Читать книгу: «Последнее убежище»

Name: Последнее убежище
Author: Клеменс Мишальон
ISBN: 978-5-04-249708-7

Шрифт:

И вновь посвящается Тайлеру, а также моим читателям

Разве не был я целым миром? Разве не рухнет вселенная, когда меня не станет?
Эмиль Золя, «Смерть Оливье Бекайля»

Сидишь на песчаной дюне. Ничего не видно. Ничего не слышно. И все же тишина словно лучится.
Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц»

Clémence Michallon

OUR LAST RESORT

Глава 1
Эскаланте, Юта

Ночь четвертая

Порой мной овладевает радость, хотя много лет назад мир вокруг меня чудовищно изменился, и с тех пор мой мозг сосредоточился на главной задаче: личной безопасности.

Проверь замок входной двери, прежде чем пойти спать.

Не успокаивайся на этом, перепроверь.

Открой дверь, иначе не убедишься, что она была заперта, и снова поверни ключ.

Выгляни в глазок.

Посмотри, выключена ли плита.

Все ли хорошо с собакой? Точно дышит? Уже подходила к ней? Неважно. Подойди еще раз.

Я живу в постоянной тревоге, и мир мой напоминает кукольный домик. Я точно знаю, где что лежит и как работает, сюрпризам здесь места нет.

Потому меня ошеломляют любые исключения из правил. Иной раз счастье является там, где не ждешь, прорастая зелеными побегами плюща сквозь забор из колючей проволоки, распускаясь цветами на покрытом травой могильном холмике.

Совсем как сейчас… Габриэль спит, а я гуляю в индивидуальном дворике при нашем номере на двоих и смотрю в небо над пустыней.

Через несколько часов наступит рассвет. Отель – сплошь прямые углы и современная архитектура – наполнится солнечным светом. На территорию просочатся утренние запахи: насыщенный аромат кофе, нотки парфюма, сладковатое амбре солнцезащитного крема. Миражом засверкает золотисто-голубая гладь бассейна, и сонные гости потянутся на завтрак.

Но сейчас все тихо – эти часы мои. Спасибо бессоннице.

Достаю из кармана толстовки пачку сигарет и щелкаю зажигалкой. Черт, не работает! Поколебавшись, прикуриваю от большой, предназначенной для розжига газового камина.

Делаю затяжку. Ветер треплет мои широкие шорты, задирает их вверх.

Стоп.

Кажется, я здесь не одна.

Меня пронзает страх.

Ночную тишину разрывают два уже знакомых мне голоса. За последние четыре дня я слышала их не раз. Порой их обладатели тихо разговаривают в спа-центре, порой за обеденным столом, обмениваясь короткими фразами.

Молодая женщина и ее пожилой муж.

Я их узнала в первый же день, около бассейна – не зря уже год смотрю программу «Шестьдесят минут»¹. Представление об окружающем мире я получаю в основном из телевизора.

«Смотри-ка, – подтолкнула я тогда локтем Габриэля, – видишь, Уильям Бреннер? – Он промолчал, и я решила объяснить: – Журналист, сотрудничает с крутыми таблоидами. При деньгах, конечно. По-моему, женат третий раз».

Та еще парочка! Сабрине Бреннер нет и тридцати, а она уже колет ботокс. У нее длинные блестящие волосы с платиновым оттенком, вся она нежная и воздушная, окутанная облаком сладковатых запахов. Так обычно пахнет на ярмарке – сахаром и ванилью.

Ее муж Уильям Бреннер – человек грубоватый, излучающий тупую бычью уверенность всем своим существом, от сияющей проплешины на макушке до тщательно начищенных лоферов. И улыбочка у него самодовольная, как у плейбоя, которому женское внимание обеспечено при любом раскладе. Не красив, в чем отдает себе отчет, однако обаятелен и прекрасно понимает, что за счет обаяния способен добиться чего угодно.

Помню, в одной программе рассказывали о культуре желтой прессы эпохи начала двухтысячных, о том, как она разрушала людские судьбы. «Люди любят хорошие истории, – рассуждал Бреннер из своих апартаментов в Верхнем Ист-Сайде, вальяжно развалившись в кресле с богатой обивкой, – и мы работаем для того, чтобы удовлетворять их страсть».

Я тушу сигарету о подошву сандалии, и она с тихим шипением гаснет. В отеле «Ара» само понятие табака под запретом, и пепельниц здесь, естественно, нет. Пройдя в ванную, на всякий случай сую окурок под тонкую струйку воды, заворачиваю в туалетную бумагу и хороню на дне мусорной корзины.

Габриэль все еще спит в позе эмбриона. Так же он сворачивался во сне и в детстве: переплетал руки и ноги перед собой, словно защищался от всего мира.

Я хватаю с тумбочки карточку-ключ и выскальзываю из номера.

Голоса раздаются на краю территории отеля, дальше уже расстилается голая пустыня.

Ага, вот и Бреннеры.

Сабрина в том же наряде, который надевала на ужин, – белое атласное платье, высокие каблуки. В лунном луче она светится, как декоративная рыбка, даже текучие складки платья колышутся, словно плавники.

Сабрина как будто хочет отойти от мужа, однако тот спешит за ней. Тоже до сих пор не переоделся. Наверное, жарковато ему в пустыне в застегнутой на все пуговицы рубашке и вечернем костюме из плотного материала.

Затаившись футах в двадцати², я пригибаюсь, надеясь превратиться в невидимку.

– Прости, – вздыхает Сабрина. Голос у нее такой, словно извиняется она далеко не первый раз, но все без толку.

Интересно, заметил ли кто-нибудь, как она старается держаться от Уильяма на некотором расстоянии, как настороженно поднимает взгляд, когда муж встает из-за стола? Сабрина явно следит за любыми его движениями, гадает, с какой ноги он встал.

– О! – восклицает Уильям. – Значит, теперь ты просишь прощения, да, черт возьми? – Он пытается схватить жену за руку, промахивается и на миг теряет равновесие. – Прекрати мне врать!

Она выставляет вперед ладони и повторяет:

– Прости, Уильям, но я не вру. Давай лучше вернемся…

Он ловит ее за тонкие запястья, и у меня возникает фантомная боль в правом плече: много лет назад по милости одного человека я получила вывих и рука потом долго висела плетью.

– Ты тупая потаскуха! – рычит Уильям.

Я стою затаив дыхание.

Уйди от нее, ублюдок! Оставь ее в покое!

Сабрина резко поворачивается к нему лицом и бросает:

– Я не тупая!

Теперь в ее голосе нет и капли раскаяния. Это новая Сабрина – сильная, волевая и негодующая.

Уильям останавливается.

– Что ты сказала?

– Что слышал!

Она обходит мужа по дуге и, вдруг заметив меня, ощутимо напрягается. Наверняка думала, что на территории никого нет. Ну да, все гости отеля спят в своих люксах, за толстыми каменными стенами и надежными звуконепроницаемыми окнами.

Пространство в «Аре» поделено на уединенные индивидуальные зоны для постояльцев. Корпусов здесь нет – гостей заселяют в отдельные домики, к каждому из которых ведет своя дорожка. Столики в ресторане расположены далеко друг от друга, и разговоров не слышно – так, тихий гул. Отель всеми силами создает иллюзию: вы здесь сами по себе, никто вас не побеспокоит.

На долю секунды Сабрина останавливает на мне взгляд, затем незаметно качает головой: не вмешивайся…

А я что, я понимаю. Когда я была ребенком, матери приходили в ярость, если мы вдруг звали на помощь. Начинали кричать: «Ты что здесь вытворяешь?» Если были не в духе, могли и ударить. Делали все, чтобы мы не рассчитывали на других.

Уильям оборачивается.

Вот черт…

Я ныряю за огромную кадку овальной формы величиной с хорошую ванну. Их здесь натыкано несколько десятков, и в каждой растет дерево. Земля внутри скрыта под слоем декоративного камня. «В пустыне деревья умудряются прорастать сквозь трещины в скалах, – объясняла нам менеджер отеля Каталина, проводя в первый день ознакомительный тур по территории. – Наш архитектор черпал вдохновение в их силе».

Сам камень в кадушках необычный. Впрочем, в «Аре» вообще все сделано с большой претензией. «Это белый мрамор из Италии, – рассказала Каталина. – Такого больше в наших местах нигде не найдешь».

Я пригибаюсь как можно ниже за кадушкой с дорогущим мрамором. Сердце колотится так, что стук отдается в ушах.

– Что там? Куда ты смотришь? – резко спрашивает Уильям.

– Да никуда, – пожимает плечами Сабрина.

Согнувшись в три погибели, я переползаю за угол.

Струсила. Нет, врешь, ничего я не боюсь!

Просто Сабрина не хочет, чтобы я вмешивалась.

– Оставь меня наконец в покое, – говорит она мужу.

– И чем ты тогда займешься, интересно?

Я медленно отступаю в сторону своего номера, поэтому полностью ответа Сабрины не слышу – лишь отрывок фразы:

– …прекрасно без тебя проживу!

Говорит она четко и уверенно – тоном женщины, у которой есть что предъявить миру, которой надоело подавлять свои желания.

Надо будет завтра с ней пообщаться.

Нет, я не буду ничего выведывать о ее муже – не такая я дура. Просто сделаю то, чего избегала все эти четыре дня: представлюсь, спрошу, как ей в отеле. Поговорю о погоде, в конце концов.

Дам Сабрине знать, что здесь есть неравнодушный человек. Если ей нужна подруга – она может на меня рассчитывать.

Завтра, через несколько часов…

При свете дня все кажется куда проще, и утром мы гораздо храбрее, чем ночью.

Глава 2
Эскаланте, Юта

Ночь четвертая

Десять лет назад один застройщик, обратив внимание на равнинный участок пустыни Эскаланте, решил: здесь будет отель! Так появился «Ара». Отель находится далеко от шоссе, и добраться к нему можно лишь по безымянной грунтовой дороге. Тут есть тренажерный зал, спа-центр и бутик. И, разумеется, бассейн. Через зону отдыха под открытым небом можно пройти в холл административного корпуса, а оттуда – в ресторан. Изящные очертания «Ары» плавно перетекают в пустынный пейзаж. Ни стен, ни заборов вокруг отеля нет.

Бросаю в лицо ладонь холодной воды. Луна заглядывает прямо к нам в ванную, освещая сквозь сводчатое окно сантехнику цвета слоновой кости. Возвращаюсь в комнату, где меня встречает тишина.

Гробовая тишина…

В номере стоят две большие кровати. Моя, с откинутой в сторону плотной итальянской простыней, справа. Кровать Габриэля хранит отпечаток его тела, подушка, где лежала голова, примята, но самого Габриэля нет. Тонкий плед из натуральной шерсти, который он утащил с дивана, валяется на полу.

– Габриэль?

Я включаю верхний свет.

Комната пуста…

Беру с тумбочки телефон, открываю последний диалог с Габриэлем – вчера днем он писал мне из бара при бассейне, спрашивал, не хочу ли я смузи, – и нажимаю кнопку вызова.

Звонок раздается в номере – телефон Габриэля лежит у кровати.

Вот черт…

Где же он? В такую рань здесь можно только спать, больше делать нечего. До ближайшего городка ехать полчаса. Если даже у Габриэля и была причина туда смотаться, машины у нас все равно нет. В аэропорту нас подобрал водитель отеля на сверкающем минивэне, капсуле с кондиционированным воздухом, вокруг которой со всех сторон сомкнулись пустынные пейзажи – мы словно очутились на другой планете.

– Габриэль!

Выхожу в наш дворик. Пусто. Видимо, Габриэль ушел, когда я следила за Бреннерами.

Спокойно, Фрида… Ты уже не та, что была пятнадцать лет назад, не девочка, чья жизнь представляла собой чистый лист, когда во всем приходилось разбираться с нуля. Брошенная в мир, позволяющий чувствовать себя в безопасности лишь рядом с мужчиной…

За спиной скрипит ручка двери. Раздается легкий щелчок – кто-то с той стороны коснулся замка карточкой-ключом.

Увидев меня, Габриэль вздрагивает, потом улыбается.

– А, вот и ты. Где была? – Не дожидаясь ответа, он запирает дверь и щурится. – Ничего, если я выключу свет?

Я не возражаю.

В номере становится темно, однако я различаю силуэт Габриэля. Вижу его обнаженные руки, белый принт на майке – Тиберий, Домициан, Нерон, Калигула. Если что, это четыре римских императора, каждый из которых был по-своему безумен. Я узнала о них три года назад, когда выбирала Габриэлю подарок на Рождество – майку с подходящими именами. Та еще четверка: первый – тиран, второй – параноик, третий сжигал людей заживо, четвертый требовал, чтобы ему поклонялись, как богу.

