал всего пару слов, от которых министр финансов подпрыгнул в кресле.

– Не может быть! Морской порт в центре Сибири? Откуда здесь море?… – опомнившись, он прикрыл рукою рот. – Извините, я не хотел. Вы сами виноваты. Вы меня так поразили, что оно само вырвалось. Я больше никому не скажу, честно…

– Теперь уж чего таиться – вы так орали, что весь самолет слышал. А насчет моря вы правы – его там нет, зато есть океан. Вы на карту России давно смотрели? Думаете, мы атомные подлодки из Новосибирска в Ледовитый океан на катапультах забрасываем? Как бы не так. А за то, что проговорились, не переживайте. Скоро об этом все узнают. Просто благодаря вам это произойдет намного быстрее и, самое главное, дешевле. Не нужно ни радио, ни телевидения.

– Да за кого вы меня принимаете, Борис Пантелеевич? – надул и без того полные щеки министр финансов. – Не намекаете ли вы, что я болтун?

– Ну, это вы сами сказали…

Их разговор прервала выпорхнувшая из президентского салона бортпроводница. Она подошла к генералу, после чего тот, приосанившись и оправив китель, скрылся за занавеской.

Михаил подосадовал на быстрое окончание нечаянно подслушанного разговора – хоть какое-то развлечение в этом однообразном и бесконечном перелете. Впереди было пятнадцать часов гудения моторов и глупого щебетания переводчиц на задних креслах.

Без какого-то предупреждения в ухо Михаила ударили раскаты грома. Открыв рот и запрокинув голову, их издавал растекшийся в соседнем кресле Сергей Зобов из Министерства водной промышленности. Он заснул сразу, как только его внушительная пятая точка опустилась на жалобно скрипнувшее сиденье. И теперь кадык Зобова ходил вверх-вниз, извлекая из его обширного тела оглушающий храп. Своей мощью он создавал ощутимую конкуренцию всем четырем турбинам лайнера.

Михаил давно замечал, что в водном министерстве большинство сотрудников похожи на выбравшихся из воды земноводных. Сергей Зобов был ярчайшим представителем своих коллег-водяных – такие же выпученные бесцветные глаза, безвольный подбородок, рыхлое тело и бледная кожа, сквозь которую просвечивали синие линии артерий. В «жидком» министерстве даже разговаривали так, будто воды в рот набрали – ничего не разберешь. Зато какой сейчас раздавался членораздельный храп, какая потрясающая дикция.

С первых минут полета стало ясно, что Сергей подготовился основательно. Едва втиснувшись в кресло, он надел на глаза повязку, воткнул в уши беруши и, примостив на шее подголовник, сообщил.

– До прилета не кантовать! – и был таков.

Теперь его похрюкивания, переливы и трагические паузы наполнили, чуть было не заскучавший, салон самолета. Они внесли некоторое разнообразие в скучный полет, но после третьей минуты стали невыносимы. Смешки и веселые выкрики в адрес храпуна постепенно сменились недовольными восклицаниями и предложениями его задушить.

Михаил ткнул соседа в бок. Тот удивленно причмокнул, но своих акустических потуг не прервал. Михаил повторил попытку, но безразмерное тело «водяного» поглотило удар, будто того и не было. Максимум, чего удалось добиться Михаилу – это легкое дрожание скрытого под рубашкой холодца.

– Заткнись! Воздушная тревога! – кричал Михаил в, казавшееся сейчас самым отвратительным в мире, ухо Зобова, но беруши надежно охраняли сон «водяного».

Взять и вынуть их Михаил брезговал – зобовские уши блестели от жира. Прошла минута, другая и к храпу соседа добавился не менее ужасный свист. Его издавали ноздри. Не придумав ничего лучше и превозмогая отвращение, Михаил зажал попутчику нос. Свист прекратился, но к своему ужасу Михаил почувствовал, как по его пальцам потекло что-то мокрое и липкое.

– Вот гадость! – он одернул руку и, обтерев ладонь о пиджак Зобова, задумался о вечном и ужасном. Именно такими по его мнению должны были стать предстоящие часы полета, если их помножить на раздававшийся храп и свист.

«Пересесть», – пришла запоздалая мысль, но оглядев салон, Михаил убедился, что свободных мест нет. Все – занято.

Спасаясь от ненавистных звуков, он надел наушники и для верности прижал их ладонями. Крепче, еще крепче! Все равно слышно. Как спасение Михаилу вспомнился совет личного психолога. Он сделал глубокий выдох и представил себя в центре темной комнаты. Вокруг него стеклами наружу выстроились зеркала. Они отгородили Михаила от всего внешнего, даже от звуков, которые отскакивали от них, как шарики пинг-понга.

Храп стал стихать и когда он почти сошел на нет… в голове сверкнула вспышка. Разбивая спасительные зеркала, появилась новая картинка – меховое манто и выложенное на нем розовыми лепестками сердце. Внутри – улыбающееся личико Веронетты и цифра «17». Это означало, что настало семнадцатое утро со дня их помолвки, и эта открытка первая в череде сегодняшних посланий, которые с завидной регулярностью приходили от невесты.

Ежедневно они настигали Михаила в самых неподходящих местах. Это происходило по дороге на работу, когда он только выезжал со двора, или во время доклада в международной комиссии, за обедом или на совещании. Послания заставали его в уборной, и им не было конца.

Сначала Михаил отзывался о них, как об «умилительных». Через пару дней они стали «трогательными». К концу первой недели на настойчивые расспросы Веронетты он ответил, что открытки «очень даже симпатичные».

– Ах, так! – ответила девушка, услышав такую характеристику своих «мотыльков» и, засев за компьютер, отправляла их до тех пор, пока Михаил скрипя зубами не согласился, что они «самые умилительные из трогательных».

Такое поведение невесты доставляло много неудобств. Коллеги смотрели на Михаила косо, секретарша Лена не скрывала презрительной улыбки, но Михаил ничего не мог поделать. Несмотря на причуды Веронетты, он любил свою «бабочку». Так, по крайней мере, он думал. Ему нравился ее смех, походка, ее умение радоваться всему окружающему. Да и как ей было не радоваться, если с детства Веронетту окружали только благополучие и достаток. Ее отец был крупным акционером озоновых заводов, а это в современном мире куда прибыльнее, чем быть владельцем нефтяной скважины или алмазного карьера.

По ту сторону занавеса

Кто-то коснулся плеча Михаила. Он открыл глаза и увидел дежурную улыбку стюардессы, которая что-то ему говорила. Михаил стянул с головы наушники и в ту же секунду подвергся звуковой атаке.

– Что? – перекрикивая храп Зобова, спросил он.

– Вас зовет Савва Тимофеевич.

– Меня? Зачем?

Девушка повела изогнутой бровью.

– Там все узнаете.

Поправив галстук, с которым он не расставался даже в полете, и одернув манжеты, Михаил последовал за бортпроводницей.

На президентской половине было оживленно. Кроме Старика, как с уважением за глаза называли главу государства, здесь сидел генерал, пресс-секретарь, сотрудник какого-то, Михаил не помнил какого комитета, и еще один незнакомый человек. Он был высок, худощав, очень подвижен, своими ужимками напоминая прыгающего над жертвой стервятника. У незнакомца был большой с горбинкой нос, впалые щеки, редкие зачесанные назад седые волосы и длинные непрестанно двигавшиеся руки. Он громко разговаривал, смеялся и хлопал президента по колену, словно был его закадычным другом.

Савва Тимофеевич полулежал в кресле и со снисходительной улыбкой принимал панибратские похлопывания «стервятника». Заметив Михаила, он поманил его к себе.

– Вот и наше молодое поколение. Проходи, Миша. Сюда… поближе. Хочу тебя познакомить с моим старым приятелем. Не бойся – присаживайся.

Коренастая фигура, раскатистый бас и широкие жесты делали президента похожим на былинного великана. Даже сейчас, расслабленно возлежа в кресле, он подавлял окружающих внушительным телосложением и почти осязаемой энергией. Всегда и везде Старик был центром, вокруг которого крутился весь остальной мир.

Несмотря на свои семьдесят с небольшим лет, президент был силен и энергичен. Что было тому причиной? Может, легендарная кремлевская диета, а может, проведенная вдали от больших городов на чистом сибирском воздухе жизнь.

Михаил знал, что Савва Тимофеевич каждый день ходит в спортзал. Вольная борьба – его любимый вид спорта. Михаил слышал, что до Войны эта самая борьба была популярна в России. Она входила в международные соревнования, которые назывались Олимпиадами, и в этих самых Олимпиадах российская команда неизменно брала золото. Вот почему у Старика была такая крепкая хватка и редко находился смельчак, готовый испытать ее на себе. Именно таким должен быть глава государства – сильным, волевым и всегда добивающимся своей цели. Савве Тимофеевичу всего этого было не занимать, ведь иначе президентом не стать.

Доказательством этому был недавний случай. Произошел он минувшим летом. Отмечали какой-то праздник, может День независимости России, а может День борьбы с остеохондрозом. Вся президентская администрация вместе с женами и детьми отправилась в поход по ближайшим к столице горам и долам. Новосибирск, который более двадцати лет назад стал центром российского государства, окружали недавно восстановленные леса. В них обитало всякое мелкое зверье – зайцы, лисицы, барсуки, белки. Крупные хищники давно вымерли или были выбиты в голодные послевоенные годы. Последнего волка в тех местах видели пару десятилетий назад, а о встречах с кабанами не могли припомнить даже старожилы.

Каково же было удивление и страх президентского окружения, когда посреди ночи в лагерь наведался настоящий медведь. Косолапый тоже впервые встретился с людьми. Привлеченный огнем костра, он с любопытством бродил среди разбросанных вещей, заглядывал в палатки и рылся в рюкзаках. Только теперь всполошившаяся охрана схватилась за оружие.

– Убрать пушки! – осадил их Савва Тимофеевич. – Я сам с ним разберусь.

Приняв борцовскую стойку, он выставил перед собой руки.

– Саввушка, осторожно! – пролепетала за спиной жена.

– Цыц, не каркай!

Схватка была скоротечной. Президент обманным броском обошел медведя сбоку, сделал подсечку и, ухватив того за загривок, прижал к земле. В следующую секунду в зад рычащему зверю всадили триста кубиков снотворного.

Когда мишка уснул, президент подозвал охрану.

– Куда же вы смотрели, голуби? На звезды любовались или дрыхли? Хотя это даже к лучшему, а то сделали бы из Мишутки решето. Посмотрите, кто это. Я говорю, причиндалы у него есть? Хорошо – значит самец. В зоопарк его! Живо, пока не очухался, и чтобы через месяц нашли ему пару.

– Да где ж ее взять? И этот как с неба свалился – думали, что они все того…, – лепетал суетившийся рядом министр экологии.

– А мне плевать, что вы думали. Выгоню всех взашей, раз не знаете, что за зверь у вас под носом ходит. Какого числа зарплата?

– Двадцатого, – промямлил министр.

– Понятное дело – это вы помните наизусть. Так вот, до двадцатого не будет медведицы, все министерство оставлю без денег. А лично ты, если не найдешь самку, сам ее и заменишь.

Суровый нрав президента знали не понаслышке, и нужно ли говорить, что медведица отыскалась на третьи сутки.

«Старик у нас еще ого-го – всем фору даст», – подумал Михаил. – «Но что общего у него с этим долговязым? Неприятный тип, судя по виду».

Незнакомец тоже рассматривал Михаила, но не украдкой, а прямо, бесцеремонно, пронизывая колючим цепким взглядом. Он словно заглядывал в самую душу и ворошил ее содержимое без его – Михаила – на то разрешения. Михаил был не робкого десятка, но ему стало не по себе. По спине побежали мурашки.

– Где ты их берешь? – наконец произнес «стервятник», оборачиваясь к президенту. – Полный самолет младенцев. Везешь на растерзание дядюшке Сэму?

– А где я тебе других возьму? – ответил Старик. – Осталась только старая гвардия вроде нас с тобой и вот эти, как ты говоришь, младенцы. Хорошо еще, что они есть – будет кому дела передать. Миша – молодец. У меня на него большие планы.

Долговязый подался вперед и без всякого вступления спросил Михаила.

– Где учились?

– В Новосибирском Государственном Университете.

– Специальность?

– Международно-правовой и международный факультеты, – не без гордости ответил Михаил. – Кафедра европейского права. Красный диплом. Знаю английский, французский и испанский языки.

Взгляд незнакомца стал сочувственно печальным.

– Зря потраченное время. Кому теперь нужна эта Европа с ее правом? И с кем, скажите на милость, вы собираетесь говорить по-французски?

Михаил на секунду растерялся, но быстро взял себя в руки.

– Как с кем? С французами, конечно.

– Молодой человек, вы давно были во Франции?

– Пять лет назад, – ответил Михаил. – Стажировался перед госэкзаменом.

Не зная почему, он почувствовал себя как на том самом экзамене – давно забытое неприятное ощущение, с той разницей, что сейчас ему задавали вопросы, на которые в учебниках не было ответов.

Вспомнилась последняя поездка в Париж. После второго Всемирного потопа столица Франции превратилась в морской порт. Жители города на Сене стали жителями города на Сенном заливе и довольно быстро к этому привыкли. Отныне ритм города задавали приливы и отливы, а у парижан появились новые привычки.

Утренний прилив полагалось встречать за чашечкой кофе на набережной. Дневной отлив для многих означал послеобеденный променад или скорое завершение рабочего дня. Во время вечернего прилива наслаждались закатом, а ночной уход воды из города не наблюдал никто, разве что полицейские и сборщики устриц. Легендарные моллюски с недавних пор облюбовали гранитные берега и здорово здесь расплодились.

Однажды Михаил стал свидетелем ночных устричных сборов. Засидевшись допоздна в гостиничном номере, он выглянул в окно. С высоты мансарды были хорошо видны снующие по воде огни. Слышались приглушенные голоса.

– Жан, смотри, пропустил.

– Где?

– Да, вон же! Выше. Левее.

– Я там уже собрал.

– А это что? Где были твои глаза?

Устрицы, как и раньше, были нарасхват. Французов не пугало то, что в последние годы их любимое лакомство подозрительно увеличилось в размерах. Конечно, они догадывались, что здесь не обошлось без проникавшей из океана радиации, но об этом предпочитали не думать, как старались не думать и о других последствиях Войны, которая бесповоротно изменила не только человеческие жизни, но и судьбы стран и континентов.

А задуматься было о чем. Ядерные удары, которыми в последней Войне обменялись США и Россия, прогремели далеко от французской столицы, но их последствия дали знать о себе и здесь, пусть даже таким необычным образом, как подступившее к городу море. И это было далеко не все. Ушли в былое пространные разговоры о высокой кухне, мишленовских звездах и ужинах аля-карт. Если до Войны люди любили поговорить о вкусной и здоровой пище, то теперь они мечтали о пище вообще, а ее с каждым годом становилось все меньше, и стоила она дороже. Кольцо голода сжималось вокруг Парижа. Один за одним, как павшие крепости, пустели города – Бордо, Тулон, Марсель, Тулуза. Утренние завтраки с кофе стали непозволительной роскошью. Тысячи, а может, миллионы беженцев наводнили окраины французской столицы, принося из дальних уголков страны страшные вести об идущих по их стопам болезнях и вымирании нации.

Но Париж старался не замечать приближавшегося конца и до последнего оставался верен своим привычкам. По Сенному заливу плавали прогулочные кораблики. На Эйфелеву башню, которая взяла на себя роль маяка, поднимались переполненные лифты. Кафе-шантаны выставляли на тротуары столики, за которыми неспешные французы потягивали кофе. Неважно, что этот кофе был не натуральным. Более того, он был сделан из нефти, как и все остальные продукты – хлеб, масло, джем для круасанов, пирожные, бекон, омлет. Наука в последние годы достигла невиданных вершин, а природа на излете истории человечества, будто в насмешку, превратила Францию в нефтяную державу, нежданно-негаданно одарив ее месторождениями на побережье Бискайского залива.

Уже тогда в Париже чувствовалось приближение неизбежной катастрофы, но в двадцать с небольшим лет не хочется думать о смерти, и, поддавшись настроению парижан, Михаил не думал о ней.

Метнулась рука, и чувствительный щелчок вернул Михаила к действительности.

– В наши дни даже один год – это огромный срок, – насмешливым тоном произнес долговязый. – Знаете ли вы, что за прошедший 2048 год с карты планеты исчезло два десятка стран, а население уменьшилось на четверть миллиарда человек?

– Не знаю, – потирая лоб и с плохо скрываемым негодованием, ответил Михаил.

Ему начал надоедать этот, невесть откуда взявшийся, «приятель президента». Не будь тут Старика, Михаил сказал бы тому все, что о нем думает.

Савва Тимофеевич сквозь полуприкрытые веки следил за разговором. Он уловил настроение своего подчиненного и решил прийти ему на выручку.

– Аркадий, – вмешался он. – Надеюсь, ты не собираешься делать из Михаила боксерскую грушу, на которой будешь оттачивать свой острый язык? Я не хочу, прилетев в Нью-Йорк, остаться без личного помощника.

– Ничего страшного, – ответил тот. – Тяжело в учении – легко в бою. Ведь так, молодой человек?

Его рука с такой силой опустилась Михаилу на плечо, что он скривился от боли.

– Пусть сейчас немного помучается, зато потом ему будет все нипочем. Так, говорите, учились в Новосибирском Университете? Кто сейчас там ректорствует? – обратился он к Савве Тимофеевичу.

– Шкваловский, – буркнул президент.

«Стервятник» поморщился.

– Когда он уже сдохнет, сквалыга старая? Теперь я понимаю, почему у нас получаются такие дипломаты – прямо девицы из Смольного института, – кивнул он на покрасневшего от негодования Михаила. – Знают наизусть статьи Хельсинкского договора, говорят на разных языках, без запинки ответят, насколько должен выглядывать платок из смокинга, зато не в зуб ногой, чем руководствуется та или иная страна в своей внешней политике. Во всем видят только оболочку, фантик и не догадываются об истинных причинах происходящего. Не замечают сути. Вот скажите мне, – его колючие глаза вновь воткнулись в Михаила. – Почему началась третья мировая война?

– Это знают даже школьники, – хмыкнул Михаил. – Столько книг написано…

– А вы представьте, что я некоторое время отсутствовал… на Земле. Улетал по делам. Теперь вернулся и прошу объяснить, что здесь за катавасия приключилась. Начинайте – я вас слушаю!

– Аркадий, отстань от парня, – снова вступился президент. – Это ты своим всевидящим оком можешь пронизать землю, а он только четыре года как из яйца вылупился. Или ты мне за Шкваловского мстишь?

Хищный нос долговязого чуть не проделал в Старике дыру.

– Не произноси при мне этого имени! – зашипел он, словно перед ним сидел не глава государства. – Как ты мог поставить его ректором? Ты же знаешь, что это за человек.

– Все я знаю, но и ты меня пойми…

– Ты даже пальцем не пошевелил, – наседал на президента старый приятель. – Когда он приказал вынести из библиотеки все мои книги и сжечь их на площади, словно это была какая-то зараза. Мой многолетний труд «Ядерный узел». Я писал его днями и ночами. Помнишь, как он назвал его? «Мракопись». Он всегда старался извозить в грязи мое имя, но больше всего он хотел, чтобы меня забыли.

– Ну-ну, – увещевал его Старик. – Не кипятись – ты же знаешь, что я не мог поступить иначе.

Они замолчали, зато до Михаила, с открытым ртом слушавшего их перепалку, внезапно дошло.

– Вы – профессор Богомолов? Тот самый? – спросил он.

– Вот видишь, никто тебя не забыл, – облегченно отозвался президент. – Молодежь знает «того самого» Богомолова.

Долговязый вытаращился на Михаила.

– Вы хотите сказать, что читали хотя бы одну мою книгу? – в его глазах уже не было той всепоглощающей злобы.

– Конечно, – с несколько преувеличенным энтузиазмом воскликнул Михаил. Он плохо разбирался в политике, но знал, как расположить к себе людей, даже таких, как этот тип. – Я читал почти все. У нас в общежитии была тайная библиотека. За вашими книгами велась настоящая охота. Администрация искала, чтобы сжечь, а студенты, чтобы сохранить.

Он оглянулся на президента. Тот сквозь веселые морщинки смотрел на помощника. Приняв его взгляд за молчаливое одобрение, Михаил продолжил.

– Вы были нашим кумиром. Вы легенда! Ваши книги переписывали от руки. Их зачитывали до дыр. Чего только стоит ваш «Предапокалиптический роман». Ведь вы написали его до Войны? И все случилось именно так, как вы предсказывали. Вас цитировали, но никто не знал, как вы выглядите. Ни у кого не было вашей фотографии. Ходили слухи, что вас не существует, а ваши книги написаны группой авторов под псевдонимом Аркадия Богомолова.

– Спасибо! – после некоторой паузы произнес «стервятник». В его голосе слышались подступившие слезы. – Честно говоря, не думал, что когда-нибудь услышу эти слова. Спасибо вам, молодой человек! На пороге смерти приятно слышать, что ты кому-то пригодился.

Он глубоко выдохнул, но быстро собрался и, более мягко, чем до того, спросил.

– Вы уже бывали в Америке?

– Работал в ООН и был в составе делегации прошлой – седьмой Ассамблеи. Сейчас лечу в третий раз.

– Понятно, – задумчиво произнес Богомолов и добавил. – Какой только дурак придумал проводить Ассамблеи в конце года? На носу праздник – самое время пройтись по магазинам, купить подарки…

– Давно ходил за подарками? – насмешливо спросил его Савва Тимофеевич. – Того и гляди песенку про елочку затянешь.

Профессор пропустил его слова мимо ушей и снова обратился к Михаилу.

– Давайте вернемся к теме нашего разговора. Так почему же началась Третья мировая?

Не задумываясь ни на секунду, Михаил заговорил как по писанному.

– Летом 2024 года на Ближнем Востоке стал закручиваться очередной виток напряженности. Как уже не раз до того, в центре событий оказались спорные территории. Израиль называл эти земли своими, арабы считали их оккупированными. В ответ на постройку новой разделительной стены исламские боевики нанесли по еврейским городам ракетный удар. Израиль пустил в дело танки и авиацию. Их жертвами стали не только боевики, но и мирные жители. Вооруженные стычки следовали одна за другой и вскоре распространились на весь Ближний Восток. Конфликт перерос в войну, у которой не было фронта. Она охватила большую территорию, где на каждом метре находились святыни разных религий. Многие из них были уничтожены. Одни – намеренно, другие – случайно. Пострадала знаменитая Стена плача, и это подлило еще больше масла в огонь. В зону конфликта прибыли многочисленные миротворческие силы. Никогда на Ближнем Востоке не скапливалось столько военной техники, как в те дни. Ее количество превышало все разумные пределы. Достаточно было одной искры, чтобы началась большая Война, и 5 августа 2024 года это произошло – ядерный взрыв над Иерусалимом привел к Третьей мировой. Это знают даже первоклассники, – подвел итог Михаил.

– Что и требовалось доказать, – вздохнул Богомолов. – Если не ошибаюсь, историю двадцать первого века у вас вел уже упомянутый профессор Шкваловский?

– Аркадий, не начинай, – подал голос президент.

– Все нормально, – успокоил его опальный профессор. – Нормально. Если вы знаете, Михаил, первая и вторая мировые войны, как и все прочие начались с банальных провокаций. Нужен был повод для того, чтобы оправдать агрессию. Но настоящие причины, которые не есть повод, лежали намного глубже и были скрыты от, так называемого, простого народа. Если вы учились на дипломата, то должны уметь замечать тайные рычаги политики, и более того, вы обязаны создавать такие рычаги сами.

Он откинулся в кресле и заложил руки за голову.

– Кстати, если вам интересно, я мог бы рассказать, как развивались события дальше. Смею предположить, что этой теме в ваших учебниках было уделено не больше одного абзаца.

– Конечно, – отозвался Михаил. Ему не улыбалось слушать брюзжания профессора-неудачника, но сыграть роль поклонника непризнанного гения нужно было до конца. – Буду только рад.

– Сколько вам было лет, когда началась Война?

– Неполных четыре год.

– Четыре… Значит, в солдатиков уже играли?

– Мне больше нравилась железная дорога.

– Понятно. Тогда слушайте, – заговорил он, растягивая слова, будто рассказывал рождественскую сказку. – Как я уже говорил, нужно уметь видеть истинные причины событий. Поэтому начнем с предыстории. Маховик будущей войны раскачали задолго до памятного иерусалимского взрыва. Двадцать первый век вместо процветания принес людям разочарования и неисчислимые бедствия – войны, экономические кризисы и новые болезни. Одна волна кризиса захлестывала другую. Экономики стран обваливались. Доллар, евро, рубль, юань – всем досталось. Целые государства становились банкротами. Греция, Исландия, Португалия, Кипр – это было только начало.

Казалось, что времена неуемной жажды наживы и бездумного ничем необъяснимого стяжательства прошли, обществу потребления наступил конец. Теперь люди опомнятся, оглянутся вокруг и увидят, что жизнь – это не только материальные блага. Она гораздо богаче и прекраснее, а ее смысл нужно искать не во внешнем мире, а внутри себя.

Но люди были уже ослеплены. Они считали дни до очередной распродажи, участвовали в беспроигрышных лотереях, собирали всяческие жетоны и наклейки для якобы «бесплатных» товаров. Но боялись заглянуть в свою душу, страшились спросить себя, что им действительно нужно, как они хотят прожить свою жизнь, чтобы в ее конце оказаться в окружении любящих людей, а не среди пустых коробок из-под купленных по акции холодильников, телевизоров и микроволновых печей.

У человечества появился шанс, но оно им не воспользовалось. Средства массовой информации, реклама – все кругом твердило только одно «Покупай! Покупай! Покупай!». «У тебя еще нет этой новой машины? Возьми ее и смело езжай в свое прекрасное будущее!», «Если считаешь себя успешным, ты должен иметь наш новый компьютер. Не хватает денег? Возьми кредит! Теперь ты точно на вершине успеха», «Бренди-Кола» – с нами в три раза вкуснее!» Вирус безудержного потребления поразил страны и народы. Его губительное влияние всячески разжигалось и поддерживалось.

Люди стали ценить себя и окружающих не за человеческие качества, не за умения и поступки, а меряясь моделями телефонов, марками часов и количеством золота в любом его представлении. Помню, как некоторые «выдающиеся личности» делали себе операции, пришивая лишние пальцы для новых перстней и наращивая на уши дополнительные мочки, чтобы развесить на них еще один ряд серег. Мутанты и уроды – как их еще назвать?

Общество поделилось на подобия каст. Появилось такое понятие как «статусность». Людей объединяли не общие интересы, а количество денег на банковском счете. Прежде чем познакомиться, они выясняли, какая у собеседника кредитка – золотая, платиновая или палладиевая, и если она была хуже, то руки не подавали.

– Что такое кредитка? – подал голос, чуть было не заснувший Михаил.

Он сделал это лишь для того, чтобы показать свой напускной интерес. Профессор на секунду умолк.

– Совсем позабыл, что вы дитя послевоенной эпохи и не знаете многих простых вещей. Кредитки – такие плоские штуки, очень похожие на визитки. До Войны ими расплачивались за покупки. Иначе их называли пластиковыми картами.

– Они действительно были из золота и платины?

– Поначалу нет, но потом банки стали выпускать кредитки из драгоценных металлов. Этим они еще больше распаляли потребительские настроения в обществе, окончательно поделив его на классы. С самого детства человеку внушали – «Потребитель – это звучит гордо. Купи это или останешься за бортом жизни». Первыми словами, которые произносили дети, были «скидки», «акции», «распродажа», «кредит». Такова была всеобщая политика.

Михаилу порядком надоели бесконечные разглагольствования про катившееся под гору человечество, и он решил покончить с ними.

– Так какая связь между скидками и Войной?

Богомолов загадочно улыбнулся.

– В этом-то и есть искусство политика – сквозь внешнюю оболочку увидеть скрытое. Этому нужно учиться, но обо всем по порядку. Вы спрашиваете, какая связь между скидками и третьей мировой? Все достаточно просто.

В предвоенные годы истерия всеобщего потребления достигла таких ужасающих размеров, что раздутый ею пузырь вот-вот грозил лопнуть. Знаете ли вы, что на деньги вырученные от продажи попкорна в течение года можно было прокормить половину африканского континента? А, например, средств, потраченных на рекламу «Бренди-Колы», хватило бы для посадки ста двадцати миллионов деревьев. И представьте себе – только в одном 2020 году денег выделенных на защиту окружающей среды могло бы хватить на установку очистных сооружений на все предприятия нашей планеты дважды. Вместо этого средства пустили на создание международного экологического гимна и изобретение растворяющихся в воде втулок для туалетной бумаги. Как вам такая бухгалтерия? Вдумайтесь в это. Люди же не хотели думать. Они привыкли, что это делают за них другие. Общество требовало новых зрелищ и не забывало о хлебе.

Беда пришла, откуда не ждали. Случилось невероятное – в Америке возник дефицит попкорна. Казалось бы, что тут страшного. Посейте больше, и все будет хорошо, но американские фермеры отказались сеять кукурузу – невыгодно. Что делать? Ага, смотрите, сказали в Конгрессе, у некоторых стран есть излишки земли и на ней ничего не растет. Ах, вы не хотите сажать нашу кукурузу и отдавать ее по установленным нами ценам? В этом есть угроза для безопасности нашей страны. Поэтому мы идем к вам, конечно, в компании с парочкой авианосцев.

Потакая чревоугодию своих граждан, правительства западных стран были готовы пойти на все вплоть до вмешательства во внутренние дела других наций. По сути, начался новый передел мира, эдакий дележ. Международные законы были попраны.

И без того шаткий мир покачнулся. Разом вспомнились старые распри – в Корее, в Закавказье, в юго-восточной Азии. С небывалой жестокостью возобновились столкновения между Индией и Пакистаном. В Афганистане в который раз подняли голову террористы. Сирия и Ирак, десятилетиями погруженные в хаос войны, уже не надеялись увидеть мирного неба. В Африке тоже было жарко – и в прямом и в переносном смысле. На ее карте трудно было найти место, где бы не звучали выстрелы. Племена и народы воевали друг против друга, отстаивая каждый свою правоту, и не желая слушать доводов противника.

