Читать книгу: «Стальной Лес»

Глава 1: Визит к доктору Ферье

Раздался звон битого фарфора, и по летнему балкону, совмещённому с открытой кухней разнёсся аромат свежего кофе прямиком из Восточноафриканской Республики. Да, запах очень вписывался в атмосферу утреннего города и настроения в целом, но с другой стороны теперь всё это нужно было убрать. Африканский зерновой кофе и антикварная фарфоровая чашка стоили недёшево, и что ещё хуже – это означало прогрессирование болезни Николая. «Плохо работающая мелкая моторика – признак следующей стадии,» – часто говорил ему городской врач, господин Ферье, и вот эта стадия наступила. Николая это сильно насторожило, и он уже представлял, убирая с кафельного пола осколки и горячую лужу кофе, что ему может сообщить доктор.

Следующая чашка ароматной бодрости уже не упала на пол, но должного удовольствия не принесла. Наспех выпив кофе и закинув в рот пару курабье, Николай схватил свой тёмно-синий сюртук и стал запихивать руки в рукава, параллельно пережёвывая печенье. Когда сюртук, брюки, сапоги и шляпа были надеты, он выбежал в подъезд и стремительно слетел по лестнице до первого этажа. После выхода из подъезда он невольно зажмурился от яркого и теплого солнца. На душе сразу стало полегче, а большая часть тревоги улеглась или вовсе исчезла. Как можно думать о чем-то удручающем и мрачном, если прямо в лицо светит майское солнце, которого в Сагаре дождаться – это проявить недюжинное терпение?

Доктор жил и работал в двух кварталах от Николая, и дойти до него можно было, в лучшем случае, за час-полтора. Конечно, в городе было полно транспорта: от повозки с механическими лошадьми до небольшого дирижабля, которые могут домчать кого угодно в любое место города за полчаса, а то и меньше. Но Николаю было гораздо приятнее пройтись пешком, тем более, в хороший теплый день середины мая. Покручивая ус правой рукой, а левую держа за спиной, он небыстро шел по мостовой, наблюдая за крупным дирижаблем висящим над рыночной площадью. На таких чаще всего привозили товары оттуда, откуда кораблем или паровозом везти невозможно или безумно дорого.

Путь к господину Ферье пролегал через самый большой мост Сагара – Дивеловский мост. На нём всегда царило оживление, невиданное даже для многих крупных улиц. Шагнув на его выложенную камнем дорогу, Николая снова наполнило ощущение торжественности: плечи его расправились, уголки рта чуть приподнялись, а в глазах вспыхнули радостные огоньки. «Каждый раз – как впервые,» – отшучивался он, если кто-то из приятелей замечал такую реакцию. Да, впервые он побывал на этом мосту в десять лет вместе с отцом, во время спуска на воду нового парохода «Герцог Вигасский» – самого большого судна в Империи. Народ собирался везде, откуда только можно было увидеть грандиозное зрелище: на мостовых, на набережных, на крышах высоких зданий возле судостроительного завода – всем хотелось хоть одним глазком взглянуть на жемчужину Имперского флота. После спуска на воду в городе весь день проводились гуляния. На бульварах и в парках выступали артисты и играли музыканты, в трактирах не умолкали пьяные голоса, распевающие праздничные песни и выкрикивающие тосты, а вечером, когда на город опустилась тьма, губернатор лично расщедрился на фейерверки, которые длились аж четверть часа. Остаток того празднества до сих пор всплывал в памяти Николая каждый раз, когда он проходил по этому мосту. Отец скончался от пневмонии пару лет назад, а пароход бороздит воды где-то далеко отсюда, но воспоминания никуда не делись.

Дом, в котором работал доктор, был самым обычным жилым домом, а принимал пациентов он прямо у себя в квартире. Впрочем, квартира была достаточно просторной, а сам доктор работал не в той области, чтобы пациенты кричали от боли, поэтому такой вариант приема вполне устраивал и пациентов, и господина Ферье, и его соседей по дому. Зайдя в подъезд и пройдя на второй этаж, Николай негромко постучал в резную деревянную дверь, выкрашенную в белый, свойственный для докторов, цвет. За дверью послышались поспешные шаги, и через мгновение она отворилась. На пороге показался господин Ферье: рослый мужчина крепкого телосложения с тёмно-коричневыми усами, переходящими в бакенбарды и гладко уложенными довольно короткими волосами. На нём была надета кремовая хлопковая рубашка, тёмно-зелёный с золотыми узорами жилет и чёрные брюки, но глаза его выглядели заспанными, а левая часть лица была заметно красной, что создавало впечатление, будто сегодняшнюю ночь он провел во сне в сидячем положении.

– Доброго дня, доктор, – произнёс Николай, учтиво приподняв шляпу за перед поля, – снова заснули за бумагами, не так ли? – он беззлобно усмехнулся, хитро прищурившись. Доктор виновато улыбнулся и пожал плечами, немного потерев покрасневшую часть лица.

– Господин Багровский, вы как в воду глядите, – признал господин Ферье с нотой стыда в голосе, – так с чем же вы пришли? Всё ли с вами хорошо?

– Рад бы, если бы так действительно было, но раз я здесь, и без бутылки хорошего бурбона, то я точно не в добром здравии, согласитесь.

– И то верно. Проходите в кабинет, я сейчас подойду, и мы всё выясним.

Доктор удалился в свою комнату, а Николай последовал его просьбе и вошёл в комнату, где Ферье принимал пациентов. Который раз он был здесь, но каждый раз он с интересом рассматривал всё окружение этой комнаты. На письменном столе всё время были разложены различные врачебные бумаги: – рецепты, журналы, некоторая медицинская литература и забытые после работы инструменты. Основной же «арсенал» доктора располагался в застеклённом шкафу напротив диванчика для пациентов. За стеклянными дверцами лежали шприцы разных размеров, ножницы для медицинских повязок, сами повязки, и многие другие инструменты неизвестного для обывателя назначения, от вида некоторых из которых бросало в дрожь. Вскоре в комнату вошёл доктор, надевший поверх своей повседневной одежды когда-то белый медицинский халат. Пройдя через весь кабинет, он уселся на стул красного дерева, обитых тёмно-зелёной тканью.

– Что у вас в целом, господин Багровский, я знаю, – пропустив обмен любезностями, начал он, – но что конкретно вас беспокоит? У вас проявились какие-то симптомы?

– Именно так, доктор, – мрачно согласился Николай, немного потупив взгляд, – сегодня за завтраком мои руки не справились с фарфоровой чашкой, позже они иногда подрагивали. Я помню, некоторое время назад вы говорили мне о том, что это свидетельствует об ухудшении моего здоровья, но не сказали, что именно происходит. Может, пора узнать об этом сейчас?

– Значит, не обошлось, – произнёс доктор, окончательно потеряв утреннее хорошее настроение и уставившись в поверхность стола. То ли просто так, то ли он читал некоторые бумаги, лежавшие на поверхности, – болезнь прогрессирует, это правда. Когда я говорил про руки, я лишь предполагал, куда придётся следующий удар. А вообще, честно говоря, я надеялся на то, что у вас не проявятся признаки осложнений. Видите ли, воздух современного мира действует на вас не лучшим образом: неизвестным медицине путём на стенках ваших лёгких оседает оксид железа, и…

– Господин Ферье, я вас крайне уважаю, но позвольте узнать: что такое оксид железа? Видите ли, я далёк от химии, и совсем не понимаю её терминов.

– Ржавчина. На стенках ваших лёгких оседает ржавчина. И, что ещё хуже, её немалая часть проникает в мозг через кровь, поражая центральную нервную систему. Отсюда и исходит плохая координация, плохая чёткость движений и прочие недуги… В конце концов вы отправитесь на тот свет или останетесь парализованным на остаток ваших дней. Пока я не знаю, как вам помочь, но делаю всё возможное.

– Черти, – брови Николая сдвинулись к переносице, – а что мы можем сделать на данный момент, и сколько мне осталось?

– Господин Багровский, повторюсь, я ничего не могу сделать, ничего обещать и даже делать прогнозы, но вы поймёте, если вам останется недолго. А пока я бы советовал вам почаще отвлекаться от разных мрачных дум. Например, почаще читать художественную литературу, ходить в культурные места и жить для себя и тех, кто вам дорог. Вы человек рассудительный, не склонный впадать в панику и апатию, а потому скажу, что вам нужно прожить достойную жизнь, чтобы минимально разочаровываться в прожитых годах, лёжа в постели, не в силах встать. Пока что это всё, что я могу для вас сделать. Прошу прощения.

– Бросьте, доктор, я всё понимаю. Сомневаюсь, что вам доводилось ранее сталкиваться с подобной болезнью, и даже читать о ней, поэтому здесь вы действительно бессильны. Но за совет благодарю, непременно последую вашему наставлению.