– Тебя искала, – с нажимом говорю я.

Габриэль исчезает в ванной. Судя по звукам, тщательно моет руки с мылом.

– Что ты хочешь услышать? – отвечает он из-за двери. – Я проснулся – тебя нет.

Выйдя в комнату, вытирает руки о спортивные штаны. В окно ванной падает отблеск лунного света, но дверь закрывается, и мы снова оказываемся в темноте.

– Так где ты бродила? – спрашивает он.

– Ну… по территории. Выходила покурить.

Не вижу его лица, однако чувствую: Габриэль укоризненно качает головой.

– Если нас отсюда выкинут, счет оплачиваешь ты.

Он шутит, и я делаю попытку рассмеяться. Увы, мой смех больше похож на сухой кашель.

Шуршат простыни и одеяло – Габриэль устраивается в постели. Я не вижу, но знаю: он поджимает ноги. Проклятие высокого человека: в кровать втискиваешься, проходя в дверь – пригибаешься.

– Поспишь еще? – бормочет он.

– Я кое-что видела.

– Что именно?

У меня перехватывает дыхание. Не хочется говорить с ним о Сабрине и Уильяме, о том, как мужья обращаются с женами. Опасная тема: из-за нее Габриэль девять лет назад исчез из моей жизни. Потом мы долго пытались снова сблизиться. В «Аре» мы живем всего четыре дня, однако за это короткое время Габриэль не раз от меня ускользал – то вдруг уходил днем в номер, когда все лежали у бассейна, то во время разговора за ужином отвлекался и долго смотрел в пустоту.

А вчера пропустил утренний поход в пустыню, сославшись на мигрень. Вряд ли он кривил душой – мигрени у него начались, когда нам было по пятнадцать. С другой стороны, я хорошо запомнила слова Габриэля, сказанные много лет назад: «Теперь приступы происходят только в случаях, когда тело считает их необходимыми».

То есть мигрень больше не возникала произвольно. Она просыпалась, когда Габриэль сильно уставал от физической работы или впадал в депрессию. Организм заставлял его сделать передышку или пытался избавить от неприятных ситуаций.

Видимо, так и получилось со вчерашней прогулкой.

Мы приехали в «Ару», намереваясь серьезно поговорить о съемках одного документального фильма, но так ничего еще толком и не обсудили. Пару раз я пыталась поднять эту тему, однако Габриэль ловко выкручивался. То ему надо срочно позвонить, то сбегать к администратору с важным вопросом.

Между нами существует барьер: там недоговорил, здесь не обнял вовремя…

Который день пытаюсь его сломать.

– Наших соседей, Бреннеров, – нехотя объясняю я. – Ну, старика с молодой женой.

– И что Бреннеры? – терпеливо и дружелюбно выуживает из меня информацию Габриэль.

– Они ссорились, и Уильям даже пускал в ход руки.

– Что ж, бывает.

Я качаю головой, хотя Габриэль меня не видит.

– Тут совсем другое. Между ними все очень плохо. Мне это напомнило…

У меня перехватывает горло. Я не обо всем могу сказать, даже брату, даже в темноте.

– Иди сюда, – зовет Габриэль.

Перед глазами сразу появляется образ из детства: двухэтажная кровать, Габриэль внизу, я наверху. Тогда мне смелости было не занимать.

Я на ощупь пробираюсь к нему. Сажусь, и деревянная спинка кровати врезается между лопаток.

– Все хорошо, – успокаивает меня он.

– Беспокоюсь за Сабрину Бреннер, – продолжаю я. – С ее мужем явно что-то не так.

– Значит, он ничем не отличается от всех остальных мужей.

Я набираю в грудь воздуха, готовясь запротестовать. Нет, серьезно, Габриэль… Я не шучу!

Не успеваю ничего сказать – он ворочается под одеялом и заявляет:

– Зато у нас все в порядке. Все будет хорошо.

Последнее слово тонет в зевке, и Габриэль немедленно погружается в сон.

Я сижу рядом. При других обстоятельствах тут же уснула бы, прислушиваясь к мерному дыханию Габриэля, – словно под колыбельную.

Увы, сегодня не могу.

Я напряженно всматриваюсь в темноту. Прислушиваюсь, будто стою на страже.

Что ж, не первый раз.

Глава 3
Единственный город, что мы знали, Гудзон-Вэлли

Двадцать пять лет назад

Начало моей жизни прочно ассоциируется с Эмилем.

Он знал все на свете, в голове у него умещались самые разнообразные идеи, истории и музыкальные произведения. Он построил для нас целый мир, кирпичиками для возведения которого служили его мысли.

Во вселенной Эмиля дни рождения признавались значимой датой, однако никогда не отмечались. Ни тебе тортов, ни поздравлений. Мы делали в уме зарубку, что прошел год, и двигались дальше.

В тот день, когда мне исполнилось восемь, меня разыскала Эдвина, высокая двенадцатилетняя девочка, с недавних пор руководящая нашими занятиями в деревообрабатывающих мастерских.

Я гуляла на улице, рисовала в пыли восьмерку. Приближалось время обеда. Еще немного, и можно бежать в столовую, однако у Эдвины были на меня другие планы.

– Пойдем со мной, – велела она.

Я поплелась следом. Эдвина провела меня через старый школьный двор, мимо общих душевых, столовой, спального корпуса и перестроенной часовни.

У меня екнуло сердце.

– Куда мы?..

– Ш-ш-ш.

– Но…

– Никаких вопросов! – резко обернувшись, перебила Эдвина.

Господи… Неужели мы идем к штаб-квартире Эмиля?

Его корпус находился в запретной зоне, единственной части нашей коммуны, сохранившейся в первозданном виде. Внутрь я не заходила ни разу. Мы знали, что кабинет располагался внизу, а жилье Эмиля – этажом выше. Жил один и работал в основном в одиночку.

Эдвина, шурша юбкой, прошагала по небольшому вестибюлю и подтолкнула меня к закрытой деревянной двери.

– Жди здесь.

Она постучалась и тут же вошла – я даже не успела спросить, что мы здесь забыли.

Вздохнув, взяла себя в руки. За неправильное поведение приходилось расплачиваться. У нас выработался рефлекс остерегаться подзатыльников и пинков. Непослушных наказывали лишением пищи и воды, а порой запирали в темном Тайном месте – ходили в коммуне такие слухи.

Из кабинета раздался голос Эмиля:

– Войдите.

Говорил он спокойно – видимо, меня ждали. Я открыла дверь.

На взгляд ребенка, помещение выглядело огромным. Письменный стол, глобус на подставке, стеллаж, где хранились труды Эмиля. Ужасно высокий – пожалуй, в три моих роста.

В центре кабинета сидел сам Эмиль, поблескивая серо-голубыми глазами из-под очков для чтения.

– Садись, – указал он на один из двух стульев перед столом.

Я повиновалась.

– Знаешь, зачем ты здесь?

Я помотала головой.

– Хочу задать тебе вопрос, а ты ответишь на него чистую правду. То, что действительно думаешь. Ясно?

Правда была для Эмиля важнейшим понятием, о котором он говорил часто. Любил заглянуть прямо в душу, не давал соврать самому себе о том, кто ты есть на самом деле.

– Это тест, через который проходит каждый в нашей коммуне, – продолжил он. – Твой ответ во многом покажет, чем ты дышишь.

Эмиль поднялся из-за стола. Мне он казался древним ископаемым, и только годы спустя я с огромным удивлением узнала из газет о его возрасте. Получалось, что в тот день ему было около сорока. И около пятидесяти, когда мир рухнул.

Тест оказался до обидного простым. Потом я выяснила, что вопрос позаимствован из самой что ни на есть прозаической ситуации: его задают стюардессы в самолете.

Но тогда я об этом понятия не имела. Мы самолетами не летали. Эмиль летал, хоть и нечасто. Он был важной фигурой, встречался с разными шишками, с людьми, которые держат руку на пульсе мира.

Во всяком случае, так нам говорили. Когда все вскрылось, стало известно: Эмиль просто-напросто навещал своих родственников. Не во Франции, откуда был родом, – по ряду причин он не мог выезжать за границу, – а во Флориде. Там жили его дядя и двоюродные братья. Невероятно, но однажды у него все-таки состоялась встреча с премьер-министром Канады в северной части штата Нью-Йорк. Эмиль даже держал на письменном столе фотографию в рамочке, на которой они пожимают друг другу руки. Потом она попала во все газеты.

– Курица или рыба?

Для ребенка из мира Эмиля вопрос не имел смысла. Мы не ели мясо животных – Эмиль считал его отравой. Другое дело овощи, бобовые и злаки: вегетарианскую еду матери готовили в больших количествах. Тушенка из овощей – милое дело. Берешь большую кастрюлю и шлепаешь каждому по половнику. По утрам нас кормили кашей из необработанного овса, которая царапала нёбо, словно песок.

Естественно, Эмилю требовалось показать, о чем вообще идет речь. Включив маленький телевизор на стене за столом, он вставил кассету в видеомагнитофон и объявил:

– Курица!

На экране замелькали сочные куски белого мяса, сдобренные коричневой подливкой, затем появилось блюдо с поджаренной курочкой и семья, взявшаяся за руки над столом. Следующий кадр: небольшие кусочки курятины, обвалянные в панировочных сухарях и выдержанные в горячем подсолнечном масле до нужного состояния. Корочка аппетитно хрустела – Эмиль предусмотрительно прибавил звук.

Послышались обрывки диалогов и фрагменты разнородной музыки – видимо, ролик был довольно грубо смонтирован из телевизионной рекламы, отрывков разных фильмов и сериалов. Это я сейчас такая умная, а тогда-то у меня только слюнки потекли с голодухи и сжало спазмом желудок.

– Или рыба?

По экрану снова побежали картинки кулинарных изысков: рыба, запеченная под золотистой корочкой, приготовленная на раскаленных камнях, рыба, поданная с истекающими соком помидорами… Нежно-розовые ломтики и занесенная над ними вилка, кусочки белой рыбы в тонком кляре с картофелем фри в бумажном кульке…

Целый мир аппетитных сокровищ!

Курица или рыба?

Важнее вопроса в моей короткой жизни еще не было, и я никак не могла найти ответ.

Плохих людей Эмиль отсеивал, вычеркивал их, и они исчезали навсегда. Мы не знали, что с ними происходило, – в этом месте нашего восприятия вселенной находилась черная дыра, наполненная невообразимыми ужасами.

Эмиль нетерпеливо топнул ногой.

Нужно что-то сказать. Хоть что-нибудь!

– Курица…

Бросив на меня сердитый взгляд, Эмиль тяжело вздохнул, извлек кассету и вставил другую.

– Вот последствия твоего выбора!

Новый ролик тоже противоречил моим привычным представлениям о мире. Было дико видеть цыплят на ленте конвейера. Разве природа может такое допустить? В кадре мелькали руки в резиновых перчатках, хватающие маленьких птичек, словно помидоры, из которых нужно сделать томатную пасту. Невыносимое зрелище: живые существа, скормленные железной машине, зажатые в ее челюстях, нежные маленькие создания, чья жизнь заканчивается кровавыми брызгами…

Наша коммуна разводила кур, однако курятину мы не ели – только яйца, к которым относились бережно. Аккуратно собирали, стараясь не раздавить скорлупу, и благодарили бога за щедрые дары.

У меня заколотилось сердце. Убитые цыплята были для Эмиля символом злодеяния. Те, кто имел к нему отношение, не вписывались в его мир.

Эмиль выключил телевизор, и мы долго молчали.

– Что же мне с тобой делать? – наконец промолвил он.

И снова я ничего не могла сказать – ответы на подобные вопросы знал лишь сам Эмиль.

– Простите…

Он уселся за стол и скрестил руки на груди.

– Значит, просишь прощения? Чем докажешь, что действительно раскаиваешься?

Я молчала, поглядывая на Эмиля с робкой надеждой. В конце концов, мое сердце для него – открытая книга, стоит лишь заглянуть.

– Всегда помни о последствиях своих поступков. В тебе есть сила, но ты не понимаешь, как ею распорядиться.

Я послушно кивнула, и Эмиль наклонился ко мне через стол.

– Именно поэтому ты должна внимательно меня слушать. Должна учиться, потому что ничего не знаешь. Тебя следует направлять. Если будешь прислушиваться – ты не безнадежна.

Я снова закивала и, сплетя пальцы, подняла руки, как в молитве, хотя Эмиль был против обожествления. Не желал, чтобы его называли гуру или учителем.

– Теперь можешь идти, – отпустил он меня легким движением руки.

Я вышла из кабинета, и за моей спиной бесшумно закрылась дверь.

