Читать книгу: «Ветер дальних дорог»

Name: Ветер дальних дорог
Author: Константин Еланцев

Константин Еланцев

Шрифт:

Позови меня в даль

Позови меня в даль, где моя затерялась работа,

Где дымок от костра на маршрут провожает ребят,

И доносит тайга терпкий запах медвежьего пота,

А на той стороне одиноко изюбри трубят.

Позови меня в даль, где разбросаны наши дороги,

Где нечаянный стон из палатки войдёт в тишину,

Потому что болят на курумнике сбитые ноги,

И не знаешь, что ждёт, и что выше стоит на кону.

Позови меня в даль, где поделена жизнь на этапы,

Там куда-то спешит в неизвестность с холодной реки

Ветер дальних дорог, что качает кедровые лапы,

И вершины грядой протянулись по кромке тайги.

Позови меня в даль, чтобы сердце, как прежде стучало,

Чтобы пот заливал на подъёме по склонам гольца,

Позови меня в даль, за которой – конец и начало,

У непройденных троп никогда не бывает конца.

Мы – геологи

Нашу жизнь изменить мы однажды сумеем едва ли,

Значит, в судьбах своих проложили маршруты не зря.

Нас манили к себе, словно птиц, предрассветные дали,

Где рождалась уже в колчедановых странах заря.

Тот палаточный мир навсегда покорил наши души,

Через горечь разлук закалялись на тропах сердца,

Мы спешили любить, мы умели и спорить, и слушать,

И, поверив друзьям, были преданы им до конца.

Шорох горной тайги, словно песня врывался в палатку,

Ветер мчался на юг по макушкам еловых вершин,

И буянил медведь на малиннике где-то в распадке,

Распугав глухарей ненароком в безлюдной глуши.

Говорят, что нельзя одну реку форсировать дважды,

Может, вправду тогда это будет другая река?

Бесконечен маршрут, на который мы вышли однажды,

В полевом дневнике не дописана наша строка….

Ко дню геолога

Опять гитара зазвучала,

Пускаясь в путь воспоминаний,

Ведь нет конца и нет начала

У наших встреч и расставаний.

Давайте встанем на минуту,

Не чокаясь, помянем снова

Всех, не вернувшихся с маршрутов,

Молчаньем или добрым словом.

Мы шли по грани – над и между,

Собой рискуя многократно,

Но в нас всегда жила надежда

На возвращение обратно.

Мы были рядом, даже если

Кусок последний был поделен,

Обнявшись, пели свои песни,

И каждый в друге был уверен.

Желаю запахов кедровых,

Ночёвок тёплых, жажду воли,

Чтоб были все всегда здоровы

И снова выезжали в «поле»!

Отблеск дальних костров

Если в томной квартире почудится гул вертолёта,

Просочится в окно дымный запах далёких костров,

Ты, взглянув на рюкзак, понимаешь – пора на работу,

Где стеною дожди и намокший брезентовый кров.

Где с мошкой вперемежку заваренный чай на привале,

А в желаньях бессилен не только ты сам, но и бог,

Где лишайник ковром расстелился на старом завале,

И безумная нега от сброшенных наспех сапог.

А когда у костра котелок с кашей ходит по кругу,

И две банки тушёнки поделены на семерых,

Точно знаешь, что здесь невозможно не верить друг другу,

Потому что нельзя поделиться на первых – вторых.

… Если вдруг по весне отойдут все другие заботы,

И к окошку прильнув, видишь отблески дальних костров,

Ты, взглянув на рюкзак, понимаешь – пора на работу,

Где стеною дожди и намокший брезентовый кров.

Как много пройдено дорог

Как много пройденных дорог

Сегодня вспомним мы, ребята!

Друзей, любимых и…порог,

С которого ушли когда-то.

Порог, с которого вся жизнь

Могла начаться по-другому,

С которого мы поклялись

Живыми возвращаться к дому.

Порог, с которого ушли

В большую жизнь походкой верной.

И счастье, что потом нашли

Все мы в своём маршруте первом.

В нас до сих пор живёт тайга,

Костры, гитары и палатки.

Мы помним белые снега

И зной палящий по распадкам.

…Как много пройдено дорог.

Плато Надежды

Вспоминать о прошедшем порой недосуг,

Забываются в спешке пути понемногу.

Только снова плато мне пригрезится вдруг,

И заноет душа, приглашая в дорогу.

Я опять собираю свой старый рюкзак,

Верный компас в карман и вибрамы на ноги.

Вы простите меня, если что-то не так.

Не могу устоять перед чувством дороги.

…До сих пор не могу я понять одного:

То ли в жизни чудак, то ль иначе устроен?

Я – свободой болею, но больше того

Журавлиной болезнью хронически болен.

Хамар – Дабан

Что значит время… Скорость, автобан!

Мы жизнь свою кроим не по лекалам,

А где-то там старик Хамар-Дабан

Стеной стоит у берегов Байкала.

За криком сойки – топот кабарги…

Давно переплелись с моей судьбою

Душевная мелодия тайги

И шёпот волн байкальского прибоя.

В палящем зное слышен каждый стук,

Глухарь кичится глупою бравадой,

И гонит непоседливый Култук

Мне прямо в сердце летнюю прохладу.

Тревожит память старый фантазёр:

«Где, мол, пропал? Давно приехать надо!»

… У речки Снежной красотой озёр

Играет солнце в каплях водопада.

Я – вечный странник

Я – вечный странник в жизни этой

С пустой котомкой за плечами.

Зачем брожу по белу-свету,

И почему не сплю ночами?

Что нужно мне, чего ищу я

Среди дождливого ненастья?

Быть может, по земле кочуя,

Ищу ненайденное счастье?

Пропахшее солёным потом,

Оно бредёт, конца не зная,

Надеясь, что за поворотом

Давно лежат ключи от рая.

…В моей дороге ветры свищут,

И под дыханье тех ветров

Ловлю тепло на пепелищах

Давно погашенных костров….

Горная тропа

Крутая горная тропа

Теряется на каменном завале.

К руке рука, к стопе стопа,

И… домик маленький на перевале!

Построен кем-то наспех он,

Здесь нет деревьев – горная пустыня.

Каким усильем занесён

Под облака к заснеженной вершине?!

Но он тепло ещё хранит,

Оставленное добрыми руками.

…И стынет за стеной гранит,

Окутанный ночными облаками.

Там

Там кругом тишина

и наполненный мир чудесами,

Там движенье вперёд

и маршруты всегда нелегки.

Мы уходим по тропам,

что выбрали в юности сами,

Где нас ждут комары

и прохладный рассвет у реки.

Как на сердце рубец

полоса оживающей гари,

А у сопок тревожит

испуганный бег кабарги.

Там изюбри трубят

из-за дальней нехоженой мари,

И наполнены лёгкие

запахом спелой тайги.

Там под песню по кругу

наваристый чай на утеху,

Ведь неважно, что утром

вода превращается в лёд.

Но вспугнёт тишину

из-за гор прилетевшее эхо,

И появится точкой

над лентой хребтов вертолёт.

Мы дорогу свою

отыскали средь сотен тропинок,

Там движенье вперёд

и маршруты всегда нелегки.

Но размоют дожди

отпечатки от наших ботинок,

И потухнут костры

у далёкой таёжной реки....

По струнам сердца

По струнам сердца памятью пройду,

И вдруг увижу, будто невзначай

Тех, с кем делил последнюю еду

И пил из кружки загустевший чай.

С кем на маршруте через «не могу»

Упорно штурмовали перевал,

И пихтовые лапы на снегу

Нас грели ночью лучше покрывал.

…Сейчас уже не вспомнить всех путей.

Со временем забылись города,

Дома, посёлки, имена людей.

Вот только лица помнятся всегда.

Давно маршрут определён

Всё согласовано, решён вопрос о сроках,

По дням сезон расписан, что и как.

Давно маршрут определён на кроках,

И собран верный старенький рюкзак.

А сердце вновь уже, у речки горной,

Откуда тропы разведут отряд.

Где мысленно стоим у жилы спорной,

И мнения друг с другом говорят.

Там жар костра опять согреет душу,

И крепкий чай прогонит сон ночной,

Чтоб можно было тишину послушать

И насладиться этой тишиной.

… Далёкий мир от шума городского

Наполнен тайной сказочной красы.

Там крепость дружбы и плеча мужского

Поставлено природой на весы.

Ностальгия

Где-то в горной тайге полыхает ночная гроза,

И по тропам дожди барабанят без устали долго.