– К вашим услугам, дорогой друг, – грустно улыбнулся доктор, приложив руку к левой стороне своей груди, – вообще, в идеальных условиях, вам бы не помешало жить в чистом месте. С лесами, озёрами и прочими природными благами. Но, увы, таких в мире почти не осталось, а оставшиеся расположены за семью морями. Опять же, хорошие книги могут доставить вас хоть на Луну. Всего вам доброго!

– И вам здравия! По крайней мере, возможного в вашем случае…

Николай поднялся, опираясь на колени, с дивана, притронулся к полю шляпы, приопустив голову, и покинул квартиру господина Ферье. Снаружи по прежнему светило солнце, согревая замерзшие за холодный апрель дома и улицы. Это словно было доказательством тому, что даже если для одного человека всё уже решено, остальной мир продолжает жить своей жизнью. Конец одной персоны не становится концом всего света, главное – не быть эгоистом. А вот как трактовать такую истину, каждый принимает своё решение. Для себя Николай решил, что от потери одного человека никому не будет плохо, и ещё миллионы людей продолжат полную радостей жизнь, так что нет повода особо грустить. Всё, что от него зависит – он сделает, а дальше будь что будет.

Однако, он всё же решил последовать совету доктора и направился в городскую библиотеку, находившуюся близ военно-морской академии. Здание было каменным, выполненным в стиле архитектуры Ранней Империи, со свойственными ей белыми карнизами и тонкой золотой отделкой некоторых барельефов. Несмотря на архаичную архитектуру, библиотека была настоящим чудом инженерной мысли, хоть и была оснащена этим две сотни лет назад. Над её сложными системами корпели пятнадцать великих инженеров, которых собрал вместе сам Император Андрей Второй под эгидой строительства исторического сооружения, которое в далёком будущем станет настоящим произведением искусства архитектурного и инженерного. Однако, Император скончался во время окончания работ пятнадцати мастеров, и пришедший заместо него Рихард Первый приказал отменить все работы, а чертежи и схемы систем уничтожить, чтобы никто не смог обслуживать системы в будущем. Но мастера предвидели такой исход, и заранее создали полностью автономные системы, которые до сих пор исправно работают, и никто не знает, как именно. Замысловатые трубопроводы перемещают по гигантскому зданию библиотеки архивные свитки, а автоматические системы выдачи книг ещё нескоро выйдут из строя.

Поднявшись на высокое по общим меркам крыльцо из гранита, Николай взялся за позолоченную ручку массивной резной двери, филигранно выточенной из массива тёмного дуба. Пришлось немного поднапрячься, чтобы отворить дверь, весом явно превышающую десяток килограмм, однако, её все же удалось открыть, даже без скрипа. Сразу с порога в нос Николаю ударил характерный, дурманящий книжный запах, который хотелось вдыхать бесконечно. Он остановился и, слегка улыбнувшись, прикрыл глаза, наслаждаясь запахом. Аромат старой бумаги вперемешку с пылью нравился ему ещё в детстве, и даже будучи взрослым человеком, капитан не изменял своим нравам. Немного так постояв, он всё же прошёл в главный холл, хотя мог бы стоять так часами. Подойдя поближе к стойке смотрителей библиотеки, он ещё раз окинул взглядом причудливые аппараты трубопроводов и доставщиков книг, как он и делал каждый раз при посещении библиотеки. Они оставались всё такими же никому непонятными, но невероятно завораживающими устройствами, которые уже давно стали одним целым со зданием. Немного подождав, пока смотрители разберутся со всеми посетителями и их вопросами, Николай обратился к одному из них, девушке в простом коричневом платье, с крохотными пенсне на носу, цепочкой закреплёнными за поясок.

– Добрый день, мадам. Мне нужна книга об экологическом прошлом окрестностей Сагара. Что у вас есть по этой теме?

– По экологии в принципе есть фантастика, есть научные и научно-популярные произведения. Что из того вас интересует?

– Давайте что-то из научно-популярного, пожалуйста.

– Могу дать вам «природные записки» Дмитрия Герингайера, – предложила она, немного покопавшись в одном из ящиков картотеки.

– Да, это подойдёт, – Николай припомнил, что фрагмент из этой книги недавно внесли в программу одной из гимназий, о чём он прочитал в утренней газете. Смотрительница повернула несколько ручек, дёрнула пару рычагов, и защёлкал мудрёный механизм, подбирая нужную книгу из сотен тысяч во всей библиотеке. Она тоже не знала, как всё это работает. Её всего лишь научили: нажимаешь сюда, дёргаешь здесь, и получается такой результат. Собственно, кроме учёных мужей никого и не волновало устройство механизмов.

Внезапно в один из люков раздался негромкий глухой удар. Девушка подошла к нему, открыла дверцу и достала книгу в потёртом кожаном переплёте. Поставив какие-то библиотекарские отметки на обратной стороне обложки, она положила книгу на прилавок, а затем глянула на Николая.

– Читать будете на дому, или в зале? – спросила она.

– Здесь, в зале.

– Тогда вам нужно будет вернуть её до закрытия библиотеки. Либо же можете взять её на дом, но тогда вам придётся отметиться в карточке.

Николай взял с прилавка довольно толстую книгу «природных записок» и направился в восточный читальный зал. Вдоль длинной стены были выставлены гигантские шкафы, высящиеся почти до потолка, и на десятках полок ровными рядами было выстроено огромное множество книг разных жанров и тематик, которые читатели берут чаще всего. Напротив шкафов стены прорезали солидной величины семь окон. Если снаружи они были отделаны белокаменными наличниками и кронштейнами, то внутри их украшали откосы и подоконники тёмного дерева, покрытые глянцевым лаком. Такие огромные окна нужны были для того, чтобы днём свет попадал на длинные столы, почти во всю длину зала. Вечером же зажигали люстры, висевшие на толстых позолоченных цепях. На каждой из трёх люстр по виду было не менее сотни свечей, и каждая выглядела как новая. Такого количества огня точно хватило бы на освещение даже двух таких залов, что уж и говорить об одном. Сейчас в зале почти никого не было, поэтому можно было рассмотреть и столы, пока они не были завалены раскрытыми книгами и локтями читателей. По цвету материала они были идентичны внутренней отделке окон, а скорее всего, даже были одинаковы по самому материалу, разве что без глянцевого покрытия. Во всём зале стояло три таких стола, и к каждому были придвинуты по две скамейки из такого же дерева. На таких скамьях за этими столами могли бы уместиться сотни горожан, читающих самые разные книги, однако, сейчас в зале было почти пусто, и здесь сидело всего человек десять или пятнадцать. Возможно, людям больше нравится читать при свечах вечером, чем при свете дня, но волнует это разве что аналитиков и прочих демагогов.

Выбрав место поудобнее, Николай сел лицом к окну и раскрыл увесистую книгу. Сразу после титульной страницы, на которой было написано полное имя Графа Дмитрия Герингайера и название самого произведения, следовало довольно длинное предисловие. В нём Граф подробно рассказывал про то, как он пришёл к написанию этой книги, почему для него интересны такие темы и что он использовал для поиска информации. Написано оно было в занудном тоне, то ли в научном, то ли в деловом стиле. В любом случае, читать именно эту часть было невыносимо утомительно, поэтому Николай просто-напросто пролистнул введение. За чтением различных беспорядочно разбросанных по книге данных прошло несколько часов. «Записки» были самыми разными: подтверждённые научные исследования, фольклорные предания про разные мифические сады и леса, и прочие рассказы на общую тематику.

Одно из фольклорных преданий было про исчезнувший лес. Около четырёхсот лет назад близ деревни Загравен (территории которой теперь принадлежат к пригороду Загравен, северная часть Сагара) существовало полумифическое место, которое местные жители называли Стальным Лесом. Всё потому, что те деревья никто не мог срубить. Первыми о нём сообщили Загравенские лесорубы. В один из дней они вернулись в деревню со сломанными топорами в руках. Лезвия были в сколах и загибах, обухи расколоты, а рукояти разбиты на части. Дальнейшие экспедиции биологов из Имперской Географо-Биологической Академии нашли это место, и деревья действительно не брала ни одна пила. Образец получилось взять только отколов небольшой фрагмент молотом и зубилом. Оказалось, что содержание железа в каждой клетке «стальных» деревьев превышает его же содержание в древесине дуба в двадцать шесть раз. Это делало древесину «стальных» деревьев в прямом смысле почти стальной. Но немыслимым образом, кроме прочности не изменилось ничего. В остальном это были такие же деревья, как и остальные: выработка кислорода, фотосинтез, здоровая листва и корневая система. Но «стальной лес» всё же попал в разряд фольклорных преданий. Далее приведён комментарий из книги, написанный, собственно, Герингайером.