Гораздо позже я узнала: у Эмиля имелась и вторая кассета. На этой записи были смонтированы кадры, изображающие рыбалку. На ней бились в сетях сотни крупных глубоководных существ с выпученными глазами и выползающими изо рта внутренностями – их организм не выдерживал страшного перепада давления при подъеме на поверхность. Огромные рыбины с пронзившими их плоть крючками, величественные морские хищники, обратившиеся в прах из-за людской глупости…

У недвусмысленной задачки – курица или рыба? – имелся единственный правильный ответ: ни то, ни другое.

Ну почему меня никто не предупредил…

Все обитатели коммуны проходили через тест Эмиля, однако никто о нем не рассказывал. Никто не шепнул, не намекнул.

Впрочем, понятно: тест провалили все без исключения – поэтому все до одного будто набрали в рот воды.

Причем Эмиль никого не просил держать язык за зубами; не было необходимости полагаться на нашу верность – мы и так молчали. От стыда.

Вот и я не испытывала никакого желания рассказывать о полученном уроке.

Много позднее, когда всплыла вся подноготная, люди задавали один и тот же вопрос: каким образом Эмилю так долго удавалось создавать впечатление полной легальности происходящего?

Они не понимали одного: мы были детьми, начавшими в восемь лет жизнь по законам Эмиля. Урок, преподанный с помощью теста, заковал воспитанников коммуны в невидимую броню, под которой бушевали ураганы и опустошающие смерчи. Без Эмиля, который нас учил и защищал от самих себя, разрушительные стихии могли вырваться наружу. Темная сила, таящаяся в глубине сердец, привела бы к концу мира.

Глава 4
Эскаланте, Юта

День пятый

Когда Габриэль переехал в Сиэтл – после исчезновения Энни, обнаружения ее тела и допросов в полиции, – мы регулярно поддерживали связь. Каждый день переписывались по электронной почте, а три раза в год я наведывалась к нему в гости. Иногда мы вместе путешествовали. Встречались в Йосемити, в Портленде, даже в Ванкувере. Однако время делало свое дело – письма стали короче и уже не изобиловали подробностями. Вскоре переписка сократилась до одного сообщения в месяц, а поездки друг к другу больше не значились в наших ежедневниках. Мы начали видеться дважды в год, потом только на Рождество, а вскоре – как же до такого дошло? – прекратили вовсе.

Потом появилась идея с этим документальным фильмом. Продюсеры намеревались чем-то отметиться в десятую годовщину смерти Энни, и месяц назад я переслала Габриэлю их письмо.

Отправитель: fridanilsen126@gmail.com
Получатель: millerg61290@gmail.com
Получил?

Отправитель: millerg61290@gmail.com
Получатель: fridanilsen126@gmail.com
Да.

Я ожидала саркастического комментария или, во всяком случае, подтверждения, что письмо отправлено в мусорную корзину, и вдруг в почтовом ящике появилось новое сообщение:

Отправитель: millerg61290@gmail.com
Получатель: fridanilsen126@gmail.com
Наверное, я соглашусь.

Отправитель: fridanilsen126@gmail.com
Получатель: millerg61290@gmail.com
Ты серьезно??

Мы всегда были против такого рода огласки, однако, по всей видимости, Габриэль решил передумать.

Отправитель: millerg61290@gmail.com
Получатель: fridanilsen126@gmail.com
Прошло почти девять лет. Все уже выступили, кроме меня.

Отправитель: millerg61290@gmail.com
Получатель: fridanilsen126@gmail.com
Думаю, теперь и я созрел.

Отправитель: millerg61290@gmail.com
Получатель: fridanilsen126@gmail.com
Мне необходимо кое о чем рассказать.

Отправитель: fridanilsen126@gmail.com
Получатель: millerg61290@gmail.com
Если ты не возражаешь, я тоже не против.

У нас с ним всегда были такие отношения: если ты прыгнешь, я прыгну за тобой³. Правда, к моменту этой переписки мы не виделись с Габриэлем уже пять лет.

Отправитель: fridanilsen126@gmail.com
Получатель: millerg61290@gmail.com
Хочу тебя повидать до съемок. Неплохо бы сперва все обсудить без камер.

Хочу тебя повидать… Признание далось нелегко. Уехала ведь не я, уехал Габриэль, и он же со временем прекратил писать. Тем не менее я должна была попытаться.

Меня ошеломила его готовность участвовать в документальном фильме. Он улетел за две тысячи миль от дома – туда, где до нашей истории никому нет дела, но даже там оставался под прицелом. А теперь, значит, собирается вылезти из норы?

И дело не только в этом.

Ему необходимо кое о чем рассказать.

Интересно, о чем?

Нам следовало переговорить лично, не по телефону, не по почте и без посторонних глаз. Нельзя было оставлять никаких следов.

Он прилетел из своего Сиэтла, а я из Нью-Йорка. Встретились мы в аэропорту, причем как-то слишком легко: его не было целых пять лет, и вот он уже крепко меня обнимает. Высокий, с разными глазами – один карий, второй голубой.

Разумеется, Габриэль изменился. Пять лет есть пять лет. Белокурые волосы приобрели пшеничный оттенок, появились тонкие складки на лбу, а на внутренней стороне левого запястья – татуировка с годом рождения – и его, и моим, – набитая маленькими римскими цифрами.

Да, время идет, время меняет людей. Вчера ты знал человека, а сегодня он почти полный незнакомец.

Первые лучи солнца пробиваются сквозь плотные занавески, и горы за окном начинают светиться янтарем. Обитающие в пустыне животные разбегаются по своим убежищам. В день приезда Каталина нас предупреждала: «Ночью здесь можно встретить койота». Да, это пустыня – ночью она одна, а днем – совсем другая.

На миг заставляю себя поверить: сегодня все сложится, как я планировала.

Сегодня я поговорю с Сабриной Бреннер.

Совершу добрый поступок. Пустяк, однако эффект от него будет невероятный.

Я встрепенулась от внезапного ощущения, хотя ничего еще не услышала.

Словно земля вздрогнула под ногами. Через несколько секунд птицы в страхе вспорхнут с ветвей, а гости отеля, схватившись за сердце, подскочат в кроватях и обратятся в слух.

Колебание воздуха перерастет в звук.

В заполошный пронзительный крик, который словно молотом разобьет повисший над пустыней купол тишины.

Глава 5
Эскаланте, Юта

День пятый

Габриэль с испуганным вздохом садится в кровати и хрипло шепчет:

– Что это было?

Не успеваю ответить – он рывком встает. Я тоже с трудом поднимаюсь. Ноги затекли – долго сидела рядом с Габриэлем.

Он включает лампу и зачем-то снимает ее с прикроватной тумбочки, сжав металлическое основание. Собирается защищаться? Но от кого?

– Поставь на место, – говорю я.

С улицы доносятся торопливые шаги; кто-то подходит к нашему номеру, затем шаги удаляются. Я кладу ладонь на ручку двери.

– Подожди! – Габриэль хватает меня за плечо. – Мы ведь понятия не имеем, что там происходит, – бормочет он.

Он, может, и не имеет, а у меня в голове уже складывается вполне определенная картина.

– Да ладно тебе.

Габриэль не успевает и рта открыть, а я уже щелкаю замком.

Черт, черт, черт…

Я знаю, куда идти.

На краю территории отеля застыли три служащих – две стоят, одна сидит на корточках.

Мы останавливаемся на границе между двумя мирами, там, где кончается «Ара» и начинается пустыня, в нескольких футах от места вчерашней ссоры Бреннеров.

Служащие дружно смотрят вниз.

Габриэль делает шаг вперед, и я иду за ним. Не хочу ничего видеть, но посмотреть придется. Не для того я пришла, чтобы пропустить эту часть действа.

На земле в неловкой позе лежит тело Сабрины Бреннер. Ее тело – зигзаг молнии, расколотая черепная коробка – ящик Пандоры. Драгоценный песчаник «Ары» щедро залит кровью.

Ноги вдруг подгибаются, и Габриэль подхватывает меня под руку, не давая упасть.

Из номеров выбегают гости отеля в пижамах, халатах, мешковатых свитерах и собираются полукругом. Сонные лица, прищуренные от яркого солнца глаза, изумленно раскрытые рты. Многие, бросив взгляд на труп, инстинктивно отворачиваются.

Каталина, которая одной из первых очутилась на месте происшествия, наклоняется к сидящей на корточках девушке. Видимо, именно она обнаружила тело, ее крик и выдернул нас из теплых постелей. Каталина поддерживает девушку, обняв за плечи.

– Отойдите в сторону! – кричат пробирающиеся сквозь толпу медсестра и фельдшер отеля, стуча каблуками по плитке.

Гости расступаются. Медсестра встает на колени у тела Сабрины, фельдшер подносит к губам рацию:

– Один-три-четыре вызывает управление. Нам требуется медицинская бригада и полиция.

– Пропустите!

Я хорошо знаю этот голос.

К медикам прорывается Уильям Бреннер. На нем полурасстегнутый банный халат, из которого вываливается бледный живот. Мы привыкли видеть мистера Бреннера одетым с иголочки: на ужин он приходил исключительно в костюме и даже у бассейна не снимал рубашку-поло. Теперь же его тело выставлено на всеобщее обозрение – белая волосатая грудь, стариковские пятна на блестящей от пота коже, выцветшие синие трусы-боксеры.

Уильям смотрит на Сабрину и сгибается пополам.

– Моя жена… – с предвещающим рыдание всхлипом выдыхает он. – Моя бедная милая жена… Господи, любовь моя…

В голосе Уильяма пробиваются слезы. Он сжимает ладонями виски, хватает ртом воздух, и его плечи судорожно вздрагивают.

– Милая, милая, бедняжка…

Упав на колени, Уильям протягивает руки к трупу Сабрины.

– Сэр, прошу вас немного отойти, – просит склонившаяся над телом медсестра.

Она совсем молода, однако ведет себя уверенно, со знанием дела прощупывая пульс на шее несчастной.

– Не указывайте мне! – огрызается Уильям и берет мертвую жену за руку.

Медсестра бросает взгляд на напарника, и тот, сделав шаг к Уильяму, кладет руку ему на плечо.

– Будьте добры, сэр, – твердо говорит он. – Дайте нам возможность работать. Будет лучше, если вы…

– Не указывай мне, что делать, я сказал! – орет Уильям и отталкивает молодого человека.

Тот, пошатнувшись, падает, и на несколько секунд воцаряется гробовая тишина. Никто даже не шевелится, кроме содрогающегося в рыданиях Уильяма. Потом люди слева от меня расступаются, пропуская Габриэля.

Он выходит вперед, не отрывая взгляда от тела Сабрины. Его плечи опущены, руки висят словно плети.

– Эй… – шепчу я.

Габриэль молча, словно сомнамбула, опускается на колени.

Уильям поднимает голову, и его лицо искажает гневная гримаса.

– Какого черта тебе нужно?

Габриэль будто не слышит.

– В чем дело? – поднимаясь, цедит Уильям. – Почему ты на нее так смотришь?

Он делает шаг к моему брату, и я поспешно помогаю ему подняться.

– Вставай, Габриэль!

Похоже, в этот миг в его голове что-то переключается. Он моргает, недоуменно смотрит на Уильяма, точно видит его первый раз, отходит назад и бормочет:

– Простите… Я не хотел…

Уильям, не обращая внимания на слова Габриэля, подходит вплотную и берет его за грудки.

– Это моя жена!

Габриэль закрывает глаза и, беспомощный перед взбешенным Уильямом, поднимает руку. У меня перед глазами всплывает картинка из детства: вляпавшийся в неприятности брат сжимается в комок, готовясь получить затрещину, а мать хватает его за запястье.

– Это моя мертвая жена! – продолжает Уильям. Его лицо багровеет, он почти визжит, с каждым словом яростно встряхивая Габриэля. – Значит, тебе нравится на нее смотреть? Получаешь от этого кайф, извращенец?

Потом будут говорить: он был в шоке. Не понимал, что несет.

Я втискиваюсь между ними.

– Оставьте его в покое!

Вцепляюсь в руки Уильяма, пытаясь оторвать их от футболки Габриэля, но получаю толчок в грудь. Старик силен, и у меня ощутимо ноет между ключицами, однако я хватаю его за готовый окончательно расстегнуться халат.

– Перестаньте… – раздается рядом робкий голос.

Уильям оглядывается в поисках наглеца, затем впивается взглядом в мое лицо.

– А ты куда лезешь, сука?

Я медленно открываю рот, собираясь ответить на оскорбительный выпад, и тут Габриэль оживает:

– Простите, это недоразумение.

Он одним движением вырывается из хватки Уильяма и отступает на несколько шагов, выставив руки ладонями вперед.

– Мне очень жаль. Я не хотел задеть ваши чувства, простите.

Габриэль расправляет помятую футболку, и Уильям, похоже серьезно настроившийся на драку, разглядывает его в некотором замешательстве.