Только эти места далеко от меня и от Волги,

Но я, будто в палатке, опять открываю глаза.

И, пожитки собрав, проклинаешь начало пути,

А намокший рюкзак с каждым шагом ещё тяжелее.

Снова волю в кулак, к перевалу, себя не жалея,

Потому что так надо, и, значит, нельзя не идти!

… Но в реальность попав, понимаешь – кричи не кричи,

Неужели всё в прошлом? Я верю себе и не верю.

Может, просто стучу о косяк заколоченной двери,

От которой давно потерялись когда-то ключи?

Очень хочется верить: всё выдержал, вынес и смог.

И прошёл свою жизнь по дороге тяжёлой и долгой.

Но осталась она далеко от меня и от Волги,

И не я на маршруте устал и до нитки промок.

Наши маршруты

Всё давно позади, память снова живёт по минутам…

Как мы жили тогда, как дискуссии были остры!

Но идёт молодёжь по проложенным нами маршрутам

И на старых кострищах опять зажигает костры.

В голенища сапог осторожно заложены кроки,

И пусть плечи болят от натёртых назойливых ран.

Из-за сильных дождей непредвиденно сдвинуты сроки,

Но достигнет отряд этих нужных базальтовых стран.

Трудно было представить когда-то хотя б на минуту,

(И себе прошептать еле слышно: «Дружище, держись!»)

Что закончится всё, и закончатся наши маршруты,

С вертолётом последним закончится прежняя жизнь!

Эх, проклятая старость, ты только одна виновата,

Но душа не погибла, и годы бессовестно врут.

Да, мы видели мир, о котором мечтают ребята,

И в котором однажды проложат свой первый маршрут!

Геологам

Жёлтый шмель, прожужжав, притаился на дикой малине,

И закат проводив, навострил свои уши сурок.

Распушилась тайга бахромой кедрача по долине,

Где-то там в глубине, затерялся и наш костерок.

Верно снова к дождю ноет рана на сбитом колене,

А спасительный сон, как назло, не идёт до утра.

По кедровым стволам разбегаются звёздные тени,

И дымок сигареты сливается с дымом костра.

Продолжается спор, что ошибки так часто фатальны,

Что умение жить равносильно умению ждать.

… И таятся от нас в образцах не раскрытые тайны,

Те, которые мы непременно должны разгадать.

Быть примером во всём, отдавая себя без остатка,

И мечту не предав, к своей цели идти до конца!

Ведь пока на земле не разобраны наши палатки,

Будут жить и любовь, и романтика в юных сердцах.

Безнадёга

Вновь огни за окном безразлично моргают кому-то,

И вагонная дробь затухает с обеих сторон.

Остановится поезд московский всего на минуту,

И я тихо ступлю на ночной молчаливый перрон.

Звонко треснет в ночи от мороза сухая лесина,

И почувствую разом, как в лёгкие холод проник.

В безнадёге уткнётся мне в ноги замёрзшая псина

И затихнет, пытаясь согреться хотя бы на миг.

«Что, дружище, замёрз? Ну, иди, я тебя отогрею!»

И горячей ладонью замёрзшие трону бока.

«Я подумал сейчас, и возникла такая идея:

Может, нам расставаться надолго не стоит пока?

Приведу тебя в дом, где собачьи закончатся муки,

Ты поймёшь навсегда, что бывает и в жизни светло!

В нём меня и тебя приласкают любимые руки,

В этом доме уютно, а главное – очень тепло».

Но слова растворятся под небом пустынным и гулким,

Где-то ухнет вдали подо льдом засыпающий плёс,

…И пойдут в никуда по холодным ночным переулкам

Одинокий бродяга и с ним замерзающий пёс.

На Север

Здесь комары… Здесь ягель, как цветы,

Пьянящий воздух северной округи.

«Всерьёз на Север улетаешь ты?»

Тогда спросили вслед твои подруги.

А что ты им тогда сказать могла?

Глухи сердца, не знавшие мучений.

Про боль разлук, что тяжестью легла,

Про стон души от частых огорчений?

Но вот морщинка лучиком легла,

А голова от счастья ходит кругом!

Как только ты меня найти смогла?

Об этом напиши своим подругам.

Им расскажи, как тундра широка,

Что есть любовь и за Полярным кругом.

А наша жизнь – бездонная река,

И не прожить нам больше друг без друга.

Колючим снегом февраля

Тропинка в никуда плеядой томных дней

На горизонте миражом дрожит.

И снова белый снег над памятью моей

Колючими снежинками кружит.

Заснеженный кордон зимою упоён,

Торосами расписана река.

Там старый вездеход, как добрый почтальон

Нам письма привозил издалека.

У каждого в судьбе горит своя звезда,

Свой трудный перевал и свой редут.

И не было нужней тех писем никогда,

Ведь каждый верил, где-то его ждут.

Профессию свою безвыходно любя,

Так трудно непохожее принять.

Ведь в каждый образец вложили мы себя

И труд, который многим не понять.

Развесила зима по крышам бахрому,

По окнам расписала вензеля.

Холодная метель по сердцу моему

Прошлась колючим снегом февраля.

Кружка спирта

Палящий зной, таёжные распадки

И караван усталых лошадей.

А вечером костёр и чай с устатку,

Да грустный взгляд измученных людей.

Но кружка спирта на троих и… всё прекрасно!

Воспоминанья полною рекой.

Мы жизнь свою сложили не напрасно

И сами её сделали такой!

А мне сегодня снова мама снилась,

(Я с девушками ладить не мастак).

Зачем всё это нам, скажи на милость?!

Ведь есть другие, что живут не так!

Упрямо держим верный путь на север

И до конца дойдём наверняка.

А дома у дороги пахнет клевер,

И слышен перестук «товарняка».

Пляшет пламя костра

Лунный свет оторочит, тускнея к утру,

Лапы кедров блестящей оборкой.

Брошу сучьев в огонь и присяду к костру,

Закурив самокрутку с махоркой.

Холодит, и приметы, наверно, не врут,

Там гроза движет прямо с востока.

А я утром продолжу нелёгкий маршрут,

Что проложен в истерзанных кроках.

Гнус безжалостно жжет, на исходе июль.…

Пляшет пламя костра неустанно.

А совсем далеко, в белоствольном краю,

Бьётся сердце любви моей странной.

И нельзя погасить, и руками не тронь,

Если память в разлуке бледнеет!

Говорят, что любовь – это тот же огонь:

Где-то ярко горит, а где тлеет.

Утром скроется тучами дальняя падь,

И луна на покой удалится.

Хорошо у костра, и не хочется спать,

Вспоминая любимые лица!

Тропинка наша

Почему по весне

Утро снова становится краше?

И приносят ветра

упоительный запах пути

Из далёких земель,

где тайгою живёт счастье наше,

Где есть в тайну тропинка,

которую нужно найти.

Почему рюкзаку

так податливы сильные плечи?

Горизонтами снова

наполнены наши глаза.

Отблеск горных ручьёв

наши души от серости лечит,

Может быть потому

Так желанна ночная гроза.

И, конечно, без нас

Не закончатся стёжки-дорожки,

И весною не раз

будут биться другие сердца.

И расстелет ковром

Мать-природа по тундре морошку,

И другие пройдут

свой задуманный путь до конца.

Холодный фронт

Ну, вот опять идёт холодный фронт…

Дожди стеной от края и до края

В таёжных далях прячут горизонт,

Под гнётом туч вершины накрывая.

По мокрым тропам много не пройдёшь,

Лежит в углу ненужный накомарник,

А по брезенту хлещет чертов дождь,

И холодит давно промокший спальник.

Все таинства, пришедшие из мглы,

Дождём холодным в эту землю вбиты,

Лишь пихта на пригорке у скалы

Всё гладит лапой чёрные граниты.

И ветер по распадкам побродив,

Задул костёр, в тайге растаяв где-то.

Холодный фронт опять принёс дожди,

По сопкам разбросав остатки лета.

Мечта

Всем, кто учился в Иркутском геологоразведочном техникуме

Без корысти и жалкой дешевизны

Мы шли в мечту, ничуть не согрешив.

Здесь первая ступенька взрослой жизни,

Здесь первое познание души.

Мы путались порой в меридианах,

Ещё не сделав первые шаги,

Но снились нам базальтовые страны

И дым костров над сопками тайги.

Мечта звала, она была по силам,

Мы формулы зубрили по ночам,

А в выходные снова уносила

Нас электричка к старым кедрачам.