«Первые экспедиции биологов и географов увенчались успехом. Были добыты необходимые материалы, планы на походы выполнялись полностью, а иногда и перевыполнялись. Однако, шестая экспедиция под руководством Сэмюэля еа не обнаружила на прежнем месте никакого леса, тем более, Стального. В отчётах Уайатта были приведены заново рассказы местных граждан, замеры уровня загрязнения окружающей среды и другие немаловажные факторы. На данный момент рассматриваются две наиболее правдивые версии, каждая из которых имеют свои сильные аргументы. По одной из версий, Стальной Лес – не более чем фольклорное предание, которому каким-то непостижимым образом поверили исследователи пяти предыдущих экспедиций. Но тогда встаёт вопрос, чем же являются образцы, добытые первыми учёными, посетившими этот лес. Фрагменты стальных деревьев до сих пор хранятся в здании Академии. Возможно, что местные жители попросту водили биологов за нос, придумав различные хитрости, однако, в таком случае, мотив их неизвестен. Другой причиной исчезновения природного чуда могло стать загрязнение естественной среды произрастания деревьев. Дело в том, что прежние пять экспедиций проводились ещё в то время, когда Загравен был маленькой деревней без инфраструктуры и без единого парового механизма, и являлся экологически чистым местом. Затем все силы Академии были брошены на анализ повреждений северной тайги от крупнейшего лесного пожара в истории, и походы в Стальной Лес приостановились. После проделанной работы в тайге, когда анализ времени восстановления тоже был проведён, Академия снова стала способна снаряжать экспедиции, не требовавшие жёстких сроков. За те два года перерыва, пока биологи были заняты повреждениями тайги, Загравен значительно вырос и даже приобрёл статус города, пусть и малого, и у него появились два промышленных предприятия, железнодорожная развязка с тремя станциями и депо, порт дирижаблей. Скорее всего, это и стало причиной вымирания целого вида растений в локальном масштабе, ведь восприимчивость стальных деревьев к изменениям в окружающей среде. Возможно, стальные деревья чрезвычайно чувствительны к загрязнению, которое вырабатывали вместе станкостроительное и металлургическое полного цикла предприятия, и потому они исчезли из этих мест. Однако, если это правда, всё еще предстоит выяснить, куда пропало то, что осталось от деревьев, почти полностью состоящих из стали. В любом случае, Академия вскоре перестала выделять средства на новые экспедиции, отправляющиеся на поиски того места, которое бесследно исчезло. Кроме того, управление Академии публично заявило, что рабочей версией является фольклорное происхождение Стального Леса. Сэмюэль Уайатт, командовавший последней экспедицией, после этого заявления, подал в отставку и переехал в Загравен.»

Закончив читать статью, Николай слегка отодвинул книгу в сторону и немного погрузился в мысли, приоперевшись подбородком на руку и устремив взгляд в гигантское окно напротив. Доктор Ферье говорил про места менее загрязнённые, чем Сагар. Вдруг Стальной Лес и впрямь существует? Если это не выдумка полупьяных деревенских мужичков-лесорубов, если он не погиб из-за загрязнения, а просто… Пропал от людских глаз? Тогда даже если это не лекарство от болезни Багровского, то хотя бы значительное её облегчение. Может, ржавчина, растущая на стенках лёгких – вовсе не приговор, а испытание? Испытание, ставки которого столь высоки, что ради этого испытания стоит сражаться до конца? В глазах Николая сверкнул огонёк того авантюриста, которого он, казалось, похоронил многие годы назад, ещё в военно-морской академии. Но сейчас его рука вылезла из-под земли, и начала пробивать ему путь на поверхность. Николай понял, что его последняя надежда на выживание, пусть и небольшая – это выпустить считавшегося ранее мёртвым авантюриста и суметь скооперироваться с ним. Вопрос лишь в том, не будет ли это больше опасно, чем оправдано?

В дверь квартиры доктора Ферье, когда солнце уже почти слилось с горизонтом воедино, раздался стук. Громкий резкий и напористый, какой мог принадлежать какому-нибудь рабочему пароходостроительного завода, которые обычно не ходили к докторам такой квалификации, каким был господин Ферье. Во время неожиданного запроса на визит, доктор сидел в столовой и ожидал, пока прислуга закончит готовить цыплёнка табака и подаст ужин. Состроив крайне недовольную гримасу, он поднялся со стула, и с бормотанием а-ля «кого там черти принесли» направился в прихожую. Открыв дверь, он уже хотел начать винить гостя во всём зле, которое творится в жизни, однако на пороге стоял капитан Багровский. Выражение лица доктора в считанные мгновения сменилось с жутко недовольного на искренне удивлённое.

– Господин Ферье, – начал Николай, не дав хозяину апартамента и рта раскрыть, – у меня появилась тусклая и хрупкая, но вероятная надежда на выживание или хотя бы облегчение страданий. Вы когда-нибудь слышали про такое место, как Стальной Лес?

Сразу после этих слов, доктор хотел было рассмеяться над таким остроумным розыгрышем, который смог поначалу даже удивить его, и уже приготовил для этого улыбку под усами, но одного взгляда на серьёзное, будто литое из стали лицо офицера, источавшее решительность, хватило, чтобы все подозрения на розыгрыш развеялись по ветру.

– Друг мой, но вы же понимаете, что это вздор, – начал, путаясь в словах, шевелить усами господин Ферье, – Стальной Лес – это не более чем выдумка, народное предание. Не будете же вы, образованный человек, морской офицер, почти аристократ верить в этот вымысел? Скажите же, что вы изволили шутить со мной, и мы вместе посмеемся над вашей шуткой.

– Я серьёзен, профессор, как никогда, – без единой эмоции и сомнения сказал Багровский. Профессором господина Ферье называли только когда на него для чего-то нужно было произвести впечатление, привлечь внимание, – в книге говорилось про то, что Стальной Лес не смогли повторно найти. Никаких доказательств его вымирания нет, а значит, он где-то есть. Может, последние экспедиции не нашли нужного места, откуда же нам знать?

– Вы что, капитан, изволили читать этот бред, Герингайера? Друг мой, я не доводил вас ранее до сведения, что мой предок – врач ещё во втором поколении, лечил этого глупца от тяжёлой наркотической зависимости? Конечно, будучи под эффектом морфия, я уверен, был способен на большую чушь. Бросьте эту глупую затею, оставьте её юродивым, а сами будьте выше этого. Я понимаю, что вам тяжело осознать неизбежность вашей гибели, но у всего должен быть предел. Вы должны просто принять этот факт и прожить остаток вашей жизни достойно, и не гоняться за туманом.

– И что же, вы желаете утверждать, что цельных пять экспедиций биологов и географов, извините за грубость, делили дозу с Герингайером? Они же принесли документацию и даже образец древесины тех деревьев. Образец, к слову, хранится в коллекции Географо-Биологической Академии. Здесь, в Сагаре, сходите как-нибудь на досуге, посмотрите на этот фрагмент. Или там всем посетителям при входе морфий вкалывают?

Господин Ферье покраснел от возмущения и от собственного бессилия перед стальными аргументами своего друга. Спустя полминуты напряжённого молчания он всё же нарушил тишину.

– Стального Леса точно нет. Теперь нет. Загравен сейчас является пригородом Сагара, там не может быть никакого леса. Плотная городская застройка, дороги, бульвары, заводы. Его там быть не может.

– Но он не мог бесследно исчезнуть. Я найду его. Вы только скажите мне то, зачем я изначально пришёл. Жизнь в таком лесу поможет мне?

Профессор хотел было продолжить спор, заявив что ни к чему теория, если это невозможно на практике, но тут он осмелился заглянуть Николаю в глаза. Всегда немного красноватое лицо доктора вмиг побледнело. Он увидел его таким, каким помнит его в момент знакомства: рискованный, безбашенный и ни секунды не сомневающийся в своих решениях авантюрист. Такого Николая Багровского очень давно все забыли, но вот он стоит перед доктором Ферье и глядит ему прямо в душу. При таком раскладе, как и годы назад, сопротивление и конфронтация бесполезна. Либо согласиться с его словами и намерениями, либо согласиться, но после полутора часового спора, в ходе которого можно серьёзно вымотаться.

– Поможет, – просипел он, чувствуя, как по скуле скатывается капля холодного липкого пота, – а теперь идите, мне пора ужинать.

– Это то, что я хотел услышать, профессор. Доброго аппетита, – усмехнулся Николай, развернулся и, закрыв за собой дверь, ушёл. Доктор постоял в прихожей ещё секунд десять, а затем рухнул на стоявший там же стул. Он достал из нагрудного кармашка домашней жилетки белый платок и промокнул им лоб. Платок в тот же миг стал мокрым насквозь. Этот Николай, который внезапно появился в квартире Ферье, был невероятно опасен и разрушителен. Он добьётся своих целей при любом раскладе, даже если сам при этом пострадает. «Спица в руке и в черепе пластина,» – говорил про него профессор в те времена. Действительно, переломы и различные травмы были не редкостью для такого индивида, но все повреждения заживали крайне быстро. Однако, сейчас господин Ферье размышлял над вопросом, обойдётся ли дело в этот раз хотя бы переломом?..