– Что ты извиняешься? – протестую я. – Он набросился на тебя, как будто…

– Все нормально, – перебивает меня Габриэль. – Я был не прав. Мне очень неловко, простите. – Бросив взгляд на собравшихся вокруг тела, он вздыхает: – Приношу всем извинения. Я вовсе не собирался устраивать сцен.

Я лишь качаю головой, а Габриэль обнимает меня за плечи и выводит из толпы.

– Все хорошо, – приговаривает он.

Хорошо? Я-то вижу: он не в себе. Чувствую, как дрожит его рука, как колотится сердце.

Габриэль продолжает идти вперед, однако уже не столько поддерживает меня, сколько сам опирается на мое плечо.

Я обнимаю его, и между нами словно проскакивает искра тревожных воспоминаний о черной дыре, едва не поглотившей Габриэля почти десять лет назад. Такие дыры возникают в сердце мужей, чьих жен находят мертвыми.

Глава 6
Эскаланте, Юта

День пятый

С большинством людей за всю жизнь случается не более одной криминальной истории. У Габриэля их было две.

Во-первых, Эмиль, во-вторых – Энни.

С Энни они познакомились, когда Габриэлю исполнился двадцать один. Роман развивался стремительно, словно в голливудском фильме: свидания, коктейли, совместные ужины. Через шесть месяцев – обручальное кольцо и дом в Нью-Джерси.

Они торопились со своей любовью, будто сознавая, что времени им отпущено немного.

Через два года после свадьбы Габриэль, вернувшись с работы, не застал Энни дома. Выждав некоторое время, попытался с ней связаться, однако она не отвечала. Набрал службу спасения и сообщил об исчезновении жены, потом позвонил мне. К тому времени, как я приехала, в доме уже была полиция. Габриэлю велели ждать снаружи, пока идет обыск, а потом увезли в участок на допрос.

Через две недели труп Энни обнаружили в реке в двух милях от водопада, мимо которого проходил один из ее любимых маршрутов для пробежек.

В течение месяца Габриэля еще дважды вызывали к следователю и наконец сняли с него подозрения. Собственно, его и не задерживали – обвинений предъявлено не было.

Публику не устраивала неизвестность. Громкие заголовки появлялись в газетах на протяжении многих месяцев – никто не понимал, почему полиция хранит молчание о ходе расследования. Естественно, Габриэля не оставляли в покое ни на минуту. Наверное, не осталось ни одного телеканала или газеты, которые не осветили бы трагическую историю. «Анонимные источники» с наслаждением смаковали сплетни о ссоре в доме Габриэля и Энни, которую кто-то когда-то подслушал. Якобы Энни плакала и жаловалась на материальное положение.

Я делала что могла. Когда другие шушукались, я опровергала слухи. Тем, кто исподтишка бросал на Габриэля гневные взгляды, смотрела прямо в глаза.

Увы, моих усилий оказалось недостаточно. Однажды утром Габриэль вышел из дома к машине и обнаружил ее с разбитыми зеркалами. Заезжая в тот же день в гараж, увидел на воротах выведенное красной краской из аэрозольного баллончика слово:

УБИЙЦА

Кто смог бы жить в подобной обстановке? Габриэль не смог. Переехал на Западное побережье и начал жизнь с чистого листа в Сиэтле.

Я понимала его желание убраться подальше. Но почему вдруг Сиэтл? Мы ни разу там не были.

– Вот именно, – вздохнул он, когда я задала вопрос.

– Как насчет Флориды? – поинтересовалась я. – Техас, Иллинойс?

Почему не выбрать другое место за пределами Трех штатов⁴, но на нормальном для меня расстоянии?

Увы, мне не удалось его переубедить. Габриэль был решительно настроен уехать как можно дальше от Нью-Джерси.

Чего ради, спрашивается?

История с Энни пристала к нему, как вторая кожа. Прошло почти девять лет, однако активные пользователи соцсетей до сих пор пируют на останках, выдвигая блестящие гипотезы и оперируя разными документами.

Я пыталась быть рядом с Габриэлем и все же его потеряла. Во всех смыслах.

Но теперь решила: сколько можно?

Габриэль открывает бутылку минеральной воды из мини-бара и, сделав пару глотков, передает ее мне.

Я могла бы взять вторую – мини-бар входит в стоимость номера и каждый день пополняется, словно по волшебству, однако от старых привычек избавиться нелегко. Столько лет мы жили впроголодь, поэтому до сих пор до блеска вычищаем тарелки, суем в карман недоеденные батончики мюсли и не оставляем ни крошки в пакетиках из-под чипсов. Дома, в тех редких случаях, когда Чарли отказывается от завтрака, я высыпаю его обратно в пакет с кормом.

Отпив из бутылки, убираю ее в мини-бар.

Габриэль сидит на краешке кровати, и я инстинктивно принимаю ту же позу. Бросаю на него взгляд и, закрыв лицо ладонями, шепчу:

– Я должна поговорить с копами.

– Что? – распахивает глаза Габриэль.

– О том, что я видела сегодня ночью. О Сабрине и Уильяме. Копам следует знать…

– А-а, да.

Мне в голову вдруг приходит неожиданная мысль, и я отнимаю руки от лица.

– Габриэль, ты тоже их видел?

Он молча хмурится.

– Ну, ночью. Когда я вернулась в номер, тебя не было. Ты ведь выходил на улицу? Слышал их разговор?

Габриэль мрачнеет, и я знаю, что он ответит.

– Ну да, слышал. Кое-что. Совсем немного. Похоже, они ругались. – Сейчас скажет: но… – Но я шел в другую сторону, к зоне отдыха. – Он опускает глаза и слегка краснеет. – Не хотел встревать. Не хотел и не мог. Я всегда стараюсь избегать конфликтов. – Габриэль снова разглаживает помятую Уильямом Бреннером футболку. – Ну, если есть такая возможность.

Я представляю, как это было: сонный Габриэль в спортивных штанах выходит в темноту, услышав на улице голоса. Понимает, что может попасть в эпицентр ссоры между супругами, и его решимость вмешаться мигом улетучивается. Таким я знаю его с детства: оставшись один, он всегда немного теряется. Габриэль смел и способен на многое, но ему требуется поддержка.

Он поднимает на меня взгляд, покусывая губы.

– Жаль, что я не придал происходящему особого значения. Неверное, я мог бы… даже не знаю. – Сглотнув ком в горле, Габриэль продолжает: – Сабрина… мы…

Сверкнув глазами, он отворачивается к окну.

Хм. Что он хотел сказать?

Сабрина, мы?..

Мы… могли что-то сделать?

Мы… могли ее спасти?

Или все-таки мы с Сабриной?

Они общались лишь раз – это был наш четвертый день в «Аре». Мы шли из бассейна в номер, и Габриэль на ходу случайно толкнул Сабрину – или она на него наткнулась. Они остановились, принесли друг другу извинения. Вполне доброжелательно, без всякого вызова. Отчетливо помню, как Сабрина поднесла руку к голове, поправила заколку в виде бабочки и улыбнулась Габриэлю. Нет-нет, это я виновата…

Габриэль потирает переносицу и спрашивает:

– Как думаешь, что произошло?

Я пожимаю плечами.

– Они поссорились, Уильям ее оттолкнул. Или чем-то ударил.

Некоторое время мы молчим.

Даже меня проняло, когда я первый раз увидела чету Бреннеров. Сразу я Уильяма не узнала, поняла чуть позже, кто это такие. А в момент их приезда впечатление было именно таким, какое они и пытались создать: будто смотришь первые кадры красивого фильма. Рев машины, на которой Уильям лихо подлетел к отелю, кипучая энергия, подчинившая себе гостей «Ары», уставившихся на элегантное красное купе спортивной модели, сияние лакового покрытия.

Уильям в белом льняном костюме вышел из броского яркого автомобиля, напоминающего корпус электрогитары, и небрежно бросил ключи служащему отеля. Сабрина выбралась с пассажирского места, сверкнув темными линзами очков в изумрудно-зеленой оправе, непроницаемыми, словно ослепший экран телевизора.

Уже через несколько часов наблюдения за парой я сделала вывод: вряд ли их ждет безоблачное будущее. Но… жестокое убийство?

Нет, разумеется, нельзя сбрасывать со счетов и другую возможность – несчастный случай. Чисто технически вполне возможно.

Вот только я видела, как лежала Сабрина: лицом вниз, с проломленным затылком.

Габриэль массирует виски. Наверное, тоже обдумывает разные версии произошедшего, отбрасывая их одну за другой.

Если предположить, что Сабрина упала, то, скорее всего, пробила бы лоб или висок. В любом случае разбитая часть головы была бы обращена к земле, когда несчастную обнаружили служащие отеля.

Впрочем, как знать? Допустим, Сабрина падает, пробивает голову о камень, но перед смертью совершает еще несколько движений. Могла ли она проползти несколько футов, пытаясь позвать на помощь, а уж потом потерять сознание?

Ни в коем случае.

Откуда у меня такая уверенность?

Был в этой сцене один нюанс, который я сперва никак не могла для себя сформулировать.

Кровь.

Если Сабрина двигалась бы после падения, за ней тянулся бы кровавый след. Наверняка она попыталась бы зажать рану, и от ее ладоней на песчанике остались бы отпечатки. Ничего подобного я не заметила и в своих ощущениях вполне уверена. Если ночью ты следила за женщиной, а с утра вдруг видишь ее мертвой, в память врезаются мельчайшие подробности.

Следовательно, остается единственный сценарий: на Сабрину напали, ударили ее тяжелым предметом либо с силой приложили затылком о камень.

По спине у меня бегут мурашки. Вот-вот приедет полиция – детективы, инспекторы, уж не знаю кто.

Я встаю с кровати.

– Хочешь выйти? – спрашивает Габриэль.

– Невмоготу сидеть.

Я не кривлю душой – действительно не нахожу себе места.

После смерти Энни я усвоила одну истину: если люди зацикливаются на первой версии произошедшего, переубедить их практически невозможно. Все знали основные подробности: до смерти Энни успела позавтракать, и у нее обнаружили перелом подъязычной кости, а такое происходит в результате удушения. Естественно, родилась гипотеза: Габриэль проснулся, задушил Энни и бросил ее тело в реку в национальном парке в восьми милях от дома. К тому времени, когда полиция сняла с Габриэля подозрения, поскольку против него не имелось ни одной улики, было уже поздно. История укоренилась в сознании публики.

– Немного погуляю, только переоденусь.

Габриэль бросает взгляд на мои эластичные шортики – из-за них он меня дразнил, когда я надела их в первый вечер в отеле. «Собралась в “Сатриале”?» – пошутил брат, намекая на сериал, который мне нравится⁵. Мы рассмеялись, и на секунду показалось, что все снова легко и просто. Это было четыре дня назад, в другой жизни.

Ступив на замощенную плиткой из песчаника дорожку, я спотыкаюсь и подворачиваю щиколотку.

– Черт возьми!

Успеваю опереться ладонью о землю и оборачиваюсь. Ага, вот в чем дело: по плитке проходит тонкая, почти незаметная трещинка, и все же я о нее запнулась. Так же происходит с памятью – достаточно самого незначительного повода, чтобы ее пробудить. Например, стоя в очереди на кассу в супермаркете, вдруг мысленно передергиваешься, вспомнив неудачную фразу в каком-то старом разговоре. Теперь же меня возвращает без малого на девять лет назад, когда Габриэль сидел в кухне своего опустевшего дома.

Энни пропала. Несколько дней, пока ее искали (и в конце концов нашли мертвой), я то и дело наведывалась к Габриэлю. Помню, что свет всегда горел в той комнате, где мы сидели, а весь остальной дом был погружен в темноту.

– Ужасно видеть, как тебя травят, – сказала я.

Он вздохнул.

Говорила я не о полиции. В какой-то момент, завидев моего брата, соседи начали переходить на другую сторону улицы, лишь бы избежать встречи. Однажды мы подошли к банкомату снять наличные, и две женщины обменялись за нашей спиной многозначительными взглядами.

Габриэль не возражал, когда его дергала полиция, высказался лишь после третьего допроса, а до того сотрудничал и ничего не скрывал.

– Что делать, – пожал плечами он. – Их можно понять.

Отхлебнул глоток чая из ромашки, который я заварила, отставил бокал в сторону и больше к нему не притронулся.

– В первую очередь всегда думают на супруга.

Габриэль сделал странный жест, словно не мог найти подходящих слов и пытался выудить их из воздуха.

– Остается надеяться, что…

Я молча ждала продолжения.

На что он надеялся?

В том-то вся и соль: у тебя пропадает жена, а ты из всех возможных реакций находишь в себе силы лишь сидеть и надеяться на лучшее.