«Коль силы нет, всегда с собой боритесь!

Пока идёшь – ещё жива душа!»

И молча улыбался старый Витязь,

На скальнике травинками шурша.

Но лишь потом всё вспомним и оценим,

Мечта впитала вьюги и дожди,

А мы, бежав с занятий по ступеням,

Ещё не знали, что там впереди….

Время, время

Я верил – время можно обмануть,

Что старым никогда не буду сроду.

… Не повернуть, назад не повернуть

Мои так быстро прожитые годы.

В которые смотрю издалека,

Где без меня по сопкам бродят зори,

Хочу услышать, как бурлит река,

И сойки крик на дальнем косогоре.

Меняются картины неспеша,

Ведёт куда-то память безнадёжно,

Всё жаждет беспокойная душа

Нелёгких троп и широты таёжной.

Я вновь и вновь болезням вопреки

Хочу сбежать от суеты постылой,

… Листаю полевые дневники,

В которых время навсегда застыло.

Край

Я хочу возвратиться туда,

Под молчание гор вековое,

Где озёра блестят, как слюда,

И тайга в малахитовой хвое.

Где по берегу утро плывёт

Над поставленной кем-то корчагой,

Где медведь от бессилья ревёт,

Уколовшись случайно корягой.

Где таятся в природных ларцах

Долгожданные мною пиропы,

Где надежда живёт до конца,

И ещё не исхожены тропы.

Я хочу возвратиться туда,

В дни раздумий, мечтами согретых,

Где под пологом снова вода,

И намокли опять сигареты.

Здесь цвет лазурь

Который час, ну, кто тут разберёт,

Здесь цвет лазурь, а не неоны в залах,

Через кедровый стланик шли вперёд

И рвали сапоги на острых скалах.

Здесь каждый снова силы познавал

В своём маршруте, легшим в жизнь основой.

Все знали, что за перевалом снова

Откроется такой же перевал.

А после крепкий чай у костерка

Под сигарету, вот и всё, что надо!

Мелодией ночного ветерка

Вокруг кружила горная прохлада.

И поутру, немного отдохнув,

Потрепанный рюкзак опять на плечи,

В планшетку карту, и рукой махнув:

Опять вперёд, опять идём на вечер.

Наши костры

С фотографий поблёкших устало глядят

Лица тех, с кем ходил «за туманом»,

С кем на долгие годы сдружился, пройдя

По широтам и меридианам.

Наша дружба крепчала на стылом ветру,

Всё по-взрослому, не понарошку,

Мы шагали по ягелю, как по ковру,

Сапогами сбивая морошку.

Всё хотели успеть, чтоб «сейчас», не «потом»,

Наша юность не требуя скидки,

Расплывалась усталостью, тёмным пятном

Высыхая на энцефалитке.

Свято верю, что в жизни сумели пройти

Мы маршруты свои не напрасно,

Никогда не закончатся наши пути,

И костры никогда не погаснут.

Ноябрь надежды

Пусть ветра из-за гор принесут наконец-то удачу,

Потому что нельзя нам отсюда уйти без руды.

А река подо льдом на камнях переливами плачет,

И в замёрзшие тропы впечатались наши следы.

Это осень опять расстелила на сопках туманы,

Покрывая тайгу первой кистью холодных снегов,

Где-то там, вдалеке, затаил колчеданные страны

Целый мир тишины в бесконечном просторе веков.

Разве это беда, что нельзя отдохнуть ни минуты,

Что замёрзшие ветки у лапника очень остры?

Мы уходим с утра по проложенным нами маршрутам,

И снежинки кружат, опускаясь на наши костры.

… В этом целая жизнь уместилась на наших планшетах,

Где надежда живёт посреди череды неудач.

Утопает ноябрь на палитре холодных сюжетов,

А на склоне горы засыпает под снегом кедрач.

Морзянка

Писк морзянки опять

Предвещает надолго разлуку.

Вышел хмурый радист

На часы показал, мол, пора.

Разрешите пожать

Вашу нежную руку

Очень жаль, что мы с Вами

О чём-то молчали вчера.

Я уверен – в прощаньях

Какая-то истина скрыта,

И что встреча желанная

Сбудется в новом году.

Не потеряна связь,

И, надеюсь, ничто не забыто.

А я к вам непременно

Когда-нибудь снова приду…

На прощанье хочу

Пожелать Вам любви без печали,

Исполненья всего

Что желаете сами себе.

Только жаль, что мы с Вами

Зачем-то о главном молчали.

Но я рад, что Вы были

И есть в моей трудной судьбе….

Попутчик

Незаметно в купе проскользнул лентой солнечный лучик,

И бутылка пуста, и закуска давно на нуле.

Ты упрямо твердишь о дорогах прошедших, попутчик,

Под вагонную дробь рассуждаешь о боли и зле.

А я просто молчу – твой рассказ не имеет успеха,

Что ты мог испытать в закордонной своей стороне?

… Тихо в память мою запоздавшим потерянным эхом

Возвращается жизнь, что была предназначена мне.

Жизнь, в которой всегда отдавали себя без остатка,

Там удобств никаких, и ночёвки по точкам костров.

Там вода из ручья нам казалась немыслимо сладкой,

Бесконечным тире в накомарнике писк комаров.

Та, прошедшая жизнь, словно этот проснувшийся лучик,

Пусть рассвет за окном, нам не скучно с тобою двоим.

Ты давай говори, мой случайный купейный попутчик,

А я снова пройду позабытым маршрутом своим.

Колчедановые страны

Ты зовёшь меня смешным и странным,

Потому что годам вопреки

Верю в колчедановые страны,

И в богатства у большой реки.

Улетаем мы опять, как птицы,

Оставляя ваши города,

В те края, где в сводках экспедиций

Прячется заветная руда,

Там росой наполнены распадки,

И рассветы бродят по горам,

Пихтовые лапы по палатке

Осторожно гладят по утрам.

А ещё тоска, что будит рано,

Жуткий гнус под тенью облаков,

И незаживающие раны

На плечах от лямок рюкзаков.

В хмурых сопках разлеглись туманы,

И размыты проливным дождём

Тропы в колчедановые страны,

Те, что мы когда-нибудь найдём.

Дорога к дому

Может, бризы морские и снятся ночами кому-то,

Может, в дальние страны и чьи-то плывут корабли.

А я снова к тебе возвращаюсь из дальних маршрутов,

Что однажды на карту изгибом пунктиров легли.

Может, в зале концертном вздыхают от лиры поэтов,

А у бардов известных строка и мудра и остра.

Только я привезу немудрёную песенку эту,

Что сложили с гитарой в холодную ночь у костра.

В этой песне со мной ты пройдёшь незнакомым маршрутом,

Понимая, что к дому дорога, конечно, одна.

И на старом курумнике жизнь проклянёшь на минуту,

А потом вдруг поймёшь, что другая тебе не дана.

Потому что и в счастье есть место для тихой печали,

И в разлуке всегда есть последняя точка пути.

Потому что есть тропы, которые мы не встречали,

И которые надо потом непременно пройти.

Печаль весенняя

Понимаешь, опять тревожно.

Иль весна во всём виновата?

Иль мне снова чего-то надо

На далёких тропах таёжных?

В тех краях, что вблизи от рая,

Где багульник цветёт на сопках,

И весенней печали робкой

Ни начала нет и ни края.

Тропы узки и скалы круты,

Почему ж тогда я скучаю

По костру и по кружке чая

На пути своего маршрута.

Снова видится на закате

Табор наш у речного брода,

Где кругами на перекате

Водит хариус хороводы.

… Не забыть то, что в жизни свято,

Всё так просто, и всё так сложно.

Понимаешь, опять тревожно….

Иль весна во всём виновата?

Руда

Просыпается ночь на раскидистых лапах кедровых,

Капля первой росы упадёт на крыло глухарю,

И вспугнёт кабарга тишину на откосах суровых,

Крикнет сойка вдали, над тайгой поднимая зарю.

Это, значит, в дороге поставлена новая веха,

Значит, снова идём за ненайденной нами рудой.

Пролетит над рекой запоздалое долгое эхо,

А потом растворится печально за горной грядой.

Мы, конечно, пройдём перевалы, тайгу и болота,

Даже, если устал, даже если безумно продрог,

Потому что судьба подарила нам эту работу,

Потому что стоящий не ведает чувства дорог.