Глава 2: Мы выдвигаемся на рассвете

В речной воде лениво текущей Витерры играли яркие блики закатного оранжевого солнца, отражаясь куда-то ввысь. По слегка колышащейся поверхности неторопливо и грациозно плыли белые лебеди, изогнув тонкие шеи. Рассекая маленькие волны тихой реки, они были похожи на купеческие корабли, такие же богато украшенные, выделяющиеся на фоне других судов: рыболовецких лодок и военных кораблей. За этой картиной со своего любимого с детства моста наблюдал Николай, оперевшись на перила и время от времени бросая к лебедям отломок хлеба, на который они тут же набрасывались, на секунду теряя всякую грациозность и изящность. Со стороны такое казалось бы забавным, но за таким занятием Николай размышлял о своих дальнейших действиях, и о том, стоит ли вообще что-то делать? Будучи ещё курсантом Академии, он действительно почти не задумывался о своих поступках и, тем более, их последствиям. Он был общественно опасным человеком, и, зачастую, в учебной части поднимался вопрос об отчислении его из числа обучающихся. Спасало его в таких случаях разве что вмешательство отца – не самого влиятельного, но весьма уважаемого торговца, который каждый раз вступался за своего непутёвого сына, не желавшего думать ни о чём.

Николая частенько замечали за азартными играми в компании весьма сомнительных однокурсников, которые, в свою очередь, занимались мелкими кражами и прочими нечестивыми делами, по непонятным причинам не дошедшие до начальства. Отцу Николая было чрезвычайно стыдно за такое чадо, не пошедшее ни в трудолюбивого интеллигентного отца, ни в благодетельную и заботливую мать, и даже не в деда, известного своими увлекательными и забавными историями и рассказами, которые он, казалось, придумывал из воздуха за считанные секунды. Ни одной хорошей черты своих родственников он не перенял на тот момент жизни. А сам парадокс состоял в том, что ни одной отрицательной черты он тоже не перенял. Он не был болен своим делом, как отец, не был сердоболен ко всем подряд, как мать, и ему не свойственно было приукрашивать всё и вся, как это делал его дед. Николай был просто строптивым, эгоистичным и жадным до денег, ощущений и признания молодым парнем.

Собственно, в этом и крылась причина такого его поведения: он просто хотел признания. Будучи гимназистом, Николай не был отличным учеником, его оценки были хорошими, но его родителям было недостаточно просто хорошей учёбы. И мать, и отец его были людьми образованными и умными, оба закончили местные гимназии и Сагарский Университет по разным специальностям, и хотели, чтобы их сын тоже заканчивал и без того престижную гимназию с отличием. Зная свои пределы, Николай понимал невозможность их желания, но также он понимал и невозможность донесения этой мысли до них. Поэтому он прикладывал все усилия к учёбе, которых всё равно оказалось недостаточно для оправдания родительских ожиданий. Естественно, ни о каком улучшении с ними отношений после такого речи и не шло, и Николай ощутил на себе родительскую немилость. Прошёл год после его выпуска из гимназии, и он поступил в Военно-Морскую Академию, пытаясь хотя бы воплотить в жизнь свою ещё детскую мечту – стать капитаном большого военного корабля. Но и здесь он встретил сопротивление со стороны отца и матери, ведь по их мнению военная служба, где бы то ни было, была недостойна человека со «светлым» умом. «Хоть при дворе Императора служи, а опытный механик всё равно лучше тебя будет,» – всегда говорил его отец, Фёдор Багровский, с усмешкой поглядывая на броненосцы и эсминцы, проплывающие мимо побережья Сагара. Но когда в моряки стал метить Николай, ему уже было не до усмешек.

Тогда юному Багровскому опостылело такое отношение к нему, и он решил, во что бы то ни стало, заполучить признание: неважно от кого, и за какие заслуги. А самой простой публикой для этого стали новые однокурсники с не очень чистой репутацией. И требования для этого у них совсем низки: делай то, что от тебя ожидают, не забастуй против «пахана», и тогда сможешь считаться у них своим, хотя это понятие весьма растяжимое. В разговоре с тобой они будут называть тебя «братом», «братаном», «дружище» и прочими словами повышенного доверия, но между собой ты будешь для них не больше, чем болванчиком, которому можно поручить пыльную задачу и на которого в случае чего можно спихнуть всю ответственность. Тогда Николай впервые встретился с Авантюристом – его вторым олицетворением. Опасным, эгоистичным и тщеславным. Безусловно, он и сам был не рад такому появлению, но понимая, что это его единственный билет к признанию, принял этот факт как должное. Таким образом, кооперируясь со своей второй натурой, он творил, практически, всё, что придёт в его больную голову, чтобы выставить себя решительным и смелым. Но, оставаясь наедине с собой, Николай, бывало, в прямом смысле, хватался за голову руками и сокрушался, размышляя, что он делает со своей жизнью, и в том ли направлении движется.

Так летели годы, Николай подходил ко времени выпуска из курсантов и посвящению в офицеры. Тогда его отец и решился на беседу с сыном, чтобы окончательно понять его цели. Фёдор Александрович подозвал своего сына после обеда в выходной летний день. Они сели в беседке в саду отцовской усадьбы, под тенью липы. Николай было думал, что он снова будет лишь придираться к очередным проступкам, но Фёдор, будучи умелым торговцем, начал издалека.

– Напомни мне, – заговорил он, втянув носом душистый аромат летнего сада, сохраняя безмятежность, присущую сказочному великану, – скоро ли вас посвятят в морские офицеры?

Этот вопрос поставил Николая в тупик, ведь он не оправдал его ожиданий.

На первый взгляд, это была совершенно безобидная заинтересованность, и ничего она в себе не скрывала.

– Говорили, что в конце этого месяца посвятят, – отвечал он, немного подумав над тем, что здесь не так, – а почему ты спрашиваешь?

– Ничего особенного. Всего лишь хочется узнать, когда мой сын из молодого человека станет настоящим военным. Да, мне немного не по нраву такая отрасль, но само осознание того, что ты своими усилиями добился такого высокого места вызывает… Гордость. Довольно сильную, причём. Не то чтобы довольство, или радость, а гордость.

Тут сердце буйного парня дало трещину. Небольшую, но достаточную для некоторого ослабления. Ведь это именно то, чего он добивался долгие годы, самыми нечестивыми способами, но до конца всё ещё не верилось, и Николай не решался бежать навстречу.

– Но разве… Несмотря на все мои выходки ты… всё равно гордишься? А я думал, что позорю свою семью. Разве не так? – спрашивал он сбивчиво.

– Да, всё в порядке, – спокойно отвечал Фёдор Александрович, – и более того: в таком твоём поведении виноват я, – в этот момент глаза Николая округлились и расширились от удивления, – я понял, из-за чего ты всё это вытворял. Раньше я думал, что это просто юношеская строптивость, и всё пройдёт со временем, но потом осознал, что причина кроется гораздо глубже. Сын мой, я никогда не был тобой доволен. Всё, что я делал – это требовал. Я всегда требовал от тебя больше, чем есть на данный момент, а когда ты достигал его, я ставил новое требование, даже не похвалив за достигнутое. Всю твою жизнь. А ты это запоминал, и копил в себе. Твоя мать всегда выступала за хотя бы небольшое поощрение, но не смела перечить мне. А потом накопленное дало о себе знать, когда ты пришёл в академию. Ты хотел получить хоть малую толику уважения, которое тебе полагалось за все старания. Прости меня за это. Ты и вправду тот, на кого мне бы следовало равняться. И я никогда не говорил, что люблю тебя. Никогда не говорил, что люблю собственного сына, свой венец творения. Непростительный грех с моей стороны. Так вот я хочу, чтобы ты знал: ты не такой хороший, как я. Ты гораздо лучше меня во всём. Я люблю тебя, Коля. Прости, что никогда не говорил этого.

По щеке Николая, с его стальным характером, потекла слеза. Наверное, первая за двадцать лет. Если минуты назад он ещё не верил в происходящее, то теперь сомнений не осталось. Наплевав на интеллигентность и приличие, с катящимися из глазниц слезами, он бросился в объятия отца, всю жизнь бывшего таким строгим и неласковым, а сейчас показавшего себя с совсем другой стороны. С такой, с которой Николай мечтал увидеть его всю жизнь.

– И я тебя, пап, – только и смог выдавить он. Раньше он никогда не позволял себе называть так отца, это считалось неуважением, но теперь вряд ли кто-то обращал внимание на формальности.

Рядом с плававшим в ожидании лебедей куском хлеба, в воду капнула слеза. Багровский заметил это и быстро стал вытирать лицо краем рукава, оглядываясь, не заметил ли такой слабости кто-то из посторонних. Но неспешно прогуливавшихся по вечернему Сагару интеллигентов и торопившихся домой с работы пролетариев, похоже, мало волновали дела среднего роста мужчины в синем сюртуке, оперевшегося на ограждение моста и уставившегося в водную речную гладь. Ну подумаешь: любуется водицей и любуется, чёрт бы с ним. Николая это немного успокоило, но для перестраховки он достал белый платок и промокнул его уголком глаза, чтобы ни одна предательская слеза не выкатилась оттуда, и никто не смог увидеть такого провала.