Невероятно пассивное поведение могло говорить о том, что Габриэль точно знал: ничего уже не поправишь. Будто заранее ожидал трагедии.

Мы спокойно рассуждали о возможном убийстве или похищении, и я отчаянно себя за это ненавидела, однако корни подобного поведения крылись в нашем детстве.

Глава 7
Единственный город, что мы знали, Гудзон-Вэлли

Двадцать три года назад

Появление в моей жизни Габриэля совпало с одной довольно дикой речью Эмиля. Произошло это через два года после теста.

Эмиль был человеком занятым. Писал книги, проводил семинары, однако каждое утро находил время для обращения к детям.

Называл он эти утренние собрания лекциями. Пропускать их не разрешалось никому, кроме матерей, занимающихся с грудными младенцами. Лекции обычно проходили после завтрака в помещении, напоминающем средневековую университетскую аудиторию. Потом я узнала, что под нее приспособили старинную католическую часовню.

Мир Эмиля, который он, с его слов, для нас создал, когда-то был небольшой школой-интернатом максимум на двести учеников. После краха фондового рынка в восемьдесят седьмом, когда катастрофически сократился объем пожертвований и, соответственно, количество учащихся, арендодатель изъял у интерната свою собственность. Эмиль к тому времени находился в Штатах уже пять лет и жил неподалеку, в Покипси. У него имелся бизнес по торговле компьютерным оборудованием, который он сам называл стартапом, а правительство – многоуровневой маркетинговой компанией. Эмиль взял интернат с землей в аренду, после этого все и началось.

Я родилась в девяностом, когда Эмиль уже отказался от компьютеров, а вместе с ними и от современного образа жизни – отверг его как понятие, однако интернат освобождать не спешил. Как выяснилось, арендную плату он вносить перестал, но зарегистрировал свою организацию как религиозную, и после событий в Уэйко⁶ оказалось, что изгнать его с этой земли невероятно сложно.

Так и возник «рай», в котором я появилась на свет, где каждое утро начиналось с лекции.

Однажды, когда Эмиль готовился произнести очередную речь, справа от меня сел мальчик. Мы с ним никогда особо не общались – так, порой перекидывались парой слов о жизни в коммуне. Мы не дружили и толком друг друга не знали. Мальчик как мальчик, я выделяла его только из-за цвета глаз. Они у него были разные: правый – голубой, левый – карий.

В тот день он сидел ко мне левым боком. Боковым зрением я видела лишь силуэт мальчика, копну белокурых волос и пестрый свитер ручной вязки – мы все такие носили. Между нами устроилась Эдвина, четырнадцатилетняя девочка, крепкая и очень набожная. В ее душе пылал неугасимый огонь истинной веры. Серьезная Эдвина разделяла нас с мальчиком, словно стена.

Эмиль, встав за кафедрой, вещал о важности самоанализа. Никаких ряс или сутан, как в настоящей церкви, он не носил, предпочитая штаны цвета хаки и джемперы с треугольным вырезом. О его принадлежности к лучшему миру говорил лишь плетеный браслет на левом запястье. Такой же имелся у каждого из нас; по мере того как мы развивались в правильном направлении, браслеты меняли на более широкие и яркие. Конечно, самый яркий носил сам Эмиль – желтый, как подсолнух, шире обычного ремешка для часов. У меня был тоненький, грязновато-белый, как и у всех детей моего возраста.

– Вам следует безоговорочно принимать истину внутри себя и действовать в соответствии с ней. Это не всегда приятно, – говорил Эмиль, поглядывая на нас поверх очков для чтения, – но необходимо. В противном случае вы будете не более чем…

Я заинтересованно подняла голову. Кем мы будем?

– Вы будете…

Эмиль откашлялся и посмотрел на свои руки, как будто забыл шпаргалку.

Это было нечто новенькое. Он никогда не сбивался. Всегда знал, что и как сказать.

Мальчик справа слегка заерзал на стуле.

Эмиль все не мог подобрать слов. Я стеснялась наблюдать за ним в столь неловкой ситуации. Надо же, забыть текст посередине фразы… Я опустила глаза в пол, а потом покосилась на мальчика.

Тот тоже сидел, наклонив голову и сжав губы в прямую линию.

Когда я с ужасом поняла, что он едва сдерживает смех, Эмиль продолжил свою мысль:

– Если вы не научитесь заглядывать в свою душу, то уподобитесь курице, которая способна бегать без головы.

Курица, бегающая без головы… Это сравнение заставило аудиторию задуматься, а мальчик, прижав ладонь ко рту, все же не сдержался и громко прыснул – так, что по залу прокатилось эхо.

Эмиль, дошедший до середины следующего пассажа – Одним словом, будьте сознательны: посмотрев на человека, задайте себе вопрос… – снова замолчал и дернул головой, словно получив пощечину.

Посмеяться над Эмилем? Кощунство!

Однако мальчик уже не мог остановиться. Упершись руками в спинку стоящего перед ним стула, он трясся от беззвучного хохота.

Увы, ему удалось заразить и меня. Смешинка зародилась глубоко в животе и, постепенно поднимаясь, добралась до горла, несмотря на мысленные сигналы.

Не смейся, не смейся, не смейся… делай что хочешь, но только, пожалуйста…

Я тихонько, едва слышно захихикала с закрытым ртом, а затем и во весь голос. Плотину прорвало, и мой смех вызывающе зазвенел в аудитории.

Мальчик справа тоже плюнул на приличия и перестал крепиться. Несколько ужасных секунд мы невольно подзадоривали друг друга.

С одной стороны – невообразимая дерзость, с другой… Господи, какое блаженство!

Наш поступок был чистым самоубийством.

Мальчик явно знал, чем рискует, я, естественно, тоже. Мои воспоминания о том периоде жизни пронизаны памятью тела о синяках, царапинах и прочих травмах. Одно заживало, другое появлялось. Удары и тычки стали делом настолько обычным, что я их уже не замечала.

Меня схватили за руку и сдернули со стула с такой силой, что в правом плече хрустнуло и его прострелило острой болью. Мальчика потащили вслед за мной.

Эмиль все стоял за кафедрой, и солнце играло на его светлых волосах, а вокруг головы – клянусь! – в тот миг образовался самый настоящий нимб.

Нас проволокли к столовой через весь двор, мимо спальных корпусов и общего душа, до конца служебной зоны. Открылась дверь, и нас втолкнули в темноту.

Позже, став взрослой, я увидела Тайное место уже другими глазами: самый обычный чулан, где держали веники и метлы. Ребенку же темная каморка представлялась глубокой пещерой. Дверь за нами захлопнулась, как будто закрыли крышку гроба.

Мы встали, прижавшись спинами к стене. Ни света, ни воздуха…

Начали исследовать помещение на ощупь. Пальцы мальчика коснулись моего носа. У него уже начался период бурного роста, и конечности для детского тела были непропорционально длинными.

– Ой, прости, – извинился он.

– Ничего страшного.

Он дружески сжал мою руку – увы, поврежденную, – и я вскрикнула.

– Прости, – повторил мальчик. – Я сделал тебе больно?

– Не ты. Плечо… У меня что-то с плечом.

Он пожал другую руку.

– Да, так лучше, – улыбнулась я.

Мы покрутились в тесном пространстве, пытаясь устроиться сидя, однако в Тайном месте подобная возможность не предусматривалась – площадь не позволяла. Здесь можно было максимум присесть на корточки. И то неплохо.

В плече болело так, что я невольно дрожала, а когда пробовала пошевелить рукой, она не слушалась.

– Меня зовут Фрида, – представилась я, стараясь не стучать зубами.

– А меня Габриэль, – отозвался мальчик.

Я кивнула, не сразу сообразив, что в темноте все равно ничего не видно.

– Имя выбрал он?

Мы оба понимали, о ком я говорю.

– Ну да, – пробормотал Габриэль.

Тут ничего удивительного не было. Мой сосед, как и я, как и все, кого я здесь знала, родился в коммуне. Взрослые приходили сюда без детей. Люди состоявшиеся, с семьей, домом и работой не имели шанса обосноваться в коммуне и в сердце Эмиля.

– Первый раз? – спросил мальчик.

Понятно, он имел в виду заточение в Тайном месте.

– Ну да, – сказала я. – А ты?

– Я тоже.

Дверь вдруг открылась.

– Пожалуйста… – всхлипнула я. – Мое плечо…

– Ничего не хочу слышать! – отрезала мать и просунула в Тайное место руку.

Ощутив толчок, я почувствовала, как что-то намочило мне рукав. Скрючилась от новой волны боли и, взвизгнув, схватилась за поврежденный сустав, о чем немедленно пожалела.

– Ну что за…

Включился фонарик, осветив две перевернутых чашки и лужу воды на полу.

– Видишь, что ты наделала! – крикнула мать.

Она со вздохом покачала головой, фонарик подпрыгнул, и на ее лицо упала причудливая тень.

– Похоже, вам требуется еще время, чтобы обдумать свое поведение, – уже спокойнее и тише сказала мать. – И, пожалуй, я вам его дам.

Луч сместился и ударил мне прямо в глаза.

– Болит, говоришь? Загляни в свою душу. Ты сама причинила себе боль, сама во всем виновата.

С этими словами она снова нас заперла – мы не успели ни извиниться за свое поведение, ни попросить еще воды.

Дождавшись, когда шаги в коридоре стихнут, я толкнула дверь здоровым плечом. Габриэль подсобил, благо у него-то действовали обе руки. Не добившись успеха, мы принялись шарить вокруг. Пытались найти… окно, отдушину, ложку, чтобы выкопать туннель. Хоть что-нибудь.

Я уже готова была закричать от отчаяния, и Габриэль, по-моему, тоже.

Но мы сдержались – помощь ведь все равно не пришла бы. Дело известное.

Мы со вздохом наклонились друг к другу.

– Прости, – прошептала я.

– При чем тут ты…

Мы подождали. Ждать пришлось долго.

Я потеряла счет времени.

Рука онемела, в ушах начало звенеть, во рту пересохло, и я покрылась липким потом, но через некоторое время решила, что ни о чем не жалею.

Занятно было сидеть в Тайном месте с этим мальчиком.

Да, темно, однако это наша с ним темнота. Возможно, оно и к лучшему, что ни зги не видно. Первый раз за десять лет, наполненных лекциями, речами, правилами, проповедями, упреками и подробнейшими объяснениями всего на свете от Эмиля, – первый раз мы с удовольствием обходились без слов.

Я коснулась груди Габриэля и ощутила, что его бьет дрожь. Неужели плачет?

Нет, мой товарищ по заключению не плакал. Он… беззвучно смеялся.

– Извини, – хмыкнул он, хотя явно не испытывал угрызений совести. – Знаешь, во всем виновата…

– Курица?

Габриэль не ответил, однако, судя по тому, как его длинные волосы коснулись моего плеча, кивнул.

Я тоже улыбнулась. Не из-за курицы, ее мы проехали. Так на меня действовал этот мальчишка. Сидя в кромешной темноте Тайного места, в храме страха, он нашел в себе силы смеяться.

Я ощущала в нем нечто доселе незнакомое. Легкость в сочетании с внутренним стержнем. Особую частичку души, от которой он не готов был отказаться. Я решила, что мне в жизни тоже пригодились бы подобные качества.

Мы подождали еще.

Я мысленно пела и произносила заклинания. Повторяла их снова и снова, пока слова не утратили смысл.

А потом послышался скрип. Я даже не сразу поняла, что дверь наконец открылась, – наше заточение в Тайном месте подошло к концу.

За порогом стояла мать, молча дожидаясь, когда мы выйдем.

Мы не шелохнулись.

– Вы свободны, глупые дети.

Мы продолжали стоять.

Матери пришлось отцепить нас друг от друга и силой вывести в коридор.

Мы тогда ощутили себя новорожденными: яркий свет в глаза, огромный мир за пределами тесной утробы.

Нам с трудом удалось выпрямиться и расслабить напряженные мышцы. Увы, моя правая рука так и осталась висеть плетью.

Мальчик встретился со мной взглядом, и я первый раз за день хорошенько его рассмотрела. Выше меня дюйма на три, длинные руки и ноги, веснушки на носу. Один глаз голубой, как небо, второй – словно дождевая лужица.

Мы вместе прошли к классным комнатам, однако там уже никого не было, и тогда направились к столовой. Я безуспешно попыталась взять одной рукой поднос с едой, и Габриэль тут же пришел на помощь.

– Давай я.

Усевшись за стол, он жадно набросился на рагу из корнеплодов. Я, конечно, хотела есть, но Габриэль, похоже, буквально умирал от голода. Пришлось отдать ему свой ломоть хлеба.