Первый солнечный луч пробежит по еловым макушкам,

По нехоженым тропам, что к тайнам далёким ведут,

И смеётся Сибирь кукованием серой кукушки,

Пряча в недрах своих недоступную ныне руду.

Магниторазведка

Уводит, как змейка, на карте отметка

Пунктиром в скалистую падь,

А, значит, уходит магниторазведка

По тропам таёжным опять.

Тут день бесконечен, а ночи коротки,

Законы просты и строги,

Пропитаны потом кедровые сопки,

И сбиты под ноль сапоги.

Но верит в своё очень нужное дело

Отважный и дружный народ,

А солнце играет лучами несмело

На выходах горных пород.

Нас все неудачи ничуть не страшили,

Мы веру ковали, как сталь,

И знаем – за далью, к которой спешили,

Откроется новая даль.

А, значит, ещё не поставлена веха,

И нет у дороги конца.

Испуганной сойкой откликнется эхо,

Взлетая к вершине гольца.

Зов Полярной звезды

Есть такая болезнь, от которой нельзя излечиться,

Нет таких порошков, и болезнь эта очень стара.

В габаритах квартир никогда ничего не случится,

Здесь промокнуть нельзя и обжечься нельзя у костра.

Мириадами звёзд разукрашена вечность ночами,

Неизвестен маршрут и конечная цель на пути,

И сияет звезда, осветив моё сердце лучами,

До которой всю жизнь я пытался когда-то дойти.

Перевалы судьбы я всегда штурмовал безупречно,

И в надежде подчас был уверен, что карты не врут.

Я шагал и шагал по дорогам своим бесконечным,

А она всё звала, намечая мне новый маршрут.

Под мерцанье огней в бесконечность Вселенная мчится,

Зов Полярной звезды оставляет на душах следы.

Есть такая болезнь, от которой не надо лечиться,

Потому что вся жизнь начинается с этой звезды.

Здесь апрель, как зима

Здесь апрель, как зима…

Все дороги снегами завалены,

Ветром порванный трос

от антенны по крыше стучит.

А в моей стороне

по оврагам чернеют проталины,

И, конечно, давно

на тепло прилетели грачи.

Здесь чаи по утрам,

и овсянка на завтрак, как водится,

А хитрющий песец

у меня теперь ходит в друзьях.

Только наш вездеход

почему-то опять не заводится,

Может, просто весна

не торопится в эти края.

Часто снится мне дом,

где берёзки на взгорке кудрявятся,

Тополиный росток,

что пробился на старой меже.

… Здесь апрель, как зима,

и весна почему-то упрямится.

Я б тебе написал.…

Только письма не пишут уже.

Нам тайга и работа, и кров

Нам тайга и работа и кров,

Здесь любовь нашей юности встречена,

И огни одиноких костров

Как пунктиры на кроках отмечены.

И, наверное, каждый познал,

Забывая про званья и отчества,

Как по рации слабый сигнал

Разрывал тишину одиночества.

Осень жизни бывает такой,

То спокойная, то печальная.

Как туманы над стылой рекой,

Как дождливая песня прощальная.

Только в сердце надежда горит:

Там, под сенью таёжного полога,

Вдруг отыщется твой лазурит

На маршруте другого геолога….

Дождь унылый с утра

Дождь унылый с утра….

Это значит опять «камералка»,

И над лагерем стонет

Природа июльским дождём.

Написать бы письмо,

Но оно не отправится. Жалко.

Не придёт вертолёт,

Только мы почему-то всё ждём.

Над тайгой полыхает

Гроза с громовым перекатом,

А гитарные струны

Меняют унылый черёд.

И по дому тоскуют

Душевною песней ребята,

Нет дороги назад,

Но зато есть дорога вперёд.

Дождь унылый с утра…

Пелена над таёжным распадком,

И не пишутся письма,

И сон до утра не берёт.

Оседает на сердце

Тревога тяжёлым осадком,

Но тревога всегда

Бессловесна, и всё-таки врёт.

Дождь унылый с утра…

Обе жизни мои

Тёмно-серая хмарь всё плывёт и плывёт,

И ветра в горных цирках трубят,

Уже много ночей как унёс вертолёт

Бородатых весёлых ребят.

На потухший костёр тихо падает снег,

Словно первый подарок зимы,

Обложив берега замерзающих рек

Ободками ледовой каймы.

Здесь не знают дорог и не знают мостов,

С каждым шагом – рукой до беды,

Лишь петляет лиса среди голых кустов,

На снегу оставляя следы.

А вон там, за хребтами, в объятье дымов

Своей жизнью живут города,

Шум трамваев врывается в окна домов,

Да куда-то бегут поезда.

Почему моё сердце, огнём полыхнув,

Всё не может себя исцелить?

Почему обе жизни связались в одну,

И нельзя их никак разделить?

Только знаю, что вновь на исходе зимы

Будут сниться таёжные сны,

Если б запах палатки мне дали взаймы,

И немного совсем тишины!

Одинокая жизнь среди тысяч реклам….

По проспектам больших городов

Мы всё-время спешим по каким-то делам,

За собой не оставив следов.

Нижневартовск

Здесь зажгли на Оби мы свой первый костёр,

Твёрдо зная, что будет борьба.

С той далёкой поры в серых блюдцах озёр

Отражается наша судьба.

И шумит Самотлор, нашей жизни оплот,

Ведь сюда мы пришли навсегда,

Чтоб в замшелой тайге над равниной болот

Загорелась и наша звезда.

Где-то старый медведь в буреломе ревёт,

Монотонно гудят комары,

А туман по утрам всё куда-то плывёт,

И ложится на землю Югры.

Нижневартовск, Нижневартовск,

Город белых ночей, город снежной пурги.

Нижневартовск, Нижневартовск,

Остров наших надежд в океане тайги.

Горизонт

В наш компьютерный век трудно верить, порой, в чудеса,

Не осталось тех мест, где никто никогда ещё не был.

Почему же тогда нас безумно влечёт полоса,

За которой земля незаметно сливается с небом.

Мы в своих городах задыхаемся в пробках машин,

И стремимся вперёд, добиваясь в карьере дисконта,

Но ступив на одну из достигнутых нами вершин,

Мы с надеждой глядим в синеокую даль горизонта.

Потому что за той, недоступной сейчас, полосой,

По-другому расчёт, и другие совсем величины,

Там уходят в маршрут, сапоги омывая росой,

В неизвестную даль настоящие в жизни мужчины.

А на зорьке вечерней в долине скучают ветра,

По ночам холода разлеглись у палаток до срока,

И дорога вперёд пролегла от костра до костра,

Будто целая жизнь на потёртых от времени кроках.

Может, кто-то забыл, и не верит давно в чудеса,

Может, нет больше мест, где никто никогда ещё не был,

Почему же тогда нас безумно влечёт полоса,

За которой земля постепенно сливается с небом.

Островок

В память о БАМе

Я окажусь опять на островке

Во сне своём волнующем и сладком:

Кедровка крикнет где-то вдалеке,

И понесётся эхо по распадкам.

А память снова струнами души

В глуши таёжной отзовётся робко,

Напомнит запах сочной черемши

И аромат багульника на сопках.

Не знала наша юность докторов,

Мы презирали слабость и болезни,

А вечерами пели у костров

Свои родные бамовские песни.

Ревел медведь на дальнем берегу,

Спешило время, устали не зная,

Тянулся профиль через всю тайгу,

Нас изредка в туманы пеленая.

И будем помнить, как позволит бог,

Давно с годами ставшие седыми,

Таёжной жизни нашей островок,

Где мы когда-то были молодыми.

На глобусе следы

В рассветные объятия

Таинственными странами

Шагает наша братия

Опять меридианами.

Душой срастаясь с недрами

Найдём, что не потеряно,

И счастье километрами

Давным-давно измеряно.

С глазами повлажневшими

Пусть дома не печалятся,

Ведь всё равно с ушедшими

Когда-нибудь встречаются.

Широтами повенчаны,

И в поисках руды

Кострищами отмечены

На глобусе следы.

Костёр

Как же годы спешат… Как печали свои превозмочь?

Я увидеть хочу, как на сопках куражится лето,

И речушку, что снится мне каждую звёздную ночь,

И последний костёр, что погас, не дождавшись рассвета.

Я услышать хочу, как шумели в распадках ветра,

Как рождалась заря и тонула в речных перекатах,

Видно, целая жизнь пролегла от костра до костра,

От весенних ручьёв до холодных осенних закатов.