Неспокойно было и в Штатах. После нескольких веков молчания послышался голос коренного населения. Индейцы требовали возвращения земель их предков. Пламя восстаний и мятежей охватывало резервации. Повсюду разгорались ожесточенные бои, а вдоль скоростных магистралей появились жерди, на которых развивались свежеснятые скальпы.

Даже в спокойной и цивилизованной Европе нашлось немало причин для возникновения напряженности. С новой силой вспыхнул застарелый конфликт в Северной Ирландии. В Испании в который раз подняли голову неугомонные баски. За ними последовали каталонцы. Мир облетела не умещавшаяся в голове новость – Париж потребовал отделения от Франции. Причина проста – большинство жителей французской столицы составили выходцы из Алжира. Но больше всех удивили немцы. Бавария – вселенский центр бюргерского умиротворения – решила стать независимой. Чего тогда говорить о волнениях сербов и албанцев, румын и украинцев. Мир сошел с ума.

Грохот взрывов и выстрелов заглушал крики гибнущих людей, но еще громче звучал хруст новеньких купюр и чавканье челюстей. Специально на потребу чревоугодию публики изобрели одноразовые танкеры – попкорновые, рисовые, бобовые и прочие. Бесконечным потоком они везли еду и тут же в порту прибытия переплавлялись в новые сковороды, мясорубки и ночные горшки, предназначенные для дальнейшего поглощения, глотания и, извините, испражнения всего только что съеденного. Западное общество не останавливалось ни перед чем, лишь бы соблюсти права своих граждан на свободное пожирание хот-догов, колы и прочей дряни. Люди ели как последний раз в жизни, будто их откармливали на убой. Тратились баснословные деньги, чтобы как можно быстрее и лучше угодить всем желаниям зажравшихся налогоплательщиков.

Сейчас даже не верится, но в те времена в Берлине в новые дома вместе с водопроводом прокладывали трубы с пивом, а в Лондоне придумали специальные лифты-такси. Они могли подниматься по стенам домов и забирать клиентов прямо из квартир. Это стало особенно актуальным, когда средний вес одного англичанина перевалил за сто двадцать килограммов.

Но, конечно, впереди всех была Америка. К тому времени старые США объединились с Канадой и Мексикой и превратились в Северные Штаты Америки. Так было легче контролировать общие рынки и управлять потреблением на всей территории континента. Так вот, там дошли до того, что изобрели, так называемые материализаторы. Внешне эти устройства были похожи на микроволновые печи. Особенно популярными были модели американской фирмы «Freetime». Они умели создавать буквально любые вещи – от лапши «Бержерак» до новых туфель, от карандаша до микропроцессора. Главное было загрузить в приемный отсек необходимые компоненты и запустить программу. Для материализаторов выпускали специальные смеси, состоящие из наборов определенных химических элементов. Разные пропорции предназначались для создания разных вещей. Например, чтобы сделать авторучку в бункер аппарата насыпали металло-пластиковую смесь № 17, а чтобы получить жареную яичницу требовалась смесь № 141 с большим содержанием кальция. За людей все делали машины, а венцу эволюции позволялось только открывать рот и милостиво принимать в себя блага цивилизации.

– Разве такое возможно?

Михаил никогда не был высокого мнения о преподавателях университета, но рассказ профессора все больше увлекал его. Он сам не заметил, как весь превратился вслух и старлся не пропустить ни одного слова. Недаром в студенческой среде Богомолова называли не иначе как «современным Нострадамусом». И вот он сидит перед Михаилом, всклокоченный и разбрасывающий вокруг себя молнии.

– Я понимаю, в это трудно поверить, но все было именно так. Похожее на всеядную гусеницу общество превратилось в настоящую саранчу. Оно с ужасающей скоростью уничтожало все, что попадалось на пути. Люди уже не просили, а требовали: «Еще! Еще! Еще!» Разогнавшие машину потребления производители сами загнали себя в угол. Они не успевали удовлетворить все желания чавкающей и глотающей человекообразной массы. Знаете, до Войны были популярны конкурсы на поедание чего-либо на скорость. Вы когда-нибудь видели такое?

– В университете нам показывали старую хронику. В ней несколько человек ели пирожные. Выиграл один здоровенный парень. Ему вручили приз – большой пакет с пирожными и его стошнило на камеру.

– Согласитесь, не самое приятное зрелище. Наблюдая такие сцены, я начинаю сомневаться в том, что человек создан по образу и подобию Бога. Бог не может быть таким… дебилом. На мой взгляд, общество потребления – это низшая ступень эволюции. После него трудно превратиться даже в порядочное животное. Вы слышали что-нибудь о таком явлении как «черная пятница»?

– По-моему, да, – задумался Михаил. – Кажется, так назвали тот день, когда упали цены на нефть.

– Совершенно… неверно, – резюмировал профессор. – «Черной пятницей» называлось начало рождественских распродаж. В эти дни магазины предлагали огромные скидки, и покупатели буквально брали их штурмом. Распродажа – что может быть лучше? А впрочем, много ли нужно для стада? Эти, с позволения сказать, люди врывались в магазины, сметая с прилавков все. Они дрались за фены и тостеры, избивали друг друга за телевизоры, давили детей, сгребая с полок дешевые подгузники. Это было вселенское безумие. Люди перестали быть людьми. Они превратились в быдло. Отныне ими было легко управлять. Те, кто оказался наверху, поняли всю прелесть нового порядка, и относились к народу, как к скоту – им торговали, его меняли и дарили. Были только узкий круг элиты и серая колыхавшаяся у ее ног масса.

– Разве человек может принадлежать кому-то? На дворе двадцать первый век, а не рабовладельческий строй. Демократия…

– Демократия? – усмехнулся Богомолов. – Может, вы приведете примеры?

– Конечно. Вот хотя бы у нас – выборы президента, парламента, губернаторов.

– По-вашему, когда человека выбирают на пятый срок подряд – это демократия?

Рядом, делая вид, что спит, недовольно закряхтел президент.

– Молчу-молчу, – замахал руками Богомолов. – Больше не буду, Ваше Величество. Теперь вы, Михаил, понимаете, почему меня недолюбливают власть предержащие? – он скривился в кислой улыбке. – Но вернемся к нашим баранам. Раньше умные люди говорили «Не пищей единой жив человек». В предвоенные годы эта фраза обрела иной, извращенный смысл. Кроме пищи ненасытное человечество требовало новые автомобили, которые полагалось менять каждый год, новую бытовую технику, которая устаревала, не успев добраться до прилавков, модную одежду, которая переставала быть таковой через неделю, когда появлялась новая коллекция. Старые вещи выбрасывали на улицу, потому что в домах для нее не хватало места. Казалось бы, что тут плохого. У людей были деньги, и они тратили их на что им вздумается. Но в том-то и загвоздка, что денег не было. Все покупалось в кредит. С течением времени кредиты достигли таких размеров, что люди сами по себе стоили меньше, чем их долги.

– Но человек не товар, – снова запротестовал Михаил.

– В те времена люди были таким же товаром, как и все, что их окружало. Люди становились заложниками, рабами, а самыми крупными рабовладельцами были банки. Конечно, они не выставляли должников на прилавки и не продавали их с молотка, но, тем не менее. Спасаясь от банковского рабства, люди предпочитали отправиться в тюрьму. Количество желающих попасть за решетку превысило все разумные пределы. Спрашивается, где взять столько тюрем? Проштрафившихся должников сажали под домашний арест. Доходило до смешного – половина населения планеты сидела по домам, уставившись в «говорящий ящик», и ничем не занималось. Они не работали, и, следовательно, ничего не покупали. Но самое страшное было в том, что они не брали новых кредитов. Банки не могли терпеть такое положение дел, и под их нажимом правительства объявляли экономическую амнистию. Двери тюрем распахивались. Все начиналось заново и шло до тех пор, пока не наступал следующий кризис, еще более продолжительный и тяжелый. Было очевидно, что так не может продолжаться бесконечно. Нужно было разрубить этот узел.

– И тогда случился ядерный взрыв?

– И да, и нет. Накануне третьей мировой завязалось много подобных узлов. Это и денежные махинации, и демографические проблемы, и борьба за природные ресурсы. Для их решения требовалось время и желание, но…

Около кресла президента остановилась стюардесса.

– Савва Тимофеевич, вы просили вас предупредить.

Старик открыл глаза.

– Оно под нами?

– Скоро будет в прямой видимости.

Ложка дегтя

Президент порывисто поднялся.

– Сделай-ка мне чашечку кофе.

– Слушаюсь, Савва Тимофеевич.

Старик шагнул к кабине пилотов, но у двери обернулся.

– А вам что, особое приглашение нужно? Пойдем, Аркадий. Дам тебе еще один повод для упреков в мой адрес. И ты, Михаил, чего рот открыл – за мной!

В кабине Суперджет-7700, как и подобает президентскому борту, все было сделано с размахом. Она больше напоминала квартиру, чем кабину пилотов. Здесь стоял платяной шкаф, журнальный столик, кожаные кресла и диван. На полу лежал ковер, а на стенах висели картины. В углу в металлическом горшке стояла пальма. Судя по значкам на дверях, за ними скрывались встроенный холодильник, посудомоечная машина, аппарат для приготовления чая, кофе и муссов. Разглядывая обстановку, Михаил не удивился, если бы за одной из этих дверей увидел вход в джакузи или тренажерный зал.

Перейдя незримую черту, вошедшие оказались в царстве тумблеров и мигающих лампочек. От их разнообразия рябило в глазах. По мониторам текли реки изменчивых цифр. Как пилоты успевали следить за всем, что происходило вокруг них, оставалось загадкой. Командира корабля и второго пилота разделял широкий как обеденный стол навигационный экран. По нему, ежесекундно меняясь, ползла карта пролетавшей под ними местности. Ее пересекала прямая линия маршрута, в центре которой чернел значок их лайнера. Тут и там появлялись и исчезали непонятные символы, вспыхивали надписи.

При появлении президента пилоты поспешили встать, но Старик повелительным жестом удержал их на месте.

– Не нужно реверансов – сидите.

Президент отступил в сторону, и в лобовом стекле перед Михаилом открылась захватывающая дух картина. Самолет только что миновал горы, за которыми растеклась бескрайняя белизна уходящих вдаль торосов. Снег внизу был так ослепителен, что не будь в стекле специальных отражающих кристаллов, смотреть на него было бы больно. От широты открывшейся перспективы горизонт казался чуть закруглен, как большое яйцо, под тонкой коркой которого, как под скорлупой, скрывались холодные воды Северного Ледовитого океана.

Лобовое стекло полукругом огибало кабину, и от этого создавалось впечатление, будто стоявших в кабине людей ничто не отделяет от внешнего мира. Михаил не был сентиментальным, но ощущение собственного полета было столь сильно, что на секунду он почувствовал себя словно птица. Он парил на огромной высоте, озирая землю от края до края. Необыкновенное чувство восторга появилось в груди и поднялось к горлу, готовое вырваться наружу радостным криком «Я лечу!» Михаил сам не заметил, как поднялся на носочки и расставил руки. Вот-вот в его ушах зашумит ветер, а лицо обожжет ледяной воздух. Широко открыв глаза, он… услышал приглушенный смех. На плечо легла тяжелая ладонь президента.

– Что, затянуло? – спросил он.

Приходя в себя, Михаил сконфуженно огляделся по сторонам. Как он мог так опростоволоситься? Все смотрят на него.

– Первый раз в кабине?

– Да. Мне показалось…

– Да ты не тушуйся, – ободрил его Старик. – Не ты первый, не ты последний. Всем в первый раз что-нибудь да кажется. Сами не свои становятся, но, – Савва Тимофеевич многозначительно поднял указательный палец. – И не всех сюда пускают. Наш генерал в свое время чуть головой вперед не выпрыгнул – такая на него прыгучесть напала, а министр финансов – тот просто в обморок свалился. Потом рассказывал, что «от переизбытка чувств». А вот я, кхе-кхе, стыдно вспомнить, хотел до облака дотянуться. Помнишь, Сан Саныч? Чуть стекло не выдавил.

– Как такое забыть, – радостно подтвердил командир корабля. – Мы как раз через грозу шли.

Президент потрепал Михаила по плечу.

– Так что все в порядке.

Он повернулся и, загородив половину окна, вгляделся в проплывавший под ними пейзаж.

– Показывайте, где эта штука.

– Прямо по курсу, Савва Тимофеевич. Во-он там.

Вместе с остальными Михаил посмотрел туда, куда показывал пилот, но кроме однообразного сияния снега ничего не увидел. Он так напряженно всматривался, что заболели глаза. Потерев их, Михаил снова вгляделся в бесконечное белое пространство. Некоторое время он видел только розовые круги… И вдруг, что это? На белом полотне появилась темная точка. С высоты пятнадцати тысяч метров она казалась не более спичечной головки, но спустя время и, миновав стадию кляксы, пятно превратилось в большую продолговатую тарелку. Прошло несколько минут, и на глазах собравшихся пятно заняло всю землю, поглотив ее до горизонта. Далеко справа, там, где чернота терялась в сизой дымке, к небу поднимались столбы дыма. Кто-то закашлялся. Михаилу тоже показалось, что пахнет горелым, но этого не могло быть – пожары чадили далеко в стороне.

В кабине воцарилась гробовая тишина. У Михаила мелькнула показавшаяся спасительной мысль: «Может, под нами наступила ночь?», но обмануть себя не удалось – было начало дня, светило солнце и небосвод отливал бирюзово-синим. Все было как раньше, кроме… этой черной земли, на которую боялись смотреть и от которой не могли оторвать глаз.

Догадки, одна страшнее другой, сменялись в голове Михаила: «Что значит эта чернота? Неужели с тех пор, как мы покинули Новосибирск, в мире случилось что-то непоправимое? Может кто-то, пользуясь перемирием, решил применить невиданное до сих пор оружие? Суждено ли нам когда-нибудь вернуться на землю или мы будем вечно летать над этим черным миром, пока не закончится топливо и воздух? Что случилось и почему так спокоен президент?»

– Савва Тимофеевич, вам как обычно черный? – раздался голос стюардессы.

В этот момент ее слова прозвучали почти кощунственно. Михаил передернул плечами и обернулся. Не успел он этого сделать, как послышались вскрик и звук упавшей чашки. Сзади, прижавшись спиной к двери, стояла испуганная бортпроводница. Подобно тому, что происходило под крылом самолета, у ее ног расползалась черная кофейная лужа.

– Что это? – вырвалось у женщины.

Ей ответил Богомолов.

– Нефть.

– Нефть? Откуда? – уставился на него Михаил. – Что она тут?…

В их подобие разговора вмешался президент.

– Месторождение Заразломное, – пояснил он. – Месяц назад произошла авария. Скважина дала течь, а потом… Короче, напор был такой силы, что буровую разорвало на части. Судя по снимкам со спутника, фонтан поднимался на полкилометра. Слава богу, никто не пострадал. Скважину замуровали и теперь нужно немного прибраться.

– «Немного»? – передразнил его Богомолов. – Нефть чуть не дошла до Новой Земли. Понадобится несколько лет…

– Не бухти под руку! – оборвал его Старик.

Выставив вперед тяжелый подбородок, он вгляделся в черные льды.

– Смотри туда. Видишь что-нибудь?

Все снова вытянули шеи. К всеобщей радости внизу снова показался белый лед. Это был край нефтяного пятна. Там, где пролегала черно-белая граница, виднелась маленькая красная точка.

– «Ямал», – с гордостью произнес президент. – Еще жив старина. Скоро седьмой десяток стукнет, а он все трудится. Крепко раньше делали, не то, что сейчас – буровую толком поставить не могут. Теперь от «Ямала» да еще от «Правды» зависит, когда мы победим эту черную чуму.

– Что же они смогут сделать? – скептически поинтересовался Богомолов. – Нефть разлилась на сотни километров да еще замерзла. Это же сколько сил и времени понадобится.

Савва Тимофеевич с победным видом повернулся к старому приятелю.

– А ты думал, я зря своих ученых кормлю? На мой день рождения они преподнесли мне один очень интересный подарок – порошок. Не простой, а почти золотой – столько денег на него потратили. Этот порошок способен превращать нефть в мыльную пену. Первую партию чудо-средства вчера сбросили на ледоколы. Правда, он еще не прошел испытания, но сейчас не до них. Нужно скорее убрать эту кляксу.

Заметив на себе ошарашенные взгляды, президент продолжал.

– Согласен, дело не шуточное, но это не все. Секрет в том, что порошок вызывает цепную реакцию. Попав на нефть, он начинает «кипеть» и разбрасывать брызги. Те разлетаются и тоже вступают в реакцию. И так до тех пор, пока вместо черной жижи не останется безобидная пена. Завтра с утра начнут зачистку, и думаю, что к нашему возвращению все будет в порядке.

– Настолько ли она безобидна?…, – начал Богомолов, но осекся под взглядом Старика.

Вместо ответа Савва Тимофеевич схватил своих спутников в охапку и вытолкнул из кабины.

– Посмотрели и хватит.

Затем, отгородившись широкой спиной от Михаила, проскрежетал.

– Ты, Аркадий, мне хоть и друг, но на моем пути лучше не вставай. Помнишь, с каким условием я взял тебя в полет? Вот то-то! Мне самому эта авария вот уже где, – он приставил ребро ладони к горлу. – Американцы всю плешь проели. Одних нот протеста больше сотни прислали: «Прекратите, мол, загрязнение Арктики. Животный мир страдает». А где они видели этот животный мир – на картинках, что ли? Да и сказать по правде, не об экологии они пекутся, а о том, как бы нам больше палок в колеса вставить. А тут еще ты со своими поучениями. Прошу тебя, не гневи душу!

Профессор ответил в тон президенту.

– Савва Тимофеевич, ты знаешь, что я всегда с тобой, но в одном не поддержу тебя никогда. Ты знаешь, о чем я, – и он порывисто отошел.

Старик поманил к себе Михаила.

– Иди к нашему гению, – сказал он вполголоса. – Он, конечно, человек вольнодумный, но в уме ему не откажешь. Учись у него, учись у меня. Учись, Миша, пока мы живы. Когда нас не станет, будет поздно.

Подтолкнув Михаила, президент вернулся к своему креслу, где его дожидался краснолицый генерал и заново сваренный кофе.

Озон, чипы, деревопровод

Богомолов сидел нахохлившись – локти уперты в колени, шея вытянута вперед, глаза уставились в одну точку. Сейчас он снова стал похож на большую рассерженную птицу. В его напряженной позе, в выражении лица читалось едва сдерживаемое негодование.

Михаил присел рядом. Теперь ему самому не терпелось продолжить беседу, но он не знал, как начать. Вид профессора говорил о том, что его лучше беспокоить.

Однако, все произошло само собой. Очнувшись от тяжелых мыслей, Богомолов заговорил быстро, без остановки, будто боялся, что не успеет.

– Вот! О чем я говорил? Я давно предрекал, что все беды человечества происходят от его самонадеянности. Разлили нефть – не беда, насыплем порошка, и все будет отлично. Вырубили леса – не страшно, посадим новые. Вымерли дикие животные – ерунда, выведем новых из стволовых клеток. А что в итоге получилось? Земля стала мертвой безжизненной пустыней. Человек наказал себя сам. Из повелителя природы он превратился в гонимое существо, став заложником своих изобретений, так называемого прогресса, новых технологий и прочих выдумок. Он перестал быть хозяином земли. Когда-то, в доисторическую эпоху люди укрывались от стихии в пещере. Скажите, что-нибудь изменилось за тысячи лет? Несомненно, ответите вы, теперь мы поступаем более «прогрессивно» – собираемся в мегаполисах, отгородившись от разгневанной природы защитными куполами и воздушными ловушками. Да, что далеко ходить, когда вы последний раз были «на природе»?

– В прошлом году. На президентском выезде.

Профессор покачал головой.

– В годы моей молодости не нужно было становиться персоной особо приближенной к президенту, чтобы пойти в лес по грибы, собрать ягод или посидеть с удочкой на берегу реки. Мы ездили, куда хотели, гуляли, где и когда хотели. Надеюсь, вы знаете, что такое рыбалка?

– Да, нам рассказывали в школе. Это выуживание из воды вымерших рыб.

Богомолов прикрыл ладонью страдальчески исказившееся лицо.

– Боже, боже, а ведь прошло всего двадцать лет. И вот уже рыбалка превратилась в «выуживание рыб». Почему же, позвольте вас спросить, эти рыбы вымершие? Тогда они были очень даже живыми. И бьюсь об заклад, у вас вряд ли бы получилось поймать хотя бы одну из них. Нынешняя молодежь не умеет делать даже самых элементарных вещей. Приходится признавать, что в этом виновато наше поколение. Ведь это мы украли у вас детство.

– А что значит выражение «бьюсь об заклад»?

– Боюсь что, объясняя это, мы далеко уйдем от нити нашего разговора. Надеюсь, что такое нить разговора, вы знаете?

Михаил неуверенно мотнул головой.

– Я тут много рассказывал о человечестве и о совершенных им ошибках, – продолжил профессор. – Но давайте поговорим о том, во что любят играть мальчишки всего мира – о войнушке. Вы уже упоминали о ядерном взрыве над Иерусалимом. Хотите узнать о нем правду? Настоящую, а не ту голливудскую истерию, которую показали по всему миру?

– Конечно!

– Ну так, слушайте. В результате иерусалимского пшика, по-другому его не назовешь, пострадала всего одна собака. И то только потому, что не успела увернуться от заснувшего кинооператора. Видимо сюжет, который собирались снимать, оказался очень занимательным, вот он и заснул. А что показало телевидение? Яркая вспышка, стертые с лица земли города, обезумевшие толпы беженцев. Только вот у меня вопрос – откуда все эти телекомпании знали о взрыве? Им что, разослали приглашения? Как они могли знать заранее, успели выбрать место и лучший ракурс? Представляю себе – ряд кинокамер, перед ними встает главный режиссер и дает отмашку – «Мотор! Взрыв!»

Конечно, местность вокруг предполагаемого «взрыва» оцепили. Ведь там опасно – радиация! Но, скажите мне, почему его эпицентр несколько раз менял свое расположение и, в конце концов, вообще исчез? Международные эксперты долго не могли выяснить, где находилось настоящее место событий, а ведь Израиль и тем более Иерусалим не так уж велики, чтобы не обнаружить огромную воронку и радиационный след. Прочесали весь город и окрестности, но счетчики Гейгера молчали как немые. Более того – нигде не обнаружили ни покосившихся домов, ни даже сломанного забора. Выходит, что поводом к войне послужило обычное кино. С картонными декорациями, фальшивыми домами и нарисованным небом.

Много позже я слышал анекдот про то, что всю энергию иерусалимского взрыва евреи использовали для своих нужд – на отопление, на свет и прочее. Дескать, поэтому от него не осталось и следа. А потом израильтяне еще оказались недовольны – взрыв, мол, был слишком слабым, не хватило надолго.

– Но если то, о чем пишут в учебниках – неправда, то почему случилась Война? Из-за чего погибли миллионы людей?

Профессор вздохнул.

– Деньги. Деньги – главная и единственная причина всех войн, которые когда-либо случались на земле. Все происходило и происходит из-за них и ради них. Когда-то деньги изобрели, чтобы народы могли мирно сосуществовать, обмениваться товарами, оценивать свой и чужой труд. Появление денег дало сильный толчок развитию человеческой цивилизации, но в наши дни они стали причиной раздора. Что такое война? Это вооруженная борьба за ресурсы и новые рынки сбыта. Причину любой самой малой заварухи нужно искать в экономике, которой наплевать на нужды и чаяния людей. Экономика – это цифры. Для нее люди – это всего лишь количество голов или ртов, кому как удобнее.

Общество, развращенное в поглощении всего и вся, уже не могло остановиться. Оно требовало еще и еще. Человечество буквально пожирало саму землю – выжимало из нее последние капли нефти, забирало последнюю горсть угля, срывало недозрелые колосья, а получив вожделенную вещь, отправляло ее на свалку. «Это не модно!», «Этим уже никого не удивишь!», «Нет ли у вас чего-нибудь новенького?»

Это стало нормой, и на этом делали огромные состояния. В мире самые большие деньги зарабатывает тот, кто знает слабости людей. Спроси у нашего президента. Уже тогда он был очень богат. Конечно, не так как сейчас, но все же. Он входил в десятку богатейший людей России и с каждым годом продвигался на одну-две строчки вверх, пока не стал во главе списка.

– Говорят, Савва Тимофеевич разбогател на экспорте леса. Это правда?

– Отчасти. Легче и быстрее заработать на том, что досталось человеку даром – нефть, газ, вода, лес. Мы пользуемся тем, что лежит у нас под ногами. Россия всегда была богатой страной, и я не берусь сказать – хорошо это или плохо. Савве… Савве Тимофеевичу нужно отдать должное. Он шел не проторенным путем, а искал новые. Вел себя не так, как другие, которые откровенно заявляли: «После нас хоть потоп». Он думал о будущем. Не просто выкачивал из земли нефть или гнал за рубеж бревна – нет. Он был добытчиком нового типа, всячески развивал науку и изобретательство. Это он организовал в Новосибирске первый в послевоенной стране наукоград, завез туда ученых. Да, именно завез. Обеспечил их всем необходимым. С его подачи был создан первый в мире деревопровод. Сейчас кажется, что в этом нет ничего особенного, а тогда это был настоящий прорыв, технологическая революция. Никто до Саввы даже думать не смел, что деревья можно перекачивать по трубам. Его ученые сделали немало открытий. Самые известные из них – производство озона и изобретение защитных куполов, без которых сейчас немыслимо существование жизни на земле. Неизвестно чем бы все закончилось, не соверши наши ученые этого поистине исторического открытия. Да вы и сами должны помнить, что лет десять назад на улицу нельзя было выйти без защитного костюма. Как мы пережили эти годы – ума не приложу.

Михаил согласно кивнул. Пожалуй, он знал лучше самого профессора, как и кто изобрел промышленный озон. Михаил гордился тем, что лично был знаком с этими людьми. Дмитрий Замятин, Виталий Филючкин и Григорий Казин – они учились на соседнем эколого-технологическом факультете на три курса старше него. Днями и ночами пропадая в лаборатории, тогда еще никому не известные студенты, они что-то смешивали, взбалтывали и разливали по пробиркам. Их тетради были исписаны многоэтажными формулами, а в разговорах часто проскакивали непонятные и, как казалось посторонним, неприличные слова. А что можно было подумать, услышав такое?

– Эта конвергенция совсем не то, что нам нужно. Обычная флуктуация была бы намного предпочтительнее. И волатильность потоков нужно снизить хотя бы на сотые процентов. Если я не прав, то аргументируйте свою точку зрения, – говорил высокий со всклокоченной шевелюрой Виталик Филючкин.

– Я полностью с тобой согласен! – быстро и съедая половину слов, тараторил Гриша Казин. – С одной-единственной поправкой. Диссоциация молекулярного кислорода на атомы возможна только под воздействием ультрафиолетового излучения и при соответствующем давлении, отличном от того, которое присутствует у поверхности Земли.

– А я против такой постановки вопроса! – горячился похожий на вопросительный знак Дима Замятин. – Фотолиз кислорода происходит только при определенной длине волны. Что бы вы здесь не говорили, а главное – это наличие ультрафиолета, а не давление.

– Так его-то как раз навалом – хоть лопатой греби.

– Грести, конечно, можно, но длину волны лопатой не исправишь…

Не раз и не два будущих первооткрывателей прогоняли из лаборатории и наказывали за «чрезмерное пользование электричеством», которое тогда выходило в копеечку. Одно время друзья-экспериментаторы ютились в гараже отца Виталика.

Михаил помнил тот день, когда пожарная команда, разметая и разбрасывая на своем пути картонные лачуги новосибирской бедноты, пробралась к месту пожара – бывшему гаражу – и вонзила в него мощные струи воды. На горе-ученых наложили огромный штраф за «порчу кислорода», который был поглощен огнем, и «растрату воды», которую пожарные вылили на их многострадальную лабораторию. Казалось, что их научные карьеры были навечно загублены, а репутации «подмочены», но произошло чудо. Изобретенный ими состав, вступив в реакцию с водой из пожарных гидрантов, превратился в озон – первый озон, полученный искусственным способом. Доживи до того времени Нобелевская премия, друзья-изобретатели непременно получили бы ее.

Так пожар обернулся новым открытием, а в дело, как водится, не преминула вмешаться администрация президента. Чиновники простили студентам штраф, но взамен присвоили право распоряжаться их изобретением. На следующий год лицензия на производство озона была продана в двадцать пять стран, а Россия превратилась в эксклюзивного озонового поставщика, что фактически означало монополию на жизнь.

Цена на лицензию была заоблачной, и зарубежные партнеры не раз обвиняли Сибирский Кремль в злоупотреблении. Новосибирск десятками получал требования снизить цену, но что было делать – в послевоенном мире, как и в мире довоенном, политика была тесно переплетена с экономикой. Цену снижали, но только «для своих», в каждом случае применяя «индивидуальный подход». Если Северные Штаты Америки платили два миллиона долларов за лицензию на один город, то соседка Монголия получала право производить озон без каких-либо ограничений, отдав за лицензию тысячу монгольских лошадок, которые были столь неприхотливы, что хорошо себя чувствовали на скудном подножном корме, на разреженном воздухе и плевать хотели на недостаток озона…

– Что с вами? Вам нехорошо? – голос профессора звучал как сквозь вату.

Согнувшись вдвое, Михаил держался за виски. В его лице не было ни кровинки.

– Голова…, – простонал он сквозь стиснутые зубы. – Очень болит…

Профессор отстранил его руки и слегка надавил у основания шеи. Стало легче. Маска страдания на лице Михаила уступила место слабой улыбке.

– Спасибо! Так лучше.

– Часто с вами такое?

– Временами случается. Все из-за чипа.

– Вы имеете в виду хэдер-чип?

– Да, – Михаил отер со лба капельки пота. – Это бывает каждый раз в середине полета. Начинает ныть затылок, а потом голова будто раскалывается. Не знаю, почему. Обычно чип ведет себя спокойно. Иногда реагирует на рамки металлоискателей, еще бывает в лифтах.