Позже, в мире за пределами коммуны, я называла его братом, а он меня – сестрой, хотя у Эмиля никто нас этому не учил. В языке места, где мы росли, не было слов, имеющих отношение к понятиям семьи, влюбленности, брака и продолжения рода.

В мире Эмиля каждый из нас воспринимал себя как отдельную галактику, а скрепы, связывающие их во вселенную, отсутствовали напрочь. Индивид стоял во главе угла, остальное значения не имело.

Глава 8
Эскаланте, Юта

День пятый

Снова смотреть на тело Сабрины желания нет, однако я должна туда сходить – это самое меньшее, что можно сейчас для нее сделать.

Я возвращаюсь к границе территории «Ары». Гости отеля уже разошлись, и вместо них появились три новые фигуры в одинаковой униформе: штаны цвета хаки, рубашки с длинным рукавом, галстуки и бляхи, поблескивающие над левым нагрудным карманом. Все трое с пистолетами у пояса.

Один сидит на корточках у трупа, говорит и то и дело поднимает голову к напарнику, делающему заметки в блокноте. Третий натягивает вокруг места преступления желтую ленту.

После обнаружения тела Энни полицейские со мной беседовали – хотели знать подробности о Габриэле и о его браке. Впрочем, разговор получился кратким, и в тоне копов чувствовалась снисходительность. Что может знать о браке незамужняя бездетная женщина? Что она понимает в семейной жизни и особенностях домашнего хозяйства?

Так или иначе, та беседа меня кое-чему научила: если общаешься с полицией, говорить нужно исключительно по делу. Когда тебя спрашивают, не смогли бы вы, мол, уделить нам время, отвечать следует «да» или «нет». Никаких «возможно, через полчасика».

Полисмен, огораживающий место – молодой русоволосый парень, явно жалеющий, что забыл надеть темные очки, – привязывает один конец ленты к дереву и разматывает ее дальше, пропуская за фонарным столбом у дорожки.

– Прошу прощения, инспектор…

Он оборачивается и со скучающим видом поправляет меня:

– Я помощник шерифа. Здесь сфера его ответственности.

Ну да, точно.

Однажды я смотрела документальный фильм о пропавшей женщине с двумя детьми и муже, которого подозревали в их убийстве. История случилась в маленьком городке в Аризоне, недалеко отсюда.

«Они вполне могли его задержать», – говорила сестра женщины кому-то за кадром. Увы, местная полиция не предприняла всех необходимых действий, а те мероприятия, на которые их хватило, были выполнены недостаточно оперативно. В общем, муж испарился. «Насколько нам известно, он теперь спокойно живет в Бразилии или где-то в тех краях», – заявила сестра, многозначительно закатывая глаза.

Этот мир для меня стал откровением. Преступность в маленьких городках, где вместо полицейских участков имеется один-единственный офис шерифа, его помощники, совмещающие обязанности надзирателей в тюрьме… До сих пор я сталкивалась с более крупными масштабами – один раз на уровне федералов, по другому случаю работало солидное управление полиции. Но даже это не значит, что расследования шли гладко. Оно и понятно – ведь убийство Энни так и не раскрыли. Что до дела Эмиля, тут все сложно.

– Можно с вами поговорить? – продолжаю я.

Помощник шерифа значительно приподнимает бровь.

– Мы пока работаем на месте преступления, – заявляет он. – Не пропадайте, мы с вами свяжемся.

– У меня важная информация.

Он оглядывается на коллег, осматривающих тело Сабрины. Должно быть, чувствует себя мелкой сошкой: те двое занимаются серьезным делом, а он всего лишь натягивает ленту. Что этот парень скажет девушке, друзьям, матери, когда уйдет со смены? «Произошло убийство, и я огородил место преступления»?

– Я вас слушаю, – наконец соглашается молодой человек.

За его спиной происходит смена декораций: один из двух других помощников шерифа склоняется ниже над трупом.

Меня слегка подташнивает.

– Не могли бы мы поговорить в другом месте? – Он намерен сделать мне новое замечание, однако я его опережаю: – Прошу вас, мистер…

– Харрис, – представляется он. – Хорошо, пойдемте.

Приподняв ленту, помощник шерифа выходит за черту и ведет меня к открытой зоне отдыха, выложенной плиткой из песчаника. Здесь стоит множество скамеечек спокойного кремового цвета, на них предупредительно разложены вышитые подушечки в тон, а над головой для защиты от солнца натянута парусина. Холл основного корпуса находится за льняной шторкой.

– Итак, – говорит Харрис, вытирая лоб, – что вы хотели сообщить?

– Сегодня ночью, – начинаю я, – у Сабрины с мужем случилась серьезная ссора.

Кратко излагаю основное: где, что, когда. Около трех ночи, на самом краю территории.

– Я их видела. Уильям ее схватил и…

– Вы за ними следили? – перебивает Харрис.

– Н-нет. Хотя, наверное, да. Не могла уснуть, поэтому решила прогуляться. Услышала голоса и решила выяснить, что происходит.

– Продолжайте.

– Они не просто ссорились – чуть до насилия не дошло. Уильям схватил ее за руки и оскорбил – назвал потаскухой.

Харрис стоит передо мной, заложив руку в карман, а другой почесывает в затылке.

– Значит, вы услышали звуки ссоры…

– Не только слышала, но и все видела.

На этот раз он вытаскивает блокнот и делает короткую заметку.

– Итак, вы невольно оказались свидетелем. Что еще бросилось вам в глаза? Значит, мистер Бреннер схватил жену за руку. Он ее ударил?

– За запястья, – поправляю его я. Харрис кивает. – После этого я ушла в номер. Но могу кое-что добавить.

– Так вы видели что-то еще?

Я качаю головой.

– Нет, просто бросились в глаза некоторые мелочи. Бреннеры все время выглядели напряженными. По-моему, Сабрина из-за Уильяма была постоянно на взводе.

– По каким признакам вы это поняли?

– У меня…

Что «у меня»? Сложилось такое ощущение?

– Совокупность мелочей сложилась у меня в общую картину, – отвечаю я и мысленно морщусь.

Совокупность мелочей… Отлично будет смотреться в рапорте Харриса.

Он снова делает заметку в блокноте и бормочет:

– Хорошо. Я поделюсь вашей информацией с коллегами.

Не то чтобы я здорово помогла расследованию, но больше ничем не располагаю. Благодарю помощника шерифа, что нашел для меня время, и направляюсь в номер. Подношу к замку карточку-ключ, и тут в кармане брякает телефон.

Ага, сообщение от Габриэля.

Я в ресторане, захотел поесть. Ты где?

Да, Габриэль шанса перекусить не упустит. Все дело в его мигрени: он должен регулярно питаться, полноценно спать и не работать на износ. Ха-ха. На протяжении большей части нашей жизни все три условия были практически невыполнимы.

Ладно, раз уж взялась за телефон, погляжу, как там мой пес. Определила его в одну из модных собачьих гостиниц, и теперь мне каждый день присылают отчеты, можно даже понаблюдать за питомцем в прямом эфире. Приложение сообщает, что Чарли в порядке, съел почти всю дневную порцию.

Пишу Габриэлю:

Сейчас подойду.

Холл «Ары» предоставляет все возможности для расслабления. Заглянешь внутрь и сразу скажешь: сюда приходят, чтобы насладиться покоем. Здесь стоят изготовленные на заказ диванчики и мягкие пуфики. В центре – огромная ваза с композицией из засушенных цветов, тянущимися белыми пушистыми головками к потолку. Гомфрена шаровидная, как объяснила Каталина. Все время, пока мы живем в отеле, в задней части холла, невзирая на окружающую нас жаркую пустыню, горит газовый камин.

Сегодня покой нарушен. Гости сбились в маленькие кучки. В углу замерла молодая пара с двумя детьми, рядом с ними – дама в стадии развода. На днях я слышала, как она обсуждает по телефону свои проблемы с адвокатом. Еще чуть дальше актер из последнего сезона сериала «Закон и порядок: Спецотдел».

Разведенная женщина что-то записывает на листке с логотипом отеля, актер листает ленту в смартфоне, молодая пара тихо переговаривается, и до моих ушей доносятся обрывки их разговора: «ближайший рейс», «может, останемся?» и «беспокоиться не о чем».

Наверняка в головах у многих одни и те же мысли:

Поездка-то обошлась недешево…

Уплаченных денег никто не возместит, если только сам отель не попросит нас выехать…

Мы даже толком не знаем, что именно произошло…

Почему бы не остаться, нам-то что?..

Габриэль, успевший переодеться в шорты и свежую футболку, машет мне из-за столика. За соседним сидят три девушки – постоянно вижу, как они фотографируются в красивых позах. Явно потом сделают коллаж в инстаграме⁷. Одна ножка вперед, другая отставлена, на корточках у бассейна, смешно высунули язык… То и дело меняют наряды: яркие шорты, эластичные комбинезончики, вязаные топики на тонких бретельках.

Но сейчас троица ничем не выделяется: вся красота скрыта под толстовками скучных цветов. Фламинго, сбросившие яркое оперение…

Габриэль придвигает ко мне тарелку.

– Взял кое-что, пока тебя не было. Сходи посмотри, что еще осталось.

В тарелке лежат вареные яйца и бананы.

В передней части ресторана поставили большой стол и накрыли его не слишком подходящей по размеру скатертью. Термосы с кофе и горячей водой, чайные пакетики, пиала с йогуртом, хлеб для тостов.

Обычно завтраки в «Аре» проходят иначе. Шведский стол здесь не принят. Каждое утро, устраиваясь в мягко освещенном ресторане, мы изучали меню, выбирая между американским и континентальным завтраками или сбалансированным питанием. Глазунья, нежные круассаны, изысканные мюсли и парфе с кусочками дыни, выложенными по краю тарелки…

Моя душа с трудом принимает подобную незаслуженную и ненужную роскошь.

Сегодня гости толпятся у большого стола, бродят в поисках сахара или желе. Разговаривают приглушенными голосами, нервно жестикулируют. Сцена напоминает мне нашу с Габриэлем прошлую жизнь: очередь в столовой, скудная горка хлеба, самозваный пророк, потягивающий кофе за столиком у дальней стены.

Я возвращаюсь за стол.

– Ничего не взяла? – удивляется Габриэль.

– Не хочу есть, – качаю головой я.

Он берет с тарелки маленькую булочку с красной точкой джема в середине и кладет ее передо мной на салфетку. Рядом ставит баночку йогурта.

– Вдруг потом проголодаешься. Еще неизвестно, когда следующий раз удастся поесть.

– Да нет, все нормально. Думаю, я ничего не…

Меня прерывает негодующий крик, и в глубине ресторана с грохотом отлетает в сторону стул.

– Убери руки!

Гости оглядываются: шумят уже в холле, откуда доносятся возмущенные возгласы.

– У меня есть права! Я хочу поговорить с адвокатом!

Я вскакиваю со стула, следом за мной поднимается Габриэль. Блогерши выбегают в холл. Мы идем за ними в окружении полузнакомых людей – актера и разведенной женщины, Ласло и Фабио, прилетевших из Майами и живущих через три номера от нас. Перед выходом дружно останавливаемся.

– Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

В центре холла Уильям Бреннер пытается вырваться из хватки помощника шерифа Харриса. Тот заламывает руку ему за спину и, отстегнув от пояса наручники, защелкивает их на запястьях задержанного.

– Какая-то нелепость!

– Вы имеете право на звонок адвокату, – продолжает Харрис.

Его напарники стоят рядом. Роли переменились: на этот раз в центре событий находится Харрис, а коллеги у него на подхвате.

– Если вы не можете позволить себе адвоката…

Подобное предложение предусмотрено законом, однако для Уильяма оно смехотворно. Разумеется, он в состоянии оплачивать собственного юриста. Наверняка его номер запрограммирован в кнопку быстрого набора.

Интересно, сколько жалоб о домашнем насилии осталось без движения благодаря адвокату Бреннера?

Сколько денег передано за молчание, сколько женщин удовлетворилось жирным чеком?

Уильям – человек жестокий, но богатый.

Он кричит, протестует, пытается содрать наручники, однако невозмутимый Харрис ведет его к выходу. На пороге Уильям оборачивается и смотрит на меня. Я готова поклясться: именно на меня.

Хотя… может, я все выдумываю? Наверное, не могу поверить, что Уильям Бреннер поднимет лапки, не нанеся последнего удара.

Глава 9
Единственный город, что мы знали, Гудзон-Вэлли

Восемнадцать лет назад

Методом проб и ошибок мы с Габриэлем разбирались, что для нас значит быть вместе.

В самом начале понимали лишь одно: нам так хорошо. Здорово, когда чувствуешь локоть друга.

Прекрасно, когда есть возможность принимать совместное решение. Ты будешь спать наверху, а я внизу. Классно шептаться в темноте.