Под медвежий набат и испуганный крик кабарги,

Будто тайну веков за туманом хранили отроги,

Дивный сказочный мир в океане бескрайней тайги,

И вели нас туда бесконечные наши дороги.

Я хочу посмотреть на проросшие в скалах цветы,

Возвратиться в ту жизнь на исходе далёкого лета,

Зажигая опять с первой спички, нарвав бересты,

Одинокий костёр, что погас, не дождавшись рассвета.

Звонок из ноября

Ложится снег, округу серебря,

На стенах отсвет тусклого плафона.

А я звоню тебе из ноября,

Прикрыв ладонью трубку телефона.

Темнеет нерабочее табло,

Телефонистка задремала мило,

Ей всё равно, что снегу намело,

И что ещё зима не наступила.

Из тундры прилетевшие ветра,

На взлётку стелят снежные намёты.

У нас, увы, нелётная пора,

И не летают нынче самолёты.

Эх, если б знать, что будет впереди:

Через минуту, день, через неделю,

А вот у вас ещё идут дожди,

И на асфальте листья почернели.

Гуляет в тучах грустная луна,

Нам кажется, разлука будет вечной,

Ты ждёшь меня, скучая, у окна,

И я тоскую по тебе, конечно.

… Ложится снег, округу серебря,

На стенах отсвет тусклого плафона.

А я звоню тебе из ноября,

Прикрыв ладонью трубку телефона.

Кто придумал Север

Кто придумал Север для неповторений,

Здесь в бескрайней тундре мечется пурга,

И бегут куда-то белые олени,

А в ночи полярной прячутся снега.

Кто придумал Север с ягодой морошкой,

Может быть волшебник, может, фантазёр,

На мольберте краски размешал немножко

И раскрасил ягель блюдцами озёр.

Над холодным морем шумные бакланы

В небо поднимаясь разговор ведут

О широтах дальних и меридианах.

Кто придумал Север на мою беду….

Здесь на горизонте горные отроги

В далях неизвестных чудеса таят,

Только нет по тундре никакой дороги,

Никакой тропинки в южные края.

Может быть, придумал неизвестный гений

Этот Крайний Север, где шумит пурга,

Где бегут куда-то белые олени,

А в ночи полярной прячутся снега.

Маршрут

Отряд геологов шёл по маршруту.

Четыре человека, нагруженные рюкзаками, шли, как заведённые по таёжной тропинке, тупо устремив взгляды на мелькающие ноги идущего впереди, и лишь изредка отмахиваясь от налетающей мошкары.

Старший – Бологов Александр Петрович, кандидат геолого-минералогических наук, научный сотрудник Института земной коры. Мужчина тридцати пяти лет, спокойный, рассудительный, в критических ситуациях наделённый фантастическим хладнокровием, отчего и пользовался в отряде всеобщим уважением.

Артём Колесников, коллектор, студент геологического института. Артём бредил геологией и вместо того, чтобы как все нормальные студенты ехать на каникулы под тёплое родительское крыло, отправился на два месяца в поле, чтобы воочию познать и увидеть все прелести геологической жизни.

Рабочий Антонов половину своей разбитной жизни провёл в тяжёлых полевых маршрутах. Иногда в лагере, когда вокруг вечернего костра собирались люди, чтобы послушать интересные истории, коими очень насыщена геологическая практика, он вынимал из своей палатки гитару и, проведя пальцами по струнам, усаживался на поваленное дерево, оборудованное им же под лавочку. Народ затихал, потому что так, как пел Егор Антонов, мало кто из них слышал когда-нибудь. И песни у Егора были всё новые. Грустные, но добрые и чистые. Без пошлости.

Четвёртым был журналист Елизов. Редактор местной газеты прослышал про изыскания геологического отряда в этих местах, вот и направил Елизова осветить все трудности на маршрутах, заодно в романтических красках описать всю повседневную жизнь палаточного лагеря. Лагерь Елизов описал, а вот в маршрут шёл впервые и успел проклясть и геологическую профессию и редактора, отправившего его сюда.

Елизов с облегчением вздохнул, когда идущий впереди Бологов оглянулся, обвёл с улыбкой уставшие лица спутников своего немногочисленного отряда и махнул рукой. Все, как подкошенные, не снимая рюкзаков, завалились на сочную траву и затихли, натянув на лица накомарники.

Откуда-то донёсся колокольный звон.

– Петрович, это у меня звенит или у нас всеобщее помешательство? – не поднимая головы спросил Антонов.

Не услышав ответа, он сел, откинул накомарник. Артём и Елизов тоже, забыв про усталость, начали вставать, внимательно поглядывая на Бологова.

Бологов пожал плечами, вслушиваясь в таёжную тишину, из которой действительно доносился чуть слышный, но вполне реальный звон церковного колокола. Ни слова не говоря, он вынул из полевой сумки карту-километровку.

– Что же тут у нас… Что же у нас? – Александр Петрович водил пальцем, определяя настоящее расположение стоянки.– А у нас тут ничего… Тайга, знаете ли…

– То есть, Александр Петрович, Вы хотите сказать, что до ближайшей церкви н-ное количество десятков километров?– удивлённо спросил Елизов.

– Возможно… – задумчиво ответил Бологов,– До Беляева километров семьдесят, до Югово восемьдесят пять. Больше населённых пунктов в радиусе ста километров нет… Вы человек местный, должны знать.

– Должен. Только вот не знаю!– вздохнул Елизов.

– Но где-то ведь звенит! Ты слышишь, студент?– Антонов снова прислушался.

– Звенит! – встревоженный Артём смотрел на Бологова.

– Силы есть? Идти сможете? – Александр Петрович посмотрел на спутников.– Раз звенит, значит, кто-то звонит. А кто и зачем, узнаем!

Отряд снова вытянулся в цепочку и двинулся по тропе, ведущей прямо в сторону таинственного, неизвестно откуда льющегося звона.

Таёжные тропы не имеют начала и не имеют конца. Это знает каждый таёжник. Можно пройти несколько дней, можно сбить ноги о десятки и сотни пройденных километров и вернуться на то же место, откуда начал своё путешествие.

Можно просто упереться в болото и увидеть, что тропа продолжается уже на том берегу и исчезает в зарослях тальника.

Поэтому, когда звон исчез, все ещё по инерции продолжали движение. Идущий впереди Бологов остановился и поднял руку. Все прислушались. Стояла мёртвая тишина…

– Интересно… – мрачно произнёс Антонов, – Ведь только что звонил! Совсем рядом звонил!

– Даже забавно… – задумчиво согласился Бологов.

Отряд постоял ещё немного, а потом все вопросительно посмотрели на Александра Петровича.

– Вот что… – Бологов немного помялся,– Звон шёл с этой стороны, из распадка. Там речка течёт, на карте видел. Значит, достаточно нам подняться вот на эту сопочку, и разрешатся все наши сомнения и страхи. Так что, други мои, сходим с проторённой тропы и идём непроторённой!

Отряд свернул вправо и стал медленно подниматься на невысокую сопку, поросшую мелким кустарником и редкими невысокими соснами.

Все разом забыли про мошку, непрерывно пытающуюся попасть в рот и непременно в глаза, про несносную жару, от которой пропитанные потом штормовки ещё сильнее жгли кожу, про неподъёмные рюкзаки, которые с каждым километром весили всё больше и больше… Заканчивался маршрут, оставались жалкие сорок километров, и все стремились поскорее вернуться в лагерь. А тут ещё этот звон!

Когда взобрались на сопку, солнце уже далеко перевалило за полдень. Людям, ещё не успевшим вытереть пот, открылась потрясающая картина!

Вдоль речки, делающей изгиб вдоль горы, внизу, у самой воды, стояла деревня. Домов пятьдесят, добротно сработанных, так, что даже сверху были видны ещё не тронутые временем срубы. А в центре, на небольшой площади, стояла деревянная церковь. На возвышающейся колокольне блестел колокол!

По улице ходили люди. Возле одного из домов играли ребятишки. Из конца в конец, поднимая пыль, проскакал всадник. Дородная бабёнка, ведя за руки двух девчонок, читала нотацию, из-за чего те обиженно опускали вниз головы.

Куда-то торопился подпоясанный кушаком старик.

– Это чего, Петрович? – испуганно покосился на странную деревню Елизов, – Куда мы попали-то?

Бологов какое-то время молчал. Поднёс к глазам бинокль, долго рассматривал невесть откуда взявшееся селение. Потом вздохнул и присел, прислонившись к сосне, не снимая рюкзака.