А поводом для такого погружения в прошлое послужило серьёзное размышление о своих целях. Раньше аргументом вызывающего, безбашенного и даже аморального поведения Николая была нехватка признания, корнями уходящая в детство. В целом, это всё было оправдано, причём сильно и почти нерушимо. Но что заставляло его снова пускаться в опасные авантюры? Доктор Ферье выразился совершенно правильно: он собирался гнаться за туманом. Неясная идея существования какого-то Стального Леса, в которую не поверит никто в добром здравии. Что же это было? Кто-то скажет, что это всего лишь агония перед гибелью, кто-то назвал бы это поиском приключений на свою голову. Но для Николая это была надежда. Да, она была призрачна, как туман, и маловероятна, как попадание молнии или назначение рыбака на пост министра экономики самим Императором. Но она была. И всё это планировалось для выживания. А кто более подходит для такого дела, чем сорвиголова, для которого нет слова «невозможно» или «точно»? Вряд ли такой человек найдётся..

Докрошив остаток булки лебедям, он развернулся и упёрся взглядом в башню Инженерного Университета, на бронзовой кровле которой играли последние лучи майского солнца. Немного подивившись на архитектурное чудо Сагара в лучах вечернего заката, Николай вдохнул через нос, набрав свежего речного воздуха и отогнав нахлынувшие воспоминания. В мае погода коварна тем, что на смену теплому и свежему дню приходит довольно холодная, почти осенняя, ночь. Если задержаться на улице без тёплого пальто, можно легко простудиться, что для Николая могло стать серьёзным осложнением, с его-то хворью. Он посмотрел на циферблат карманных часов: без двадцати минут семь часов вечера, и направился в сторону своей квартиры, по прежнему взвешивая в голове все «pro» и «contra» весьма опасной, но единственно видимой затеей.

Около семи капитан Багровский уже был дома. С утра балкон был весьма полезным и приятным дополнением к квартире в трехэтажном доме на окраине города: весной нет ничего приятнее чашки кофе с омлетом и свежей булкой за небольшим круглым столиком на балконе, а летом можно было уютно провести время, созерцая восход солнца над Витеррой ранним утром. Но вечером стеклянная дверь балкона превращалась в огромное тёмное око ночи, беспрестанно наблюдающее за тобой, пока ты спишь. Это создавало крайне тревожное ощущение, тем более, после чтения хорошего приключенческого романа с примесью ужаса, который оставлял в подсознании неприятную едкую мысль, что всё это может быть реально. Кроме того, от тонкой перегородки из тонкого стекла и такой же тонкой древесины, разделявшей родную квартиру и огромное пространство окружающего мира, по ночам постоянно веяло прохладой, которая зачастую мешала спокойно спать. Николай сидел за обеденным столом в столовой, доедал жаркое и глядел в стеклянную дверь, за которой простирался Сагар, погружённый в тёмно-синий мрак, часто прорезанный светом фонарей.

«Если так подумать,» – вёл он внутренний диалог сам с собой, ковыряя вилкой кусок мяса, – «если это и вправду моя последняя надежда, то это весомая причина пуститься во все тяжкие и отказаться от здравого мышления. Хотя, зачем метаться из крайности в край, будучи либо предельно воспитанным господином, либо сугубо противоположным ему сумасшедшим? Можно ведь точно найти какой-нибудь компромисс. Нужно лишь выяснить, где находится эта золотая середина, и не сходить с неё.»

Размышления Николая прервал осторожный, но хорош слышимый стук во входную дверь. Стрелки серебряных карманных часов показывали, что время потихоньку близилось к одиннадцати часов вчера. Сам факт того, что кому-то заблагорассудилось наведаться в квартиру целого капитана второго ранга на ночь глядя уже давал некоторый повод насторожиться. Он поднялся со стула и, пребывая в напряжении, подошёл к двери. Несколько секунд он стоял недвижимо, слушая звуки за дверью, и вскоре стук повторился. Тогда Николай отворил дверь и голова его наполнилось неоднозначными эмоциями. На пороге стоял Висконт Климов, его бывший однокурсник. С одной стороны, это был сюрприз – увидеть давнишнего приятеля после долгих лет. А с другой стороны, этот сюрприз был не очень приятным… Дело в том, что Климов был одним из той паршивой компании, в которой Багровский, ещё будучи курсантом, творил неблагодарные и небезопасные вещи, из-за которых он постоянно конфликтовал с семьей и преподавателями. Только, по итогу, Николай смог пройти посвящение в офицеры, и прошёл службу аж до капитана второго ранга, а Висконт, несмотря на все усилия его родных, так и не закончил обучение и пошёл по кривой дорожке, на которую ступил ещё в Академии. Однако, Николай не знал об этом. Известная ему судьба его однокурсников часто заканчивалась на выпуске из курсантов, или, в лучшем случае, на его уходе в отставку. И про Климова он знал не больше, чем про остальных парней из той компании. Он уже забыл про непутёвого приятеля, и теперь он стоит у него в дверях, в двенадцатом часу ночи, и странно улыбается.

– Ну здорово, Никола, – хмыкнув, произнёс он и прищурил глаза. Выглядел он, по меньшей мере, неопрятно, а в большей степени, как человек, только вышедший из запоя. Темно-каштановые волосы были напрочь засалены и, казалось, не знали о существовании такого инструмента, как расчёска. Некогда зелёные глаза ныне светились краснотой лопнувших сосудов, а весьма давно небритая щетина заполонила собой все щёки и подбородок этого неприятного лица. Одет он был подобающе: простая коричневая куртка, наподобие тех, которые носят рабочие сагарских фабрик, но гораздо более грязная и вымазанная чем-то прочно въевшимся в одежду, на ногах были надеты слегка мешковатые грубые брюки цвета охры со множеством карманов и теми же пятнами, что и на куртке. В качестве обуви он выбрал старые и потрёпанные даже для рядового пролетария кирзовые сапоги, подошвы которых были сплошь залеплены грязью, и издававшие ввиду того глухой топот при ходьбе по твёрдому полу, заместо характерного звонкого и тяжёлого грохота, – как твоё ничего, братишка? – И тебе доброго вечера. Да вот, потихоньку, живу себе спокойно, тихо и мирно, – прокашлявшись, ответил на почти риторический вопрос Николай, сделав акцент голосом на «спокойно», – и чего это ты обо мне вспомнил, Висконт, да на ночь глядя? Как нашёл меня?

Климов поморщился, едва его ушей коснулся звук полного его имени и демонстративно закатил и без того скверно выглядевшие глаза. Никто в их небольшой группе не любил, когда в их отношении приятели использовали полные имена.

– Какой я тебе Висконт, напряги извилины, – презрительно вздохнул он, – как будто я тебе, чёрт возьми, чужой человек. Виски, или Вискарь, как обычно. Пожил немного среди белоручек, и сам таким же стал, аж смотреть противно. А добыть информацию о том, где живёт тот или иной господин, для меня проще чем репу почесать. Чем занимаешься-то в жизни, господин капитан второго ранга? – произнёс он с явной насмешкой. Теперь скривился уже Багровский.

– Не иронизируй, и не называй меня так, я тебя понял уже. В отставке я, года два уже как. Содержание получаю, грех жаловаться, а так нигде не работаю. А ты, собственно, с какой целью интересуешься?

– Отставка – всего лишь отмазка, дружище, – неприятно улыбнулся Виски, прищурив глаза, – ты просто просиживаешь свою задницу в тёплой уютной квартире, довольствуясь малым, а серьёзные деньги проходят мимо тебя. Ты мог бы жить по-другому. Жить в золоте, ни в чём себе не отказывать, и ни секунды не задумываться о своём состоянии.

– А что же ты, дружок-пирожок, сам в обмотках ходишь, если знаешь, как кататься аки сыр в масле? – с ехидством посмотрел на Климова Николай. Этот вопрос явно поставил того в неудобное положение, и он стал хватать ртом воздух, пытаясь найти стоящий ответ на такую провокацию.

– Это тебя не касается, – зашипел он обиженно, – двух пар рук для этого недостаточно, нужно чуть больше.

– Какое ещё дело? И почему двух пар? С тобой разве есть кто-то из прежнего состава? Ты же прекрасно знаешь, что я со всеми сомнительными делишками завязал ещё в Академии, и меня это не сильно-то волнует.

– Подумай головой, Никола, – покачал головой Висконт, – ведь когда-то ты был неплохим болтуном, прямо дипломатом. И вместо того, чтобы просиживать в четырёх стенах, дожидаясь старуху с косой, ты мог бы жить на широкую ногу и вести активную жизнь.