Как выяснилось, мы ровесники. У него день рождения был двенадцатого июня, у меня – шестого декабря. Мы любили эти даты-перевертыши. 12.06 и 06.12 – это казалось знаком. Вот только знаком чего?

Мы не знали, но страстно хотели понять.

Жизнь в мире Эмиля строилась так: ты рождался, и о тебе заботилась целая команда матерей. Дети не принадлежали никому в отдельности – этого требовал Эмиль. «Семейная ячейка – источник порчи, – приговаривал он. – Отказавшись от семейных уз, вы сделаете лучше и себе, и детям». Вот так вот: детям. Не вашим детям.

В идеальном сценарии Эмиля дети вообще не должны знать, кто их родители. Например, мы с Габриэлем действительно оставались в неизвестности. Просто удивительно, как легко склонить людей к жестокости, если убедить их, что они поступают правильно.

Были среди родителей такие, кто уделял повышенное внимание конкретному ребенку или нескольким детям – и в подобных случаях по коммуне шли слухи. Да и внешнее сходство… В самом начале деятельности секты, когда я еще не родилась, некоторые взрослые, видимо, не находили в себе сил играть по правилам, и Эмиль их выгонял.

Жесткие меры решили вопрос. Родная мать ребенка, по которой он тосковал, которой побаивался или даже таил обиду, была вытеснена в самый дальний уголок сознания. А отцы… ну, отцы вообще не учитывались. Важное значение имел лишь один мужчина – сам Эмиль.

С трех до восемнадцати лет воспитанник постигал философию Эмиля, историю, язык, математику и некоторые другие науки. Нам прививали основные навыки выживания: учили выращивать овощи, разжигать и тушить костер, накладывать жгут. В шесть лет нас подключали еще и к физической работе – мы убирались, работали в огороде, готовили пищу, выполняли какие-то организационные задачи.

Эмиль ставил цель добиться самодостаточности, исключить стремление полагаться на кого-то во внешнем мире.

За повседневными делами воспитанники не успевали оглянуться, как им исполнялось восемнадцать.

От нас ожидали, что в дальнейшем мы будем работать на коммуну. От мужчин требовалось присматривать за хозяйством, от женщин – заботиться о детях. Естественно, привлекать новых рекрутов и испытывать их на благонадежность, продавать книги и онлайн-семинары Эмиля. Повзрослев, воспитанники продолжали посещать занятия. Самые успешные проводили уроки сами – сперва для детской аудитории, а потом уже и для взрослых.

Мы никогда не покидали территорию коммуны – таково было важнейшее правило. Эмиль подарил нам совершенный мир, в котором имелось все необходимое для тех, кто позволил ему полностью сформировать собственную личность.

У Эмиля была машина – старый, вечно грязный внедорожник. Потом, когда я подросла, появился сверкающий седан-электромобиль. Выезжая за пределы коммуны, Эмиль никого с собой не брал. Он стойко выдерживал давление внешнего мира, а мы могли поддаться влиянию извне.

Так текла наша жизнь. Мы хотели так жить.

И, что гораздо хуже, страшно боялись с ней расстаться – привязывались, как привязываются к дорогим, любимым вещам.

Мы с Габриэлем сидели вместе и в столовой, и на занятиях, но на утренних лекциях – никогда. Там от нас рассаживаться никто не требовал – мы сами все знали. Мы вместе играли, изобретали какие-то детские правила, слишком странные, чтобы посвящать в них сверстников, хотя сами не находили в них ничего постыдного. Помогали друг другу на занятиях, сочиняли песенки, связанные с повседневной работой по хозяйству. Например, несколько недель подряд напевали песенку о мытье окон. Была еще одна – о сортировке документов.

Прошел год, два, пять лет… Габриэль меня перерос. Какое-то время он был ужасно тощим, потом снова слегка округлился. Я вытянулась до пяти футов и пяти дюймов⁸ и на том остановилась. Стала худощавой, но крепкой: благодаря скудному питанию мое тело больше обрастало мышцами, чем жиром.

На пятнадцатый день рождения Габриэль подарил мне вырезанную из дерева букву «Ф».

– Сделал на уроке по деревообработке, – похвастался он.

Я покрутила подарок в руках. Работа была грубоватой, и буква вышла немного кривой, но все равно это был первый в моей жизни подарок на день рождения.

– Спасибо!

Одним словом я хотела выразить многое: Габриэль подарил мне целый мир.

Как-то вечером мы стояли в пустой классной комнате, складывая брошюры в аккуратные стопки.

– Вчера Саймон кое-что рассказал, – сообщил Габриэль.

Видимо, разговор у них состоялся в спальном корпусе для мальчиков – с четырнадцати до двадцати лет мальчики и девочки жили в разных общежитиях. В остальных возрастных сегментах подобных правил в мире Эмиля не придерживались. Забота о приличиях была не в его духе, однако мы никогда не подвергали сомнению решения нашего основателя.

– Что именно? – осведомилась я.

Габриэль постучал стопкой о стол, выравнивая брошюрки.

– Он с парой ребят выходил наружу.

– На улицу? Выскользнул ночью из общежития?

Девочки тоже порой пускались на такие шалости. Дожидались, когда коммуна погрузится в сон, однако тот, кто не спал, мог услышать шлепанье босых ног по напольной плитке и шуршание простыней, в которые заворачивались беглянки. Прижавшись лицом к оконному стеклу, я видела бродящие в ночи призрачные силуэты.

Я никогда к ним не присоединялась. Если уж ложилась – не вставала до утра.

– Нет, – ответил Габриэль. – Наружу, поняла?

От неожиданности я отпустила эластичную ленту, которой перетягивала брошюры, и она щелкнула меня по пальцам. Не обратив внимания на боль, я снова ее поймала конец и переспросила, уставившись на стопку:

– В смысле наружу?

Габриэль положил руку на мои брошюрки и не убирал ее, пока я не подняла взгляд.

– За территорию, – прошептал он.

Ну все, приехали, подумала я.

Мы с Габриэлем всегда хотели одного и того же. Всегда – то есть до этого вечера. Однако на сей раз мне следовало сказать «нет». Больше того, я должна была порвать с Габриэлем.

Правда, не могла представить, каким образом.

– Круто, – пробормотала я и подняла пустую коробку.

Габриэль раздраженно ее выхватил и бросил на пол.

– Эй, ты что?

– Послушай меня, Фрида.

Ему нравилось придумывать всякие проказы, но, как правило, все заканчивалось разговорами.

Что, если незаметно свистнуть по два куска хлеба?.. Что, если встать во время лекции и выйти из зала?.. Что, если мать велит тебе помыть окна, а ты откажешься?.. Представь, берешь и отказываешься… Что, если… что, если… что…

Мысли о бунте возбуждали в целом послушного Габриэля. Воспоминание о дне, когда он расхохотался на лекции, его преследовало – тогда перед ним мелькнул проблеск иного мира, который он не решался познать.

Я попыталась его урезонить:

– Мы не должны…

– Дай договорить!

Нас прервала появившаяся в дверях мать:

– О чем это мы тут болтаем?

Я вновь взялась за коробку и с виноватым видом поставила ее на стол.

– Извините…

Мать, имени которой мы не знали – просто мать в бежевом платье, с собранными в пучок волосами, – некоторое время пристально нас разглядывала.

– Чтобы я больше такого не слышала! – грозно предупредила она.

Я как можно убедительнее кивнула, и мать скрылась в коридоре.

Как только стук ее шагов стих вдали, Габриэль потянул меня в угол комнаты.

– Иди сюда…

Нас ждала целая куча брошюр. Каждую по указанию Эмиля следовало открыть и проверить на наличие опечаток, а потом сложить в аккуратные стопки по двадцать штук.

Мы прикинулись, что усердно работаем.

– Мы ведь совсем ненадолго, – прошептал Габриэль.

Я внимательно посмотрела на него – глаза блестят, на щеках румянец. Может, заболел, температурит?

– Габриэль, нельзя, – сказала я.

Мой голос звенел, словно веревка, удерживающая рвущийся в небеса воздушный шар. Габриэль со вздохом потер глаза.

– Неужели ты никогда не задумывалась, что там, снаружи?

Я пожала плечами.

– Мне вот интересно, – продолжил он, быстро глянув на дверь. – Я ведь не собираюсь сбежать насовсем. Вовсе нет.

Я ему поверила.

– Просто время от времени… задаю себе вопрос, – хриплым шепотом добавил Габриэль. – Наверное, зря… Но иногда думаю: что, если я…

Он замолчал.

Что-то вселилось в моего брата в тот вечер.

Одержимость, от которой я была не в состоянии его избавить.

– Нельзя, – повторила я. – Мы не можем. Я не могу.

Мы были неотъемлемой частью жизни друг друга пять долгих лет, и я видела его боль, чувствовала, как он переживает.

Но, поколебавшись, решила: я для себя важнее.

Так продолжалось какое-то время.

Глава 10
Эскаланте, Юта

День пятый

Гости потихоньку тянутся обратно к ресторану.

– Что за черт… – бормочет одна из блогерш.

Мы стоим у входа. Видимо, Габриэль тоже прокручивает в уме только что увиденную сцену: зачитывание задержанному его прав, наручники, обвинение… Практически то же самое происходило с моим братом девять лет назад.

– Эй… – окликаю его я.

Габриэль по-дружески подталкивает меня локтем, и мы идем к столику. Воздух пропитан адреналином, в нем витает нездоровая смесь возбуждения и облегчения.

В центре зала появляется Каталина.

– Доброе утро, – нерешительно начинает она. – Хотела поблагодарить вас от имени администрации «Ары» за понимание. Разумеется, мы отдаем себе отчет, что обстоятельства сложились… довольно специфические. – Она натянуто улыбается. – Еще хочу, чтобы вы знали: мы не закрываемся, работаем как обычно. Спа, бассейн, весь набор услуг. Если кто-то желает отправиться в поход по пустыне с проводником или вам нужна помощь с составлением индивидуальных маршрутов, прошу об этом сообщить. – Каталина слегка морщится и хлопает в ладоши. – Вот такие у нас новости. Если будут вопросы – мы к вашим услугам.

Немного повременив, она выходит в холл.

Черт… Как, однако, быстро сработал офис шерифа.

Впрочем, я слышала о подобных случаях, когда подозреваемого задерживают уже через несколько часов после убийства. Так бывает, если на месте преступления находят изобличающие улики. Или же копы действуют по наитию, рассчитывая, что арест приведет к чистосердечному или хотя бы к подписанному судьей ордеру на обыск, а иногда и к тому, и к другому. Шаг рискованный, но порой риск окупается.

Не факт, что с помощником шерифа говорила только я. Другие гости тоже наверняка заметили напряженность между Бреннерами, ведь нервы Уильяма напоминали перетянутые струны рояля. Возможно, кто-то еще слышал ночной спор. Я обратилась к Харрису, не теряя времени, однако меня могли опередить, пока я общалась с Габриэлем в нашем номере.

Кстати, Уильям не просто так едва не полез в драку с Габриэлем – оскорблял, хватал за футболку… Разумеется, подобное поведение само по себе ничего не доказывает, но все же выглядит довольно подозрительно.

И еще… Горничная, прибравшаяся с утра в номере Бреннеров, вполне способна рассказать больше, чем любой из гостей. Как знать, что она там обнаружила?

Мы с Габриэлем молча смотрим друг на друга. Неужели от нас ожидают, что мы как ни в чем не бывало пойдем в бассейн после того, как тут убили человека?

– Не говорю, что это хороший выход, но, если хочешь знать мое мнение…

Я оборачиваюсь. За нами сидит пара с двумя детьми. Молодая женщина обращается к мужу, с трудом удерживающему на коленях извивающегося мальчика. Девочка, упершись локтями в стол, закрыла лицо ладонями.

– Чего ты хочешь добиться? – с надрывом шепчет женщина. – Сам видишь…

Она указывает подбородком в сторону холла.

Убийца уже арестован – вот что она хочет сказать. Значит, можно спокойно уехать.

Мужчина пожимает плечами. Ну да, наверное. В любом случае отпуск безнадежно испорчен.

Он встает, подхватив малыша, женщина берет за руку девочку, и они выходят из ресторана.

За ними тянутся другие гости – Фабио, Ласло и блогерши. Никто не выглядит сильно взволнованным: обсуждают купальные костюмы и типы солнцезащитного крема.

– Может, тоже… хм… пойдем в бассейн? – предлагает Габриэль.

Я стою, покусывая губы.

А правда, чем еще заняться? Отправиться в поход по пустыне? Я ходила вчера и сегодня не в состоянии снова помирать от обезвоживания на жаре. Спа? Попробуйте найти идиота, который будет наслаждаться косметическими масками после убийства…

– Давай, – вздыхаю я.