– Очень интересно. Скажите, а когда вам его имплантировали?

– Во время первого государственного осмотра – в два года.

– Так-так. Два года, – Богомолов подсчитывал в уме. – Это значит в 2022-ом. Да, в те времена чипизация всея Руси шла полным ходом. Насколько я помню, процесс был достаточно налажен и отработан. Должно быть, ваши боли – это следствие не технического брака, а вашего юного возраста, в котором вам вшили имплант. Чипы хорошо приживаются у людей взрослых, но не годятся для растущего организма.

– То же самое говорит мой врач. Он выписал мне лекарство, но оно лишь на время снимает боль. Я спрашивал его о переимплантировании, но он ответил, что повторная операция невозможна. До сих пор все подобные попытки не оканчивались ничем хорошим – за годы чип врастает в черепную кость и с ним уже ничего не поделать. К тому же микросхема превращается в центр сплетения нервных окончаний и капилляров. Вмешательство в этот узел очень опасно. Не говоря уже о том, что операция проходит рядом с головным мозгом.

– Я вижу, вы в этом хорошо разбираетесь.

– Станешь тут разбираться, когда несколько раз в году штопором завинчиваешься от боли. Я много читал об этом и знаю, что первые чипы вживляли в руку, куда-то сюда – в ладонь. Не понимаю, почему от этого отказались. Ведь это безопаснее, чем вживлять чип в голову. Я интересовался у знающих людей, но никто из них не дал мне внятного ответа.

– Я знаю ответ на ваш вопрос, и он очень прост. Действительно, поначалу чипы вшивали в тыльную сторону ладони. Однако при этом не учли одного. Бывало такое, что после аварии или другого несчастного случая человек терял кисть или руку целиком. То есть человек жил, а его чип оставался в отрезанной конечности. И это было равносильно смерти. В чипе была записана вся его жизнь – имя, дата рождения, национальность, родственники, номер телефона, банковский счет, пенсионное удостоверение и многое другое. Человек мог поменять пол, сделать пластическую операцию, что угодно, но только не переделать чип. Все потому что чипы программировались на генетическом уровне. Оказываясь в отрезанной руке, они «умирали» вместе с ней, а люди без чипа попросту вычеркивались из рядов общества. Их словно не существовало. На них не реагировала ни одна автоматическая дверь, их не брали на работу, они не могли расплатиться в магазинах, ездить в общественном транспорте, получать пенсию – зачем мертвецам деньги? «Нет чипа – нет человека», – таков был лозунг нашей бюрократии.

Но проблема была, и ее нужно было решать. Самым разумным и практичным показалось вживление чипов в голову. Тут чиновники рассудили логично – если человеку оторвет голову, он вряд ли останется живым. Еще никому не удавалось существовать без головы. Поэтому чипы стали имплантировать в череп, а точнее в затылочную кость. Кстати, как вы к этому относитесь?

– К чему, к затылочной кости?

– Нет, конечно. Как вы относитесь к универсальным чипам? К этому вмешательству в физиологию образа и подобия Творца на земле.

– Ну…, я думаю, что это очень удобно. Я слышал, что раньше нужно было носить кучу документов – паспорт, права, какие-то удостоверения, а еще деньги, телефон и прочую мелочь, которые можно было потерять или их могли украсть. Теперь у людей свободные руки и им не страшны воры. На этот счет мне понравилась одна фраза из «Правительственного вестника» – «Все в твоей голове».

Михаил даже просиял от удовольствия. Таким исчерпывающими и неопровержимыми показались ему собственные аргументы.

– Наивная молодость, – с грустью произнес Богомолов. – Чему вы радуетесь? Ничего другого и не могла сказать официальная пропаганда. Ведь как-то нужно было заставить людей лечь под нож хирурга. Вас «прошили» в два года. Кто-нибудь спрашивал, хотите вы этого или нет? И вы еще говорите о демократии. Безусловно, введение чипов было разумно и важно. Не знаю, известно вам или нет, но в преддверии Войны многие страны предприняли в отношении своих будущих противников «валютные провокации».

– Да, нам что-то об этом говорили.

– Валютная провокация – такой запрещенный прием. Одно государство выпускает партию фальшивых денег, естественно той страны, против которой провокация направлена. Подделки пускаются в оборот, деньги обесцениваются, и экономика противника летит в тартарары. Накануне Войны это стало наиболее излюбленным приемом многих стран в борьбе за свои интересы. Вскоре деньги обесценились настолько, что ими обклеивали стены и использовали как закладки для книг. Требовалось создать противоядие, которое в будущем могло бы избавить от подобных махинаций, а именно полностью исключить наличные деньги. Кто-то высказал давно витавшую в воздухе идею о вживляемых чипах. Впервые их опробовали в Северных Штатах Америки. Там «чипизация» началась в 2018 году. Примеру Америки последовала Европа, Австралия, юго-восток Азии. В России первые чипы вживили в 2020-ом, в год вашего рождения. Сначала делали добровольно, потом – принудительно. На раздумье давалось два года. Кто не желал имплантировать микросхемы, автоматически становился изгоем.

– Но это действительно очень удобно, – воскликнул Михаил. – Почему люди были против?

– Учитесь думать! – воскликнул Богомолов. – Разве вы сами не видите?

Михаил не видел.

– Тогда мотайте на ус. Слышали вы когда-нибудь о свободе перемещения, свободе выбора и свободе слова? Да? Так вот, как только людям вшивали эти кремниевые штуки, они теряли перечисленные мною права и свободы. Ведь, тот, у кого есть доступ к твоему сигналу, в любой момент знает, где ты, с кем, и куда движешься. То, что банки контролируют наши кошельки, давно ни для кого не секрет. Отныне они могли следить еще и за каждым нашим шагом. Мы становились беззащитными как младенцы. Стоит им заблокировать чип и перед вами не откроется ни одна дверь – ведь двери считывают сигнал чипа, вы не сможете купить еды – ведь на вашем счету нет денег, не сделаете ни одного звонка – ваш номер отключен. И что хуже всего, такое может случиться не только с преступниками, против которых такие меры вполне оправданы, но и с обычными законопослушными гражданами. Вспомните хотя бы тот случай, когда обычный вирус в сети «Гротеск-Банка» на три дня поставил на грань выживания сто тысяч его клиентов.

– Это был технический сбой. Никто не пострадал…

– Все! – запальчиво выкрикнул профессор. – Пострадали мы все, потому что разрешили сделать это с нами. Я сейчас говорю факты, которые давно ни у кого не вызывают сомнения – наши СМСки и телефонные разговоры прослушиваются. То, что они приходят прямо вам в голову, ничего не меняет. Всевидящее око наблюдает за каждым из нас. Откуда вам знать, может быть, эти чипы прослушивают ваши мысли или кто-то через них управляет вашими действиями. Мы добровольно превратили собственное тело в нашего врага. Разве это можно назвать свободой? Разве это демократия?

Профессор возмущенно уставился на Михаила, который не мог прийти в себя от услышанного.

– Неужели это правда?

– У меня нет конкретных примеров, но я допускаю, что это возможно. То, что несколько лет назад казалось неосуществимой фантазией, в наши дни становится обыденной реальностью. Во времена моей молодости появились первые сотовые телефоны, такие большие, что их носили в чемоданах. За мою жизнь компьютеры из огромных двухкомнатных монстров сжались до размера ладони, а потом смогли уместиться на кончике ногтя. Знаете, когда я кому-нибудь звоню, я до сих пор по привычке прикладываю к уху ладонь. А что теперь? Мне вживили чип, и теперь не нужно даже открывать рот. Сигнал считывается прямо из мозга. Путь в мою голову открыт, и я боюсь, что мои собственные мысли могут повернуться против меня, а у меня таких мыслей, поверьте, очень много. Я знаю, я вижу, что не умру собственной смертью. Мне суждено погибнуть в какой-нибудь автокатастрофе или закончить свои дни в психиатрической больнице. Рано или поздно акулы большой политики доберутся до меня.

Третья мировая «Войнушка»

Профессор отвернулся к иллюминатору, где бесконечные торосы уступили место нагромождениям серо-голубого льда. Это была Гренландия – верный признак того, что они покинули Северный Ледовитый океан и скоро вылетят на просторы Атлантики. Еще три-четыре часа и на горизонте появятся небоскребы Нью-Йорка. Михаил понял, что времени осталось мало, и подступил к профессору с давно мучившим его вопросом.

– Профессор, вы так и не рассказали, что произошло после Иерусалима?

Богомолов поглядел на него, словно очнулся ото сна.

– Вы разве еще не устали от моего брюзжания?

– Конечно, нет. Наоборот, я боюсь, что не успею спросить вас обо всем, что хотел.

– Вы очень благодарный слушатель. Извольте, я расскажу. Как в любой драке, в войне всегда есть тот, кто стоит в стороне и наблюдает, как два дурака отвешивают друг другу тумаки. Классика жанра – ждешь пока эти двое выдохнутся, потом выступаешь в роли миротворца и собираешь все сливки. Точно так поступило дражайшее мировое сообщество. Оно кинулось разнимать евреев и мусульман, но только на словах. К берегам Ближнего Востока нагнали столько военных кораблей, что рыбы в море было меньше. Но какой от них был толк? Они стояли на рейде и через прицелы орудийной оптики наблюдали, как на берегу гибнут мирные люди, как танки равняют с землей глиняные хижины, как в обоих направлениях летят снаряды и ракеты. День за днем к кораблям плыли лодки с умолявшими спасти их людьми, но кому они были нужны. Палубы были пусты, вниз не опустилось ни одного трапа, ни одной веревочной лестницы. Переполненные лодки опрокидывались, люди тонули, а от берега плыли все новые и новые.

Да, помощь пришла, но не для того, чтобы помогать. Одни прибыли, чтобы эвакуировать свои дипломатические миссии, другие просто – поглазеть. На официальном языке это называется «мониторить ситуацию». Кого здесь только не было. В море было не протолкнуться от французов, англичан, итальянцев, канадцев, австралийцев и египтян. Невесть откуда заявились шведы. Как же – великая морская держава Швеция не могла упустить такой случай и показать миру, что у нее еще завалялась парочка крейсеров, способных держаться на плаву. Турция – та вообще прибыла всем флотом – благо, что плыть недалеко. В мире и без того творилось настоящее безумие, а тут еще такое огромное сборище «миролюбивых» военных флотов. Достаточно было одной искры, чтобы вспыхнуло пламя, и эта искра появилась. Всем известно, что ничто в мире не может произойти без участия Америки. Конечно, куда без нее – в самый разгар заварухи посреди этого скопления ротозеев всплыла американская подлодка. Янки любят быть в центре событий. Знаете, эдакие шоумены. А тут такое представление и без них. Только в этот раз их подвела любимая технология «стелс».

– Их заметили раньше, чем они ожидали?

– Наоборот, их увидели в самый последний момент, когда они отвинтили крышку люка и вылезли подышать свежим воздухом. Их появление было похоже на то, будто сзади подошел кто-то большой и над самым ухом выкрикнул «Бу!»

– И что случилось?

– То, что случается с людьми, которых застали врасплох. Они сначала пугаются, а потом разворачиваются и бьют в морду. Что может произойти, когда такой шутник появляется в эпицентре событий, где ситуация и без того накалена до предела, нервы напряжены, антенны гудят от срочных сообщений, а орудия готовятся дать залп? Одна искра и «Ба-бах!» Как только янки появились над водой их мгновенно взяли на прицел. Но американцы – короли мира. Вместо того, чтобы поднять флаг и представиться по полной форме морского устава, они полезли купаться. Только представьте себе – неопознанная подводная лодка в самой гуще нескольких иностранных флотов. Кто выстрелил в них первым, так и не разобрались, а потом и некогда было разбираться. Такая катавасия началась. Надевая на ходу штаны, американцы посыпались обратно в люк и погрузились. Вроде бы они получили две пробоины – небольшие, но в самый нос – туда, где находились их ракетные установки. Уже из подводного положения был произведен пуск. Две «стрелы» ушли в небо.

– В кого они стреляли?

– На послевоенном Трибунале американцы объясняли это попыткой предотвратить детонацию ракет внутри лодки, но это было уже не важно – пуск был зафиксирован. Ракеты взлетели из самой горячей точки планеты, из самой гущи противостояния, и кто их запустил, решать было некогда. В российский Генштаб и в Штаб американского командования полетели донесения. В войска отдавались приказы. У обеих сторон было всего несколько минут, чтобы понять, что происходит. На двадцатой минуте полета ракеты самоуничтожились, но было поздно, слишком поздно, для того чтобы предотвратить катастрофу. Маховик войны провернулся, а точка невозврата была пройдена. Многотонные бронированные люки шахт отстреливались и из них вылетали огнедышащие колоссы с ядерными боеголовками. Война уже шла, и теперь никто в мире не смог бы ее остановить.

Ракеты с обоих полушарий поднялись почти одновременно. Пока они летели, на дистанцию залпа выходили самолеты дальней авиации и подводные лодки. Взрывы создали в атмосфере такое возмущение, что некоторое время у Земли было несколько магнитных полюсов. К тому же мощность первых взрывов сдвинула ось планеты. Я помню то ощущение. В животе появилось чувство, будто едешь на американских горках и после головокружительного спуска уходишь в петлю.

Как это ни странно звучит, но сдвиг земной оси спас человечество. Расчеты траекторий, баллистические кривые и прочая ерунда оказались никчемными. Благодаря непредвиденному сдвигу Земли вторая волна ракет не достигла своей цели, и это сохранило многие жизни, которым предназначалась своя порция урана и плутония. Часть ракет упала в океан, но «поведение» других оказалось совершенно необъяснимым. По какой-то неведомой причине они изменили свое направление, и повернули кто на север, а кто – на юг. В результате почти два десятка боеголовок – американских и наших взорвались в Антарктиде.

– Про это я знаю. Девятнадцать зарядов общей мощностью пятьсот семьдесят мегатонн в тротиловом эквиваленте. Их взрывы растопили ледники, вода которых мгновенно испарилась в атмосферу. Говорят, грозовые облака в те годы были такими большими, что не умещались в небе и стелились по земле.

– Было и такое, но это могли видеть только те, кто в следующую минуту умирал от лучевой болезни. Взрывы над Антарктидой были ударом ниже пояса. Мирное южное полушарие всегда оставалось в стороне от наших разборок с американцами, европейцами, японцами и прочими. Никто из живших по ту сторону экватора не думал, что ядерное безумие ворвется в их жизнь, но этот день настал. Как круги от брошенного в воду камня, невиданное цунами понеслось от берегов Южного континента на север. На его фоне легендарный всемирный потоп был детской забавой. Рокочущий вал воды вздымался на высоту шестидесятиэтажного здания.

Через полчаса он обрушился на Новую Зеландию. Цветущая страна в один миг погрузилась в водяной водоворот. Удары волн разбудили неспокойные новозеландские вулканы. В воздух поднялись клубы дыма, оповещая о надвигавшейся катастрофе.

Всего через две минуты гигантская волна обрушилась на Австралию. Знаменитая Сиднейская опера перестала существовать, оставшись лишь в воспоминаниях выживших и на старых фотографиях. Миллионный мегаполис исчез, не успев понять, что случилось.

Подобная судьба выпала его собрату по несчастью – южноафриканскому Кейптауну. Да, что там говорить, даже Столовая гора, у подножия которой стоял этот город, раскололась и обрушилась в море. Океанские валы, как чудовищные жернова, прокатились вглубь африканского континента, уничтожая на своем пути все – от ветхих лачуг до небоскребов. Не было такого места, где можно было бы укрыться. После того как вода ушла, десятки километров пустыни были усыпаны яхтами, рыболовецкими судами, покореженными автомобилями и мертвой рыбой. Та же участь постигла Сан-Паулу, Рио-де-Жанейро и многие другие прибрежные города.

Спустя полчаса после антарктической катастрофы перестали существовать Сейшелы и Маврикий. Каменные статуи острова Пасхи разлетелись по бурному морю словно кегли. Не заметив гибель райских Мальдив, волна обрушилась на Шри-Ланку и Индию. Каким-то чудом жители этих стран были извещены о приближавшейся опасности. Началась эвакуация, которая скоро превратилась в панику. Мировые телеканалы передавали кадры гибели многомиллионного Бомбея – падающие как кости домино небоскребы, бурлящая по проспектам пенная смерть и люди… множество людей, хватающихся за все, что держится на плаву. Их проносило мимо окон домов, из-за стекол которых на них, как из аквариумов смотрели другие люди, которые еще не догадывались, что произошло.

Когда цунами достигло берегов Северной Америки, его сила несколько уменьшилась, но опасность, исходящая от гигантских волн, все еще была велика. Для защиты Нью-Йорка и других приморских городов правительство США вновь использовало ядерное оружие. Встречная волна нейтрализовала удар стихии. Атлантическое побережье было спасено, чего не скажешь о западном – тихоокеанском. Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Сиэтл, Ванкувер – если там кто-то выжил, то их было немного, и вскоре они должны были позавидовать умершим.

Что в это время происходило в России? Само собой разумеется, что основной ракетный удар был направлен на Москву. Там находились президент, правительство, генштаб, и поэтому наша столица была защищена лучше всего. Точнее, она одна и была защищена. Нужно отметить, что ПВОшники сработали на совесть. Ни одна боеголовка не приблизилась к Москве ближе тысячи километров.

– Но ведь от старой столицы ничего не осталось. Как такое могло произойти?

– Не торопитесь – всему свое время. Увидев, что Москва недосягаема, американцы пошли на хитрость – пустили в ход секретное оружие, хотя до тех пор с пеной у рта доказывали, что такового у них нет.

– А что это за оружие?

Богомолов посмотрел на Михаила.

– Вы когда-нибудь слышали о климатическом оружии?

– Читал в фантастическом романе. У нас в университете была большая библиотека.

– Если бы это было фантастикой, мы бы сейчас не считали, сколько стоит куб воздуха, а гуляли бы в лесах Подмосковья и собирали грибы. Может быть, вам и про Чернобыль ничего не известно?

– Про Чернобыльскую аварию я писал реферат. Про нее я знаю все.

– Интересно послушать. Расскажите. Только самую суть.

– Если коротко, то на 25 апреля 1986 года на Чернобыльской атомной электростанции был назначен плановый ремонт. Для этого была остановлена работа четвертого энергоблока. Помимо ремонта планировались испытания нового оборудования. Все шло в штатном режиме, но неожиданно мощность реактора подскочила до критической отметки, и прогремел взрыв, за ним – второй. Здание энергоблока разрушилось, в результате чего радиоактивному заражению подверглись большие территории. Сначала в катастрофе обвинили персонал станции, но потом основной версией трагедии стала некачественная конструкция реактора.

– Весьма четко и лаконично, – похвалил профессор. – Уверен, что за реферат вы получили «отлично», но все же это была официальная версия. А вот, что случилось на самом деле, знали немногие. Действительно конструкция реактора оказалась с дефектами, но они возникли не по вине конструкторов, а вследствие подземного удара, проще говоря, землетрясения. Его эпицентр был зафиксирован в трех километрах под основанием станции. Это и было основной причиной трагедии, но я скажу вам больше – чернобыльское землетрясение было искусственным.

– То есть как искусственным?

– А вот так. Оно было порождено системой HAARP – первым климатическим оружием на земле, от которого до сих пор открещиваются наши американские «друзья». Правда, их настоящей целью была отнюдь не атомная станция, а то, что должно было получать от нее энергию – объект под кодовым обозначением 5Н32. Военные называли его просто – «Дуга».

– Об этом я ничего не знаю.

– И не мудрено. «Дуга» была мощнейшей и секретнейшей на то время радиолокационной станцией. Она могла фиксировать пуски межконтинентальных ракет за тысячи километров от наших границ, засекала любой летательный аппарат в любой точке европейского континента. «Дугу» так и называли – «Заглядывающая за горизонт». От ее «взгляда» не могло укрыться ничто – будь то легкий одноместный самолет или стая гусей. Во время работы 5Н32 испускала такое излучение, что эфир Европы трещал от сильнейших помех. Они нарушали работу навигационных приборов и могли привести к авариям на транспорте. По просьбам европейских коллег мощность станции была уменьшена, но это никак не устраивало США. «Дуга» стала костью в горле американцев. Они попросту не могли смириться с существованием подобного «всевидящего ока» и развязка не заставила себя долго ждать. Удар был нанесен не по самой антенне – это было бы слишком явно, и вызвало бы подозрения, а по Чернобыльской АЭС. Как они все обыграли! Никаких бомб, никаких ракет и снарядов, вообще никакой военной техники… Вот так было впервые в истории применено климатическое оружие.

– И как оно работало?

– Принцип работы HAARP достаточно прост. На Аляске, в Норвегии и Турции были построены мощные антенные комплексы. Не нужно быть великим мыслителем, чтобы понять, против кого они были направлены. Испуская волны определенной частоты, HAARP могло создавать атмосферные фронты, вихри и ураганы, сушь и проливные дожди. Там, где фокусировались лучи трех станций, можно было вызвать сходы лавин, оползни и уже упомянутые мною землетрясения. Не удивительно, что вскоре после введения в строй «Дуги» около нее произошел разлом земной коры. И это в том месте, где тысячелетиями не происходило ничего подобного! Все это были звенья одной цепи.

Позже климатическое оружие не раз посягало на территорию нашей страны. Начиная с 2010 года для европейской части России стали привычными иссушающие летние месяцы и невероятно морозные зимы. Неведомые силы словно раскачивали природу, чтобы однажды пустить ее под откос. Вокруг Москвы и далеко за ее пределами горели леса, дымили торфяники. С июня по август столица окутывалась плотной завесой смога. Циклон, застряв над Москвой, оставался над ней до конца лета, не сдвигаясь ни на сантиметр. Как огромное увеличительное стекло, он выжигал под собой все – от лесов до засеянных полей. Зато зимой морозы были столь велики, что их не выдерживали не только деревья, но и железобетонные столбы, которые лопались и крошились как стекло.

Впрочем, природа не терпит перекосов. Через два года необычной суши над Россией, США подверглись удару невиданного по силе супер-урагана Сэнди. Все дожди, которые не пролились над нашей страной, низверглись на восточное побережье Америки. Это было поистине ужасно. Небо вернуло земле все, что от него ждали. Если бы последствия урагана можно было выразить в цифрах бухгалтерии, то итог оказался бы таков – пятьдесят миллиардов долларов ущерба. Не правда ли, большая цена за шутки с матушкой-природой? После этого проект климатического оружия на некоторое время заморозили.

Профессор перевел дыхание.

– И его больше не применяли? – спросил Михаил.

– Я думаю, до поры, до времени его боялись применять, но события первых дней Войны и особенно безуспешные попытки добраться до Москвы взбесили американцев, и, вопреки здравому смыслу и чувству самосохранения, они пошли на риск. Для начала они опоясали Москву ядерными взрывами. Одновременно с ними заработали антенны HAARP. Их «лучи» скрестились над российской столицей, закручивая вокруг нее гигантский смерч. Он вобрал в себя ядерные грибы и сжимал свое гибельное кольцо до тех пор, пока не достиг МКАДа. В столице в этот день была солнечная погода, ни ветерка. Обычным москвичам могло показаться, что в мире царит полный покой. До них не доходили новости о цунами, о войне и о миллионах погибших. Радиопомехи окружили город, отрезав его от остального мира. И в это самое время огненный вихрь вошел в пределы столицы, сметая один за одним районы города. Москва наполнилась писком дозиметров – в то время они были обычны для любой городской квартиры, как термометр или телевизор. Объятия смерча сжимались до тех пор, пока на закате небо над городом не озарилось вспышкой. Раздался взрыв, после которого на месте столицы осталась только отравленная радиацией пустыня. Людей не спасли ни глубокие бункеры, ни бомбоубежища. Земля была насквозь прокалена. В ней не осталось ничего живого.

– Если никто не выжил, то кто продолжил войну после гибели Москвы?

– В любом развитии событий, особенно в планировании войны, необходимо иметь запасной вариант. Когда связь с Москвой была потеряна, командование войсками перешло ко второму штабу, который находился под Новосибирском. Началось выполнение плана Б. В его основе лежало использование новейшего оружия России под названием Озоновый Возбудитель Оперативный Длинноволновый или ОВОД.

ОВОД работал по схожему, но несколько иному принципу, нежели американский HAARP. Он имел одну дислокацию, но был способен фокусировать излучение практически в любой точке земного шара. Вкратце его работу можно описать так – антенна состояла из трех частей. Каждая из них испускала длинные волны. Попеременно отражаясь от поверхности земли и от нижних слоев атмосферы, они могли огибать земной шар. Встречаясь в заданной точке, лучи создавали эффект «выжигателя», проще говоря, лазера. Его точность в отдельных случаях достигала удивительных значений – пяти-шести метров.

С первых минут работы ОВОД показал, что он способен на многое. Его лучи, как тончайшие уколы скакали по Северному Американскому континенту, уничтожая военные объекты, базы, летевшие в сторону нашей страны ракеты. ОВОД работал как ювелир, но не учел одно обстоятельство – возмущения в атмосфере, вызванные ядерными взрывами. Они расшатали ионосферу Земли, и луч стал «плясать». По роковой случайности он испепелил небольшой городок Москва в штате Колорадо, пересек знаменитый каньон, наделал много бед в районе Сан-Франциско, хотя в сам город не «вошел». До того, как в бункерах Сибири заподозрили неладное, луч успел «сбегать» в Тихий океан, возвратился на материк через Ванкувер, устроил пожары в лесах Канады и, вернувшись в Северные Штаты, наделал еще немало бед. Он резал железнодорожные дороги, автобаны, линии электропередач и трубопроводы. Его «роспись» до сих пор видна на спутниковых снимках – черные прямые линии по иронии похожие на американский флаг.

Испугавшись, что на Земле произойдут необратимые климатические изменения, обе стороны прекратили использовать сверхновое оружие и стали подсчитывать прибыли и убытки двадцатичасовой войны, впоследствии названной Третьей мировой.

Итоги были неутешительны. Около года планета скрывалась под плотным покровом облаков. Весомую роль в этом сыграли разбуженные вулканы. Они опоясали землю огненным кольцом, из которого вздымали в небо тучи пепла.

Чего стоил один Йеллоустонский вулкан в Скалистых горах. Говорят, его обломки разлетелись в радиусе тысячи километров. Взрыв был так силен, что Америка едва не раскололась на западную и восточную. Когда над Йеллоустоном взметнулись столбы лавы, в домах Европы звенела посуда. Теперь было не до войны – нужно было выживать.

Из-за недостатка солнечного света погибли многие растения. Следом за ними не досчитались внушительной части фауны. Затяжные дожди возвратили земле воду антарктических ледников, и это привело к повышению уровня мирового океана. За первые полгода он поднялся на десять, а где-то на пятнадцать, метров и продолжает расти и поныне, хотя не так быстро.

В результате использования ядерного и климатического оружия выгорела большая часть атмосферы. Особенно сильно пострадал озоновый слой. Поэтому тот день, когда солнце вновь пробилось к многострадальной земле, не был для человечества счастливым. Солнечная радиация убивала все то, что осталось после опустошительных пожаров и ядерной зимы.

Как я уже говорил, ось планеты сместилась. Кое-какие горячие головы предлагали сделать серию направленных взрывов и вернуть планету в прежнее положение, но их идею не поддержали. Человечество и без того было по горло сыто всем, что касалось ядерного оружия.

С исчезновением растений возник недостаток кислорода. Люди стали задыхаться, и прямо на улице падали в обморок. В странах с высоким развитием техники сумели наладить производство кислородных масок и «дыхательных смесей». Как я уже говорил, в России научились синтезировать озон. Города накрыли куполами, которые были прозрачны для света и защищали от солнечной радиации. Благодаря им на Земле не только сохранилась жизнь, но и появилась надежда, что когда-нибудь все станет как прежде.

Но даже такое незавидное житье под колпаком оказалось заоблачной мечтой для тех, кому была не по карману «озоновая технология». Страдающие от губительного солнечного излучения, народы Земли вымирали десятками. Количество людей, ежедневно погибавших от удушья, лучевой болезни и жесткого ультрафиолета было в разы больше, чем от ядерных бомбардировок. В мире, где вода и воздух стали непозволительной роскошью, началось новое Великое переселение народов. Отсталые и умирающие окраины двинулись к центрам жизни, в города. Если смотреть в мировом масштабе, то бедные народы, невзирая на рубежи и кордоны, потянулись на огонек более удачливых и богатых соседей. Когда на улицах перенаселенных мегаполисов стало не протолкнуться от «лимиты», правители всерьез задумались о своем выживании. На пути беженцев встали заслоны.

Ощетинившись стволами автоматов, благополучные страны, а по сути, отдельные города сдерживали натиск стремившихся под их купол чужеземцев. На границах бывших государств послышались выстрелы. Вскоре они переросли в кровопролитные бои, больше напоминавшие бойню. Менее удачливые, но агрессивные шли стеной на развитых и сумевших приспособиться к новому мироустройству, но были обречены. Хватая ртами разреженный воздух, с пустыми флягами на ремнях, с ничего невидящими глазами солдаты в полный рост шагали на огненный смерч. Следом за ними шли матери с поднятыми над головами детьми и их тоже убивали. Кому в новом «цивилизованном» мире были нужны лишние рты? Правильно, никому.

В результате мы получили то, что видим сейчас. Человеческую цивилизацию разбросало по уголкам планеты. Она жадно присосалась к воздушной трубке и не смеет выглянуть за пределы своего «колпака». Скажите, вам когда-нибудь доводилось испытать кислородное голодание?

Глоток свежего воздуха

– Мне тогда было лет шесть, – ответил Михаил, вспоминая. – Наша школа стояла на северной окраине Новосибирска и была знаменита тем, что у нас во дворе росли три дерева. Тогда это было редкостью, ведь все деревья порубили на дрова и постройку жилищ. Посмотреть на наше «чудо» приезжали издалека – даже из других городов. С утра до вечера перед школьными воротами останавливались автобусы с паломниками. Они приезжали посмотреть на деревья, которые называли «деревами». Некоторые говорили что это «троица» и крестились. Весной на одном из деревьев поселилась семья птиц, и у них появились птенцы. После этого поло… туристов стало еще больше. Кое-кто из них жил неделями в палатках за школьным забором. И был среди них один… такой грязный и вечно нечесаный. Он подолгу сидел под деревьями, гладил и разговаривал с ними.