– Дай-ка, Петрович! – забрал бинокль Антонов. Увидев что-то необычное, присвистнул и удивлённый опустился на землю возле Бологова.

Остальные уселись рядом, пытаясь получить вразумительный ответ.

– Ты видел людей, Петрович? Ты видел, как они одеты? – обращаясь даже не к Бологову, а скорее ко всем присутствующим, спросил Антонов.

– Видел, ребята, видел!

– И что? – задал свой вопрос, молчавший до этого Артём.

– Чертовщина какая-то… На карте деревни нет, дома, как новенькие! Это даже не деревня – в деревнях церквей не ставили. Это село. Но дело даже не в этом, парни! По всем признакам, либо у нас массовая галлюцинация, либо чертовщина вовсе! Ведь над ними самолёты летают, вертолёты! Не могли пилоты не заметить эту поселение, даже если оно и недавно здесь появилась! Впрочем, недавно – это вряд ли!

– Почему? – Елизов удивлённо вскинул брови.

– А потому, – загадочно усмехнулся Антонов, – что одеты они по-старинке. Такую одежду в девятнадцатом веке носили! Разве что лаптей не хватает!

Артём, пытаясь скрыть страх, схватил за руку Елизова.

– Я вот что предлагаю, пока вечер не наступил! – Бологов хмыкнул. – Что б ни рядить, не гадать, давайте ка просто спустимся вниз.

– Я – за! – Антонов вскочил на ноги. – И тебе статья, журналист!

Отряд начал спускаться к речке.

– Может, просто староверы какие-нибудь, а мы тут страху себе нагоняем! – изредка ворчал Елизов.

Под самой сопкой вляпались в непролазные дебри. Густо разросшийся тальник не давал прохода. Стеной стояли кусты каких-то растений. Поэтому, когда исцарапанные в кровь и в порванных штормовках выскочили на открытое место, все облегчённо вздохнули.

Успокаивающе журчали речные воды, а возле самого берега шелестел от порывов налетающего ветерка камыш.

И тут всех удивил Елизов. Сбросив ненавистный рюкзак, он схватился руками за живот, и страшно хохоча, рухнул на землю!

Елизов катался по земле, закрыв глаза, но стоило ему их открыть и посмотреть на своих удивлённых товарищей, как снова над берегом речушки разносился эхом его зычный хохот ненормального человека.

– Ты чего, журналист?! – тряс его за плечи Антонов, то и дело поглядывая на присутствующих, – Ты чего?!

– Петрович, а деревня-то где?! – сквозь слёзы кричал Елизов и снова впадал в истерику.

Все остолбенели и осматривались по сторонам. А действительно, красота красотой, но деревни однозначно не было! Ведь вот, на этом самом месте, совсем недавно играли детишки, а оттуда, где сейчас раскинулись кроны зарослей, скакал всадник!

Все испуганно сблизились в одну кучу. Даже Елизов, внезапно прервав истерику, подошёл к остальным и положил руку на плечо Артёма.

– Дела, братцы… – Бологов протёр ладонью заросшее щетиной лицо, – Сказать кому – не поверят! Давайте-ка всё-таки осмотримся вокруг, хоть какие-то признаки должны быть!

Ни через десять минут, ни через двадцать, даже малейших намёков на пребывание здесь людей найдено не было. Махнув рукой, Бологов повёл свой отряд снова на сопку.

Уже затемно, поднявшись наверх, отыскали тропу. Надо было останавливаться на ночлег, но особого желания оставаться ещё на какое-то время в этих местах ни у кого не было. Поэтому ещё пару километров брели в полной тишине.

И уже вдалеке, из-за темнеющей в отдалении сопки, поднимался и растворялся в звёздном небе, всё тот же, знакомый всем, колокольный звон….

В городе Бологов перерыл кипы литературы, выспрашивал коллег о необычных случаях в районе таинственного села, но чёткого ответа так и не получил.

Елизов вернулся в газету и в ярких красках рассказал о трудной и благородной профессии геолога.

Артём Колесников продолжил учёбу, а Егор Антонов уехал на зиму в свой городок, затерявшийся на бескрайних берегах великой русской реки Волги.

Всех связывала одна тайна, и они, эту тайну, хранили. Только однажды кто-то из них не выдержал, потому что этот случай мне рассказал один мой знакомый, как очередную геологическую байку.

Я несколько раз проходил этим маршрутом, и каждый раз почему-то не оставляла надежда услышать этот таинственный, затерянный в глубокой тайге, колокольный звон.

… Увы!

Сказка

В натопленном зимовье установилась тишина. После сытного ужина, под гул топящейся печурки, лежать на сколоченных нарах одно удовольствие! За тёмным окном кружился ноябрьский снежок, слабый ветерок гулял за дверью, но никто не замечал этой природной кутерьмы.

Мы с Петровичем, чудом натолкнувшиеся на эту избушку, да четверо студентов с руководителем, пришедшие сюда пару часов назад. Горные туристы. Говорят, не уложились в график, а ночевать где-то надо!

– Ребят, расскажите что-нибудь!– попросил в темноте один из студентов.

А это уже конёк Петровича. Любитель острых сюжетов, великолепный рассказчик, да и выдумщик отличный.

– Вы вот по горам ходите. Хотите про Чёрного Альпиниста?– Петрович приподнялся на локте, вглядываясь в темноту.

– Конечно!– оживились студенты.

Через дверку печурки вырывались оранжевые лучики огня, освещая лежавших, хотя почти все уже усаживались, предвкушая интересный и страшный рассказ.

– Так вот. Кто знает, в каком году это было, но то, что было – точно! Учились в одном институте трое. Два парня и девушка. Назовём её Настей, а их Андреем и Сергеем. Пойдёт?

– Да, да, конечно! – студенты в нетерпении подвинулись к Петровичу. Их руководитель лежал, но чувствовалось, что и он внимательно слушал рассказ.

– Занимались они альпинизмом. Ходили в горы, как и вы сейчас. Но только одна беда была на всех троих. Так называемый любовный треугольник.

Оба без ума были влюблены в Настю, а она всё никак определиться не могла кто же ей больше понраву. А Андрей с Сергеем неразлучные друзья были. С детства друг без друга жить не могли. И в институт вместе поступили.

И вот один раз направились они с группой альпинистов в горы. Какие горы точно не скажу, но думаю, что вот эти самые, Саяны.

Андрей с Сергеем в одной связке шли, чуть отстали, а Настя с подружкой где-то впереди, вместе со всей группой. Так им хотелось побыстрее всех догнать, что поторопились очень. Андрей взял, да и сорвался ненароком! Висит на страховке, ногами в скалу упирается. Тащи, говорит, Серёга, скорее!

А на Сергея мысль страшная напала. Не отдам, думает, я тебе Настю! Она одного любить должна, а не обоих. Хоть и друг ты мне, но любовь сильнее дружбы! Достал складной нож, и давай репшнур отрезать.

– Ты что, друг!– закричал Андрей, но не успел договорить, потому как полетел в ущелье со страшной скоростью, ударяясь о камни. И только эхо запомнило этот его прощальный вопрос.

А Сергей потом догнал группу, долго божился Насте, что сделал всё, чтобы спасти друга. Споткнулся Андрей и с тропы слетел. Да шнур перетёрся и порвался в последний момент.

Говорят, что вернулась группа на то место, даже в ущелье спускались, да только никого не нашли. Не поверили Сергею, потому что ни крови, ни изуродованного человеческого тела. Скорее всего, решили ребята, что вернулся он назад, не решившись идти дальше. Только в институте Андрей больше не появился, а потом и уголовное дело об исчезновении закрыли.

Не знаю, поверила Настя ему или нет, но так и не сложилась их любовь. После института уехала она куда-то по распределению и больше они с Сергеем не виделись.

Но только потом слухи пошли в этих местах, что стали видеть в палаточных лагерях и возле одиноких палаток то ли человека, то ли призрака

в альпинистском снаряжении. Ходит он бесшумно, заглядывает в палатки, рассматривает лица спящих. А у самого лицо чернее ночи, глаза пустые, пальцы на руках скрюченные.

Знать, того ищет, Сергея, друга своего. Может отомстить хочет за гибель свою, а может про Настю узнать ….

Петрович неожиданно замолк. И такая тишина стояла в зимовье! Слышалось только сопение студентов, да похрапывание их руководителя. Тот так и не дослушал рассказ. Знать раньше его знал, подытожил Петрович.