Действительно, когда Николай состоял в их группе, у него были сильные способности работать языком, а знающие об этом люди поэтому называли его Болтуном. Он мог заговорить сторожа крайне непримечательной обывательской беседой, выпытать любую информацию из человека без пыток и побоев, обмануть простака и убедить его сознаться полиции в проступках, которых не совершал. Внезапно, в затылке у капитана Багровского будто кольнула маленькая иголочка. А ведь отчасти Вискарь был прав: в квартире ему оставалось разве что ожидать встречи с богом, которая, впрочем, не заставит себя долго ждать. А вспомнив про свой недавний порыв страсти авантюриста, он и вовсе засомневался, не стоит ли выслушать предложение Климова, вместо того, чтобы прогнать его из своего жилища? Он хотел уже развеять мысли об этом, как друг маленький вопрос к самому себе лишил его всякого желания сопротивляться: «Стальной Лес, кроме как риском и поддержкой кого-то опытного, ты вряд ли найдёшь. И белоручкой остаться тоже не получится, так что думай, Багровский». Он замолчал секунд на десять.

– Выкладывай, – сухо и немного презрительно сказал он. Если раньше Висконт просто улыбался, то сейчас он буквально расплылся в улыбке, обнажая кривоватые зубы, загрязнённые следами сотен выкуренных махорок и начальными парадантозными симптомами.

– Рад, что ты в деле, – рассмеялся он, ткнув капитана кулаком в плечо, отчего тот рефлексивно отряхнул место тычка, – как я уже сказал, есть одно дельце, для которого пригодился бы твой подвешенный язык. Не боись, никакого нелегала, – быстро поспешил успокоить Багровского Виски, заметив ставшее серьёзным его лицо, – совсем наоборот: сделаем худо нелегалам…

– Климов, ты совсем с головой не дружишь? – перебил его Николай, вытягивая руку знаком «стоп», – наши прошлые дела – ещё куда бы ни шло, но бандитская разборка – это то, на что у тебя, друг мой, кишка тонка. Ты хоть представляешь, что с нами сделают? И не один десяток раз повторят после того.

– Никола, не будь ты бабой! Это никакие не бандиты, они сами сопляки. Всего-то какая-то маленькая конторка, занимающаяся тем, что устраивают на «черную» работу нелегальных мигрантов. Настолько маленькая, что о ней не знает ни одна банда, и что все думают, будто этих человечков просто так берут грузчиками и дворниками. Да и к тому же, что они сделают? Не побегут же они в полицию жаловаться! Их там самих с радостью повяжут.

– Нет, полиция им и не понадобится, – с иронией заметил капитан, – они нам сами кишки выпустят. Я тебе говорю, даже побирушек, просящих милостыню на улице всегда кто-то крышует, а тут целую контору никто на счётчик не ставит! Не бывает так, брат. Ты-то точно должен знать по этой теме больше моего, а тут такую чушь болтаешь. И вообще, как и что ты собрался делать?

– Я же тебе говорю: никто о конторе не знает, а мы знаем. И даже если крыша у них всё же имеется, я продумал наши действия. Мы притворимся бандитами, вооружимся парой пистолетов, для вида, закроем лица и потребуем плату за крышу. А сделаем всё так, чтобы это выглядело, будто мы бандиты одного маленького картеля. Таким Макаром, если покровители есть, они решат, что это какая-то банда пытается увести у них деньги, и будут по всему городу искать несуществующую банду, а мы уйдём с их деньгами. Ну а если покровителей нет, то всё ещё проще: никто никого разыскивать и не будет. Согласись, что-то в этом есть, а? – Висконт широко улыбнулся, в ожидании глядя на Николая.

– Возвращаемся к предыдущей теме, – холодно произнёс тот, – ты затеял бандитскую разборку. Называй вещи своими именами, Виски. Кроме того, ты думаешь, что мы возьмём не то что бы хорошую, а хотя бы нормальную сумму с тех, кто дерёт последние копейки с мигрантов? И как ты намереваешься строить из себя бандита? Из тебя же бандит такой же, как из меня любитель риска.

– С миру по нитке, Никола, с миру по нитке, – рассмеялся Климов, собираясь чиркнуть зажигалку и поджечь краешек махорки, на что тут же получил угрожающий жест кулаком перед носом, – они собирают копейки, а копят состояния, иначе им было бы не выгодно содержать нелегалов. А что касается маскировки, бандита будешь изображать ты, для чего нам и нужен оратор. Ты же по-любому знаешь, как обычно говорят такие люди, – он указал кивком на забытый в прихожей на табурете томик популярной на то время повести про дела одной группировки, – а мы с Лёней будем так, для устрашения. Выглядим-то мы чутка опаснее, чем ты.

Рослый, сто девяносто с чем-то сантиметров капитан с широкими плечами оглядел с ног до головы Висконта, худощавого, неопрятного и едва дотягивавшегося рукой до макушки Николая. «Ты шутишь что-ли?» – хотел сказать он, но промолчал. Леонид, тоже бывший однокурсник Багровского и Климова, вместе с ними участвовал в сомнительных делах раньше, но сейчас Николай не знал о его судьбе, и даже не вспоминал о нём до сего момента.

– Кровин тоже с тобой? Надо же, тебе удалось подбить на это хоть кого-то. Но вопросы не закончились, ещё нет. Откуда вы будете брать пистолеты? Нам их понадобится не меньше трёх.

– Вот он как раз и раздобудет стволы, так что об этом не беспокойся.

– А план подхода, отхода? Он у вас имеется?

– Ты думаешь, если бы мы были такими умными, то я пришёл бы к тебе? – с намёком улыбнулся гнилыми зубами Виски.

– Так, давай подытожим, – Николай ухватил большим и указательным пальцами переносицу, уставившись в пол, – ты хочешь предложить мне бандитскую разборку в самом чистом виде, у вас нет в этом даже теоретического опыта, из оружия у нас только пистолеты непонятного качества, наш состав – кап два, человек, похожий на Плюшкина, и Лёня, ставший неизвестно кем, наша возможная добыча – шиш да маленько, неоправданный риск и возможность закончить свою жизнь в ближайшие дни. Как ты думаешь, будучи в добром здравии, я соглашусь на такое «заманчивое» предложение?

– Ты и не обязан, дружище, – произнёс Висконт с таким видом, будто его идею только что не разнесли в пух и прах неоспоримыми аргументами, – но если Кровин согласился, то это что-то да значит?

Леонид Кровин действительно был человеком не глупым, и его мотивация присутствия в банде что раньше, что сейчас была неясна. Он постоянно отмахивался на такой вопрос, мол «нужны деньги», или «мне так хочется», но всем всегда было понятно, что он что-то недоговаривает, однако, сказать об этом напрямую никто не решался. Возможно, если его это чем-то заинтересовало, то Климов говорил правду, и был шанс неплохо поживиться?

– Я подумаю, – тихо и угрюмо сказал он, всё еще глядя в пустоту, сдвинув брови к центру.

– Я тебя понял, Никола, но времени у тебя не то чтобы много. Выступаем на рассвете, часов в пять от нашего любимого во времена Академии трактира. Надумаешь – приходи, у нас снаряжение найдётся и для тебя. А если нет – то мы провернём всё вдвоём с Лёней, но уже в виде ограбления, что, разумеется, опасней любой маскировки. Доброй ночи, не позволяй себе кусать клопов! – рассмеялся Виски, закрывая входную дверь. В следующий миг из подъезда донёсся жуткий грохот кирзовых сапог. Видимо, за время беседы грязь на подошвах высохла и более не мешала им грохотать при ходьбе по всевозможным твёрдым поверхностям.

Теперь Николай снова остался наедине с собой и своими мыслями. Один против целого фронта ранее, и один против огромного роя сейчас. Мысли теперь были не организованными и идущими ровными шеренгами друг за другом, не были взаимосвязаны, а роились и кружили над головой такого крохотного, в сравнении с этой армадой, Багровского. К размышлениям про Стальной Лес, про таинственную местность Загравена и про болезнь добавились вопросы, на которые мало кто мог бы дать ответы, и ещё меньше тех, кто собирался бы их дать. Откуда взялся Климов? Почему он решил обратиться именно к капитану, а не к кому-то более опытному в таких делах? И почему столько всего свалилось на Николая за один непримечательный майский день? Ещё его терзала мысль: пойти ли на это дело? Поддаться ли на наглую и такую бесперспективную авантюру ради, возможно, ничего? Мыслей было много, но все они были связаны одним признаком. Риск.

В голову Николаю вновь ударил внутренний голос его авантюристской натуры, которого он не слышал так давно: «Ты собираешься искать мифическое место, которого, может, и не существовало никогда. Ты не слышишь тех, кто говорит тебе о безумии этой идеи, а говорили бы все, если бы знали о ней. Так стоит ли тебе бояться небольшого трюка с нелегальной конторой? Где же твой фанат адреналина? Думаешь, ты похоронил его, но он стоит у тебя за спиной. Просто признай его, и мир преобразится. Прими его помощь, дружи с головой.» От такой речи своего подсознания Багровский вздрогнул и даже обернулся, будто действительно пытался найти сзади того самого похороненного, про которого говорил внутренний голос. Позади было пусто.