– О чем же он говорил?

– Этого я не знаю. Я видел его из окна, и не подходил близко – боялся. Он был оборванный и от него воняло.

– Вы же сказали, что не подходили к нему. Откуда тогда знаете, что от него плохо пахло?

– Мне так казалось. Когда я видел его, то чувствовал, что он рядом. Будто я слышу его слова, и он говорил не с деревьями.

– С кем же?

Михаил некоторое время молчал.

– Мне казалось, что он говорил со мной. Я не могу сказать наверняка, но однажды, когда у нас шел урок истории, я посмотрел в окно и увидел его. Он сидел на своем обычном месте и, глядя прямо на меня, произнес мое имя. А потом добавил: «Запомни, у каждого своя история». Потом он улыбнулся, и у него во рту не хватало зубов. Я испугался и отвернулся, а когда посмотрел снова, то его уже не было.

– Что же дальше?

– Мне как и другим тоже нравилось наблюдать за птицами, и однажды я решил проследить, куда они летают и где берут корм. Было утро воскресенья. Я встал до восхода солнца и вышел во двор. Все спали, но в птичьем гнезде уже слышалась возня. Только я подошел, как на ветке появилась птица. Она расправила крылья и сразу полетела прочь. Я побежал за ней. Птица перелетала с места на место, часто останавливалась и оглядывалась как будто ждала, когда я нагоню ее. Мы прошли мимо школьных огородов, обогнули лагерь беженцев и оказались на дороге ведущей в Мертвый лес.

По этой дороге с утра до вечера ездили лесовозы, но было воскресенье – выходной, и на ней было пусто. Мы пошли по дороге и добрались до забора с табличкой «Конец воздушной зоны. Проход запрещен». В школе нас предупреждали, что дальше идти опасно – можно задохнуться, но птица продолжала лететь и с ней ничего не случалось. Я шел следом – пробрался мимо сторожевой будки и протиснулся в ворота. Тут дышалось легко, как и в городе, и я быстро забыл о своих опасениях.

Так мы добрались до Мертвого леса – стены сухих деревьев, которые не рубили из-за их кривизны и трещин в стволе. Здесь я в первый раз почувствовал, что дыхания не хватает. В голове закружилось. Я немного отступил, и дышать снова стало легче. А птице было все нипочем. Она сидела на ветке в нескольких шагах от меня, и ее пение разлеталось по округе. Я наслаждался ее пением, смотрел на встающее солнце и вдруг услышал свое имя. Кто-то позвал меня. Я обернулся и замер. Рядом со мной сидел тот самый нищий па-лом-ник. Я правильно произнес это слово?

– Да, абсолютно.

– Он сидел рядом, но от него не воняло, как казалось мне раньше. Наоборот, от него пахло чем-то приятным. Он спросил: «Хорошо?». Я кивнул, потому что не мог сказать ни слова. «Вот и я думаю, что хорошо», – согласился он, кивая на птицу. – «Знаешь, как его зовут?» Я ответил, что нет. «Жаворонок», – ответил он. «Разве это имя?» – спросил я. «Да», – сказал он. – «И нет ничего лучше, чем его утренняя песня».

Потом он поднял руку и указал вдаль.

– Ты когда-нибудь был на той горе?

Я ответил, что не был – ведь над ней нет защитного купола, а значит, и воздуха.

– А хотел бы туда прогуляться?

– Я там задохнусь.

Он рассмеялся и снова кивнул на жаворонка. Тот кружил в небе и заливался веселым пением.

– Почему же он не задыхается?

Я пожал плечами.

– Наверно, птицам не обязательно дышать, им главное летать.

Человек взял меня за руку.

– Тогда полетели.

Легко сказать «Полетели», но когда земля уходит у тебя из-под ног… Я до сих пор помню это ощущение. Я схватился за его руку. Постепенно чувство страха ушло и я спросил.

– Как вас зовут?

– По-разному, – ответил он. – Для одних я друг, для других повелитель, для слабых покровитель, а для сильных – знак, указывающий путь. Кто-то называет меня «дорогим», а кто-то «единым».

Я ничего не понял. Держась за руки, мы летели дальше. Несмотря на свои опасения, я дышал, и мне было хорошо, как никогда. Мне было легко и радостно. Над нами порхал жаворонок, и его песня отзывалась во мне. Мне хотелось к нему – наверх. Мой спутник без слов понял мое желание.

– Если хочется, почему бы и нет? – сказал он.

Не успел я опомниться, как он отпустил меня. Я задергал руками и ногами, но лишь завертелся на месте. Наверно, в тот момент я был похож на утопающего, который делает слишком много лишних движений, чем только приближает себя к верной смерти. К счастью, я был не в воде, а рядом был помощник. Словно подавая пример, передо мной закружился жаворонок. Он порхал, замирал в воздухе и все время о что-то щебетал. Я перестал барахтаться и попробовал повторять ее движения. И у меня получилось! Сначала неуверенно, но потом все лучше и лучше. Я летел, и каждый взмах приближал меня к горе.

Каково же было мое удивление, когда опустившись на ее макушку, я встретил там своего нового знакомого. Он сидел на зеленой траве и смотрел на меня веселыми глазами. Едва приземлившись и справившись с волнением, я спросил у него.

– Как вы очутились здесь раньше меня? Вы же остались сзади.

– Я просто захотел и поэтому я тут. Посмотри, что я тебе приготовил, – и он обвел рукой горизонт.

Я оглянулся и только сейчас заметил, что нас окружает не Мертвый лес, а настоящий – живой. Деревья до неба! Не такие, что росли на школьном дворе, с несколькими обломанными ветвями и отполированными до блеска стволами, а с густыми кронами, в которых шумел ветер и слышались переливы птичьих трелей.

Вокруг нас витал аромат цветов. Не тот искусственный, который распыляют в больших магазинах, а другой – настоящий. Я узнал его, хотя никогда раньше не чувствовал. Это было удивительно. Подо мной стелилась мягкая зеленая трава. Я гладил ее как живую, и, это было странное чувство, она отвечала мне.

А небо! Здесь оно было голубым, а не темно-синим, как в городе, где даже самые солнечные дни были похожи на сумерки. Тут чувствовался простор, а не спертый границами купола периметр. И дышалось так свободно. От увиденного и пережитого у меня закружилась голова. Я был счастлив. Казалось, что я могу все, что я всемогущ. Снова угадав мое настроение, мой спутник спросил меня.

– Чего тебе хочется больше всего?

Не успел я ничего сообразить, как перед моим лицом закружилась стайка бабочек.

– Как вы узнали? – воскликнул я.

– Это не я. Они появились по твоему желанию.

– Я ведь только подумал…

– Иногда достаточно одной мысли и все происходит само собой. Разве не так?

Я не ответил.

– Все в твоей голове, – продолжал он. – Только ты можешь решать, что тебе делать, а что нет. Ты один вправе распоряжаться своей жизнью, и только от тебя зависит, будет она счастливой или такой «как у всех».

Он оглядел раскинувшийся перед нами простор.

– Здесь хорошо. Я называю это место Раем.

– Почему нам в школе не рассказывали о нем? Тут столько всего – трава, цветы, птицы. Такого нет даже в городском ботаническом саду. И деревья! Смотрите, какие они большие – в три раза выше меня! Нет, еще выше!

– Это правда, в городе такого не встретишь, – согласился он. – А почему не рассказывали об этом месте? Потому, что никто не верит, что оно существует.

– Как это? Разве у людей нет глаз?

– Есть. Каждый день мимо этой горы проезжают десятки лесовозов, но ни один из них даже не притормозит. Люди считают, что это мираж. Им всем давно известно, что на земле нет живых лесов. Они остались только в старых фильмах и на картинах. А все потому, что люди привыкли думать «как все». Не осталось ничего, о чем человек имел бы свое собственное мнение. Ему говорят, что сахар сладкий, и он этому верит. Говорят, что за куполом нет жизни, и он соглашается. Его учат, что вне города он задохнется, и он подкрепляет полученные знания собственной смертью. Просто перестает дышать и все. Он слепо верит правилам, предписаниям, чужому мнению и из-за этого становится игрушкой в руках других.

– Разве можно задохнуться, если вокруг тебя воздух?

– Можно. Точно так же как можно пройти мимо своего счастья или упустить шанс найти себя. Человек – это то, что он думает. И если он считает, что нет воздуха, то он умрет, будь вокруг него хоть воздушное Эльдорадо. Не позволяй думать за себя другим. Будь собой, а не тем, кого из тебя хотят сделать.

Он встал.

– Засиделись мы с тобой, а тебя уже ищут.

Я и оглянулся в сторону города. Оттуда, прыгая на ухабах, к нам спешил «УАЗик». В лобовом стекле машины раскачивались облаченные в кислородные маски лица. Водитель свернул с дороги, и машина стала взбираться по склону горы. Чем выше она поднималась, тем тяжелее становилось дышать. Я расстегнул ворот рубашки, но это не помогло. Я старался вдыхать полной грудью, но и этого оказалось мало. Не понимая, что происходит, я оглянулся за помощью к своему спутнику, но его не было. В глазах потемнело, и я потерял сознание.

Следующее, что я услышал, были чьи-то голоса.

– Сюда! Быстрее! Кислород.

Я чувствовал, как меня подхватили чьи-то руки, а потом положили на что-то твердое.

– Молодой, выкарабкается, – услышал я. – И не таких вытаскивали.

Сквозь сгустившуюся пелену я разглядел яркий электрический свет.

– Вон, уже подглядывает, – радостно оповестил тот же голос. – Проверяет, наверно.

– Кто вы? – спросил я.

Надо мной стоял человек в белой маске.

– Мы твои ангелы, – сказал он посмеиваясь. – С возвращением на землю!

Маска отодвинулась в сторону, и в глаза ударил яркий свет направленных на меня ламп.

– Очухался ваш беглец. Принимайте.

Свет снова заслонили, и присмотревшись я узнал нашу школьную медсестру.

– Что же ты, Миша, нас пугаешь? Зачем, скажи на милость, тебя понесло туда, куда Макар телят не гонял? Спасибо птичке. Если бы не она, ума не приложу, как бы мы тебя нашли. Это же надо додуматься, в Мертвый лес забраться. Куда только сторожа смотрели?

– Да, дрыхли они, – сквозь журчание воды послышался первый голос. – А вот как он забрался в такую глушь, да еще без кислорода – это вопрос.

Вечером того же дня я вернулся в школу.

***

Профессор не перебивая слушал Михаила и позволил себе заговорить лишь после того, как тот замолчал.

– Очень интересная история. Вы меня просто поразили. Впрочем, как знать, как знать…

Богомолов в упор посмотрел на Михаила и без какого-либо перехода спросил.

– Вы верите в Бога?

Вопрос был неожиданным, и хотя у Михаила на этот счет было свое мнение, он ответил не сразу.

– Я считаю, – наконец, произнес он. – Что бога нет, так как нет ни одного научно доказанного факта, что он существует. Все, что я до сих пор видел в своей жизни, объясняется законами физики, механики или чем-нибудь еще. Происходящие вокруг процессы так или иначе можно объяснить и проверить простыми и доступными способами. Для этого не нужно придумывать что-то малопонятное и невразумительное. Поэтому я не верю в бога, – подытожил Михаил свой ответ.

– Да-да, – задумчиво произнес профессор, не сводя с него пытливого взгляда. – Скажите, а можно ли с помощью ваших законов объяснить, что такое душа и как она связана с телом? И какими приборами измеряется сознание? Или вот еще, можете ли вы научно обосновать, что такое воля, и в каких единицах измеряется, например, терпение?

Михаил не ждал такого поворота разговора, и немного опешил. Рассуждения о боге, душе и подобной ерунде никогда не занимали его всерьез. Он считал их уделом тех никчемных личностей, которые в своей жизни никогда не занимались ничем полезным, а только заводили бесполезные нудные разговоры на тему сознания и морали. В свое время Михаил, как и многие его сокурсники, только обрадовался, когда из университетской программы исключили философию, а сам факультет закрыли.

– И правильно, кому нужна эта демагогия? – говорил тогда Михаил. – Тоже мне философы. Какую реальную пользу могут они принести? Укрепят границы, создадут новые рабочие места, улучшат жизнь народа? Нет. Тогда может их философствования могут пригодиться в споре с Японией за острова? Тоже нет! Так пусть идут со своими рассуждениями в какое-нибудь другое место.

Мораль, философия, бог – все это так неопределенно и размыто. Для Михаила то, что нельзя было увидеть или потрогать руками, оставалось ничем иным, как выдумкой или пустым трепом. Зачем говорить о том, чего никогда не видел и, может быть, никогда не увидишь? Какой в этом смысл? Да, он знает, что существуют невидимые глазу электромагнитные волны, но ведь их можно обнаружить и измерить с помощью предназначенной для этого аппаратуры. В них есть смысл и польза. А вот прибор, который измеряет милость и величие бога – хм, о таком он не слышал.

– Я думаю, что верить стоит только в то, в чем уверен, – ответил Михаил. – Можно долгие годы ждать, когда с небес спустится благодать, но так и не дождаться. Рассчитывать нужно только на себя, на свои силы или, что часто то же самое, на деньги.

Взгляд профессора заметно погрустнел.

– Не скажите. В жизни бывают моменты, когда не может помочь ничто материальное – ни деньги, ни связи, ни мускулы. И тогда остается одно – вера. Не важно, во что вы верите – в бога, правительство, отчизну, главное, чтобы эта вера была в вас. Она необходима и если ее нет, то задуманное лучше не начинать – не помогут ни ваши миллионы, ни вооруженная до зубов армия.

Он замолчал и закрыл глаза. Молчал и Михаил.

Над занавесом, отделявшим президентский салон от общего, загорелась надпись «Пристегнуть ремни». Из ниоткуда рядом с ними появилась вездесущая бортпроводница.

– Мы начинаем посадку. Пожалуйста, пройдите на свое место.

Михаил встал. Ему не хотелось так заканчивать разговор. Нужно было что-то сказать, но не найдя подходящих слов он выдавил лишь одно.

– Спасибо!

Профессор ни жестом, ни словом не дал понять, что слышал. Михаил еще немного постоял и вышел.

Занятый мыслями, он добрался до своего места. Едва сел, как рядом зашевелилась туша Зобова. Он потянулся, насколько позволяло кресло, и недовольно спросил.

– Почему не разбудил на обед?

Михаил был погружен в свои мысли и до него не сразу дошел смысл вопроса.

– Что? – спросил он.

– На обед, говорю, почему не разбудил. И куда дел мою пайку? Сам слопал?

– Какую еще пайку? – возмутился Михаил, а сообразив добавил. – Иди ты со своим обедом. Ты на себя посмотри…

Он взглянул на Зобова и чуть не взорвался от смеха. Оплывшая физиономия представителя «водяных» была разрисована. На глазах наведены темные тени, над верхней губой закрутились лихие гусарские усы, нос превратился в свиной пятачок.

От еле сдерживаемого смеха Михаил закусил губу и оглянулся на заднее сиденье. Там, схватившись за животы, покатывались в беззвучной истерике две молоденькие переводчицы. Теперь было понятно, кому принадлежали эти «художества». Но Сергей не унимался.

– Сожрал мою порцию, так и скажи, – продолжал он возмущенно. – Чего вытаращился?

– Нет, ничего, – предательская улыбка чуть не выдала Михаила. – Я просто так.

Он отвернулся – лишь бы не видеть этой разукрашенной физиономии.

«Большое» гнилое «яблоко»

Борт с российской делегацией подлетал к Нью-Йорку, когда в столице Северных Штатов Америки было два часа дня.

Знакомство с городом начиналось с международного аэропорта имени Кеннеди. Разместившись на окраине мегаполиса, он был окружен многометровой дамбой, отчего напоминал огромный амфитеатр, о внешнюю стену которого разбивались морские волны.

Каждый раз прилетая в Нью-Йорк, Михаил отмечал, что стены вокруг аэропорта становятся выше и выше. Но даже это обстоятельство не гарантировало защиту от тайфунов, которые в последнее время стали настолько частыми гостями в столице Новой Америки, что им не успевали придумывать имена. Для обозначения очередного урагана к имени предыдущего просто добавляли единицу. Во время последнего их них, который именовался Сэнди-33, пенные валы с легкостью преодолевали высокий волнолом и вольготно растекалась по взлетной полосе.

К счастью сегодня погода была летной. Российский лайнер благополучно приземлился и занял свое место в секторе разгрузки.

Вереница российской делегации потянулась на выход. Президент, за ним министры, секретари, помощники, переводчики, выстроившись по ранжиру, покидали самолет.

Михаил долго возился с багажом и оказался в конце очереди. Он всегда тщательно следил за своим туалетом, но в этот раз он летел почти семейным человеком, и поэтому его поклажа была особенно внушительной. Большой чемодан служил подставкой для саквояжа. На спине примостилась вошедшая в моду новинка – портфель-рюкзак, а на двух руках еле хватало пальцев для объемистого пакета и четырех портпледов. Веронетта постаралась на славу, упаковав Михаилу почти все содержимое его платяного шкафа. Конечно, она не сама укладывала вещи, а лишь руководила. Для нее это было развлечение, а измученная горничная ушла от них во втором часу ночи, едва волоча ноги и получив напоследок предупреждение, что в следующий раз за свою «тупость и медлительность» будет уволена.

Пробираясь между кресел, Михаил заметил Богомолова. Тот стоял в сторонке и с непонятной грустью смотрел на проходивших мимо коллег. В его руках не было ни сумок, ни чемоданов.

– Аркадий Вениаминович, – окликнул его Михаил. – Вставайте сюда – я вас пропущу.

– Спасибо, – слабо улыбнувшись, ответил Богомолов. – Но мне вход туда заказан.

– Почему?

– Я в Северных Штатах персона нон-грата.

– Зачем же вы летели?

– Савва Тимофеевич хотел, чтобы я был под рукой. Я останусь в самолете. Это российская территория. Отсюда меня никто не выдворит и не депортирует.

Впереди предстояла унылая процедура досмотра. Ничего не обещало интересного времяпровождения до тех пор, пока таможенники не наткнулись на медальон Михаила, который он носил на шее. Портрет невесты, подаренный ему самой Веронеттой с обещанием никогда не снимать, хранил в себе ее локон. У персонала аэропорта этот факт вызвал самый живой интерес. Им было невдомек, зачем нужен этот потайной «бокс» и почему в нем спрятан «кусок крашенных волос». Михаила попросили снять медальон, но он отказался. Тогда его отвели в сторону, и к процессу досмотра была подключена полицейская ищейка. Собака долго лаяла на изображение Веронетты, после чего повернулась к нему задом и попыталась загрести всеми четырьмя лапами. После долгих расспросов и длинного протокола служащие зоны досмотра объявили Михаилу о немедленном изъятии медальона. Михаил отказался наотрез.

– Вы забываете о моей дипломатической неприкосновенности, – был его ответ, на что он получил еще более убедительное, хотя и туповатое объяснение.

– Ввоз в Северные Штаты Америки органических частей человеческих тел отдельных от людей запрещен Конституцией США.

В конце концов медальон оставили в покое, но его содержимое было отправлено на лабораторную экспертизу с «последующим кремированием согласно законам штата Нью-Йорк». Михаила отпустили. Растрепанный и раздосадованный он не заметил, что за всем происходящим внимательно следил Сергей Зобов.

Когда российские дипломаты покидали здание аэропорта, на улице уже зажигались первые фонари.

До чего же изменился Нью-Йорк. С тех пор, когда Михаил был здесь в последний раз, столица Северных Штатов Америки превратилась в унылое место. Куда пропали блеск, драйв и бьющая ключом энергия? Конечно, репутацию мегаполиса несколько «подмочил» наступавший океан, но что поделать – подобная судьба постигла сотни других прибрежных городов, на улицах которых теперь шумели морские прибои.

Особенно неуютно выглядел Манхэттен, по темным улицам которого в сгущавшихся сумерках двигался шаттл с российской делегацией. Прижавшись к холодному стеклу, Михаил вглядывался в проплывающие мимо здания и не узнавал их – в окнах ни огонька.

– Вымерли они, что ли?

Он протер запотевшее окно – не хотелось пропустить ни одного знакомого места. Вот кафе, в котором он часто обедал, на этом углу была недорогая пиццерия, а чуть дальше на перекрестке он назначал встречи…

Шаттл свернул на Седьмую авеню, и Михаил замер в ожидании. Они приближались к самому центру города – к знаменитой Таймс-сквер. Но что это? Куда подевались огромные рекламные билборды, без которых стиснутую бетонными исполинами площадь было не узнать? Где пульсирующие неоновые огни, зазывное мигание рекламы? Где радужный перелив сияющих букв? Неужели сердце многомиллионного города перестало биться? Но еще пару лет назад здесь все бурлило. Многоэтажные экраны испускали потоки призывного света, приковывали взгляды, манили, звали, требовали. Здесь чувствовалось кипение жизни, неудержимое, почти неуправляемое движение, а теперь его не было. Только внизу, у самой воды будто прячась, скользили буквы бегущей строки – реклама опреснителей воды и индивидуальных генераторов кислорода. «… размеры M, X и XL…», – успел прочитать Михаил, и Таймс-сквер осталась позади.

Михаил знал, хотя и не очень мог в это представить, что до Войны каналы Нью-Йорка были обыкновенными улицами. По ним ходили пешеходы, ездили автобусы и автомобили. После Потопа все изменилось. Полновластной хозяйкой нью-йоркских площадей, скверов, стритов и авеню стала вода. Она затопила подземные паркинги и станции метро, ворвалась в многоуровневые подвалы и на первые этажи зданий.

Теперь на некогда многолюдных улицах Манхеттена плескались волны. Там, где раньше ступала нога человека, раскинулись поля морских звезд и ежей. Закоулки канализации облюбовали крабы и осьминоги. Между колонн Нью-Йоркской фондовой биржи плавали стайки макрели, а стены домов покрыли бороды зеленых водорослей и дружные компании мидий. С легкой руки кого-то из журналистов Нью-Йорк сменил свое старое прозвище «Большое яблоко» на новое – «Западная Венеция».

Наступившее наводнение не смутило нью-йоркцев. Они не оставили свой город, а продолжали в нем жить и работать. Ездили на работу на лодках и катерах, добирались на речных трамвайчиках. Жизнь продолжалась, хотя часть компаний, в особенности банки, перебралась на «более сухое» место. В остальном все осталось неизменным.

Однако время и вода делали свое дело. Здания пропитались сыростью и начали разрушаться. Когда-то подземные, а теперь подводные коммуникации под действием соленой воды выходили из строя. Очистные сооружения оказались затоплены. Предполагая, что это лишь временная мера, сточные воды вывели в море. Эффект от этого не заставил себя долго ждать. На следующий год океанские приливы вернули все с лихвой. Нечистоты мегаполиса заполонили улицы, растеклись по площадям и «украсили» полосами желтой соли гранитные стены зданий.

По Нью-Йорку прокатились волны эпидемий. Люди стали покидать Манхеттен, предпочитая ему более высокие и сухие окраины. Сначала отдельные квартиры, а потом дома запестрели плакатами «Sale». Через десять лет на бывшем острове, где когда-то земля стоила баснословные деньги, остались лишь те, кому некуда или не на что было ехать.

Михаил всмотрелся в плескавшуюся внизу воду и вспомнил свой первый приезд в Нью-Йорк. Слоняясь по городу, он решил попробовать романтики и около бывшего Центрального парка нанял лодку. Погода стояла ветреная, была приличная волна. С пасмурного неба летел мокрый снег. Хозяин лодочной станции встретил Михаила как сумасшедшего – кому в такую погоду да еще под Рождество придет в голову кататься на лодке. Когда он узнал, что Михаил русский, то сразу согласился.

– Плывите, вам можно. Только осторожно на севере – там сильное течение. Если унесет в Гарлем, я за вас не отвечаю.

Не успел Михаил сделать нескольких взмахов веслами, как его окатила холодная волна. Вмиг он осознал всю горячность и необдуманность своего поступка, но отступать было некуда – из окна за ним наблюдал хозяин лодочной станции. Состроив довольную мину, Михаил налег на весла. Станция скрылась за пеленою тумана, и он остался один.

Что делать дальше? Строить из себя бывалого морского волка, замерзнуть и почти наверняка заболеть или вернуться как промокшая собака и, не глядя лодочнику в глаза, шмыгнуть в первое попавшееся такси и отправиться в теплый дом? Нет, только не это. Михаил был упрямым. Он греб и греб. Мимо проплывали верхушки торчавших из воды деревьев. Только бы не застрять в их цепких ветвях. Через несколько минут у Михаила окоченели руки, потом – ноги. Спина, принимавшая на себя удары ветра, намокла и застыла. Казалось, что она покрылась коркой льда.

Когда холод казался уже вовсе невыносимым, сзади показались желтые огни ресторана. Михаила встретили удивленные официанты. Окоченевшими пальцами он забросил им веревку, а сам мокрый и дрожащий свернулся калачиком за первым попавшимся столиком. Прошло без малого час, когда он смог согреться.

Ресторан оказался не дешевым. За горячий бульон и небольшой кусок жареного мяса с картофелем фри с него взяли пятьсот долларов.

«Однако», – подумал Михаил, но делать было нечего.

Романтическая лодочная прогулка обошлась в копеечку. Обратно Михаил добрался быстро – ветер был попутный, хоть и неприятно бил в лицо. Хозяин станции встретил его как вернувшегося с того света. Краснощекий запыхавшийся Михаил забрал у него залог и для пущей важности попросил всегда держать лодку наготове. Мало ли когда ему захочется «прокатиться по спокойной волне».

Он все-таки простыл и следующие три дня провалялся с температурой. Ни лодочника, ни «своей» лодки он больше не видел, да и не хотел.

Шаттл остановился около освещенного фасада на Пятой авеню. К транспорту протянулся крытый переход, по которому российские дипломаты попали в просторный холл.

Прежде чем расселить делегацию по номерам, администратор гостиницы обратился к гостям со следующими словами.

– Господа, от лица всего персонала благодарю вас за то, что выбрали наш отель. Для того, чтобы ваше проживание у нас было действительно приятным и комфортным прошу прослушать правила безопасности. Администрация гостиницы предупреждает, что выходить на улицу без соответствующих предметов индивидуальной защиты опасно для вашего здоровья. Для передвижения по городу необходимо вызывать такси. Пейте только бутилированную воду…

Михаил слушал и откровенно зевал.

«Понятное дело», – думал он. – «Куда в этом полузатопленном городе можно добраться без помощи аэротакси? Ходить по воде как Иисус я не могу, и вряд ли когда-нибудь научусь. И среди тех, кто называет себя верующими, я что-то не встречал никого, кто сделал хотя бы два шага по луже, не замочив при этом ног. «Верующие» – слово-то какое несуразное. Я, например, верю, что, заплатив за такси, доберусь туда, куда мне нужно, или, если перевернуть полную бутылку, то из нее потечет вода. Выходит, я тоже верующий? Нет, верующими называют себя те, кто верят в то, чего никогда не видели. Бог – выдумка для неудачников, удобная ширма для тех, кто боится брать на себя ответственность. Они не полагаются на свои силы и при любой неудаче готовы сказать: «Так было угодно Господу». В него верят лишь те, кто ни на что не способен – слабаки и трусы. Фу-ты, чего это меня потянуло на религию? Наверно, сказываются часы проведенные с профессором. Богомолов, конечно, человек башковитый, но с богом и всем прочим он явно перегибает».

Старый друг

Был глубокий вечер, когда, забросив багаж в номер, Михаил поспешил в город.

«Наконец!» – как он ждал этого момента.

Михаилу не терпелось повидаться со старым другом и однокурсником Сашкой Кузнецовым. Сколько они всего пережили – сразу и не перечислишь. Чего стоит одна их преддипломная работа. Михаил невольно улыбнулся, вспомнив, как расширились глаза проректора Жабина, когда они с Александром заявили, что международная политика подобна броуновскому движению. Молекулы, как государства, взаимодействуют друг с другом и тем самым создают общее равновесие и устойчивое состояние всей системы. Да, счастливое было время. И бесшабашное.

Правда, счастливым оно было лишь для тех, кому удалось пережить ядерный кошмар и последовавшие за ним Черные годы. Михаил помнил, как в шестилетнем возрасте его и других детей, еще несмышленых, с разбитыми коленями и размазанными под носом соплями, забирали у родителей и развозили по школьным домам. Государство смотрело в будущее и не могло доверить воспитание «новых людей» даже их родителям. К тому же после Войны не многие были в состоянии вырастить и выкормить собственного ребенка. Большинство семей находились на грани выживания. Зато под крылом государства дети быстро поправлялись и получали необходимое образование. В десять лет каждый ребенок твердо знал, кем он будет во взрослой жизни.

Что касалось Михаила, то судьба с самых первых дней относилась к нему более, чем благосклонно. Еще пуская пухлыми губами пузыри, он стал любимцем всего женского населения из района – бабушек, тетушек и взрослых девчонок. Ради того, чтобы понянчить Михаила, вставали в очередь. Всегда улыбчивый и не капризный он сводил с ума каждого, кто хотя бы раз держал его на руках. Ни крика, ни нетерпеливого дерганья ножкой – с ним каждая женщина чувствовала себя прирожденной матерью, нежной и ласковой.

Еще в раннем детстве Михаил отличался сообразительностью и смекалкой. Раньше сверстников он научился читать и писать, умел быстро находить выход из любой ситуации, за что друзья звали его «господин Веревка» и «Счастливчик». Что бы он ни натворил, ему все сходило с рук, причем без каких-либо усилий с его стороны. Репутация Михаила у учителей и воспитателей была на такой высоте, что сама мысль о его предосудительном поведении не могла прийти им в голову.

Доходило до смешного. Михаила хвалили за то, за что других наказывали. И это выходило настолько естественно, что он сам не понимал, как это происходит. В детском саду был случай, когда во время тихого часа Михаил не на шутку разыгрался. Он носился по спальне, щипал мальчишек, подзадоривая и поднимая их с кроватей. Вскоре вся детвора стояла на ушах. Спальня превратилась в место битвы. Ребятня скакала и прыгала. В воздухе летали стаи подушек.