– Ну что, братцы мои, пора и спать! – посоветовал Петрович, и положив голову на свой рюкзак, сразу же уснул. Студенты ещё долго что-то обсуждали между собой, но потом, прижавшись поближе друг к другу, тоже замолкли.

А утром горные туристы отправились дальше по маршруту, руководитель показал Петровичу большой палец, мол, молодец.

– Петрович, – немного погодя спросил я,– Что это ты за сказку студентам рассказывал?

– Сказку?– Петрович чуть замялся, – А я его видел….

– Да? – удивился я, – расскажи!

Петрович неспеша подошёл к печурке и налил из закопченного чайника ещё не остывший чай.

– Будешь? – спросил он.

– Нет, спасибо! Петрович, не томи!

Он улыбнулся и уселся рядом.

– Тут такое дело – это на Хамар-Дабане было. Есть такой красивый хребет у Байкала.

– Я знаю.

– Мы тогда на молибден по маршруту ходили, – продолжал Петрович, – Так вот, когда возвращались, я коллектора и маршрутного рабочего в лагерь отправил, благо, уже недалеко было, а сам задержаться решил – обнажение интересное заметил.

– Ну, и…

– А дальше интересно. Отколол несколько образцов, голову поднимаю, а рядом, метрах в пятидесяти, человеческая фигура стоит и на меня смотрит. Только знаешь, какая-то странная фигура. Вроде бы и человек, а вроде бы и нет. Понимаю, что никого из наших тут быть не должно. А этот сгорбленный какой-то, худющий, как моя жизнь! На глазах то ли очки горные, то ли глаза почерневшие. Когда присмотрелся, ахнул: глаз вообще нет, провалы одни! Хоть и расстояние было порядочное, только я это определил. Не по себе стало, а всё-равно крикнул:

– Что, парень, помочь хочешь?!

– А он?

– А он постоял немного и пошёл по тропе. Я за ним, было, а догнать не могу. Понимаешь, как не старался, а расстояние никак не уменьшалось! Я почти бегом, а он неспешным шагом. Что за чертовщина, думаю! Ходу прибавляю, а результата никакого. Не знаю, сколько его преследовал, только не на метр не приблизились друг к другу. Тропа на перевал вывела. Вот тут он оглянулся. Я остановился, едва переводя дыхание. И, знаешь, таким ужасом повеяло от его взгляда, что до сих пор от того чувства мурашки по коже! Глазницы пустые, а лицо маской закрыто. Такие на подъёмы надевают, чтобы лицо не обветрилось, да на солнце не обгорело. Смотрит на меня, а у меня ноги немеют. Вот и всё, думаю, конец!

Петрович поставил на столик пустую кружку.

– А дальше? – не вытерпел я.

– Постоял он так некоторое время, посверлил меня своим пустым взглядом и шаг в сторону сделал. Только… в том месте, куда он шагнул, отвесная стена была, пропасть. Я, как только в себя пришёл, сразу к тому месту рванул. Знаешь, метров семьдесят отвес, живым остаться шансы нулевые. Ни звука падающего тела, ни криков, каких я не слышал. Просто шаг в сторону и… тишина. Да и потом, сколько не всматривался вниз, ничего подозрительного не заметил.

– Дела…

– Вот-вот! – подтвердил Петрович, – только ещё и продолжение было….

Я удивлённо посмотрел на него.

– Когда в лагерь вернулся, кто-то спросил, чего это я на Северной гряде делал.

– Это он был? – высказал я свою догадку.

– Скорее всего. Сначала на лагерь сходил, а потом ко мне пошёл. Только до сих пор не пойму для чего. То ли сказать что-то хотел, то ли предупредить о чём-то…. А через месяц, когда уже лагерь сворачивали, заметил всё на той же Северной гряде человека. Я его узнал. Хотел, было, парням показать, да передумал: зачем? Пусть бродит в своём одиночестве, ведь зла-то никому он не сделал! По крайней мере, я об этом не слышал. Вот и историю про него вспомнил, ту, что студентам рассказал.

Во всяком случае, теперь знаю, что он есть и что из себя представляет! И самое странное знаешь что? Ещё раз увидеть его хочу! Такое вот непонятное желание…. Может потому, что недосказанность в его взгляде увидел, боль какую-то.

Мы стали собирать рюкзаки. Я ловил себя на мысли, что тоже хочу увидеть это, наверное, самое загадочное привидение. Только тогда я ещё не знал, мне придётся столкнуться с Чёрным Альпинистом при весьма странных обстоятельствах. Всё это будет потом, а пока мы готовились в путь, чтобы спуститься в долину, где нас в базовом лагере экспедиции ожидал вертолёт.

Отряд

Утром на центральный пульт не вышел на связь оператор станции «Анагма». Напрасно Осокин, дежурный радист, заученно и монотонно отправлял в эфир традиционное: «Чир-2,Чир-2, я – Чир-1! Как слышно, приём!»

Аверьянов, начальник сейсмоотряда, тревожно ходил из угла в угол, и изредка поглядывал на Осокина. Тот молча разводил руками, а в эфир по-прежнему уносилось «Чир-2, Чир-2!»…

На «Анагме» работало два человека – оператор Костик Ершов, бывший студент одного из вузов, отчисленный за неуспеваемость, да Игорь Белов, в прошлом охотовед, человек опытный и находчивый, проведший не один месяц практически в полном одиночестве.

Станция регулярно выходила на связь вот уже в течении трёх месяцев. На неё готовилась замена, которая должна была состояться через два дня. А вот сегодня на запрос радиста ответа не последовало.

– Спят они там что ли, Василий Матвеевич? – тревожно ёрзал на стуле Осокин.

– Не знаю, Коля, не знаю…,– Аверьянов всё пытался раскурить свою погасшую трубку.

Над Гальским хребтом хозяйничал февраль. Внизу, в долине, кружили снег очередные сезонные метели, солнце выходило на небосвод урывками, а затем снова исчезало в серой пелене колючего мелкого снега. Ещё продолжала своё шествие зима, и до весны, казалось, было так далеко…

– Метеосводку запрашивал? – Аверьянов озабоченно уставился в окно.

– Да,– откинулся на спинку стула Осокин,– Ещё два дня такой кутерьмы!

– Это плохо! – Аверьянов чертыхнулся.

А Костик Ершов страдал от одиночества. Целый час пытался выйти на связь с базой отряда, но в наушниках слышалось только мелкое пощёлкивание посторонних волн. «Чир-1» молчал, и от этого становилось неуютно и одиноко.

Игорь Белов уже три дня, как ушёл в горы. Это, конечно, было грубейшим нарушением всех инструкций. Но кто проверит затерянную в горах станцию, когда до ближайшего населённого пункта целых двести пятьдесят километров, да ещё занесённую снегом по самую крышу?

« У чёрта на куличках!» – Костик твердил эту фразу, пытаясь отвлечься от тревожных мыслей. Как там Игорь? Где он? Ночью опять шёл снег. Это там, внизу, гуляют метели, а здесь только снег да небольшая позёмка! Впрочем, и её достаточно, чтобы потерять тропу в однообразном и бесцветном горном пейзаже. Игорь, конечно, таёжник опытный, и не раз бывал в различных переделках, да то в тайге, а здесь – горы!

Костик и себя причислял уже к этаким суровым и мужественным людям, которые способны найти выход из любой, даже самой сложной ситуации. А сейчас почему-то стало страшно. Связи нет, Игорь не вернулся.… А ведь говорил, что всего на три дня!

Ершов откинул пока ненужные наушники. Проверил калематоры, сложил в трубочку и запечатал снятые сейсмограммы. Скукота! Подкинул в печку несколько сухих берёзовых чурок. Даже дрова поставляются вертолётом!

Решив подышать воздухом, Костик накинул на плечи зимний бушлат, небрежно щелчком выбил из пачки сигарету и, прикурив, вышел на улицу. Позёмка ещё мела, но совсем другое привлекло внимание Ершова. Мимо станции, метрах в двадцати от Костика, двигался… отряд.

Их было пятеро. Поднятый позёмкой снег, скрывал ступни ног, поэтому казалось, что они просто плыли над поверхностью. Словно зомби, в полном молчании, отряд двигался мимо, не обращая на Костика никакого внимания.

– Вы, это… – пытался, было, окрикнуть Ершов.

« А ведь они меня не видят!» – с ужасом дошло до него. Костик даже не заметил, как из открытого рта выпала только что прикуренная сигарета, как слетел с плеч накинутый бушлат.