Часы в коридоре ударили один раз, оповестив о наступлении часа ночи. Капитан Багровский лежал в кровати уже час и всё никак не мог забыться сном. Ему было неприятно, ему было страшно, но в глубине души он понимал, что именно этого от него хочет его подсознание, и пока он не пойдёт у него на поводу, оно не даст ему никакого душевного покоя. Поэтому было принято нелегкое и рискованное решение: он всё же пойдёт на это дело. «Выдвигаемся на рассвете,» – подумал Николай, прежде чем провалиться в сон.

Всю ночь он спал как на иголках. Каждый шорох, каждый взмах крыла случайной птицы за окном, каждый звук за стенкой заставлял Николая просыпаться и со страхом сверять время, не опоздал ли он, не говоря уже о бое часов. И вот, когда часы пробили четыре часа, он поднялся с кровати и устало, пошатываясь побрёл в кухню. От всего трёхчасового сна ужасно болела голова, ломило спину и тянуло залиться жутким хрипящим кашлем, но раз он решил что-то делать, то не привык давать заднюю в последний момент. Такая уж привычка у капитана была. Назвался груздем – полезай в кузов. Попутно собирая мозги в кучу, он приготовил себе кофе и пожарил к нему два яйца с беконом, чесноком, луком и томатом. Рассвет наступал только к пяти часам утра, а сейчас за окном чуть светало, и Николай решил позавтракать в квартире, не на балконе, как обычно делал весной и летом. Пока снаружи было нечем любоваться, зато было прохладно, и, как известно, только что пробудившийся человек ощущал бы это вовсе как мороз.

Свежий и ароматный завтрак всё же приободрил Багровского: голова уже не болела так сильно, появилась хоть некая энергия, и жизнь в его глазах стала чуть ярче. Тарелку и чашку он оставил на столе: сейчас не так много времени на всякие хозяйственные моменты. Надевать на такое опасное дело что-то, по чему его легко узнают, было бы крайне глупо, и Николаю пришлось искать в гардеробе что-то старое, в чём его точно никто и никогда не видел. Минут пять спустя было найдено пальто с защитными вставками дублёной кожи. Это пальто ему в шутку подарил на именины преподаватель Академии, с которым он и Николай смогли стать чуть ли не лучшими друзьями. На тот момент времени Багровский пребывал под сильным впечатлением от прочитанного приключенческого романа, и был проникнут атмосферой вот таких опасных приключений в магических лесах, бок о бок со сказочными существами. Преподаватель философии, в свою очередь, подарил ему такое пальто с элементами кожаной брони. После этого Николай смеялся, мол, «куда мне такое? Будет же просто висеть в шкафу, ждать заезжей моли, но философ ответил: « Время и место каждого подвига определяется судьбой, но если не придёт герой – не будет и подвига, поэтому пусть лучше герой будет, на случай, если судьба всё же решит назначить подвиг,» – и тоже засмеялся. И вот теперь было понятно, что судьба, наконец, добралась и до Багровского.

Теперь походка капитана была чуть более бодрой и скорой. Путь от его дома до трактира «Толстая Камбала» занимал немногим меньше двадцати минут, поэтому стоило поторопиться. Город ещё и не думал просыпаться: на улицах не было никого, даже дворников, а солнце только-только добралось своими лучами до крыш трёхэтажных домов, и теперь всецело пыталось согреть их промёрзшую за холодную ночь металлическую кровлю. По направлению от Витерры веял прохладный ветерок, время от времени заставлявший капитана поёжиться от холода и поглубже засунуть руки в карманы. В тиши раннего утра Сагара стук каблуков Николая по тротуару звучали для него будто ружейные залпы, и он переживал, как бы никто не высунулся из окна и, недовольный столь ранним пробуждением, не покрыл его бранью. Но всё было тихо: окна домов были закрыты, и никто не собирался открывать их, пока на улице не станет теплее. И вот, за поворотом улицы показалась вывеска трактира, куда Николай и его прошлая нечестивая компания так любили ходить после учёбы. Сам трактир был открыт от рассвета до рассвета, но Леонид и Висконт ждали Багровского совсем не там. Два приятеля сидели на гранитном поребрике, разделявшем тротуар с рекой, и курили махорки. Лёня остался именно таким, каким его запомнил Николай на посвящении: грузный тёмноволосый мужчина сорока лет, с такой же тёмной и густой бородой. Густые брови немного закрывали от солнца карие мудрые глаза. Одет он был в чёрную плащ-куртку, новые рабочие брюки и блестящие чёрные ботинки. Багровский заметил сигаретный дым ещё издали, и уже понял, где, скорее всего, сидят его спутники. Они тоже услышали его приближение ещё до того, как он сам появился в поле зрения. Климов и Кровин встали на ноги, закусили сигареты зубами и пошли навстречу своему сообщнику.

– И всё же ты пришёл, – довольно произнёс Виски, выпуская в воздух кольцо густого дыма, – а мы уже поспорили, придёшь ты, или нет. Кстати, Лёнь, ты проспорил, – он хитро покосился на Кровина, который уже искал что-то в кармане куртки.

– Да понял я, понял, – пробурчал он, протягивая приятелю пачку хороших недешёвых сигарет, – как сам, Никола?

– Волнуюсь, по правде-то сказать, – почесал тот в затылке, – что ни говори, а предчувствие у меня такое, что крылья нам подрежут…

– Мысли материальны, господин капитан, – с насмешкой сказал Лёня, отводя взгляд на Висконта, крутившего в руках пачку, – не дрейфь, и всё пройдёт гладко. Ты, главное, в словах не запутайся, не придумывай кучи детальных описаний, это наоборот создаёт ощущение неправдоподобности.

– И то верно… Погоди, чего это тебя так на мудрости общения распирает? Ты же вроде раньше, в Академии, языком шевелил еле-еле, а тут такие неопровержимые аксиомы выдаёшь.

– А вот тут целиком и полностью Лёнькина заслуга, – всё еще улыбаясь, встрял Климов, прямо вклинился, – он у нас предпринимателем заделался, книжонки печатает. Дружище, просветишь?

– Я свою типографию открыл пару лет назад. Большие типографии не берут начинающих писателей, а у меня в конторе требования низкие, почти никаких. Идут все подряд, вот деньги и идут. Только разве что недавно кое-кому случайно бракованный тираж напечатали, а заместитель мой, тугодум, отказался перепечатывать бесплатно, денег потребовал. А этот заказчик оказался довольно именитым писателем и даже критиком, у которого выдалась чёрная полоса, вот он и решил сэкономить на тираже, придя в компанию подешевле и поскромнее. Денег у него немного осталось, а вот вес голоса остался прежним. Написал он, в общем, гневную рецензию на нашу работу, всем разослал, газеты это подхватили, напечатали у себя статьи, и поймали мы всеобщую немилость. Писатель поставил нам ультиматум: заменить минимум половину оборудования на более новое. При условии продажи всех станков, нам хватит всего на неполную треть первоначального количества, вот я и связался с Вискарём.

– В общем, – посмеялся Виски, – Лёня снова намудрил с описаниями. Он в последние годы много общался с писаками и редакторами всякими, вот и набрался у них познаний в литературе и разговорах.

– Да, и кстати о конторах. Какой план всё-таки? – спросил Николай, попеременно глядя то на одного сообщника, то на другого. Те, в свою очередь, посмотрели друг на друга с ничего не понимающим видом, – понятно. Опять всё я придумываю, как и всегда. Ну ладно, я всё прикинул еще ночью, примерно. План таков, мы, вооружённые и с закрытыми лицами, заходим в контору, говорить буду я. Если я не смогу, припугнём их пистолетами. Кстати, что у нас за стволы? – Кровин ухмыльнулся, подмигнул Николаю и раскрыл пазухи своей куртки, отчего у того раскрылся рот в удивлении. Во внутренних карманах у Лёни висели три блестящих новеньких «Гренадера». Так назывался разработанный в прошлом году пистолет. Однозарядный, старого типа, но его огневой мощи позавидовали бы малые корабельные пушки на галеонах. Тёмная дубовая рукоять была отделана искусной резьбой, видимо, ручной. Воронёная сталь формировала ствол и курок смертоносного оружия, калибр которого действительно походил на ствол крупнокалиберного ружья более, чем на ствол пистолета. Плавная изящная гравировка на левой стороне ствола гласила: «Гренадир». После гравировки на каждом пистолете был выгравирован уже росчерк оружейного мастера, который и изготовил этот пистолет. Николаю вспомнился краткий очерк этого пистолета в газете, которую он читал сразу после выпуска первой модели: «После заявления о завершении разработки оружейные критики и испытатели восприняли новинку не очень тепло, в частности, из-за устаревшего типа пистолета. Они ожидали от него не более, чем от других однозарядных пистолетов данного типа. Но после выпуска первых моделей их испытания превзошли все возможные и невозможные ожидания. Приводим отзыв ведущего специалиста: «Я всё ещё под впечатлением от его возможностей. Мои ожидания были сильно занижены ввиду устаревшего образца, но все сомнения и предрассудки вылетели из головы после того, как это чудовище одним выстрелом уничтожило крепчайшую дубовую чурку, на которой я всю свою рабочую жизнь испытывал оружие. Я испытывал на ней всё: пистолеты, ружья, винтовки, арбалеты, а «Гренадер» разнёс её в щепки! Теперь, кажется, я понимаю, почему он так называется. После одного выстрела будет такое ощущение, будто имперский гренадер только что использовал на одну цель всё, что имел при себе. У меня нет слов, честно». В свободную продажу «Гренадер» поступит после обеспечения нужд армии и гвардии Империи». И теперь аж три «Гренадера» были прямо перед его глазами. Он смог только кивнуть в ответ на демонстрацию. Аж страшно подумать, что такой монстр может сделать с человеком.