Вволю набегавшись, маленький Михаил улегся в кровать и скоро заснул. На шум явились воспитатели. Раздавая направо и налево подзатыльники, они выяснили, кто был зачинщиком беспорядка. Дети дружно показали на спящего Михаила.

– Ничего умнее придумать не могли? – спросила старшая нянечка и расставила по углам пойманных с поличным сорванцов.

Михаила же потом ставили в пример, как самого скромного и послушного.

Другой знаменательный случай произошел в школе, когда Михаилу было одиннадцать лет. Шел урок физкультуры. Девочки остались в спортивном зале, а мальчишек отправили на улицу.

– Идите, поиграйте в футбол, – сказал им физрук, а сам пошел спать в свою кладовку.

А чем, спрашивается, играть, когда нет ни мяча, ни ворот? Не долго думая, Михаил сбегал в кабинет географии и притащил оттуда глобус. Это, конечно, был не мяч, но тоже круглый, а воротами стали настоящие ворота, ведущие со школьного двора на улицу.

Матч начался, но длился недолго. Во-первых, из-за того, что глобус в роли мяча оказался не самым крепким вариантом. Во-вторых, потому что в игру вмешался учитель географии. Он застал мальчишек в тот самый момент, когда Михаил пробивал пенальти.

– Стой! – закричал учитель, но было поздно.

Удар был нанесен в северные районы Канады. Нога Михаила пробила в глобусе дыру, и тот так и остался висеть на его башмаке. Другая часть с южным полушарием, описав широкую дугу, влетела в ворота.

– Го-о-ол! – пронеслось по двору и ту же умолкло.

В следующую секунду вратарь Максимка Спиваков был удален с поля посредством стиснутого в руке учителя географии уха. Было непонятно, почему преподаватель выбрал в качестве обвиняемого именно его. Ведь Максим даже не дотянулся до несчастного глобуса. Видимо, в этом и был его главный проступок. Следом за вратарем в кабинет директора были отведены остальные футболисты. Михаил поковылял за всеми, но, увязшая в северных широтах нога задерживала шаг. В результате, когда он, наконец, освободился от земной тверди, все морали были прочитаны, а углы в кабинете директора заняты. Михаилу не досталось даже устного выговора. Какое-то время он чувствовал себя несправедливо обделенным, но когда узнал, что всех провинившихся ждет месячное отстранение от прогулок в город, быстро поменял свое мнение на противоположное.

И так было всегда и во всем. Когда задание не выполнял кто-то другой – это было нарушением. Если же в этом был уличен Михаил, то его прощали.

– Ну что тут такого? Ну не сделал человек уроки, не убивать же его теперь, – говорили учителя.

В общем, что он ни делал, окружающие видели в нем если не пример для подражания, то, по крайней мере, воспитанного молодого человека.

В университете Михаил сошелся с Александром. У них оказалось много общего. Оба высокие, бесшабашные красавцы, они никогда не страдали от недостатка внимания со стороны слабого пола. Женские общежития они брали приступом, хотя для этого достаточно было встать под окнами и свистнуть.

Кроме амурных похождений оба увлекались спортивным троеборьем, которое входило в университетскую программу. Троеборье включало в себя плавание, бальные танцы и фехтование. Александр чувствовал себя как рыба в воде и оставлял далеко позади прочих пловцов. Михаилу легко давались танцы. Зато в фехтовании их соперничество достигало наибольшего напряжения. Оба искусно владели шпагами, и ни за какие коврижки не желали уступать друг другу.

Это же касалось учебы. Друзья шли ноздря в ноздрю, на каждом экзамене получая только «отлично». Впрочем, соперничество никак не сказывалось на их дружбе, а только укрепляло ее.

Три с половиной года студенческой жизни пролетели как один миг. И вот настал тот день, когда два молодых специалиста вышли из стен Новосибирского Государственного Университета, небрежно помахивая новенькими красными дипломами. В те годы страна задыхалась от нехватки квалифицированных кадров и новоиспеченных выпускников, будь то инженер-строитель, хирург или дипломат разбирали как горячие пирожки. Прямо с университетской скамьи друзей отправили в дипломатический корпус в Америку.

Александр был зачислен в штат российского посольства. В Нью-Йорке он познакомился со своей будущей женой Рейчел – красивой блондинкой из Департамента промышленности США. Как пишут в любовных романах – они полюбили друг друга с первого взгляда. Более красивую пару трудно было представить. Каждый вечер Александр приплывал на лодке под окна Рейчел и дарил ей чудом раздобытые в каменных джунглях ромашки.

Через год они сыграли свадьбу. Михаилу было даже смешно произнести – «Рейчел Кузнецова». Это казалось так странно. И конечно, как самый близкий друг, он был свидетелем на свадьбе, а позже частенько навещал молодоженов в их доме в Бронксе.

Сам Михаил работал в российском представительстве при ООН – организации, которая после Войны потеряла всякое значение. С каждым годом заседания проводились все реже, а зал генеральной ассамблеи заполнялся все меньше. Поэтому ни для кого не стало сюрпризом, когда однажды на его дверях появилась табличка «Closed forever». Да и как могла существовать Организация Объединенных Наций, если этих самых наций в мире осталось меньше, чем пальцев на двух руках? Наверное, их было больше, но чтобы добраться в далекий Нью-Йорк у многих народов не было ни средств, ни возможностей.

Следом за ООН закрылось российское посольство. Как говорилось в официальных документах, это произошло «по причине неестественно высоких цен на коммунальные услуги и несоразмерные с ними выгоды от дипломатического сотрудничества».

Обоим друзьям была прямая дорога на родину, но Александр остался – в Нью-Йорке у них с Рейчел родились две девчонки как две капли воды похожие на мать. Михаил и Александр разлетелись в разные уголки земного шара. Временами они перезванивались. Как человек холостой, Михаил не задавался вопросом сколько сейчас времени и будет ли его звонок уместен. Он набирал номер и радостно кричал.

– Привет! Как поживаешь, старина? Что у вас новенького?

– Не знаю, что для тебя означает «новенькое», – ворчал сонный голос с другой стороны планеты. – Но то, что ты любишь звонить посреди ночи, для меня давно перестало быть новостью. Посмотри на часы – сейчас же четыре часа утра!

– Да ладно – не зуди! Подумаешь, разбудил. Потом выспишься. Давай, рассказывай, как дела? Как твои малышки?

– Когда спят, то прямо настоящие ангелы. Но если из-за тебя они проснутся, я отправлю их в Новосибирск. Тогда узнаешь, что такое две неугомонные торпеды, разбуженные посреди ночи.

– Да, прекрати, Санчо. Разворчался как дед. Лучше расскажи, как дела. Я слышал, что у вас гайки сильно закрутили. Вода, воздух – все по талонам.

Послышалось недовольное сонное сопение.

– Если ты только из-за этого звонишь, то я тебя успокою – никаких талонов я не видел. Ты будто не на дипломатическом учился. Сам знаешь – ваши газеты врут про нас, наши – про вас. В мире все идет по старому давно отработанному плану.

– Что за мещанские разговорчики? – возмутился Михаил. – Помнится в университете, ты такие рефераты писал – профессора за голову хватались. А теперь, смотри, такой степенный стал, прямо философ.

– Тише! – шикнул не него Александр. – Разбудишь. Я же здесь не один. Это ты там одинокий и независимый. Вот когда женишься, тогда я посмотрю, каким ты станешь философом.

К его словам присоединилось невнятное бормотание жены.

– Ну вот! – возмущенно прошептал Александр. – Добился своего – Рейчел проснулась.

Женский голос медленно и с расстановкой произнес.

– Привьет, Миша. Я рада тебья слушать.

– Привет, Рейчел. У тебя очень хороший русский – просто класс. Извини, что разбудил. Спрашивал Алекса про ваших девчонок. Он сказал, что отправит их в Россию.

– Как отправит? – испуганно отозвалась Рейчел. – Затчем?

Она зашепталась с Александром.

– Да, пошутил я. Пошутил, – оправдывался тот.

– О, это есть шутка, Миша, – снова заговорила Рейчел. – Я все разобралась. Алекс неправильно тебя информировать.

– Да, Рейчел – это я тебя запутал. Извини еще раз.

Вдалеке послышались детские голоса.

– Все – доигрался! – проворчал Александр. – Неугомонный холостяк добился своего и поднял на уши весь дом.

– Ну, не такой уж холостяк.

– Что? Ты женился? Рейчел, ты слышала? Почему нам ничего не сказал?

– Вообще-то, я еще не женился… Только думаю.

– Нечего думать. Скорее женись и дай нормальным людям поспать. Кто она? Хорошенькая? Погоди, Рейчел – я же шучу. Просто так спросил. Ладно, Михайло, мы пошли укладывать наших чертенят, а ты перезвони и все мне расскажи. Договорились?

– Ладно! Пока.

– И тебе спокойной ночи.

Сидя на заднем сидении такси и, теребя в руках пакет с подарками, Михаил вглядывался в темноту за окном. Мрачный Манхэттен остался позади. Аэротакси пересекло пролив и перебралось на материк. До верхней части Бронкса вода не добралась. Внизу в свете уличных фонарей показалась твердая земля. Там ездили редкие машины, и кое-где встречались припозднившиеся пешеходы. Для экономии топлива аэротакси перешло на колесный режим и, мягко спружинив, опустилось на асфальт.

Через несколько минут они остановилось у знакомого подъезда. Михаил потянулся к ручке двери.

– Осторожно, сэр! – предупредил его шофер. – У нас сферы не автоматические. При выходе нажмите кнопку «Воздух».

– Окей, спасибо!

«Сферами» в Нью-Йорке называли надевавшиеся на голову воздушные пузыри, очень похожие на мыльные. Их делали специальные аппараты, которые устанавливались в проемах дверей такси, поездов и на выходе из общественных зданий. «Сферы» автоматически «надевались» на головы людей, когда те выходили на улицу. Они были способны выдержать сильный ветер, а запаса воздуха в них хватало более чем на шесть часов. «Воздушное» удовольствие было не бесплатным. В такси оно входило в стоимость поездки. Если же человек посещал магазин или другое заведение, то покупал билет на вход, заранее оплачивая воздух на выходе.

Для Михаила такое положение дел было внове. В Америке, как и в России воздух производили на кислородных заводах. Им наполняли внутреннее пространство защитных куполов, где он удерживался с помощью специальных ловушек. Практичные американцы посчитали этот способ слишком расточительным и перешли на «точечное» использование сфер. С тех пор люди на улицах американских городов напоминали вышедших в открытый космос астронавтов.

Нажав кнопку, Михаил вышел из машины. За спиной захлопнулась герметичная дверь, а вокруг головы, поблескивая в свете ближайшего фонаря, заколыхался воздушный пузырь. От непривычного ощущения Михаил затаил дыхание, но все оказалось в порядке. Только звуки стали чуть глуше, а окружающие предметы немного расплывчатыми.

Михаил решил поэкспериментировать. Выставив перед собой указательный палец, он проткнул сферу. Палец вошел внутрь, не встретив ни малейшего сопротивления – только ощущение легкой прохлады. При этом сфера осталась целой и невредимой, не выпустив ни одного глотка воздуха.

– Чего только не придумают янки, – произнес Михаил и нажал кнопку звонка.

Александр встретил друга с распростертыми объятиями.

– Сколько лет, сколько зим!

Они обнялись.

– Как дела, дружище? Как добрались? Старик еще в деле, такой же боевой?

– Его на десятерых таких как мы хватит. На медведя с голыми руками ходил.

Из кухни послышался голос Рейчел.

– О, я слышала, у вас медведи ходят по улицам. Как вам не страшно?

– Они у нас вместо кошек, – пошутил Михаил. – Только побольше и все время просят меда.

– О, мед – это очень дорого! – всплеснула руками Рейчел. – Мед только для людей, не для зверей.

– Да не слушай ты его, – вмешался Александр. – Мишка тебе еще про крокодилов в Байкале расскажет – с него станется.

Михаил присел за стол и принялся выкладывать гостинцы.

– Вот вам хлебушек черный, баночка икры, водочка наша настоящая, а не из елочных опилок, как у вас. И козий сыр. Небось, в Америке о таком даже не слышали?

Рейчел разглядывала продукты. Тыкая пальцем в белоснежную массу, она оглянулась на мужа.

– Из коз делают сыр?

Друзья наполнили рюмочки.

– И из коз делают и из коров. Ты еще не пробовала сыр из медведей – пальчики оближешь, – сказал Михаил. – Ну, за встречу!

Рейчел боязливо покосилась на мужа.

– Алекс, скажи – это правда?

Александр, открывая банку икры, замотал головой.

– Да говорю же, не слушай его. У вас – американцев, заметьте, я никогда не перестану считать себя русским, в крови эти байки про медведей. Лично я видел их только на картинках. У нас в Новосибирском зоопарке жили одни кролики, да неизвестно откуда взявшийся кенгуру. Про медведей и говорить нечего. Если еще остался хоть один…

– Остался, – перебил его Михаил, снова наполняя рюмки. – Даже двое. Наш Старикан одного из них сам изловил. Жаль, что ты не видел, как это было.

Над ними нависла Рейчел.

– Если вы будете пить так часто, то не только медведей, но и чертей скоро увидите.

– Просто у вас очень маленькая посуда, – ответил Михаил. – Вот и приходится часто наливать. А что, разве нет чего побольше?

Рейчел хмыкнула и отвернулась. Александр развел руки.

– Жена не разрешает. Да и мы с тобой еще по одной и будем закругляться.

– Не понял! – возмутился Михаил. – Какой же ты после этого русский? Я к вам с другого конца света летел и все ради того, чтобы кончик языка намочить? Ну, друзья, вы совсем скуксились в этой своей Америке. Что же с вами дальше будет? Манную кашу со своими близняшками есть станете? Кстати, где они? Я им подарки привез.

Михаил зашуршал пакетом, и на стол перед Рейчел встала матрешка. Женщина осторожно дотронулась до невиданной вещицы.

– Она что – деревянная? – ее пальцы трепетали, словно перед ней стояло бесценное произведение искусства. – Это же огромные деньги.

– Обычная матрешка, – ответил Михаил. – Ну, конечно, не дешевая, но и я не к чужим ехал. Играйтесь на здоровье.

Рейчел посмотрела на него как на полоумного.

– Дерево – это очень дорого. За эту куклу можно два года жить в самом центре Манхэттена.

– Видел я ваш Манхэттен – дыра дырой. Ты лучше посмотри, что у нее внутри.

Михаил разделил матрешку пополам, отчего Рейчел вскрикнула и прикрыла рукой рот. К ее удивлению и восторгу в первой матрешке оказалась вторая – чуть меньше. Не останавливаясь Михаил проделал то же самое со второй, а потом и с третьей матрешкой. Рейчел не могла произнести ни слова. Ее глаза наполнились слезами.

– Теперь мы сможем устроить наших малюток в детский сад. И покупать настоящую еду в магазине на углу. И еще…, – ее горло свело от беззвучных рыданий.

Александр привлек жену к себе.

– Ну-ну, Ри, – гладил ее по вздрагивавшим плечам. – Чего ты раскисла? У нас ведь гость.

Михаил сделал вид, что ничего не заметил.

– Так что, где мои крестницы?

– Поздно уже. Спят – не дождались дядю Мишу. А про манную кашу ты точно подметил. Мы ее уже едим. А скоро и пить перестанем. Может слышал, сухой закон у нас хотят ввести.

– И правильно сделают, – все еще всхлипывая, ответила Рейчел. – Больше народу уцелеет.

– Да что это за народ такой? – возмутился Александр. – Понаехали ковбои из Техаса. Что ни пятница, знаешь пунктуальные такие, так ровно в восемь вечера начинается пальба, как в этих их вестернах. Сначала на своих балалайках как следует разухарятся…

– Банджо, – поправила его Рейчел.

– Какая разница! – Александр в сердцах стукнул по столу. – Короче, набалалаются, а потом выскакивают из бара и на коней. Родео, значит, устраивают – кто быстрее до границы купола доскачет. Бывает, что приволокут кого-нибудь оттуда, но чаще их утаскивают. На прошлой неделе двоих как корова языком слизнула. И тогда до следующей пятницы все смирнеют и ведут себя тише воды, ниже травы.

Михаил не уловил суть разговора и только переводил взгляд с одного супруга на другого.

– Не понял. Кто кого утаскивает? Куда?

Александр потер лоб.

– Как же их звали? Мыловары, что ли?

– Делавары, – снова пришла на помощь Рейчел. – Племя индейцев. Они жили на Манхэттене до прихода белых, то есть европейцев.

– Ну, ребята, вы даете, – Михаил не знал плакать ему или смеяться. – Вам и правда пить нельзя, раз на трезвую голову всякая галиматья мерещится.

Кузнецовы обиженно молчали. Михаил обвел их взглядом.

– Вы что, серьезно? Какие индейцы? Они свои трубки мира триста лет назад прокурили.

Покосившись на жену, Александр заговорил. Тихо и оглядываясь, будто боялся, что его кто-то подслушает.

– Если бы так. А то знаешь, какие у нас тут дела? Короче, на границе города что-то происходит. Из-за купола дрянь всякая лезет. Стали люди пропадать. Правда, только бомжи и всякие неблагонадежные, как их называет полиция. А все из-за этой проклятой экономии. В последнее время все урезали – свет, воду, воздух. Раньше купол покрывал дальние районы, включая пригороды. До Филадельфии можно было пешком дойти, ничего не боясь. И воздух был… Все было, не то, что сейчас – людей в головастиков превратили. А все наше правительство, не за столом будет сказано…

Стоявшая у плиты, Рейчел шикнула на мужа, но Александр продолжал.

– В общем, стали ужимать со всех сторон. Президент сказал, зачем нам столько кислорода делать, если можно использовать индивидуальные генераторы. Ты, наверно, уже познакомился с ними, и со сферами, и с вакуумными дверями.

Михаил угрюмо кивнул, глянув в коридор, где стояла новая плотно подогнанная дверь. Окна в квартире Кузнецовых тоже были новенькими без форточек и створок – все герметично как в подводной лодке.

– Вот так живем и думаем, не отключат ли они в следующий раз и озоногенератор, – говорил Александр. – Тогда прямо на своем крыльце и изжаримся, как куры-гриль.

Он придвинул к Михаилу пустую рюмку.

– Налей-ка еще.

– Алекс!…

– Тихо, жена! Ко мне друг не каждый день заходит. Могу себе позволить. Наливай – чего смотришь?

Михаил покосился на Рейчел, но «наперсток» друга наполнил.

– Так что с этими делаварами? Откуда они взялись?

– Собственно, взялись не они, а мы, – Александр опрокинул в рот содержимое рюмки и неуверенным жестом обвел кухню. – Мы!

Он ткнул пальцем в сторону жены, в себя, в посапывавших в детской дочек.

– Мы заявились сюда, на чужую землю и купили ее за несколько лоскутов ткани, веревку бус и пару ножей. А уговор был такой…

Он взял со стола салфетку и стал ее разворачивать. Пальцы не слушались, и салфетка порвалась. «Как же тебя развезло с трех глотков, приятель», – подумал Михаил и попытался остановить друга, но тот только начал рассказ.

– Я покопался в архивах Центральной библиотеки и нашел там интересные записи. Оказывается, в 1626 году эту землю купили у индейцев, а точнее взяли в аренду на 399 лет. Хорошая цифра, да? Ничего не напоминает? Так вот, по окончании срока ее – эту землю нужно было освободить, если арендодатель, то есть самовары или, как их там, делаверы не захотят пролонгри… продолги… тьфу, продлить договор. Но какой дурак согласился бы продолжить аренду на тех же условиях? Двадцать пять долларов за четыреста лет – это смешно. Лично я бы не продлил. А ты?

– А что, со стороны бывших хозяев были какие-то намеки, что срок подошел к концу? – спросил Михаил, не надеясь получить ответ, а просто, чтобы хоть что-то сказать.

– Нет, – Александр обвел осоловелым взглядом кухню. – Я такого не слышал.

В их беседу вмешалась Рейчел.

– Все. Хватит. Давайте спать. Алекс, тебе завтра на работу.

– Отстань, женщина. Дай мне с дружбаном посидеть. Я и так годами не слышу русской речи.

– А на Брайтоне…

– Что? Брайтон? Ты видела там хоть одного русского? Вот еще немного поживу здесь и сам стану таким же, как они – ни русским, ни американским, а вообще не понятно кем.

Михаил поспешил прервать стенания подвыпившего друга.

– Если ты говоришь, что договор подписан на 399 лет, то его срок уже вышел. По меньшей мере, лет двадцать назад.

Александр посмотрел на него как на несмышленого ребенка.

– В дог-говоре сказано, – его язык заплетался. – Вернуть все как было – без домов, без дорог, без людей.

Он кивнул в сторону окна.

– Ты можешь себе представить – сравнять с землей эту махину под названием Нью-Йорк? Такое даже в голове не укладывается. А у них укладывается. Поэтому и появились термиты. Им все нипочем – они все сотрут в пыль, все сравняют с землей, камня на камне не оставят.

Александр взмахнул рукой и свалился бы со стула, не поддержи его Рейчел.

– Тише, детей разбудишь. Пора и тебе ложиться спать.

Но Александр не желал спать. Он отмахнулся от жены и, смотря в упор на Михаила, заговорил.

– Я знаю, и я им говорил, что эти, кто затаился за куполом, добьются своего. Они выживут нас отсюда. А если будем сопротивляться, то обменяют.

– Обменяют?

– Да, так же как когда-то обменяли эту землю на связку бус и лоскут ткани. Люди бросают свои дома… Надвигается страшное… Нас хотят вывести как моль, понимаешь, как тараканов… Им не нужно ничего делать. Просто сдвинуть границу купола и все. И чем ближе они к нам, тем скорее наступит исполнение договора. Я знаю, правительство с ними заодно. Ему не нужны честные люди, – Александр перешел на крик. – Ему нужны только власть и деньги. Но скажи, когда не останется никого, кем тогда они будут управлять? Они об этом подумали? А за нами просто придут и обменяют.

– Постой, кто придет? Правительство? Или те, кто за куполом? – спросил ничего не понимавший Михаил.

Александр воткнулся в него осоловелым взглядом.

– Может быть, ты один из них? – тыча пальцем в друга, спросил он. – Откуда ты знаешь про тех, кто за куполом? Отвечай, что тебе нужно?

Он кинулся на Михаила, но Рейчел встала между ними. Обхватив мужа за плечи, она потянула его из кухни.

– Все хорошо. Не волнуйся! Идем спать.

– Рейчел, ты не понимаешь! Это опасно!

– Спать, спать, спать, – повторяла она.

Михаил остался один. Не так он представлял их встречу. В кого превратился Сашка и что вообще тут происходит?

Он прошелся по кухне. На подоконнике лежала газета. Полистав страницы, Михаил добрался до кроссвордов и происшествий. Обычная репортерская писанина. Он уже хотел отбросить ее, но его внимание привлек заголовок «Термитное дело в Куинсе».

Там было написано:

«Департамент полиции Бронкса сообщил, что: в ночь с 11 на 12 декабря на северной оконечности Кросс Каунти были обнаружены два тела без признаков жизни. По результатам медицинской экспертизы стало известно, что оба тела оказались пустыми. От них остались только кожа и ногти. Напомним, что это не первая подобная находка в пригородах Нью-Йорка. По заявлению сыщиков, данный случай может оказаться продолжением, так называемого, «термитного» дела.

Вот новые подробности. Последняя неделя ноября оказалась особенно урожайной на таинственные исчезновения. Все началось с аварии на заградительной станции в Куинсе. Район был оцеплен, население – эвакуировано. Ремонт станции взяла на себя компания «Купол Индастриз». На аварийную станцию ею была направлена восстановительная бригада. Спустя сутки связь с рабочими прервалась.

По тревоге на место происшествия выехал дежурный отряд полиции. При первичном осмотре выяснилось, что оставшийся без защитного купола восточный Куинс практически перестал существовать. Дома превратились в кучи строительного мусора. Станция, по словам полицейских, была словно «изъедена термитами». Стены и перекрытия зияли множеством переплетенных отверстий. При попытке осмотра здание рассыпалось.

В момент обрушения полицейский отряд подвергся атаке неизвестных. В отношении представителей закона было применено огнестрельное оружие. Ответным огнем нападавшие были рассеяны. Одного из них удалось подстрелить, но на месте, где он упал, нашли только серую пыль, контуры которой напоминали человеческое тело. Останки неизвестной сущности помешал собрать кислотный ливень, хотя, как утверждают в департаменте полиции, над местом трагедии не было замечено никаких природных аномалий.

В тот же день полицейские вернулся на базу.

По словам представителя муниципалитета, восстановление восточного Куинса бесперспективно и нецелесообразно. Таким образом, наша столица лишилась еще двух десятков улиц, в том числе ста семидесяти многоквартирных домов. Страшно представить, что ждет нас…»

На кухню вошла Рейчел и принялась молча убирать посуду. Михаил протянул ей газету.

– Про это говорил Сашка?

Рейчел на секунду оторвалась от своего занятия, а потом с удвоенной силой стала натирать и без того чистый стол. Губы ее тряслись. Не в силах сдержать себя, она опустилась на стул и заплакала.

– Пожалуйста… прошу тебя, уходи. Алекс и так очень нервничает из-за того, что происходит. У них на работе увольнения. Он еще держится, но каждую неделю увольняют двоих или троих и конца этому не видно. Алекс переживает за дочек. Если он останется без работы, то нам не видать ни медицинской страховки, ни пособия. Случись что-нибудь, и нам не на что будет купить кислород. Все фильтры использованы несколько раз, а тут еще эти разговоры…, – она ткнула пальцем в газетный лист. – Полиция считает, что тут замешана какая-то группировка. Первыми под подозрение попадают иностранцы, а Алекс еще не получил американское гражданство. Если что-то случается, его вызывают в полицию – спрашивают где был, что делал, кто может подтвердить? До сих пор все обходилось, но если узнают, что у нас был ты, нам несдобровать.

Она подняла на него заплаканное лицо.

– Пожалуйста, уходи.

Михаил молча направился к двери – «Да, дела». Его нагнала Рейчел и протянула едва начатую бутылку.

– Забери это.

– Ну, уж нет. У нас так не принято – это подарок. Я не возьму.

Рейчел не отставала.

– Пожалуйста. Если ее найдут, Алекса точно посадят.

Скрепя сердце, Михаил взял протянутую бутыль. Куда катится мир? Хотя от Америки он ничего другого не ожидал. Сунув бутылку в карман, он посмотрел на Рейчел.

– Может, переберетесь к нам? У нас места для всех хватит. И леса, и речки. Ваши девчонки хоть настоящим воздухом подышат, деревья увидят, бабочек. За грибами сходим. Вы же здесь совсем зачахнете.

Рейчел смотрела на него как на Свидетеля Иеговы.

– Нет, мы никуда не поедем. Нам тут хорошо.

– Да как «хорошо»? – возмутился Михаил. – Где это видано воздух покупать? У нас его дыши не передыши – бесплатно для всех.

Рейчел потянулась к телефону.

– Уходи или я вызову полицию.

Михаил только махнул рукой – «О чем еще говорить?»

Он был до того расстроен, что выходя из подъезда не заметил надпись «Нажать для воздуха». Опомнился, когда горло стал рвать сухой кашель.

Двенадцать хотдогов

«Что случилось? Почему так трудно дышать?» – Михаил скакнул обратно к двери. – «Хорошо, что не успела закрыться». Нажал на кнопку, и ему на голову нахлобучился пузырь. «Фу-ты. Пронесло».

Он вышел на тротуар и взглянул на часы – половина второго. «Хорошо бы найти такси», но на пустынной улице не было ни огонька. На расстоянии двадцати шагов сгущалась такая темень, что стой там хоть сотня желтых машин, он нипочем бы их не увидел.

К счастью Михаил знал этот район. Неподалеку находился круглосуточный магазин, и около него наверняка должна быть парочка свободных машин.

Шаги Михаила гулко раздавались в ночной тишине. В такт им колыхалась воздушная сфера – вправо-влево, вправо-влево. В ней было хорошо слышно собственное дыхание, но к тому, что происходило снаружи, нужно было прислушиваться, и поэтому Михаил не сразу услышал нагонявшие его звуки. А между тем, они подобрались почти вплотную.

Михаил обернулся – никого. Он постоял, стараясь дышать тише и ровнее, но нарастающий стук сердца не давал расслышать даже собственный шепот.

– Стоило пролететь через полмира, чтобы с тебя сняли скальп. Индейцы! Что за чушь?! Отвык Сашка от выпивки, вот и мелет, сам не знает что.

Звуки не повторялись, и Михаил снова пустился в путь. Через некоторое время шаги, а то, что это были именно шаги, Михаил не сомневался, снова нагнали его. Они стали ближе и отчетливее, но это был не человек. Поступь невидимого существа была легче и звонче, будто по асфальту скребли железной метелкой. Поначалу шаги звучали, как у двуногого, но приблизившись становились чаще, словно к одной паре ног прибавлялась другая, и тогда существо ступало мягче и осторожнее.

Михаил снова обернулся. Последние пары алкоголя покинули его сферу.

– Кто здесь? Что вам нужно? – крикнул он в темноту.

В ответ раздалось поскуливание. Михаил поднял взгляд и на высоте примерно трех метров увидел два глаза. Близко посаженные друг к другу, они внимательно следили за ним. Сунув руку в карман, Михаил нащупал бутылку. «Один раз я успею врезать. Может быть не дотянусь до головы – слишком высоко, но куда-нибудь точно попаду».

– Давай, подходи! – крикнул Михаил. – На посошок у меня всегда найдется.

Глаза моргнули, но остались на месте.

– Что же ты, трус? Мы, русские дипломаты, просто так не сдаемся. Выходи! – Михаил замахнулся и в его спину уперся луч фонаря.

– Оставайтесь на месте, сэр! Никаких резких движений.

Михаил замер, стоя с поднятой вверх бутылкой.

– Полиция Нью-Йорка, сэр. Положите оружие и отступите назад. Медленно.

Михаил сделал, как ему приказали – поставил «оружие» на тротуар и отошел. Один из фонариков приблизился и поднял с земли бутыль.