Отряд шёл. Снег падал на их лица, но не таял. Он просто оседал на щеках, бровях, подбородках. Как одетые в снежную маску, лица людей безразлично смотрели куда-то вдаль, совершенно не глядя по сторонам. Пустые рюкзаки за плечами провисли под тяжестью снега, и было видно, что это не свежий снег, а трёхдневной, а, может, и недельной давности.

Ведущий отряда, а было видно, что это начальник, смотрел пустыми глазницами перед собой. Костик знал, что там Аншук, трудный и очень тяжёлый перевал, про который Игорь рассказывал множество историй. Да, пустыми глазницами… Костик заметил это сразу, только не сразу понял, что это так.

"Мёртвые!" – колотилось в воспалённом мозгу.

Без единого вдоха, без снежного хруста… Сапог у одного из проходивших перетянут шпагатом, вторая нога, без сапога, выделялась своей чернотой на фоне белоснежного покрова. "Гангрена!" – дошло до Костика.

Последней шла девушка. Ершов, полный ужаса, заметил, как она всё-таки повернулась в его сторону. Равнодушно скользнув взглядом, опять уставилась в спину идущего впереди парня. « Лет восемнадцать» – для чего-то автоматически определил Костик.

Выскочивший из неоткуда какой-то пёс бросился к девушке и…пролетев сквозь неё, растаял в снежной пелене белого безмолвия.

В ноздри пахнуло запахом истлевшей одежды. Этого испытания Ершов уже не выдержал. Он дико закричал, пытаясь оторвать от земли, онемевшие враз ноги. Но очень сильно закружилась голова, и, уже теряя сознание, он увидел, что крик его не был услышан, и мёртвый отряд продолжал своё бесшумное движение по своему, только ему известному маршруту.

– Ты чего, сынок?! – Игорь Белов отчаянно пытался привести в чувство Ершова.

Костик открыл глаза. В печке радостно потрескивали дрова. Мерно тикали кем-то завезённые на станцию ходики. Увидев Игоря, который, присев на топчан, пытался поднести к его губам только что заваренный ароматный чай, Ершов вдруг заплакал:

– Игорь, здесь такое…Они…. мимо….

– Успокойся! Ничего не говори, потом расскажешь. Выпей. Ну и напугал ты меня!

Белов бережно накрыл Костика байковым одеялом и добавил:

– Поспи.

– Вижу – ты лежишь! Так ведь зима же!

Выспавшийся Ершов сидел на топчане, всё ещё кутаясь в одеяло:

– Игорь, я здесь такое видел!

– Чудак ты! А если б я не вернулся вовремя? Ведь замёрз бы! Ну, рассказывай!

Костик с содроганием рассказывал Белову об ужасном мёртвом отряде, который, как приведение проплыл рядом со станцией, о своих переживаниях, о своих онемевших ногах. Дрожа от нахлынувших воспоминаний, он по нескольку раз повторял свои фразы, заглядывая Игорю в глаза: понял ли?

Потом они долго молчали. Ходики продолжали свой бег. По-прежнему трещала рация, и, вспомнив, что эфира так и не дождался, Костик вопросительно посмотрел на Белова.

– Была связь, всё нормально! – Игорь понял его взгляд, – Знаешь, расскажу-ка я тебе одну историю. По-моему, она непосредственно касается этого отряда.

Костик удивлённо уставился на Белова.

– Ты же знаешь, что в тридцатые годы здесь проходила комплексная разведка месторождений? Так вот, в эти края был послан очередной отряд геологов. Небольшой отряд, всего девять человек.

– А этих было пятеро… – пытался вставить Костик.

– Начальником отряда был назначен Эдуард Холмогоров,– продолжал Белов,– в те годы известный геолог среди сибиряков. С ним ещё восемь человек, среди которых была его дочь Настя. По-моему, студентка одного из иркутских заведений. Связи, как у нас сейчас, тогда не было. Депеши отправляли с оказией, кому как повезёт. Так что на долгое отсутствие сообщений смотрели, как на само собой разумеющееся.

Только через два месяца поняли, что с отрядом что-то случилось. Последний раз его видели эвенки как раз в этих местах, где мы с тобой находимся. Он двигался на Аншук. Понимаешь?

С тех пор его видели несколько раз. Только ниже, поближе к долине… Думаю, что ты его здесь и застал.

– Игорь, так они же ведь умерли давно!

– Умерли. Даже если и не погибли тогда…

– Ужас.… Как живые, только холодные. Может, привиделось всё? – неуверенно спросил Костик.

– Может, и привиделось! – Белов попытался успокоить напарника. Он посмотрел на Костика, подумал и внезапно улыбнулся, – Конечно, привиделось! Кстати, по прогнозам погода настраивается, послезавтра вертолёт. Ты теперь там, на базе будешь. Рано тебе ещё в горы.

С каждым словом Белова Костику казалось, что прав, наверно, Игорь. Чего только не привидится от долго одиночества! Мало ли какие небылицы сочинят по прошествии десятков лет!

Вот только устойчивый запах гниющей одежды да бессмысленный взгляд той молоденькой девушки почему-то казались реальными, мало похожими на вымыслы и фантазии.

Кто знает…

Зимник

Устало урча моторами УРАЛЫ идут по «зимнику».

Дорога настолько трудна, что даже не верится, что по ней вообще ходят машины. Маршрут по- сибирским меркам средний. Как у Высоцкого: «Вперёд пятьсот, назад «пятьсот»… Здесь шестьсот, но с учётом такого пути – это неделя времени. За день едва ли восемьдесят километров…

Тайга глухая, какая-то мрачная. Патомское нагорье…

За кабиной стоит жуткий холод. Мороз далеко за пятьдесят, хотя над макушками сопок светит солнце.

Передний автомобиль останавливается. Из него выпрыгивает лихой паренёк. Я забыл, как его зовут. Знаю только, что он из Иркутска.

– Что, граждане!,– весело кричит он и натягивает на уши спортивную шапочку, – может, развеселим желудки?!

И хохочет.

Здесь машины ходят в паре. Или в тройке. Одному никак нельзя! Места глухие, дремучие. Как говорят, до ближайшей заимки триста километров. Многих отважных одиночек находили на этом «зимнике» недалеко от автомобилей. Застывших, пытающихся, видимо, согреться возле потухших уже костерков. Страшно! Заглох мотор, сломался и …всё. Жги соляру, жги колёса, а потом? По глубокому снегу трудно собирать сушняк. Но главное – страх и одиночество. Это пересиливает всё! Притупляется чувство воли, постепенно накапливается усталость. Наваливается дремота, а с ней, ох, как трудно сладить!

…В каждой машине по газовой горелке. Запас хлеба и консервов. Пока готовим обед, издалека приближаются оленьи нарты. На них молодой якут, одетый настолько тепло, что невольно начинаешь ему завидовать.

– Здрасти!

– Здрасти!, – мужики хитро щурятся, оглядывая якута,– мясо есть?

-Есть, однако!, – гость смотрит внимательно, а потом вдруг спрашивает:

– Водка, сигареты есть?

Идёт натуральный обмен, без которого не мыслят жизни местные аборигены.

– Зовут как?

– Вовка!

– А можно, Вовка, тебя на фотоаппарат снять? Вместе с оленями?

– Можно! С Вовкой всегда можно, однако!

После фотосессии якут плюхается в нарты, и они быстро исчезают за ближайшей сопкой.

Пока шофера доедают обед, я брожу по окрестностям таёжной речки. И вдруг!

Занесённый снегом холмик. Из него торчит отёсанный кол. Старый, почерневший. Подхожу ближе. О, боже!

Сейчас трудно воспроизвести надпись, выцарапанную ножом. Где-то буквы уже разъедены трещинами, но смысл я понял:

«…Здесь покоится казак Его Императорского Величества(не разобрать)… Зверски убит бандитами в 1887 году…(остальное не прочитать).

Вот и всё, что осталось от лихого казака на этой земле! Молодой ли, старый ли – кто его знает. Только так и не дождалась его назад, может, мать, может, невеста…. А, может, и та и другая.

До сих пор жалею, что не сфотографировал это место. Думал, на обратном пути. Но эту могилу потом я так и не нашёл.

Меня зовут в путь. Возвращаюсь к машинам.

Мы трогаемся. Под размеренный гул мотора я думаю о том, до чего же причудлива человеческая судьба!

И сто, и двести лет назад по этим местам всё так же носились оленьи нарты, и всё те же якуты выменивали у казаков спирт и табак…

Сибирь. Патомская тайга…