– Я считаю, мы готовы, если у нас при себе есть хотя бы один такой, не говоря уже о трёх… – присвистнул Климов. Видимо, он тоже не знал точного оружия до сего момента, – настоящие ручные пушки. Ну что, выдвигаемся? На месте разберёмся, основная часть плана ясна. Лёнь, раздавай.

Кровин вынул из-за пазухи тяжелые пистолеты и выдал всем по одному, с видимым удовольствием держа в руке каждый из них. Потом он повторил такие же действия с лицевыми повязками.

– Наденем и вооружимся непосредственно перед входом, – сказал он, – выходим, время – пять часов утра.

Пистолеты были убраны за пазуху, повязки спрятаны в нагрудные карманы. Леонид и Висконт докурили махорки и выкинули окурки в урну. Что ни говори, а чему-то за эти годы они научились. Если смотреть на Кровина, то он всегда был сравнительно вежливым, цивилизованным и воспитанным парнем, он и был-то старше сокурсников на пять-шесть лет, оттого и умнее, если можно так сказать. А вот Климов изменился довольно сильно: теперь он хотя бы выкидывал мусор, куда положено и общался не только однословными предложениями, но и чем-то посложнее.

Компания из трёх мужчин, все с разными мыслями, но каждый с весьма серьёзными намерениями. Скорым шагом они направились от набережной ко входу в контору, из которой собирались выбить, возможно, сущие копейки, причём, с риском для здоровья, а то и для жизни. Входная дверь находилась в одном из внутренних дворов. Вокруг всё было тихо: ни звука снаружи, ни движения внутри двора, никого в окнах домов. Приятели выстроились в шеренгу: у самой двери встал Николай, оглядываясь по сторонам; за ним пристроился Висконт, напряженно водивший рукой по кожаным ножнам, в которых притаился его любимый ножик, коим он частенько козырял ещё в Академии; а замкнул отряд Леонид, нахмурившийся и сосредоточенный, но сохранявший ровное и спокойное дыхание. Коротко шикнув, Лёня показал остальным характерный жест, означавший «Приготовить пистолеты». Все трое достали оружие из-за пазухи и натянули платки на лица от подбородка до середины носа. Переглянувшись, Багровский кивнул сообщникам, и все трое, не нарушая строй, вошли внутрь.

Парней встретил небольшой пустой коридор: не длинный, но и коротким его назвать было нельзя. Стены обклеены зелеными, не очень чистыми обоями с какими-то узорами. Горела свеча в канделябре, висевшем на стене, и своим маленьким пламенем она несоразмерно коптила некогда белый, или хотя бы серый потолок. В остальном, коридор был погружён во мрак. Ближе к концу перехода находились две одинаковых двери: одна в конце коридора, прямо напротив входа, и вторая в стене рядом с концом. Та, что в стороне, была немного приоткрыта, внутри комнаты было темно.

Климов ускорил шаг и подкрался к двери. Отворив её на градусов десять больше, он заглянул внутрь, и тусклый свет свечки проник в помещение. Его взору открылась такая картина, какую он и ожидал увидеть: по полу всей, довольно просторной комнаты, лежали грязные, старые и рваные спальники, в каждом из которых лежали и спали разномастные мигранты. Видимо, здесь их и размещали, но условия содержания здесь были более чем спартанскими. Обшарпанные стены с облупленной штукатуркой, на которых не было ни единой свечи. Единственные четыре окна, которые выходили во двор, были заколочены грубыми, полусгнившими досками, отчего снаружи помещение казалось заброшенным.

Виски вернул дверь на прежнюю позицию и занял своё место в строю, кратко и шёпотом объяснив, что он увидел внутри. Приятели понимающе кивнули, вспомнив, куда они пришли. Все трое подошли к дальней, закрытой двери и приготовились. Николай сделал глубокие вдох и выдох, поднял в памяти всё, что он хотел сказать и принял расслабленный, уверенный в себе, но серьёзный вид. Его сообщники сделали примерно то же самое, разве что, им было нечего вспоминать. Они приготовили пистолеты, Багровский положил руку на дверную ручку, кивнул Лёне и Виски, а затем отворил дверь.

Войдя внутрь, в помещении повисла мёртвая тишина. Сердце каждого человека в этой комнате стало неистово колотиться: у кого от возмущения, а у кого от неописуемого ужаса. Когда подложные бандиты зашли, по всей видимости, в приёмную, куда приходили нелегальные мигранты от безысходности, они замерли от ужаса. Взгляды их пересеклись со взглядами другой группы из трёх человек, скорее всего, беседовавших с мужиком за стойкой с настольной лампой. В руках у каждого из трёх было оружие: двое человек сжимали обрезы двустволок, а один из них, наверное, главный, тот что в шляпе, держал настоящий автомат. Экспериментальное оружие разрабатывалось исключительно подпольными оружейными мастерскими и не поступало в розничную продажу: только для своих. По одежде тех мужчин можно было понять, что это бандиты, только вот настоящие: красивые, плотные, качественные пальто песочного цвета, такие же брюки и чёрные жилетки под пальто. Под жилеткой на их груди были белые рубашки и темно-зелёные галстуки. На головах двоих были кепки-восьмиклинки, главный владел элегантной шляпой такого же песочного цвета и с белой шёлковой лентой. Все трое были гладко выбриты, причёсаны и ухожены, выражение лиц источало спокойствие и удовлетворение.

Впрочем, такими их лица оставались недолго. Встретившись глазами с незваными гостями, они раскрыли рты от удивления. Прошёл какой-то миг, и зубы их стиснулись, а брови съехались к центру лба внизу, а руки ещё крепче сжали оружие.

– Что-то я не понял сейчас, – с восходящей интонацией сказал главный, и его можно было понять. Цивилизованная мафия Сагара пришла получить оговорённую сумму со своих подопечных, и прямо в это время к ним заваливаются трое каких-то шутов с оружием наперевес и платками на лицах. Но прежде чем он успел что-то сделать, Николай, с которым он столкнулся носом к носу, выхватил из-за пояса Висконта его нож и наугад полоснул им прямо по лицу бандита. Хлестнула кровь, громила, где-то на голову выше капитана Багровского, взревел не своим голосом. Недолго думая, Леонид вытянул руку с «Гренадером» вперед и почти в упор выстрелил одному из подручных предводителя прямо в голову, практически, низведя её до атомов. Следующий выстрел совершил уже оставшийся один подчинённый: он выпустил два залпа из своего обреза в грудь Кровина, который в ту же секунду, страшно хрипя, рухнул на пол. Оглохший от пальбы в замкнутом помещении, Николай, пошатываясь, вылетел из комнаты, и, протискиваясь сквозь толпу паникующих и проснувшихся от грохота выстрелов переселенцев, выбежал из коридора на улицу. За ним из здания, спотыкаясь, вылетел Виски и понёсся в сторону реки, противоположную от того направления, куда побежал Николай. Из темноты коридора показался раненый ножом в лицо предводитель группы, и стал беспорядочно палить то в убегающего Висконта, то в летевшего на всех парах Багровского. Осознав, что не догонит сразу двоих, он выпустил ещё несколько пуль в Николая и стал преследовать Климова, прикрывая рукой порез чуть ниже левого глаза.

Капитан Багровский бежал, не останавливаясь и не глядя назад. В ушах звенело от выстрелов, голова трещала от ещё неполного осознания происходящего, а самого его мутило и норовило вывернуть наизнанку. Он нёсся, по ощущениям, минут пятнадцать, никак не меньше. Наконец, добежав до своего так горячо любимого с детства моста, он схватил руками изгородь и всё же низвергнул в Витерру всё, что находилось у него внутри. Закончив неприятный процесс, он обмяк и сел на мостовой, оперевшись спиной на ограду, и не обращая внимания на редких прохожих, удивлённо глядевших на столь странное с утра явление. Николай очень тяжело дышал, он весь трясся, а голова прямо раскалывалась. К тому же, во рту и в глотке оставался пренеприятнейший привкус кислоты, а затем к нему прибавился кровавый привкус. По всей видимости, он приложился обо что-то или об кого-то, пока пытался сбежать из конторы. Переведя дух, отсидевшись у ограды, Багровский тяжело поднялся на ноги и поковылял в сторону дома.