– О, «Русская водка». Сэр, вы наверно очень богатый человек, если разбрасываетесь полными бутылками. Что вы здесь делаете?

– Я русский дипломат. Гостил у друга. Возвращаюсь в гостиницу – у меня в кармане пропуск. Можете проверить.

– Держите руки поднятыми и не делайте резких движений, – приказал «фонарь».

Он обшарил карманы Михаила и в одном из них обнаружил электронный ключ.

– Джимми, проверь, Соловьев Микхаил и еще третье имя Ивановьич. Есть такой в списке жильцов?

Через минуту Джимми озвучил полученную информацию.

– Микхаил Соловьев, 26 лет, состоит в делегации российского посольства. Прибыл в Нью-Йорк сегодня днем. В данный момент находится в гостинице в своем номере.

Фонарик взлетел Михаилу в лицо.

– Плохие новости, приятель. Ты, оказывается, спишь у себя в гостинице. Руки за голову и без шуток. Держи его на мушке, Джимми. Если что – стреляй.

– Это ошибка! Я – Михаил Соловьев, российский дипломат. Позвоните еще раз. Пусть поднимутся в номер и подтвердят, что меня там нет.

Полицейский заломил надел на Михаила наручники.

– Что касается меня, то я уже убедился, где ты. И чтобы посадить тебя лет на сорок этого достаточно.

– Посадить? За что?

– Как за что? За терроризм.

– Но я ничего не сделал.

– Конечно, потому что не успел. Кто знает, что у тебя в бутылке. Может быть это ядерная бомба?

– Вы с ума сошли? Вы хоть раз видели ядерную бомбу? Она же…

– А ты, значит, ее видел? Вот ты и признался. Джимми, вызови патрульную машину.

– Да, поймите, вы, наконец! – вырывался Михаил. – Я не…

Не успел он договорить, как тело скрутило от боли. Правый бок затрясся как в лихорадке, а во рту появился кисловатый привкус. Не понимая, что происходит, Михаил упал на землю и потерял сознание. Над ним склонились фонари. В руке одного из них плевался искрами электрошокер.

– Чарли, ты убил его? – спросил один.

– Нет, – довольный своей выходкой, ответил другой. – Мощность максимальная, но не смертельная. Я проверял на том доге, помнишь, из собачьей тюрьмы.

– Ну, ты, Чарли, совсем безбашенный. Недаром про тебя в управлении говорят, что ты родную мать готов…

– Ну-ка прикуси свой язык, – зло оборвал его Чарльз. – Как разговариваешь со старшим по званию. Лучше подними его. Видишь, уже глаза открыл.

Михаил снова мог двигаться, и даже попробовал встать. Джимми помогал ему.

– Держись, приятель.

Наблюдая за их неуклюжими попытками, Чарльз спросил у напарника.

– Случайно не знаешь, сколько дают за поимку террориста?

– Нет, Чарли, я их еще не ловил, – ответил тот, тяжело дыша под непослушным телом Михаила. – Но я слышал, что Биллу за того шпиона выдали два куба чистейшей гудзонской воды.

– Вот это да! – Чарльз вплотную подступил к Михаилу. – Спасибо, приятель, что попался в мое дежурство. Может у тебя есть сообщники? Тебе все равно, а нам будет приятно.

– Нет у меня никаких сообщников. Я требую, чтобы вы еще раз позвонили в гостиницу.

– Ну нет, приятель. Впервые мне выпала такая удача и чтобы я сам выпустил ее из рук. Дудки!

Полицейские с двух сторон подхватили Михаила и поволокли.

– Постойте! – застонал он. – Подождите!

– Чего еще?

– Можете посветить вон туда?

– Зачем?

– А, по-вашему, для чего мне бросать бутылку в пустую улицу? Кто-то преследовал меня. Может он еще там.

– Последнее желание – закон, – с серьезным видом подтвердил Джимми. – Куда светить?

– Наверх. Я видел там глаза.

Луч фонаря уперся в ствол дерева, поднялся по нему и осветил ветку, а на ней… притаившегося кота. Вокруг головы животного круглела воздушная сфера. Глаза кота отражались в свете фонаря, шерсть стояла дыбом.

Полицейские покатились со смеху.

– Еще один террорист. Может, его тоже прихватим?

– Пошли, Джимми, и так долго провозились. Мне уже не терпится получить награду.

Когда их шаги стихли, из-за дерева, на котором сидел кот, выбралась сутулая фигура. Она проводила взглядом удалявшуюся троицу и недовольно заскулила, потом подняла взор на вцепившегося в ветку кота. Последовало молниеносное движение, полузадушенный кошачий вскрик и ветка опустела. Легкие, чуть шаркающие шаги удалились и вскоре затихли на пустынной улице.

При ближайшем рассмотрении стражи порядка оказались довольно тщедушными. Сдавив с двух сторон схваченного «преступника», они едва стояли на ногах. Оба были небольшого роста и, не будь на Михаиле наручников, он с легкостью раскидал бы их. Полицейская форма мешками свисала с их узких плеч, а остроконечные фуражки были такими маленькими, что казались детскими.

«Наверно, чтобы не торчали из сферы», – догадался Михаил, исподтишка наблюдая за своими сопровождающими.

Напарники не переставали с упоением обсуждать будущую награду.

– Еще Билл говорил, что после того случая ему выдали значок «Лучший полицейский района» и разрешили месяц не отдавать начальству честь, – взахлеб рассказывал Джимми. – А еще его фотографию повесили на видном месте у входа в участок.

– Чтобы в нее было удобнее плевать. Ха-ха! – залился икающим смехом Чарльз. – Ты больше его слушай. Билл – сказочник, каких мало. До того, как его перевели к нам, он патрулировал Гарлем. Говорят, там ему и привиделось первый раз.

– Что привиделось?

– Разве ты не слышал эту историю? Было, значит, у Билла ночное дежурство. Плывут они, значит, с напарником… А в Гарлеме, сам знаешь, днем не сладко, а ночью и подавно. Так вот, плывут они плывут, и доплыли, значит, до поворота. Повернули и снова поплыли. Мимо одного дома, мимо второго. Плывут они…

– Ну и что? – не выдержал Джимми.

– Что «что»?

– Чего тянешь? Когда они уже доплывут?

– Подожди немного – это приключилось в конце смены.

Чем окончилась смена Билла и его напарника Михаил так и не узнал. Они вышли к освещенному пятачку, где стоял тот самый круглосуточный магазин. Через вакуумный тамбур они вошли внутрь.

Только теперь Михаил смог хорошенько разглядеть своих провожатых. Это были совсем еще молоденькие парнишки – на вид не более пятнадцати лет. Чтобы казаться старше Чарльз хмурился и старался говорить более низким голосом, который временами подводил его, срываясь на юношеский фальцет. Его напарник – Джимми – был еще моложе. Над его верхней губой темнел не знакомый с бритвой пушок, а глаза светились детской наивностью. Полицейские были худощавы и, судя по всему, очень голодны. Войдя в магазин, оба прилипли к стеклянной витрине, за которой лежали одинаковые двухсотграммовые брикеты «Масса со вкусом свинины», «Со вкусом говядины», «Курятины», «Мармелада» и всякого другого.

Джимми не отходил от мясной витрины, а Чарльз с фальшиво непринужденным видом не отлипал от отдела с брикетами фруктов.

За прилавком восседала тучная афроамериканка. Она усталым взглядом оглядела ввалившуюся компанию и снова уставилась в телевизор.

– Жаклин, – с деланной важностью произнес Чарльз. – Посмотри, какого мы террориста поймали. Теперь точно премию дадут. Скуплю у тебя весь магазин и вот эти ананасовые палочки.

Женщина нехотя оторвалась от сериала. Ее немного навыкате глаза остановились на Михаиле.

– Не знаю, что ты собрался покупать, – сказала она, надувая и лопая жвачный пузырь. – Только за этого русского тебе ничего не видать.

– Откуда ты знаешь, что он русский? – напыщенность Чарльза как рукой сняло.

– Потому, что у меня в руке бутылка русской водки, правильно Жаклин? – радостно заявил, стоявший рядом Джимми.

Негритянка флегматично надула очередной пузырь.

– Потому что вы оба – непроходимые тупицы.

– Но-но, ты как разговариваешь с представителями закона? Я тебе…, – заговорил Чарльз, хватаясь за кобуру.

Жаклин не удостоила его даже взглядом.

– Не знай я ваших родителей, сейчас же вышвырнула бы обоих из магазина. Я вас помню еще вот такими, – она показала на брикет с запахом колбасы. – Под стол пешком ходили, а теперь меня своими пукалками пугать вздумали?

– Но мы представители закона…, – снова запротестовал Чарльз.

– А мне что до того? Для меня ты как был молокосос, так и остался. Хоть генералом стань. А про премию забудь.

– Откуда ты знаешь, кто он такой? – упавшим голосом спросил Чарльз.

– Русских я чую издалека, – ответила продавщица.

Напарники окружили Михаила и шмыгая стали возить по нему носами.

– Ты что-нибудь чувствуешь, Джимми?

– Чувствую. От него пахнет медвежатиной и еще этой, как ее, елкой. Мне рассказывали, что раньше на Рождество ставили такие деревья с иглами. На них вешали шары.

– Зачем? – туповато поинтересовался Чарльз, продолжая елозить носом по воротничку и плечам Михаила.

– Ну-ну, полегче, – запротестовал тот. – У меня все-таки дипломатическая неприкосновенность.

– А я тебя и не трогаю. Так что там, Джимми, ты говорил про какой-то репейник с шарами?

– Не репейник, а ель.

– Ель? Погоди, что-то знакомое. Это, случайно, не пиво? Кажется французское.

– Эль – английское пиво, – со знанием дела провозгласила Жаклин. – Так вы до сих пор не поняли, кого задержали?

– Как «кого»? Террориста, конечно, – не желая расставаться со своими надеждами, запальчиво воскликнул Чарльз.

Негритянка усталым движением сняла с полки мобильную кассу.

– Наклонись-ка поближе, – поманила она Михаила.

– Что?

Женщина ухватила его за шею и с силой притянула к себе.

– Что вы себе позволяете?

Над ухом Михаила пискнул кассовый аппарат. Из него выползла бумажка чека.

– Спасибо за покупку! – грудным голосом прогудела Жаклин. – Вот твой хот-дог.

– Но я ничего не покупал!

– Скажи спасибо, что все обошлось одним долларом, а то по милости этих дурачков мог бы ночевать сегодня в клоповнике.

– Что? Да мы тебя на пятнадцать суток! – наперебой закричали полицейские.

Негритянка протянула им чек. Те, не понимая в чем дело, схватили клочок бумаги.

– Читайте сверху – «Михаил Соловьев», – подсказала продавщица. – Мой сканер чипов работает лучше, чем все ваше полицейское управление. Но если посмотреть с другой стороны, благодаря вам у меня хорошо идут хот-доги.

Склонившись к Михаилу, она подмигнула.

– Только на прошлой неделе у меня отоварилось двенадцать террористов. Догадываешься о чем я?

– Двенадцать хот-догов?

– Сообразительный! – похвалила негритянка. – Ну-ка, снимай с моего клиента наручники.

Джимми уставился на Чарльза.

– Чего вытаращился? – огрызнулся тот. – Она же видела, как ты пешком под стол ходил. Вот ты и снимай.

Сам Чарльз, не зная на ком сорвать злость, двинулся к выходу и по пути чуть не споткнулся о пристроившихся на полу бомжей. Их было трое.

– Так-так, – у Чарльза снова появился начальственный тон. – Кого я вижу? Уважаемый мистер Саливан, почтенный мистер Кралем, – Чарльз деланно козырнул. – А это кто – новенький?

Он остановился напротив третьего нищего.

– Как зовут?

Новичок не отозвался. Он поднял опущенную голову, но посмотрел не на стоявшего над ним Чарльза, а на Михаила. Что-то в его взгляде показалось Михаилу знакомым. Еле уловимая улыбка и морщинки вокруг глаз – он уже встречался с ними, но где? Когда?

– Я спросил твое имя, – не на шутку разозлился Чарльз. – Отвечай, когда тебя спрашивают!

Вместо ответа нищий выставил перед собой прижатую к груди табличку.

– Не хочешь отвечать? – в бешенстве закричал Чарльз. – Хорошо! Я развяжу тебе язык.

Он выхватил из-за пояса дубинку и замахнулся.

– Не тронь! – воскликнула Жаклин. – Я здесь хозяйка. Если коснешься его хоть пальцем, я пожалуюсь сержанту Грэхему. Тогда он узнает, кто ворует кислород из уличных фонарей и опустошает колеса патрульных машин.

Чарльз замер. Было видно, как велико его желание ударить нищего, но боязнь оказаться разоблаченным была еще больше. Он выскочил в дверь. Его дубинка, просвистев перед лицом попрошайки чудом не задела его, но выбила из рук табличку. Картонка подлетела под потолок и упала к ногам Михаила. Он поднял ее и прочел «God exists» («Бог существует»).

Чертова дюжина

Мерное покачивание шаттла усыпляло, из-за чего не выспавшийся Михаил клевал носом. Очередной раз ткнувшись в спинку переднего сиденья, он решил: «Хватит! Пора взять себя в руки. Не дело являться на совещание с заспанной физиономией».

На улице накрапывал мелкий дождик. Михаил прижался лбом к холодному стеклу. Сон медленно покидал его. От малейшего движения в правом боку появлялась боль, напоминая о ночной прогулке. Михаил украдкой ощупал себя. «Вроде, ничего страшного. Заживет».

За окном бесконечной чередой тянулись ряды темных окон. Все тот же безжизненный Манхеттен. Возносящиеся к промозглому небу небоскребы были похожи на огромные могильные стелы. В налетавших клочьях тумана они представлялись видениями из другого мира.

– Точно, привидения, – прошептал он.

– Что ты сказал, Микки? – донесся до него бас президента.

Михаил поморщился. Ему не нравилось это дурацкое имя, которым по приезде в Америку, наградил его шеф. Сам же говорил, что «страсть как не любит» всякие американизмы.

Выглянув из-за кресла, Михаил натянул на лицо принужденную улыбку.

– Ничего, Савва Тимофеевич. Так, вспомнил кое-что.

– Наверно, своих американских пассий? – подзадорил его президент.

– Что вы, Савва Тимофеевич. Я ведь почти женат, – вежливо напомнил Михаил.

– Помню-помню и одобряю. Веронетта – хорошая девочка. К тому же дочка моего закадычного дружка. С будущим тестем уже виделся?

– Да, но он меня, как бы это сказать…

– Не считает достойным? – подсказал президент.

– Да и поэтому я хотел вас кое о чем попросить.

– О чем?

Михаил секунду думал, с какой стороны подойти к своей просьбе, и решил действовать напрямик – будь, что будет.

– Я хотел попросить вас быть моим посаженным отцом. Тогда родители Веронетты точно не будут против.

– А ты, я смотрю, парень – не промах. Решил бить из тяжелой артиллерии? Что ж, правильно. Но сначала покажи себя на Ассамлбее, а потом, так и быть, подумаю над твоей просьбой.

– Спасибо, Савва Тимофеевич, я вас не подведу.

– Пока не за что. Так что ты там говорил про своих нью-йоркских кошечек? Может, черкнешь один-другой адресок? Я невесте ничего не скажу, – хитро прищурился Старик.

– Савва Тимофеевич, честное слово, нет у меня здесь никого.

– Да ты не тушуйся. Я же понимаю – дело молодое. Сколько ты проработал в Нью-Йорке? Год? Два? Небось, каждый угол пометил. Эх, молодость. Я в твои годы мог нескольких за день…

Михаил кивал, в нужных местах вежливо улыбался, но о молодых подвигах президента слушал в пол уха. Старик все говорил и говорил.

«Только бы не заснуть», – Михаил не слышал слов президента, и желал только одного, чтобы это скорее закончилось.

Резкая остановка вернула его к действительности. Из боковой улицы наперерез шаттлу вынырнул аэромобиль. С потушенными фарами, без опознавательных знаков, он ловко увернулся от дипломатического транспорта и рванул дальше. За ним, осветив перекресток красно-синими всполохами, выскочили полицейские. Их машина была гораздо мощнее, но и настолько же неповоротливее. Крыша полицейского монстра ощетинилась рядами прожекторов. В утреннем полумраке Манхэттена это было очень кстати. Цепкие лучи неотступно «вели» удиравший аэромобиль, но удача оказалась не на стороне догонявших. Уклоняясь от столкновения с шаттлом, полицейские сбросили скорость. Этих мгновений хватило, чтобы преследуемый оторвался на безопасное расстояние и скрылся за поворотом.

Поняв, что беглецов не догнать, полицейские прекратили погоню и подрулили к причине своей неудачи. Их прожектора бесцеремонно обшарили салон транспорта с российской делегацией, ослепляя пассажиров и забираясь в самые дальние уголки дипломатической неприкосновенности.

Захрипели динамики.

– Всем руки на стекло. Кто такие? Почему двигаетесь на запрещенной высоте?

Горький опыт прошлой ночи говорил Михаилу, что с американскими полицейскими лучше не шутить. Как все остальные, он поспешил выполнить приказ. Только президент не двинулся с места.

– Повторяю, – не унимались красно-синие. – Руки на стекло!

– Да хрен тебе, фуражка с околышком, – проскрежетал Старик.

– Савва Тимофеевич, пожалуйста…, – умоляюще простонал сидевший во втором ряду переводчик. – Это же не люди. Сначала стреляют, а потом разбираются.

Старик нехотя последовал совету.

– Почему летите на этой высоте? – тупо повторили из-под слепящих прожекторов.

В дело вступил водитель.

– Русская дипломатическая миссия. Маршрут NY-DE2048/100 – согласован с Департаментом внутренних перемещений.

– Где сопровождение?

– Отказано из-за отсутствия экипажей.

– Следуйте за мной! – поступил приказ, и прожектора погасли.

Оставшуюся часть пути все, включая президента, молчали. Михаил снова приник к окну, где проплывала та же грустная картина. Видно в последнее время дела в Нью-Йорке шли совсем плохо, если половина города выглядит как бетонный склеп, а полицейских машин не хватает даже для сопровождения иностранных миссий. А ведь дело, ради которого они прилетели в столицу Америки, нельзя назвать рядовым. Российские дипломаты прибыли на Восьмую ассамблею. Если говорить словами довоенной эпохи, это была встреча на самом высоком уровне.

Ассамблеи послевоенного времени заменили отжившую свой век ООН. Каждые три года главы тринадцати сверхдержав собирались вместе, чтобы решать самые важные мировые вопросы. Восьмая ассамблея обещала быть особенно жаркой. Чего только стоили грозившие стать вечными проблемы восстановления озонового слоя и раздел зон влияния, а в добавок к ним споры по общемировым ценам на воду, дележ акватории Тихого океана и много чего еще.

Конечно, президенты, шейхи и премьер-министры не вникали во все эти по большей части хозяйственные вопросы. Им помогали многочисленные министры, атташе и секретари, которые сейчас летели в этом сорокапятиместном шаттле.

На стене очередной бетонной высотки на уровне десятого этажа проплыла свеженанесенная белая полоса, а над ней надпись – «Upper only diplomats». Это означало, что двигаться выше этой линии могли только дипломатические и посольские транспорты. Впрочем, у них тоже был свой потолок – тринадцатый этаж. Выше позволялось перемещаться только чиновникам американского правительства, а также всемогущей полиции.

Для обычных граждан, если такие еще залетали на Манхеттен, оставались нижние ярусы – со второго по седьмой. Там над свинцовой водой мигали светофоры, проносились желтые аэротакси, сновали курьерские планеры.

Пытаясь увидеть, что происходит внизу, Михаил приник к стеклу с такой силой, что оно затрещало. Сзади послышался испуганный голос пресс-секретаря.

– Соскучился по воздуху свободы? В гостинице сказали, что за окном такая адская смесь – любому из нас хватит двух вдохов и тю-тю. Экономят янки на фильтрах. Если так и дальше пойдет, то скоро им искать новую столицу.

Снова потянулись бесконечные окна и стены. И ни в одном ни огонька, ни живой души.

***

– Приехали.

Шаттл заметно сбавил ход. Впереди, занимая половину открывшегося пространства, возвышалась громада «ХайХеллТауэра». Протыкая пелену облаков, небоскреб терялся в серых утренних сумерках. Сколько Михаил не всматривался в прозрачную крышу шаттла, так и не мог разглядеть верхушку исполинского сооружения.

«ХайХеллТауэр» был не только самым высоким зданием в мире. Он был визитной карточкой объединенной Америки, символом ее былого «могущества и процветания». Эти слова, плюс еще одно – «престиж», были настолько важны для американцев, что их вписали в новую конституцию США. И сейчас, оглядываясь на полузатопленную столицу, казалось, что только это и осталось у некогда самого процветающего государства в мире.

Последние годы американское правительство бросало все средства и силы не на восстановление промышленности страны, а на поддержание былого престижа, на создание видимости благополучия. Одной из таких статей расходов было обслуживание километрового «ХайХеллТауэра». Миллионы долларов тратились на поддержание его в презентабельном виде, но их тоже не хватало. Правительственные учреждения занимали не более трех десятков этажей. Остальные пустовали.

Чтобы уменьшить нагрузку на налогоплательщиков, американское правительство сдавало небоскреб поэтажно для всех желающих, которых, впрочем, было не так много. За неимением другого выхода, в этот оплот мировой демократии были допущены иностранные посольства.

Какое-то время два этажа «башни» арендовала дипломатическая миссия Саудовской Аравии. Нефтяные фонтаны щедро били из благословенных песков Аравийского полуострова и позволяли шейхам быть на высоте, а точнее на сто пятьдесят пятом этаже. Но время шло и, отдавать один баррель нефти из пяти выкачанных за то, чтобы наслаждаться видом на опустевший Нью-Йорк, стало дорого даже для саудовского короля. Посольство его страны с большими неудобствами сначала ограничилось одним этажом, потом ему хватило половины и, в конце концов, тихо и без шума оно съехало в пустующую неподалеку высотку.

Дипломатический шлюз находился на сороковом этаже. Российский транспорт прибыл одним из последних и занял место в хвосте очереди – за китайской делегацией. За россиянами пристроился шаттл с индийскими дипломатами.

Озираясь Савва Тимофеевич потирал руки.

– Что-то не вижу японцев. Где же их хваленая пунктуальность? – он вполоборота оглянулся на Михаила. – С ними у нас будет особый разговор. Насчет островов. Будь настороже. Нет ничего хуже вежливых людей, у которых из-за спины торчит меч.

Дело шло медленно. На разгрузку каждого транспорта уходило не меньше десяти минут и пассажиры скучая разглядывали окрестный пейзаж. «ХайХеллТауэр» стоял на южной оконечности Манхэттена. За ним расстилался Верхний Нью-Йоркский залив. Взошедшее солнце все-таки пробилось сквозь пелену облаков и осветило морскую гладь. В его лучах стала видна, казавшаяся отсюда игрушечной, статуя Свободы. Около нее поднялся фонтан воды. Михаил решил, что это один из морских тягачей прокачивает свои помпы, но приглядевшись понял, что это…

– Киты!

На его крик обернулось несколько человек. Прильнув к окнам, они всмотрелись в далекие фонтаны – один, два, три.

– Не может быть, – заявил кто-то. – Киты дышат воздухом, а над океаном его нет.

– Я слышал, что они научились обходиться без него, – вставил другой. – У них отросли жабры или что-то в этом роде.

– Ха! А еще перья и теперь они высиживают яйца, – насмешливо парировал первый.

Столбы воды прошли мимо Свободы и, описав круг, повернули к океану.

Тем временем шлюз освободился, и настала очередь россиян. Красные огни семафоров переключились на зеленые. По обеим сторонам от гермоворот были устроены технические площадки. Михаил оценил расстояние от них до поверхности воды. От одной мысли оказаться на этих узких уступах на высоте сорока этажей у него вспотели руки. «Ух-х-х! Даже врагу не пожелаю работать на такой верхотуре, лампочки в семафорах менять. Что ни говори, собачья работа».

Не успел он это подумать, как увидел человека. Тот стоял на площадке, и порывы ветра трепали его оборванную одежду. Лица человека не было видно, его облепили давно нечесаные волосы. Это был обычный нищий, но что он здесь делал и как попал сюда да еще без воздушного «пузыря» на голове – это был вопрос. От неожиданной догадки Михаил подскочил на месте. «Не может быть! Это что – сон?»

Около гермоворот, в которые вползал их шаттл, стоял вчерашний попрошайка из магазина. Михаил узнал его. На нищем был тот же видавший виды плащ, потертые джинсы, засаленный повязанный вокруг голой шеи шарф. Тот же взгляд и картонка в руках. Как мог он оказаться здесь, в самом охраняемом месте мира, где собрались лидеры всех ведущих стран, здесь, где каждый квадратный метр был под контролем агентов безопасности, и на каждого прибывшего приходилось по десять камер видеонаблюдения?

Михаил оглянулся на соседей. Его коллеги ни взглядом, ни жестом не показали, что заметили что-то необычное. Они разговаривали, доставали из багажных отсеков вещи и ждали, когда откроются двери. Как только окно Михаила поравнялось с человеком на площадке, тот улыбнулся давно не чищенными зубами и придвинул к стеклу шаттла картонку. Михаил отшатнулся, но успел прочитать «Только мир».

– Чего тебе не сидится? – недовольно пробурчал сосед. Это был все тот же Сергей Зобов. – Не можешь потерпеть? Сейчас остановимся, тогда беги куда хочешь.

– Ты это видел? – спросил его Михаил.

– Что «это»?

– Человека за стеклом.

Сергей склонился к его уху и громко, чтобы слышало как можно больше народу, произнес.

– Нужно меньше шляться по ночам, тогда ничего не будет мерещиться.

Раздался смех. Впереди снова заскрипело кресло президента.

– Я же говорил, есть у тебя кошечка. Смотри мне! – погрозил Михаилу кулаком. – Узнаю, что какую информацию слил – не поздоровится. Они и не таких как ты в оборот берут. Если что, этими самыми руками…

Двери шаттла отворились. Михаил выскочил наружу и прямиком направился к начальнику прилетной палубы.

– Вы знаете, что у вас на площадке человек?

Тот сдвинул брови, но в остальном остался совершенно спокоен.

– Этого не может быть. Технический персонал занят на других объектах. Все наружные работы произведены заранее.

– Он и не похож на рабочего. Это бомж.

Лицо начальника заметно посуровело.

– Вы хотите сказать, что там террорист?

– Я не знаю. Судя по его виду, нет.

Начальник охраны недовольно поморщился и отвернулся. Михаил обошел его с другой стороны и снова встал перед ним. Видя такую настойчивость, охранник прибег к последней попытке.

– Насколько вы уверены, что действительно видели там человека?

– Настолько, насколько сейчас вижу вас. Он стоит снаружи, пока вы топчетесь здесь внутри.

– Хорошо, если вы уверены, давайте посмотрим.

Они прошли в небольшую комнату, стена которой представляла собой один большой экран. Картинки сменяли друг друга – залы, коридоры, вестибюли. Каждый уголок здания был виден как на ладони.

– Эдвард, дай камеру шлюза 10а. Наружнюю. Вот, взгляните, – начальник охраны отодвинулся, дав место Михаилу. – Здесь – ни слева, ни справа никого нет. Вам показалось. После трансатлантического перелета такое бывает. В прошлый раз подобное случилось с японским послом. Он собирался устроить чайную церемонию посреди зала прилета. Думал, что сидит на веранде своего дома.

– Но я не японский посол, – отрезал Михаил. – И никаких чайных или кофейных церемоний устраивать не собираюсь. Я видел человека. Он стоял там и был без сферы.

Начальник охраны и диспетчер переглянулись. По их взглядам Михаил понял, что ему не верят, но продолжал настаивать на своем.

– Вы можете послать туда сотрудников, чтобы они лично проверили? Возможно, пока мы тут стоим, он… его сдуло ветром.

– Извините! – сухо произнес начальник. – Сегодня у нас ответственный день и я не располагаю достаточным количеством людей, чтобы гоняться за неведомым человеком-пауком. Но, если вы настаиваете, я попрошу водолазов прочесать акваторию башни. А теперь пройдемте – здесь нельзя находиться посторонним.

Михаил и не думал задерживаться. Вернувшись на летную палубу, он оказался в гуще индийской делегации. Его окружили белоснежные чалмы, черные смокинги, из-под которых выглядывали… босые ноги.

Вместе с ними Михаил протиснулся в лифт, который и поднял его на двухсотый этаж, где находился президентский зал совещаний.

К Михаилу подлетел взмыленный переводчик.

– Ты где пропал? Совсем охренел? Старик рвет и мечет – требует тебя. Быстро за мной.

Миновав длинный коридор, они оказались в просторном холле. Его противоположную стену украшали величественные, какие бывают только в старинных замках, высокие двери. Это и был вход в президентский зал. Сделанные из двух цельных кусков черного калифорнийского дуба, двери, как и весь «ХайХеллТауэр», должны были символизировать мощь и величие американского государства. Впрочем, в данном случае дороговизна редкого дерева никак себя не оправдывала. Полированные с резными гербами створки дверей совершенно не вписывались в окружающую обстановку, состоявшую по большей части из пластика и хромированного металла.

Президентский зал также не отличался особой оригинальностью. Серые стены, начищенный до блеска пол и никаких лишних предметов. Только большой круглый стол и расставленные вокруг него тринадцать кресел. Михаил помнил этот зал по Седьмой ассамблее. Тогда он был еще обычным помощником, проще говоря, мальчиком на побегушках. В его обязанности входило стоять в сторонке и следить за тем, чтобы у президента и его свиты всегда были под рукой ручка, бумага и прочая канцелярская мелочь. Михаил носил кейс с документами и следил за графиком президентских встреч.

В этот раз он не будет стоять у стены. Его место займет другой, более молодой и неопытный. Он же, согласно регламенту, сядет по правую руку от президента, переводчик будет слева.

Когда Михаил вбежал в зал, там было еще пусто. За столом в одиночестве восседал Савва Тимофеевич. Ожидая взбучки, Михаил прибавил шаг, но переводчик придержал его. Приложив к губам палец, он указал на стол перед президентом. Михаил посмотрел, но ничего необычного не заметил.

– Флаг, – прошептал переводчик.

Михаил взглянул снова и на этот раз до него дошло. Старик по ошибке сел не в свое кресло. Перед ним стоял флажок, но это был флаг Бразилии, а не России. Михаил поспешил к шефу, чтобы объяснить ему ошибку и попросить пересесть, но… вовремя остановился. «Нет, этого делать нельзя. Что угодно, только не говорить Старику, что он опростоволосился. Если я собираюсь и дальше работать под его началом, нужно придумать что-то другое. Но что?»

Ответ пришел мгновенно. Обежав стол, Михаил быстро переменил флажки, наушники и блокноты. Все было готово.

«Надеюсь, Старик ничего не заметил», – подумал он, усаживаясь рядом с тем. На лице президента появилась едва заметная улыбка. – «Значит заметил. И оценил».

Обернувшись к переводчику, Михаил благодарно кивнул: «Спасибо!»

Зал заседаний понемногу заполнялся. До начала встречи оставалось еще немного времени, и Михаил мог спокойно рассмотреть вновь прибывавших. Про себя он отметил, что в этот раз делегации были рассажены в ином порядке, нежели в прошлую встречу. Учитывая, что в таких делах как международные отношения не бывает мелочей, можно было донадаться, кто сегодня друг, а кто враг «по версии Америки».

Места за круглым столом распределились в следующем порядке. На фоне занимавшего всю стену окна возвышалось кресло американского президента. Своими размерами оно заметно отличалось от остальных, недвусмысленно указывая на то, кто здесь хозяин. В соседнем кресле, сверкая расшитым халатом и золотом перстней, чинно уселся саудовский король. За ним скромно пристроился премьер-министр Дании. По другую руку от президента США стояло кресло пока отсутствовавшего японского императора. За ним уселась молчаливая и сосредоточенная еврейская делегация во главе с президентом Ветеньяху. Представители Израиля были в своих традиционных шляпах, из-под которых свисали неизменные косички – пейсы.

За евреями сидел Тони Кретчер – премьер-министр Великобритании. Сколько крови он попил у россиян на Седьмой ассамблее, сколько нервов вытрепал. Как оказалось позже – это была предсмертная агония великой Британской империи. Теперь англичане были не в чести, о чем красноречиво говорило место английского премьера, слишком далекое от его старого союзника – Северных Штатов. Ничего личного – политика, это тот же бизнес, только более крупный и циничный. Если ты чего-то не смог, тебя списывают в утиль.

Напротив этой группы места распределились в следующем порядке. Справа от россиян, склонившись в поясном поклоне и сложив ладони лодочкой, сели индийцы. Слева улыбаясь щелочками глаз, разместились китайцы. За ними пустовало кресло госпожи Оливьери Мелито – президента Бразилии. Еще дальше в песочном мундире, сверкая звездами погон, сидел президент Пакистана.

Между этими двумя группами, словно разделительная полоса, оставались свободными еще два кресла. Одно из них стояло справа. Там должна была разместиться делегация Чили с ее новым диктатором Арнесто Куитильо. Другое место было слева. Оно предназначалось для короля Мозамбика Товато Таку и его свиты.

Отсутствие столь большого числа участников было странно. Это было не банальным опозданием, а намеренным игнорированием Восьмой ассамблеи. Причина такого поведения должна быть очень значимой, и пока она оставалась неизвестной, это наводило на нехорошие мысли.

Часы над входом в зал пробили десять раз – пора начинать. С последним ударом железный голос возвестил.

– Господа и дамы, леди и джентльмены, просим вас встать! Президент Северных Американских Штатов – господин Стэтфорд Рэчистон Фаргетум МакГойл.

Лидеры государств поднялись и приветствовали хозяина принимающей стороны. Стэтфорд МакГойл – пятьдесят первый президент США – был невысокого роста, коренастый и подвижный человек шестидесяти лет. Легкой пружинистой походкой он прошел на свое место и, прежде чем опуститься на свой «трон», протянул руку арабскому шейху и датскому премьер-министру. Остальным коротко кивнул.

– Прошу, господа. Присаживайтесь.

С улыбкой радушного хозяина он оглядел присутствующих и только начал приветственную речь, как осекся. Его взгляд уперся в сидевшего напротив Савву Тимофеевича. МакГойл не ожидал увидеть российского лидера на этом месте, и на его лице отразилось замешательство. Однако, он быстро совладал с собой и приступил.

– Господа, я рад приветствовать всех вас на очередной встрече всемирного клуба великих держав. Надеюсь, что мы с вами проведем плодотворную неделю и сможем добиться максимальных результатов. К моему большому сожалению, я вынужден начать с трагических новостей.

Восьмая Ассамблея

МакГойл прокашлялся, настраиваясь на нужный тембр голоса.

– С прискорбием сообщаю, что сегодня среди нас нет императора Японии – глубокоуважаемого Нихеро Токахито. Как вы все знаете, семь дней назад, претворяя в жизнь свои отважные замыслы, смелый и решительный Нихеро Токахито погиб. Его жизнь и смерть навсегда останутся примером для каждого из нас. Прошу почтить его память минутой молчания.

МакГойл склонил голову на грудь. Его примеру последовали остальные.

Смерть японского императора наделала много шума. Всю предыдущую неделю она, наряду с предстоящей Ассамблеей, была главной новостью газет и телевидения. И до сих пор нет-нет да и мелькали кадры последних минут его жизни, которые не показал в эфире разве что самый ленивый телеканал. Гибель императора была героической, и в то же время безрассудной. Что бы не говорили политики и журналисты, конец правления Нихеро Токахито был таким, каким он должен быть, и вся его жизнь шла к этой прискорбной развязке.

История Токахито началась в 2031 году, когда после кончины своего отца он занял хризантемовый трон. Принимая императорские регалии, Токахито объявил подданным, что, будучи преемником бога на земле, избавит свою родину от посягательств сил природы. Как он это собирался сделать, стало ясно уже на следующий день, когда в дно Токийского залива была вбита первая вакуумная свая. Вскоре подобными заграждениями были окружены все прибрежные города. Сваи имели особую подвижную конструкцию и были способны заметно снижать опасность цунами, сводя на нет их разрушительную силу.

Одновременно началась борьба с землетрясениями. Японская сейсмическая разведка отслеживала тысячи опасных зон, где могли случиться хотя бы малейшие подвижки земной коры. На основе полученных данных была запущена программа «Мягкая сила». Если где-то наблюдались предпосылки для землетрясения, в дело вступали особые подземные пушки. Они предупреждали смещение земных пластов, вызывая своими «выстрелами» противоположное движение. В результате количество землетрясений в Японии снизилось на девяносто пять процентов.

Следующими на очереди были вулканы. С ними оказалось еще проще. Внедренные в жерла огнедышащих исполинов жаростойкие датчики непрерывно фиксировали давление магмы, передавая показания на центральный пульт антивулканической службы. Если допустимая норма оказывалась превышена, начинали работать землеройные снаряды. Они делали в лавовом котле «проколы и спускали пар». Давление падало, и извержения не происходило.

Япония ликовала. После столетий страха погибнуть в любую минуту люди почувствовали себя свободными и отныне могли смело смотреть в будущее. Зачахшие после Войны японские города возродились. Снова помчались поезда на магнитных подушках, оживились автобаны, в небо поднялись сотни новых небоскребов.

Со временем японцы забыли о прошлом. Их уверенность в своих силах превратилась в заносчивость. Не скованные оглядкой на природные стихии, они перестали почитать традиционные ценности, а создали новые. Вид весенней сакуры больше не вызывал в их сердцах восторженного подъема, а воспетые в стихах склоны Фудзиямы не казались столь идеальными. Сады камней заросли травой, пруды с карпами высохли, заброшенные древние храмы сгнили.

Во главе с императором японцы решили, что они сами подобны богам. Не нужно никому поклоняться и нет надобности ни в чьем покровительстве. Человек сам волен решать, что и когда должно происходить, будь то океанские приливы, полнолуния или восход солнца.

Отстояв у природы свою родину, сыны японского народа объявили «Великий поход на восток». Их взгляды обратились к бескрайнему океану, который испокон веков кормил и охранял Страну восходящего солнца. Но теперь жители островов смотрели на него не с почтением и подобострастием, как делали их предки, а с высокомерием и презрением. Возродившаяся Японская империя объявила Тихий океан своей собственностью. Об этом мир узнал из императорского указа, опубликованного в седьмой день седьмого месяца – Дня моря. В указе говорилось, что японский император прощает былые прегрешения океана – цунами, смерчи и прочие проступки – и милостиво позволяет ему преподносить свои дары императору и его подданным, ни в чем им не отказывая. Документ был прочтен с высокого утеса, после чего было произведено ритуальное битие моря бамбуковыми палками.

Мировое сообщество никак не отреагировало на столь эксцентричный поступок. Поначалу на него даже не обратили внимания. Ни Россия, сохранившаяся лишь в сердце Сибири и теперь изо всех сил рвавшаяся на берега великого океана, ни США, чье западное побережье лежало в руинах, ни Китай, который был силен на материке, но слаб на море, не посчитали нужным хоть как-то утихомирить японскую гордыню. Никто не догадывался о том, что будет дальше.

Но не прошло и двух лет, как Тихий океан превратился в японскую грядку. От Алеутских островов до экватора, и от Японского архипелага до выжженной Калифорнии по параллелям и меридианам были нарезаны наделы и делянки. В каждой вотчине безраздельно и без оглядки на вялые упреки со стороны дышавшей на ладан ООН, хозяйничал один из японских кланов.

Океанские фермы росли как на дрожжах. На них выращивали крабов, креветок, морских моллюсков, жемчуг, съедобные и лекарственные водоросли. Каждый надел имел свой кислородный завод и современный защитный купол, каких не было даже в метрополии. Привлеченные богатой планктоном и кислородом водой, сюда стягивались выжившие морские обитатели – киты, касатки, дельфины, рыба.

Десятками и сотнями их вылавливали огромные плавучие заводы, в недрах которых целиком помещалась стая из десяти синих китов. Их туши тут же разделывали и закатывали в консервные банки. Обратно в океан не возвращалось ничего – все шло в дело. Если что-то не годилось в пищу, из этого делали удобрения для рисовых полей, которые плавали тут же посреди океана.

В мире, который еще только приходил в себя от ядерной катастрофы, еда была в большом дефиците, и морские «огороды» приносили их хозяевам огромные барыши. Однако, безудержное истребление и без того немногочисленной морской живности скоро дало о себе знать. Стада китов встречались все реже. Рыбные косяки стали столь немногочисленны, что для их ловли стали использовать запрещенные сети, которые выскребали океан до «идеальной» чистоты. Без удобрений оскудели плавучие рисовые поля. Год от года урожаи становились беднее, а выручки японских олигархов меньше. В поисках добычи японские суда заплывали в ранее неведомые земли. Тотальному опустошению подверглось побережье Камчатки, Аляски, Калифорнии. Кое-где еще встречались киты-одиночки, но при виде китобойных судов животные уходили на глубину.

Ходили слухи, что для увеличения урожаев в океан с японских атомных станций спускали радиоактивную воду. В ней съедобные водоросли, устрицы и прочая живность быстро набирали вес, но это стало последней каплей в океане японского высокомерия. Подчинившаяся и склонившая было голову природа вновь дала о себе знать. Жители островов уже позабывшие, что такое подземные толчки, снова почувствовали дрожь в ногах. Чем агрессивнее вели себя браконьеры, чем больше выходило в море рыболовецких судов, тем ощутимее и настойчивее напоминала о себе морская стихия. Цунами, на долгое время позабывшие дорогу к островам, опять хлынули на берег и их не могли остановить ни новейшие защитные дамбы, ни волногасящие конструкции.

Император призвал к себе ученых, но те, испробовав множество способов, признались в своем бессилии. Новые цунами не поддавались никаким прогнозам и предсказаниям. Они появлялись неожиданно и, как правило, там, где их никто не ожидал. Обходя хитроумные человеческие ловушки, волны вырастали у самого берега и обрушивались на него с невиданной ранее мощью. Это были даже не волны, а огромные водяные стены.

Люди, бросая дома и жилища, уходили дальше от моря. Берега обезлюдели. Опустевшие рыбацкие поселки, выброшенные на берег суда, покореженные верфи – вот во что превратилась некогда цветущая страна. Укротить вышедшую из повиновения стихию мог только один человек – преемник бога на земле.

Император Токахито объявил океану войну. Газеты пестрели его речью, в которой он вызывал пучину на бой. Решительная схватка была назначена на десятое декабря. Утром «великого» дня император прибыл на высокий берег неподалеку от погибавшего под ударами волн Токио и приказал приковать себя к каменному уступу, прозванный в народе «Дающим победу». Токахито был облачен в сэндай-до – доспехи самурая. На нем были сверкающие на солнце латы, высокий с буйволиными рогами шлем, башмаки из медвежьей кожи и звенящие железные рукавицы.

Императора оставили одного. Лишь высоко в небе с охраной и камерами наблюдения барражировал вертолет.

Вынув меч, Токахито принял ритуальную стойку. Под ним расстилалась морская гладь.

– Я вызываю тебя на священный бой, – закричал император океану. – Великий потомок богини Аматэрасу милостиво прощает лживую обманчивую воду, взамен требуя от нее полного подчинения и беспрекословного повиновения. Встань при мне и оближи подошвы моих стоп, иначе я опустошу тебя, не оставлю в тебе ни одной живой твари, процежу сквозь сито и заставлю униженно просить о пощаде. Это говорю тебе, я…

У подножия скалы появился столб воды. Он поднимался до тех пор, пока его тень не закрыла солнце. Нихеро Токахито с каменным лицом стоял в боевой стойке. В безумном запале он повторил свое объявление войны и это были его предсмертные слова.

Весь мир облетели кадры, на которых запечатлелись последние мгновения жизни японского императора – поднятый над головой меч, разверстый в боевом кличе рот. Когда вода схлынула, от Нихеро Токахито остался лишь оборванный кусок цепи. Человек, который всю жизнь брал у моря все, что хотел, а возвращал ему одни лишь проклятия, исчез. Море подняло его на трон, и море убило его.

Минута молчания истекла и МакГойл продолжил.

– В связи с преждевременной кончиной уважаемого господина Токахито на сегодняшней встрече Страну восходящего солнца представляет его сын Казуро Токахито. Мы вас приветствуем, господин Токахито, и искренне соболезнуем вам.

Михаил заметил, как из недр стола выдвинулись экраны. В них на фоне японского флага стоял обритый в знак траура молодой японец. Отвечая на слова американского президента, он коротко кивнул и вновь превратился в мумию.

– Так же к моему большому сожалению, – снова взял слово МакГойл. – Сегодня мы не имеем возможности лицезреть еще троих наших коллег. Это президент Бразилии госпожа Мелито, Его Величество король Мозамбика Таку Первый и президент Нового Чили господин Арнесто Куитильо. Но прошу не беспокоиться, господа, с ними все в порядке. Они живы и здоровы, и вы можете удостовериться в этом, взглянув на свои мониторы. Здравствуйте, господа, мы рады вас видеть.

МакГойл растянулся в улыбке, а в нижней части экранов церемонно раскланялись представленные особы.

– Я приветствую вас, – продолжал МакГойл. – И надеюсь, что благодаря нашему телекоммуникационному спонсору – компании «World Telecom», прошу поприветствовать ее господа, мы сумеем сократить разделяющие нас расстояния. Знайте, что благодаря «World Telecom» мы преодолеем любые границы. «World Telecom» – всегда четкий и устойчивый сигнал.

Он захлопал в ладоши, в чем был поддержан арабским шейхом и премьер-министром Дании. Впрочем, их жидкие аплодисменты тоже скоро иссякли. С противоположной стороны стола до МакГойла донесся смешок. Американский президент как указкой обвел присутствующих острым носом. Его взгляд безошибочно остановился на Савве Тимофеевиче.

– Вы что-то хотели сказать, мистер Троекуров?

– Да, – скрещенные пальцы Старика легли на стол, образовав нечто похожее не плетеный забор. – Прежде чем рекламировать вашу компанию, господин президент, скажите пожалуйста насколько легитимным является присутствие на заседании молодого господина Токахито. Насколько я знаю, согласно японским законам участвовать в Ассамблее могут лица, которых на то уполномочило японское правительство. Есть ли документ, что такое разрешение дано господину Токахито и он вправе иметь голос?

МакГойл с минуту пристально разглядывал Савву Тимофеевича, затем раскрыл лежавшую перед ним папку и вынул из нее лист бумаги.

– Пожалуйста, ознакомьтесь, господин Троекуров. Этот электронный факс час назад получен из японской столицы. Хотя сейчас в Японии глубокая ночь, наши коллеги из Токио, как всегда, сработали четко и оперативно.

МакГойл передал документ по кругу. Пройдя через несколько рук, листок добрался до Троекурова. Тот коротко взглянул на него и накрыл широкой ладонью.

– Вы удовлетворены? – спросил МакГойл.

– Вполне.

– Тогда продолжим. Впереди у нас много работы и прежде, чем заняться переговорами, совещаниями и прочими насущными делами, я хочу представить вам директора Департамента слежения и статистики при правительстве Северных Штатов Америки миссис Элизабет Карнахи. Она коротко введет нас в курс последних событий, которые произошли со времени Седьмой ассамблеи. Прошу вас, миссис Карнахи.

Окно зала совещаний потемнело, будто на улице наступил вечер. Справа на стене развернулся экран. Его поверхность осветилась, и прямо из нее в зал шагнула одетая в брючный костюм брюнетка. Раздались аплодисменты, на этот раз более громкие и продолжительные. Михаил тоже не сдержался, и хлопнул пару раз, пока не наткнулся на угрюмый взгляд Старика.

Произведенным эффектом не преминул воспользоваться МакГойл.

– Господа, обратите внимание – эта новейшая разработка создана нашим постоянным коммуникационным спонсором «World Telecom». А теперь, пожалуйста, миссис Карнахи, вам слово.

– Спасибо. Добрый день, господа, – заговорила директор Департамента слежения. – . Предлагаю вашему вниманию наш последний отчет. Как всегда он начинается со статистических данных о климате. И в этот раз мы решили охватить весь послевоенный период, начиная с запуска российских ракет…

– Прошу прекратить ваш доклад, – прервал ее Троекуров. – Значат ли ваши слова, что Третья мировая война была развязана Россией и началась с запуска наших ракет? И это при том, что было документально зафиксировано и закреплено на специальной ассамблее ООН, что американские ракеты вышли из своих шахт на семь минут раньше российских.

В зале повисла тишина. Карнахи оглянулась на МакГойла. В этот момент любая неосторожная фраза могла стоить очень дорого. Начало третьей мировой было самым острым и опасным вопросом в новейшей истории. Каждая из сторон утверждала, что в развязывании Войны виноват противник.

Открытие Восьмой ассамблеи повисло на волоске, и в дело поспешил вмешаться МакГойл.

– Мистер Троекуров, мы здесь собрались не для того, чтобы ворошить старое белье. Давайте послушаем отчет, а в остальном пусть разбираются историки и эксперты.

– Хорошо, – согласился Троекуров. – Тогда пусть ваш доклад начнется с перечисления событий, которые произошли на семь минут раньше, чем рассказывала уважаемая Элизабет.

В зале снова стало тихо.

– Миссис Карнахи, пожалуйста, начните сначала, но без упоминания о каких-либо ракетах, – сказал МакГойл.

– И вычеркните эти слова из стенограммы, – добавил Троекуров.

– Разумеется, – оскалившись, согласился МакГойл.

– Хорошо, – миссис Карнахи пролистала несколько слайдов.

– Итак, суммарная мощность ядерных взрывов, произошедших 21 и 22 августа 2028 года, составила 1450 мегатонн в тротиловом эквиваленте. В результате этого в атмосферу было выброшено свыше 300 тысяч тонн земной породы, в том числе 156 тысяч тонн воды. Воздействию радиации подверглись большие территории. По прошествии нескольких лет, благодаря вращению Земли и устойчивым пассатам, радиоактивные облака были вытеснены в район экватора, где со временем образовалось достаточное плотное образование, которое вы можете видеть на наших спутниковых снимках.

На экране появилась картинка Земли с опоясавшей ее темной полосой.

– На фотографиях хорошо видно данное радиоактивное облако, которое мы назвали Черным кольцом. К сожалению, у нас нет данных о том, что происходит под ним, так как оно слишком плотное. Единственное, о чем можно сказать с полной уверенностью, это то, что экваториальных лесов, которые до Войны являлись легкими планеты, больше не существует. Ни тропических лесов Амазонки, ни джунглей Африки и Индонезии больше нет.

– Вы хотите сказать, что там до сих пор ядерная зима? – подал голос глава индийской делегации раджа Карнаж.

– Никто не знает, что там на самом деле. Приблизиться к Черному кольцу ближе двадцатой параллели в данный момент не представляется возможным. Датчики радиации не рассчитаны на такие значения и выходят из строя. Мы отслеживаем радиоактивный фон на границе кольца. До середины 2046 года он неуклонно понижался. Этому способствовали обильные дожди и сократившееся время полураспада. Однако данные последних двух лет оказались не столь утешительны. Снижение радиационного фона сменилось его ростом. Только за шесть предыдущих месяцев уровень радиации вырос на пятнадцать процентов. Это привело к тому, что пересечение экватора без риска для жизни практически невозможно. Именно по этой причине наши коллеги из южного полушария не смогли лично посетить нынешнюю Ассамблею. Но спешу поделиться с вами одной хорошей новостью. Наши бактериологи совместно с японскими учеными-ядерщиками разработали особый вид бактерий. Они не только понижают общий фон, но и способны «разбирать» радиоактивные частицы до простейших нейтральных атомов. С результатами наших разработок вы можете ознакомиться на стенде ядерной промышленности США. Там же вы узнаете цены на различные составы бактерий…

– Позвольте, – поднял руку Троекуров. – Если мне не изменяет память, двенадцать лет назад в этом зале представителями стран Большой Дюжины было подписано совместное заявление. В нем говорилось, что разработки, направленные на снижение радиоактивного загрязнения не могут являться предметом коммерции. Все изобретения в этой сфере должны быть открытыми и доступными в любое время для любой страны.

– Совершенно верно, но дело в том, – лепетала Карнахи. – Что разработка данных бактерий потребовала достаточно больших усилий со стороны американских компаний. Они вправе требовать плату за свои вложения и потраченное время.

– То есть вы, миссис, допускаете, что часть принимаемых здесь законов не являются обязательными для Северных Штатов? – спросил Троекуров.

По залу прокатился ропот.

– Я тоже присоединяюсь к позиции мистера Троекурова, – произнес председатель Коммунистической партии Китая Цзян Цен Тао. – То, о чем здесь договорились, должно выполняться всеми без исключения.

Одобрительные голоса донеслись из рядов Израиля и Пакистана.

– Я не…, – беспомощно залепетала Карнахи.

Ей на выручку пришел МакГойл.

– Мистер Троекуров, миссис Карнахи выразилась не совсем правильно. Конечно, все государства, представленные здесь на самом высшем уровне, могут пользоваться любым из доступных способов борьбы с радиацией. Миссис Карнахи забыла упомянуть, что разработка подобных бактерий – это лишь проект, который предстоит претворить в жизнь.

– Но в холле мы видели образцы с некими «антиурановыми» микроорганизмами. Рядом с ними указаны цены, – подал голос президент Пакистана Асиф Пахлеви.

– Вы ошиблись – это не цены, а химические формулы. Они не имеют никакого отношения к деньгам. А сейчас, господа, – повысил голос МакГойл, старясь перекричать недовольный хор голосов. – Господа, прошу вашего внимания. Если позволите, мы дослушаем миссис Карнахи.

МакГойл переглянулся с сидевшим по правую руку от него сыном, и тот быстрым шагом покинул зал.

– У меня все, господин президент, – произнесла директор Департамента статистики и слежения. – Я закончила.

– Вот как? Что же, прекрасно. Господа, у вас есть вопросы? Господин Пахлеви? Господин раджа Карнаж? Господин Цзян Цен Тао? Может быть, вы что-то хотите спросить, мистер Троекуров? Или добавить?

– Нет, добавить здесь нечего. Все сыграно как в хорошем голливудском фильме – за полчаса три рекламных ролика. Этого вполне достаточно.

МакГойл кисло улыбнулся.

– Тогда поблагодарим миссис Карнахи. Большое спасибо за интересный доклад.

Он захлопал в ладоши, и на этот раз был поддержан только премьер-министром Дании.

– Спасибо, господа, – поклонилась миссис Карнахи и вошла обратно в экран, который потух и свернулся под потолком.

– А теперь, – продолжил заседание МакГойл. – Я бы хотел рассказать вам о наших планах на ближайшее будущее. Северные Штаты Америки вновь станут страной трех океанов. Мы второй раз в своей истории планируем покорить легендарный дикий Запад. Как вы знаете, территории за Миссисипи лежат в руинах. Там не осталось ничего живого. Экспедиционные корпусы, дойдя до Скалистых гор, возвратились ни с чем. Дальше продвинуться невозможно – дороги разрушены, горные серпантины засыпаны оползнями, а тоннели, ведущие на западное побережье, обвалились. То же самое могу сказать и о северных штатах. Введение чрезвычайных мер экономии согнало большинство населения на восточное побережье. Экономия – наша вынужденная мера. Сегодня она стала спутницей наших замыслов, но благодаря ей мы имеем возможность снаряжать экспедиции для нового открытия нашей собственной страны. И вскоре, я в это верю, к Нью-Йорку, Филадельфии, Бостону и Чикаго присоединятся временно оставленные, но не забытые американские города. Их занесенные песком тротуары вновь услышат твердую поступь американского сапога…

Посреди своей пламенной речи МакГойл заметил, что его мало кто слушает. Взгляды присутствующих были обращены к окну. Сначала туда воззрились сидящие напротив, затем те, кто сидел вполоборота, и наконец, все остальные.

МакГойл с недоумением и некоторым негодованием тоже обернулся назад.

– В чем дело? – недовольно спросил он, но объяснять ничего не пришлось.

В пропитанном смогом воздухе к ним летел самолет. Было очевидно, что он направляется не в аэропорт имени Кеннеди, но и истинную его цель понять было трудно. При первом взгляде казалось, что его вел окончивший летную школу новичок. Лайнер рыскал по сторонам, заваливался на крыло, но упрямо держал курс на… башню «ХайХеллТауэра».

В зале повисла тишина. В ней отчетливо послышалось чье-то полузадушенное: «Террористы». Самолет приближался, и кое-кто из сидевших за столом поднялись и направились к дверям. МакГойл поспешил их остановить.

– Не беспокойтесь – все под контролем. Наша система безопасности самая совершенная в мире. Сейчас вы в этом убедитесь.

Между тем, напряжение росло. Лайнер был всего в нескольких сотнях метров от небоскреба. Михаил взглянул на президента. На лице того не дрогнула ни одна жилка. Только карандаш в руке мерно отстукивал по столу секунды. «Тук, тук, тук». В соседнем кресле нетерпеливо заерзал председатель китайского правительства. На ломанном английском он выговорил Троекурову.

– Нельзя ли не стучать? Может, я тоже был бы не против, но я не делаю этого.

Савва Тимофеевич протянул ему карандаш. Поджав губы, китаец вскочил и пулей вылетел в дверь. Михаил понял – они тут до конца. «Будь, что будет».

Самолет в очередной раз завалился на крыло. На секунду показалось, что опасность миновала, но пилот каким-то чудом сумел вернуться на прежний курс. Лица присутствующих с напряжением и тревогой следили за происходящим.

Время словно растянулось. Михаилу почудилось, что он уже видит лицо пилота – его взгляд, сжатые скулы. Не в силах сдерживать себя, Михаил отступил на шаг, потом еще. Мимо него пробежала тройка датчан. Вслед за ними, бормоча под нос, чинно проследовала стайка евреев. Кучка арабских шейхов прижалась друг к другу. Закрыв глаза и перебирая дрожащие четки, они шептали молитвы.

В руку Михаила впились чьи-то пальцы. Он оглянулся и увидел сжавшегося в комок переводчика. Полными ужаса глазами тот глядел на Михаила и шептал: «Почему мы не уходим? Мы сейчас умрем».

Михаил снова посмотрел в окно и чуть не вскрикнул – самолет был уже настолько близко, что его крылья не вмещались в пределы окна.

«Все – конец!» – пронеслось в голове, и в этот момент зал озарила яркая вспышка, затем еще одна, и еще. Быстрые росчерки пронзали пространство за окном. Они впивались в тело и крылья стремительно приближавшегося самолета, пробивая в нем бреши и разрывая на куски. Хотя воздух за окном не был богат кислородом, огонь и пламя находили себе пищу, окутав воздушную машину клубами дыма и скрыв ее от взглядов людей. Из клубящихся всполохов огня вылетело что-то стремительное и ударило в стекло выше головы МакГойла, но американский президент даже не шелохнулся. За первым обломком последовало еще несколько. Один из них был довольно большим. Толстое восьмидюймовое окно покрылось сетью мелких трещин, но выдержало. Затем все стихло. Огненный клубок медленно пополз вниз.

МакГойл победно обернулся. На его лице играла довольная улыбка.

– Ох уж, эти антиглобалисты. Никогда не знаешь, чего от них ожидать. Господа, только что вы могли насладиться работой нашей противовоздушной обороны. Главный участник этой феерии – новейший комплекс ПВО Patroit PAC-14. Прошу любить и жаловать. Кстати, обратите внимание на последнюю разработку фирмы «AG – Armor Glass». Ее бронированное стекло способно выдержать прямое попадание авиационной бомбы.

– Не удивлюсь, если вся эта история была подготовлена заранее, – вполголоса, но довольно громко произнес Старик.

– Что вы сказали, мистер Троекуров? – навострил уши МакГойл.

– Ничего особенного, я только хотел спросить, будет ли еще что-нибудь в этом духе. Такое же эффектное и впечатляющее?

– О-о, – не поняв сарказма, ответил польщенный МакГойл. – Для вас приготовлено еще немало сюрпризов. Уверяю, что это был не последний.

– Я же говорил, – произнес Троекуров, вызвав в зале короткие и вместе с тем нервные смешки.

– Так на чем мы остановились? – продолжал ораторствовать МакГойл. – Ах да, сейчас у нас часовой перерыв, а затем мы продолжим. На восьмидесятом этаже к вашим услугам ресторан «На четыре стороны». Там вам предложат любое меню на любой вкус, включая мою любимую гавайскую кухню. Приятного аппетита, господа.

– И тут не смог без рекламы, – сказал Старик и поднялся.

Трудовые будни

Следующие дни мало чем отличались друг от друга. Заседания, встречи, выступления и интервью следовали одни за другими. Семь дней, которые были отведены для Восьмой ассамблеи, были насыщены до предела. Работа не останавливалась даже ночью. По окончании рабочего дня группы и делегации отправлялись на деловые ужины, где продолжали спорить, договариваться и обсуждать.

Из этих семи дней каждая страна старалась выжать максимум, и каждая тянула одеяло большой политики на себя. На задворках зала совещаний строились козни, заключались и распадались союзы. Интриги, давление и шантаж достигали невиданных высот. Временами казалось, что в Нью-Йорке собрались не лидеры государств, а разбойники с большой дороги, которые делят награбленное добро. С другой стороны, иначе и быть не могло. В эту предрождественскую неделю в башне «ХайХеллТауэр» решались судьбы стран и континентов. Здесь и сейчас определялось, кто в следующие три года будет на коне, а кто, бывало и такое, исчезнет с политической карты мира.

Наиболее болезненными в повестке дня оставались вопросы дележа природных ресурсов и продуктовой безопасности. Сильные мира сего не щадя глоток отстаивали интересы своих государств, а заодно и свои собственные. Ни для кого не было секретом, что после Войны во многих странах к власти пришли не профессиональные политики, а люди, которые хотели и умели зарабатывать деньги. Благодаря их воле и предприимчивости их народы смогли пережить страшные послевоенные годы, встали на ноги и не сгинули в послеядерной кутерьме. Новые руководители были людьми дела и попусту тратить время не любили. Поэтому встречи и совещания Ассамблеи не были похожи на официальные протокольные церемонии прошлого, а напоминали обычные разговоры в духе «а что мы за это получим?»

В России первым и пока что единственным послевоенным президентом был Савва Тимофеевич Троекуров. Принадлежавшие ему предприятия приносили в бюджет страны половину ежегодной прибыли. По большей части это были компании по экспорту леса, воды и нефти. Немало средств выручалось с продажи «озоновых» лицензий и поставок оружия.

В Америке президенты, как и раньше, менялись каждые четыре года. Очередным руководителем государства стал магнат электронной промышленности Стэтфорд Рэчистон Фаргетум МакГойл. Его концерны и компании вытянули американскую экономику из глубочайшей ямы. Среди предприятий МакГойла наиболее известными были телекоммуникационная компания «World Telecom» и добывающий концерн «Earth Tectonic».

Японский император по сложившейся традиции являлся крупнейшим владельцем рисовых полей не только в Японии, но и во всем мире. Несмотря на кризис в добыче морских продуктов, Страна восходящего солнца оставалась основным поставщиком еды на мировые рынки.

Это положение вещей стремился изменить возрождающийся Китай. Промышленность Поднебесной снова взяла разгон, еще более стремительный, чем до Войны. Стране удалось сохранить свой самый ценный ресурс – сотни миллионов китайцев, которые за трехразовое питание были готовы на все что угодно. Коммунистической партии оставалось только направить эту армию людей в нужном направлении.

Индия была лидером по поставкам мяса. Несмотря на отсутствие в стране говядины, индийцы содержали огромные стада овец и верблюдов. Кроме того Индия производила и заполоняла мир своими тканями, тягаться с ценой и качеством которых могли лишь искусные китайцы.

Пакистан – злейший враг Индии – жил впроголодь, и это, не считая давней неприязни, было еще одной причиной ненавидеть индусов. В последние годы напряжение между соседями неуклонно возрастало, готовое в любой момент выплеснуться наружу. Давал о себе знать старый пакистано-индийский конфликт. Провинция Джамму и Кашмир давно перестала быть камнем преткновения между двумя государствами. Эта спорная территория после Войны превратилась в большое безжизненное пространство, которое сравняли с землей сорвавшиеся со склонов Гималаев ледники. Но отголоски былой вражды передавались из поколения в поколение и не давали зажить кровоточащей ране.

К прежним разногласиям прибавилась новая проблема. В послевоенной Индии каждый год от болезней и голода умирали миллионы индийцев. Из-за большой дороговизны дерева и горючих материалов древний обычай кремации стал для индусов не по карману. Поэтому индийское население вернулось к старому способу прощаться с телами умерших – их трупы опускали в священный Ганг. Нередко в качестве последнего приюта для покойников использовали другую, не менее священную реку Инд, большая часть которой протекала по территории Пакистана. Это спровоцировало новую волну возмущений. Мимо пакистанских городов поплыли раздувшиеся как бочки трупы индийцев, на которых к Аравийскому морю сплавлялись чайки-трупоеды. Пакистан – обладатель третьей по мощи армии в мире забряцал оружием и потребовал компенсации. Индии ничего не оставалось, как выполнять требования непримиримого соседа.

Вскоре это вошло в привычку. Время от времени пакистанское правительство напоминало мировому сообществу, что в его арсеналах остались неиспользованные ядерные заряды и если их стране срочно не предоставят гуманитарной помощи, она за себя не отвечает. Ведущие страны мира «сбрасывались» и давали бессовестной попрошайке то, что она просила.

Каждое из государств было сильно по-своему. Кто-то был богат природными ресурсами, кто-то – людскими. Кто-то обладал новейшими технологиями, а кто-то попросту имел в запасе несколько ядерных зарядов и использовал их как средство шантажа. На пересечении этих интересов и возникали конфликты.

Чего только стоили, длящиеся не первый год столкновения России и США. Обе державы не раз бравировали мускулами, благо, что поводов для этого было хоть отбавляй – будь то цена на древесину, строительство атомных электростанций, продажа оружия Ирану или совместные военные учения с Китаем.

Одной из застарелых проблем в отношениях двух государств был передел арктических территорий. Ледоколы обеих стран с завидной регулярностью покоряли северный полюс, дно которого было усыпано множеством табличек, статуэток и прочих знаков, говорящих об «истинной принадлежности вершины мира».

Разделом Арктики разногласия не оканчивались. Уже несколько лет как Северные Штаты Америки требовали от России снижения стоимости «озоновых» лицензий. Троекуров, а вместе с ним и российское правительство не уступало ни копейки. В ответ высказывались претензии к качеству американского оборудования для буровых установок, которое не выдерживало сибирских морозов и десятками валялось вокруг нефтяных скважин.

Те же американцы уличали в демпинге бразильские автомобильные компании, которые год от года создавали более надежные и дешевые авто— и аэромобили. Это сильно подрывало американский автопром и ставило его на грань разорения.

Не отставал от прочих и Китай. Возродив свои порты, страна готовилась к выходу в океан. Китай собирался подвинуть Японию в ее безраздельном обладании морскими просторами и все громче заявлял об этом. Коммунистическое правительство объявило, что готово построить новую Великую стену, которая бы навсегда отгородила Японию от остального мира, дав другим народам «свободу и счастье».

Напряжение испытывали не только люди. Так во время двухсторонней встречи между Индией и Китаем дал трещину стол, за которым заседали делегации. Трещина появилась на самом пике спора о Тибете. Индия требовала, чтобы Китай немедленно покинул пределы этой горной страны и дал возможность законному Далай-ламе воцариться в своей столице – Лхасе. Цзян Цен Тао ответил на это буквально следующее:

– Гималаи провалятся сквозь землю, прежде чем мы оставим Тибет. А до тех пор этому не бывать.

Только прозвучали его слова, как стол между ними раскололся. Трещина пролегла под картой Тибета, прямо под горной грядой Гималаев. Увидев это, индийцы молитвенно прижали к груди руки и гуськом вышли из кабинета. Китайский лидер минуту приходил в себя, затем резко встал и быстрым шагом вышел в противоположную дверь.

В такой обстановке проходила Восьмая ассамблея, но самые горячие дни были еще впереди.

Три часа на разграбление города

Рабочий день Михаила продолжался двадцать четыре часа в сутки. С десяти утра до семи-восьми вечера он неотступно следовал за президентом и выполнял различные его поручения – от «подержать» ядерный чемоданчик до «найти и распечатать пятую главу Гаагского трибунала по Средней Азии».

Даже ночью, когда они расходились по номерам гостиницы, Михаил не расслаблялся ни на минуту. Известный своим неугомонным характером, Савва Тимофеевич мог в любой момент позвонить помощнику и потребовать у него информацию по тому или иному вопросу – будь то квоты на вылов североатлантической сельди или соблюдение прав беженцев на Антильских островах, и каждый раз ответы Михаила были более, чем исчерпывающими. Обладая отличной памятью, которую он постоянно тренировал, Михаил мог мгновенно цитировал тот или иной международный документ, будто тот в этот момент лежал перед ним.

– Да ты прямо ходячая энциклопедия, – восхищался Троекуров. – Никакого компьютера не надо. Ну-ка скажи, какой резолюцией оговаривается состав военного контингента в Северной Корее?

Но какой бы напряженной ни была работа, а Михаил ни на минуту не забывал, что в Новосибирске его ждет невеста, возвратиться к которой без подарков было равносильно самоубийству. Веронетта просто не поверит, что у него не было ни одной свободной минуты.

К счастью для Михаила такая минута появилась и не одна. В его распоряжении оказался целый вечер. Произошло это так. После обеда предстояла встреча с делегацией Израиля, которую возглавлял президент Ветеньяху. Отбросив в сторону хождения вокруг да около, он перегнулся через стол и напрямик сказал Савве Тимофеевичу.

– Господин Троекуров, нам с вами нечего делить, и поэтому я буду с вами откровенен. Я хочу покупать у вас лес… недорого.

Троекуров прищурился, прикидывая в уме, какую назначить цену.

– Хорошо. Из большого к вам уважения, могу отдавать вам по две с половиной тысячи долларов за деревянный куб.

Ветеньяху был не так прост.

– Две тысячи пятьсот – это дороже, чем на Чикагской сырьевой бирже. Разве вы не можете уступить бедным евреям? Я готов пойти на любые условия, даже на предоплату, если вы предоставите нам отсрочку платежа.

– Не путайте божий дар с яичницей. На вашей бирже продают прессованные опилки, а у нас настоящий лес – сибирский.

– Хорошо, но может мы все-таки договоримся? Если дадите по пятьсот долларов за куб, я готов скупить у вас хоть всю Сибирь.

– Что? Пятьсот? Да вы совсем охре… с ума сошли? Где вы видели такие цены?

– В моем ежедневнике, – невозмутимо ответил Ветеньяху.

– В таком случае, – ответил Троекуров. – Я тоже заведу ежедневник и впишу в него расценки на миртовое масло.

– Как вам будет угодно, только не забывайте: Израиль – это пуп Земли и редко кому удается обойти его стороной.

– Это вы к чему?

– Есть такая старая еврейская поговорка, м-м-м… Не знаю, как она точно переводится на русский, но ее смысл похож на вашу – «Не полюй в колодец – пригодится воды напиться».

На этом и расстались.

Так нежданно-негаданно вечер оказался свободным, и Михаил не замедлил этим воспользоваться.

Шаттл стоял у прилетной палубы. Михаил и несколько его коллег разместились в полупустом салоне. Среди возвращавшихся сотрудников оказалась Маша – секретарь из Министерства водной промышленности и, несмотря на это, очень милая девушка. Она нравилась Михаилу за то, что всегда была весела, энергична и не заносчива, как ее коллеги-«водяные». Из всего Водного министерства это был единственный человек, на кого было приятно смотреть, и с кем было приятно общаться.

– Я не помешаю? – спросила она, присаживаясь рядом с Михаилом.

– Конечно, нет. Буду рад. За столько дней хоть одно человеческое лицо.

Маша рассмеялась.

– И не говори. Я на своих водяных упырей уже смотреть не могу. Как подумаю, что впереди еще три дня Ассамблеи, аж мороз по коже. Бр-р-р! Скорей бы Новый год.

– Это точно. Я как раз по этому поводу собрался пройтись по магазинам.

– А можно я с тобой? – встрепенулась Маша. – Правда, покупательница из меня никудышная, но все лучше, чем в гостинице сидеть.

– Конечно, пойдем. Только дела в номер заброшу.

– Ура! – захлопала в ладоши Маша.

***

Через час их аэротакси приземлилось в парадном вестибюле гипермаркета «Colisium». На его бесчисленных этажах располагались магазины всех мировых брендов. Одних салонов шляп здесь было не меньше трех десятков.

– Кому нужны шляпы? – удивилась Маша, запрокидывая голову и восхищенно рассматривая роскошный атриум магазина. – Сейчас противогазы в моде.

– Они тоже тут есть. А еще я знаю, где продают дизайнерские респираторы – вот уж удивишься. А для начала давай наведаемся в «Ла Берже».

– Давай, – радостно кивнула Маша. – А что там продают?

Михаил оглядел свою спутницу, отметив дешевый покрой ее костюма. «На такую произвести впечатление – раз плюнуть. Завалящего колечка на пальце и того нет».

– Ты никогда не была в «Ла Берже»?

– Нет, – с сияющей улыбкой ответила девушка.

– Это ювелирный салон. Хочу там кое-что подыскать.

– Жене?

– Нет, невесте.

В салоне он долго ходил вдоль витрин, но все было не то. Что ему нравилось, стоило не меньше самолета, а то, на что у него хватало денег, казалось простым и дешевым. Наконец, он определился.

– Маш, можно тебя попросить. Ты не примеришь вот это и это – не могу решить, что взять.

Девушка охотно согласилась.

– Конечно. Вряд ли когда-нибудь я надену на себя столько долларов, – и, понизив голос, добавила. – Ты видел какие тут цены? Обдираловка. Можно подумать, настоящие бриллианты они продают.

– Они и есть настоящие.

– Правда? Все равно дорого. Вон там лежит кольцо, которое стоит как наш дренажный укладчик.

Михаил протянул ей коробочку с серьгами.

– Примерь их, пожалуйста.

– А они очень дорогие?

– Они стоят… хотя тебе лучше этого не знать, а то спать плохо будешь.

Маша залилась веселым смехом.

– С чем-чем, а со сном у меня все в порядке.

Следующим пунктом в списке Михаила было нижнее белье.

– Ты будешь покупать это? – удивилась Маша, входя в магазин следом за Михаилом. – А ты не боишься?…

– Нет, – ответил он. – У меня такой принцип. Если чего-то боишься, это обязательно нужно сделать. Есть такой способ преодолевать свои страхи. Правда, к белью он не имеет никакого отношения.

За бутиком белья последовали магазины одежды и игрушек – Веронетта собирала плюшевых розовых мопсиков. Потом были сувениры, обувной и шубный салоны, коллекция солнечных очков и много еще чего.

Выйдя из очередного магазина, Михаил обнаружил, что двух рук ему явно не хватает. Рядом с ним стояла порядком уставшая Маша. У нее была всего одна коробочка и миниатюрный пакет.

– Это все? – удивился Михаил.

– Да. На зарплату секретаря сильно не разгуляешься.

– Так дело не пойдет, – он подтолкнул Машу в магазин, на вывеске которого бились лбами два барана. – Кому ты искала подарок?

– Я никому… Пойдем отсюда. Не нужно, – сопротивлялась девушка.

– Нет. Раз зашли, значит нужно что-то купить. Выбирай, – он обвел взглядом магазин. – Я сказал – без покупки не уйдем.

– Ну, правда. Я не хочу.

– Ладно, – Михаил свалил на пол пакеты. – Если не хочешь, тогда я сам. Какой у тебя размер – сороковой?

– Да, только…

– Никаких «только». Я тебя протаскал по магазинам, и я хочу сделать тебе презент. Ну-ка, примерь это.

Он протянул Маше красный шерстяной сверток.

– Последний писк моды, – воскликнул, возникший из ниоткуда, верткий консультант.

Он ловко перехватил вещицу и накинул ее на покрасневшую девушку.

– Прекрасно! Божественно! – томным фальцетом заворковал продавец, совершая при этом немыслимые ужимки.

Смотря на него, было не понятно, хочется ли ему в туалет или он действительно корчится от восторга, что вещь подходит клиенту.

– Она великолепно на вас сидит. Это просто писк, – не переставал повторять он.

– Мы и сами видим, что писк, – согласился Михаил. – Вы бы сделали операцию на гландах, а то не поймешь, женщина вы или мужчина.

Продавец пропустил его слова мимо ушей, продолжая нахваливать товар.

– Это шарфовый жакет – настоящее произведение искусства. Он создан из шерсти шропширских овец. На земле осталось лишь пять представителей этой породы и боюсь, что эта вещица будет последней из нашей шропширской коллекции.

– Как вы сказали? – спросил Михаил. – Шарфовый жакет?

– Да, именно так. Посмотрите, он объединяет в себя широкий шарф и короткий изящный жакет. Согласитесь, он великолепен, – продавец прижался щекой к шерстяному рукаву и, закрыв глаза, стал о него тереться.

Маша отстранилась от странного консультанта и потянула обновку с плеч.

– Погоди! – остановил ее Михаил. – Эй, ты, а ну отлипни от нее. Сколько стоит?

– Что? – очнулся продавец. – О, я вижу, вы разбираетесь. Согласитесь, он бесценен.

Михаил демонстративно собрал пакеты.

– Говори цену или мы уходим.

– Конечно-конечно, – заторопился консультант. – Я только свяжусь с администратором.

Он удалился, а к Михаилу подскочила Маша.

– Давайте оставим это и уйдем. Я все равно ее не возьму. Ты видел? – указала она на ценник. – Четыре тысячи долларов.

Из-за ее спины высунулась голова вновь появившегося продавца.

– Для вас, – сообщил он радостно. – Этот изумительный шарфовый жакет из шерсти последних на планете шропширских овец будет стоить всего три тысячи девятьсот девяносто девять долларов. Также при покупке мы выдаем бесплатный пакет.

– Пойдем, Маша, тут делать нечего.

Михаил двинулся к выходу. Девушка, облегченно вздохнув, поспешила за ним.

– Три тысячи! – крикнул вдогонку продавец.

Они вышли из бутика.

– Две!

– Даю пятьсот, – не оборачиваясь, ответил Михаил.

Сзади послышался душераздирающий вопль. Маша прижала руки к груди.

– По-моему, он сейчас умрет. Может, купим? Правда, у меня все равно не хватит.

– Никто не умрет, – успокоил ее Михаил. – Потерпи еще немного.

Они отошли довольно далеко, когда до них донесся крик раненной птицы.

– Полторы.

– Мы зайдем в следующий раз, – помахал рукой Михаил.

– Ты-ся-ча! – разнеслось по атриуму.

– А вот это другое дело, – Михаил развернулся на обратный курс. – Это нам подходит. Только, пожалуйста, не нужно совать мне деньги, – предупредил он Машу. – Это подарок на Новый год. И я не потерплю никаких возражений.

Девушка смущенно молчала.

– А теперь, – сказал Михаил, когда они, увешанные пакетами, вошли в лифт. – Я предлагаю отметить это событие хорошим ужином. Здесь на верхнем этаже есть отличный ресторан. По-моему, я уже говорил, что возражения не принимаются, – добавил он, видя, как Маша порывается что-то сказать. – Сегодня был чудесный день и нужно, чтобы вечер прошел еще лучше.

Ресторан встретил их сиянием золота и музыкой живого оркестра. Мраморные колонны с вычурными капителями окружали круглый уютный зал. В центре с прозрачного купола хрустальными волнами «стекала» большая люстра. Под ней в пенных струях фонтана резвились красные и желтые китайские карпы. Вокруг фонтана стояли столики и обитые узорчатым атласом кресла.

Входя под своды арки, с которой свисали гроздья сиреневых глициний, Маша замерла.

– Я боюсь, – сказала она, не в силах ступить на мягкий персидский ковер. – Здесь, наверно, очень дорого. Давай лучше в пиццерию.

Михаил жестом не допускающим возражений подхватил ее за локоть.

– Не бойся. Я тебя пригласил, значит, я за все отвечаю.

Их приветствовал облаченный в изумрудную ливрею официант.

– Добрый вечер. Рады приветствовать вас в ресторане «Elephantum». Что вы предпочтете – приват-комнату или общий зал?

– Думаю, в комнате нам будет удобнее, – ответил Михаил. – Пожалуй…

– Нет, – перебила его девушка. – Лучше общий зал, – и с виноватым видом добавила. – Хочу на рыбок посмотреть.

Их провели на небольшое возвышение в середине. Изумрудный официант придвинул кресла и подал меню.

– Хотите, чтобы я что-нибудь посоветовал вам или желаете выбрать сами?

– Сами, – ответил Михаил. – Подойдите к нам минут через пять.

Когда он снова взглянул на Машу, то увидел, что она сжалась – будто озябла. В ее лице не было ни кровинки. Девушка сидела, не шевелясь, как изваяние, и лишь ее глаза на побледневшем лице настороженно скользили по сидевшим вокруг людям, расставленным между колонн пальмам и стеклянному потолку, сквозь который были видны звезды.

– С тобой все в порядке? – спросил Михаил.

Маша не ответила, а лишь сильнее стиснула между колен спрятанные под стол руки. Ей было не по себе и тому было много причин. Одна из них особенно бросалась в глаза – ее наряд. Хорошо подогнанный под ладную фигурку девушки, он был сшит их дешевой ткани, которая заметно проигрывала даже скатерти стола. Это очень смущало Машу, и Михаил не преминул воспользоваться этим как еще одним поводом, чтобы увлечь девушку в отдельный кабинет.

Однако Маша была непреклонна.

– Нет, мне и здесь хорошо, – принужденно улыбаясь, ответила она. – Правда, хорошо.

– Ну, если так, тогда заказывай.

– Если это обязательно, то закажи сам что-нибудь. Или нет… Я придумала – пусть мне принесут чашку чая.

– Чая?

– Да.

– И все?

– Да.

– Ты заказываешь чай, потому что думаешь, что он здесь самый дешевый?

Разоблаченная Маша потупила глаза.

– Ну да.

– Тогда открой меню на чайной странице.

Маша нехотя вынула из-под стола одну руку и перелистала страницы.

– Это цены или телефонные номера? – спросила она, оглядывая колонки цифр.

Михаил рассмеялся.

– Ну, наконец, к тебе вернулось чувство юмора, а я снова увидел ту Машу, которая мне нравится.

Она подняла на него длинные ресницы.

– У тебя же есть невеста, как я могу тебе нравиться?

– Одно другому не мешает, – без тени смущения ответил Михаил. – Мне не в чем себя упрекнуть, ведь мы не делаем ничего плохого. Правильно?

– Правильно, но…

– Никаких «но». Раз ты сама не хочешь выбирать, тогда это сделаю я.

– Только, пожалуйста, что-нибудь не очень дорогое.

Но у Михаила были другие планы. Он хотел поразить свою спутницу, и официант удалился на кухню, унося с собой довольно внушительный список.

Через минуту он вернулся с подносом, на котором в двух бокалах искрилось золотистое шампанское.

– Предлагаю выпить, – провозгласил Михаил. – За нашу, я думаю, не случайную встречу и за этот чудесный вечер.

Маша не притронулась к шампанскому.

– В чем дело? – спросил Михаил. – Ты не любишь шампанское?

– Не в этом дело. Если честно, я еще не знаю – люблю я его или нет. Ведь я никогда раньше его не пробовала. Я думала о другом. Разве это хорошо – то, что ты сейчас сказал? О нашей встрече и об остальном. Я думаю, что это неправильно по отношению к твоей невесте.

– Опять ты о своем. Не виноват же я, что здесь нет моей невесты. Мне теперь что – не ужинать, не обедать и, вообще, не есть? Что предосудительного в том, что мы с тобой решили поужинать? Мы никого не объедаем и ничего противозаконного не делаем.

– Не делаем – это правда, но мне как-то не по себе. А еще я думаю, что завтра на работу…

– Нашла, о чем думать. Вот погоди, сейчас прибудет наш тушеный кролик, и тогда ты забудешь обо всем. А вот, кстати, и он.

Для того, чтобы принести все, что заказал Михаил, официанту потребовался помощник. Они заставили стол тарелками, обновили в бокалах шампанское и удалились.

– Так о чем мы говорили? – продолжил Михаил. – Если не хочешь пить за встречу, давай этот тост будет за…, – он взглянул на свои часы. – Вот, уже и полночь. Тогда выпьем за эту ночь, которая разделила вчерашний и завтрашний рабочие дни, позволив нам немного отдохнуть и вкусить эту пищу. Как тебе такой тост? Про твою любимую работу, кстати.

Стол ломился от еды, и как оба ни были голодны, попробовав по небольшому кусочку от каждого блюда, они скоро наелись и откинулись на резные спинки кресел.

Оглядывая почти нетронутые блюда, Маша погрустнела. Заметив устремленный на нее взгляд Михаила, она объяснила.

– Я просто вспомнила Новосибирск. Там у меня мама… Мы никогда не могли себе такого позволить.

Михаил взял ее руку в свою.

– Не нужно думать о плохом. Плохого и так слишком много в жизни, чтобы тратить на драгоценное время. А чтобы стало веселее… Еще шампанского! – крикнул он официанту, украдкой от Маши сделав ему выразительный кивок.

Официант кивнул в ответ и достал из кармана небольшую коробочку.

– Ой, нет. Мне уже хватит, – спохватилась Маша. – Я и так вся в слезах. Что будет, если я еще выпью?

– Ничего страшного, – поглаживая ее руку, сказал Михаил. – Это пройдет.

Маша не противилась, и освободила руку только, когда у их столика снова появилась изумрудная ливрея.

– Пожалуйста, ваше шампанское.

Михаил поднял бокал, призывая то же самое сделать Машу. Девушка отрицательно покачала головой.

– Я больше не буду. Как я пойду завтра на работу? У меня все вылетит из головы.

– Вот и хорошо. Временами нужно обо всем забывать. За это и выпьем – чтобы плохое забылось, а хорошее помнилось.

На последнем глотке Маша поперхнулась.

– Здесь что-то лежит, – сказал она, указывая на дно бокала.

– Это тебе, – ответил Михаил.

Маша непонимающе смотрела то на него, то на сверкавшее в бокале кольцо.

– Это ты его положил? – спросила она.

– Не проси меня раскрывать все секреты фокуса.

– Но зачем?

– Я дарю его тебе.

– Нет, я не могу его взять, – решительно ответила Маша.

– Почему?

– Я уже говорила. Это нехорошо. Так нельзя.

– Не понимаю, почему я не могу сделать тебе подарок, – Михаил схватил ее за руку, которая опять хотела скрыться под столом. – Ты мне нравишься и это кольцо – меньшее, что я могу для тебя сделать.

– Нет, – вырывалась девушка. – Я так не могу. У тебя есть невеста. Дари ей.

Михаил еще крепче сжал ее запястье.

– Моя невеста… Если бы ты знала мою невесту. Впрочем, она тут ни при чем.

– Как это ни при чем?

– А так. Разве я должен отчитываться перед ней, если захочу сделать кому-нибудь новогодний подарок?

Маша слушала его с недоверием, но ее рука больше рвалась из его объятий.

– Это подарок мне на Новый год?

– Конечно.

– Но ты мне уже подарил жакет.

– Это, м-м-м… было для твоей мамы.

– Как для мамы? Ты же ее совсем не знаешь.

– Зато я знаю тебя. Ну что, мы все решили? Теперь ты возьмешь это кольцо?

Маша медлила.

– Зачем ты говорил, что я тебе нравлюсь?

– Я и сейчас не отказываюсь от своих слов. Люди делают подарки тем, кто им нравится – что тут плохого?

Маша неуверенно пожала плечами и с какой-то отрешенностью позволила Михаилу надеть ей на палец кольцо.

– Вот так, – сказал он. – Теперь оно там, где должно быть. А сейчас, если ты больше ничего не хочешь, будем собираться.

– Хорошо.

Их провожали работники ресторана. Выстроившись в шеренгу, они склонились в легком поклоне и преподнесли Михаилу с Машей «комплимент на дорожку» – фирменные пирожные в коробочке с пышным бантом. Впереди всех стоял шеф-повар ресторана.

– У вас прекрасный вкус и отменный аппетит, – произнес он. – Заходите к нам еще, и я сделаю для вас мои любимые фрикаччо-буртюа. Пальчики оближите.

– Непременно, – ответил Михаил и они покинули ресторан.

Несмотря на поздний час людей в магазине заметно прибавилось, однако лифт оказался свободным. Михаил выбрал медленный режим, и лифт заскользил медленнее пухового пера. Кабину наполнила тихая музыка.

Маша стояла с закрытыми глазами и чему-то мечтательно улыбалась. В эту минуту она была такая светлая, такая притягательная, что Михаил не смог удержаться и невольно подошел к ней. Пакеты выпали из рук, пальцы коснулись ее плеча, губы потянулись к ее губам. Они сближались и были уже рядом, как вдруг в голове Михаила вспыхнул фейерверк огней, и из пылающего фонтана появилась цифра «21». В лицо хлестнул вихрь розовых лепестков. Из него выскочили терьерчики и, тычась в Михаила плюшевым носами, дружно залаяли песню «Двадцать первый день – нам пропеть тебе не лень. Поздравленья получи…».

Михаил отпрянул и чуть не споткнуться о свои покупки.

– Веронетта!!! – вырвалось у него, словно ругательство.

Маша отшатнулась назад и прижалась спиной к стенке лифта. Ее рука шарила по гладкой поверхности в поисках кнопки.

– Маша, постой, – двинулся к ней Михаил, но девушка выставила перед собой ладонь.

– Не подходи! Пожалуйста! – она схватилась за кольцо и стала отчаянно его срывать.

– Погоди! Не надо! – просил ее Михаил.

В эту секунду лифт остановился, и девушка, так и не совладав с кольцом, выскочила из дверей.

– Маша, постой! – выбежал за ней Михаил. – Маша!

Но девушка была уже далеко.

Михаил вернулся в лифт, собрал вещи, среди которых был оброненный Машей шарфожакет, и отправился искать такси.