– Схожу за книжкой, – кивает Габриэль.

Последние двенадцать лет он работает помощником Говарда Остера, выдающегося американского исследователя периода Римской империи. Если Габриэль берет с собой книжку, то явно не собирается плескаться в бассейне. Ляжет в шезлонг и погрузится в работу.

Уйдет к своим любимым римлянам, предастся увлечению, которое зародилось еще в юношестве.

Я его спрашивала, когда он занялся этой темой профессионально: что в них такого, в этих римлянах?

Габриэль лишь пожал плечами. Сначала думала, не сможет объяснить – вряд ли ему даже приходило в голову, что каждый первый, узнав что-то о Древнем Риме, не разбежится посвящать ему жизнь.

Помолчав, он сказал: римские боги, римские императоры – там, мол, такие семейные истории… Хочешь сказать – драмы? – уточнила я. Нет, не драмы, именно семьи. Я сперва не поняла, и Габриэль пояснил, что у нас-то семей не было.

Дело не конкретно в римлянах, их место вполне могли занять русские цари, не говоря уж о британских монархах. А Франция? Тоже неплохой вариант. Однако первыми завладели душой Габриэля именно римляне. И уже его не отпускали.

Я не стала ему рассказывать, что в очаровательных римских семьях сыновья убивали отцов, а некоторые отцы съедали своих сыновей.

Габриэль в упор не видел ужаса истории. Больше всего он любил Ромула и Рема, вскормленных волчицей братьев-сирот, которых потом подобрал пастух. Эти двое и основали город Рим. Был там, правда, один нюанс: братья никак не могли договориться о конкретном месте. Решили довериться птицам – каждый наблюдал за своей, но и этот прием не сработал. Между ними возник серьезный конфликт, и в итоге Ромул убил брата, метнув копье ему в голову.

Габриэля, похоже, братоубийство особо не смущало. Он его просто игнорировал, восхищаясь главным: как же, двое сирот, воспитанные волком и давшие начало империи…

Глава 11
Единственный город, что мы знали, Гудзон-Вэлли

Восемнадцать лет назад

Через две недели после нашего первого разговора о выходе за пределы коммуны Габриэлю ни с того ни с сего стало плохо. Случилось это утром, во время занятия. Мы сидели рядом, слушая рассказ матери о космосе. На столе перед ней лежал открытым канонический труд Эмиля – «Книга о Вселенной».

– Ох… – вдруг пробормотал Габриэль и потер лоб.

– Что такое?

Ответить он не успел – мать метнула на нас сердитый взгляд, и мы опустили глаза.

Урок закончился, и мы пошли в столовую. Габриэль плелся еле-еле.

– Что с тобой?

– Голова… – простонал он, прижав руку к правому виску.

– Что голова? Болит?

Габриэль вздрогнул.

– Как будто… как будто кто-то бьет молотком по макушке. Причем раскаленным.

Конечно, у нас случались недомогания. Порой дети падали, расшибались. Один порезался, другой подвернул ногу. В основном такие болячки лечило время. Раны затягивались, травмированные суставы восстанавливались, больные зубы выпадали.

Когда пришли на обед, выяснилось, что Габриэлю трудно стоять. Каждый раз, когда очередь к раздаче двигалась, он искал, за что схватиться: то за ржавые поручни, вдоль которых скользили наши подносы, то за стеклянную витрину, где раньше, должно быть, лежали десерты. Теперь там прятали хлеб от наших загребущих рук. Никогда еще не видела его таким бледным – даже губы побелели.

Я окинула взглядом столовую. На нашем обычном месте у окна сидел Саймон. Я решила, что Габриэль туда не дойдет – наверняка уронит поднос с тарелкой тушеной чечевицы.

Во время приема пищи от нас требовали соблюдать тишину, предаваться самосозерцанию и благодарить Господа. Раз и навсегда был отработан порядок: стоим в очереди, садимся за стол, едим, убираем за собой. Подаем голос лишь при необходимости, но опять же говорим негромко и лишь в тех случаях, когда действительно стоит нарушить устоявшийся обычай.

– Давай сядем тут, – прошептала я и, подойдя к ближайшему столу, выдвинула для Габриэля стул.

Здесь никто не сидел, кроме одного ребенка на дальнем конце.

Габриэль сел, отодвинул тарелку в сторону и схватился обеими руками за голову, словно позвоночник не выдерживал ее тяжести.

В другом конце столовой устроился Эмиль в окружении небольшой группы матерей, находившихся в те дни в фаворе. Поглощая чечевицу, он рассказывал какую-то историю. Ему говорить в столовой разрешалось.

– Наверное, надо кому-то сообщить. Вот хотя бы одной из них, – тихонько сказала я, кивнув головой в сторону матерей, преданно заглядывающих Эмилю в рот. – Или ему…

Габриэль хмыкнул, и я поняла его без слов. Сообщим, а дальше что?

Для случаев, когда кто-то из воспитанников заболевал серьезно или когда матери рожали, в коммуне имелся особый комплекс медитаций и еще заваренные лично Эмилем травяные чаи. Лекарем он не был, о чем много раз заявлял. Пользу нам мог принести лишь настрой на позитивное мышление.

Габриэль негромко постанывал, сидя с позеленевшим лицом, и, похоже, не мог толком открыть глаза.

А потом вдруг поднял взгляд.

– Я больше не могу…

Он вскочил, уронил стул и, даже не обратив внимания на грохот, побежал к выходу.

– Ты что творишь? – крикнула одна из матерей.

Бросившись наперерез, она схватила Габриэля за руку. В свои пятнадцать он был выше почти всех женщин в коммуне, однако в тот день из-за страшной слабости сопротивления оказать не мог. Его тело сложилось пополам, словно сорванная с веревки простыня.

– Пожалуйста… – пробормотал Габриэль. – Я не…

В горле у него забулькало, и по залу разнесся кислый запах рвоты. Мать отступила в сторону, и Габриэль осел на пол. Рвотные позывы продолжались, и грудная клетка моего брата ходила ходуном – его рвало желтой желчью.

Две матери подхватили Габриэля под руки и поволокли к выходу. К этому моменту он уже был в полубессознательном состоянии: глаза закатились под лоб, голова безвольно болталась, словно у новорожденного.

Я сорвалась с места и побежала к нему.

– А ну тихо!

По залу прокатилось эхо – Эмиль ударил кулаком по столешнице. Матери остановились, поддерживая Габриэля. В столовой наступила гробовая тишина. Ни один стул не скрипнет, ни одна ложка не звякнет о край тарелки…

Эмиль поднялся из-за стола.

– Сесть! – скомандовал он, уставившись на меня. – Сесть немедленно!

В каком-то смысле ситуация казалась постыдной: из сотни человек в зале Эмиль обращался именно ко мне, как к главной преступнице.

Я поспешила обратно на свое место.

Эмиль обвел взглядом матерей, все еще держащих Габриэля.

– Уведите его!

Матери не стали доказывать, что этим самым и занимались, и вышли вместе с Габриэлем из столовой.

Эмиль слегка наклонился, упершись ладонями в столешницу, и произнес звенящим голосом:

– А теперь…

Он в ярости, решила я. Едва сдерживается.

– Теперь возвращаемся к еде. Думайте о хорошем. Не обязательно о добром. Поразмыслите, как сделать, чтобы все в коммуне были здоровы. Это в ваших силах. Больше вас ничего волновать не должно.

Мне захотелось закричать. О чем вы говорите?! Какой в этом смысл? Будь я храбрее, точно выступила бы. Разве вы не видите, как ему плохо? Сделайте же что-нибудь! Пожалуйста! Эмиль, у вас есть машина! Привезите врача, вы ведь нас так любите, любите всей душой!

В мире Эмиля не существовало ни врачей, ни лекарств. Он рассказывал нам, как работает этот бизнес за пределами коммуны. Как Большая Фарма пичкает людей ядами, как нечистые на руку компании лгут ради наживы. Звучало жутко.

Я доела свою чечевичную похлебку.

Той ночью, когда девочки из моего общежития улизнули на улицу, я последовала за ними.

Габриэль на уроках после обеда не появлялся, на ужин тоже не пришел, и разбором заказанных Эмилем книг, нашим вечерним заданием, я занималась в одиночку.

Вдруг его мозг непоправимо пострадал? Вдруг Габриэль вообще умер? Все молчали, а ведь могло случиться что угодно.

Снаружи был совершенно иной мир; наши лица и плечи овевал свежий ночной воздух, нашу дорогу подсвечивала луна.

Оставив девочек под большой березой, я двинулась дальше. Дойти до мужского общежития оказалось морально нелегко. Пять лет прошло после нашего заточения в Тайном месте, и мое плечо так толком не пришло в норму – ныло, тянуло, напоминая о последствиях непослушания.

И все же мне нужно было повидать Габриэля.

Я открыла одну дверь, вторую. Мужское общежитие, точно так же как и женское, предстало передо мной темным, пропитанным терпкими запахами помещением с расставленными вдоль стен двухъярусными кроватями. По центру стояло еще несколько рядов обычных.

Я прошла мимо коек со спящими мальчиками, испытывая необъяснимую нежность. Как ни странно, такое же чувство овладело мной годы спустя, когда я посмотрела ужастик о заколдованных куклах. По сюжету, главный герой заходит на склад игрушек, не зная, какой зловещей силой они обладают. Само собой разумеется, куклы должны были проснуться. Интересно, как они себя поведут, думала я, сидя в кинозале. Сделают то, к чему заведомо подталкивает их темная сущность, или?..

Габриэль рассказывал, что его место – в дальнем конце у окна, нижняя койка. Я на ходу разглядывала сонные лица, пока не нашла брата.

Он не спал, хотя не могу сказать, что бодрствовал.

Увидев меня, Габриэль с трудом оторвал голову от подушки. Сквозь тонкую занавеску на окне над койкой пробивался лунный свет. Габриэль лежал с серым лицом, мутными глазами и сухими растрескавшимися губами.

Меня даже посетила дурацкая мысль: неужели умер?

– Что ты здесь делаешь? – пробормотал он сквозь натянутое на подбородок колючее одеяло, какими мы все укрывались.

– Ты как?

Габриэль покачал головой, и я обратила внимание, как дрожит его высунувшаяся из-под одеяла рука. Он страшно мучился уже несколько часов, и я ничем не могла помочь.

– Мне так жаль… – прошептала я, присев на корточки у кровати.

Если кто-то из мальчиков меня видел или слышал, ни один из них не подал вида. Я долго сидела у постели Габриэля и, лишь убедившись, что он наконец уснул, вернулась в свое общежитие.

На следующее утро мы встретились в столовой, в очереди на раздачу. Глаза Габриэля прояснились, и движения по сравнению со вчерашним днем были более уверенными.

– Вот, видишь… – шепнул он и покрутил головой.

Ему точно стало гораздо лучше.

Вечером мы снова разбирали книги, и я сказала:

– Наверное, нам надо сходить.

Габриэль оторвал взгляд от упрямо не отклеивающейся упаковочной ленты.

– Куда сходить?

– Наружу.

Он выпучил глаза, однако ответить не успел – нас вспугнул громкий стук, и мы резко обернулись, словно кошки, почуявшие собаку.

Господи, просто хлопнуло незакрытое окно…

– Серьезно? – ахнул Габриэль.

– Еще как.

– Но… я думал, ты решила…

– Забудь.

Я вспомнила предостережения Эмиля насчет лекарств, только теперь его слова пробудили во мне иные мысли: за пределами коммуны есть аптеки, и там продают разные таблетки.

– Тебе нужно какое-нибудь средство, – объяснила я. – Вдруг опять голова заболит?

– Думаешь, это может повториться? – с ужасом спросил он.

Милый мой Габриэль…

Тремя годами раньше, незадолго до ужина я испытала странную боль в животе; у меня началось кровотечение. Одна из матерей сказала, что, во-первых, это нормально, во-вторых – маленькая неприятность будет повторяться каждый месяц.

Из разговора с ней я вынесла урок: если уж тело обучилось доставлять неприятные ощущения, это навсегда. Будет тебя изводить снова и снова.

– Черт, – пробормотала я, – а деньги-то…

С деньгами нам дела иметь не приходилось никогда, в отличие от Эмиля. Он много рассказывал о капитализме, о жестокости внешнего мира, но мы не раз видели его бумажник на фотографиях, сделанных во время путешествий. Эмиль расплачивается в аэропорту, Эмиль раздает деньги незнакомым людям на улицах…

Габриэль нахмурился.

– Сама знаешь, мы не можем…

Еще как можем, подумала я и заявила:

– Как-нибудь разберемся, не беспокойся.

Меня словно прорвало. Я больше не испытывала страха, я захмелела от собственной решимости.

Много лет спустя об этом случае стало известно, и ему почему-то придавали большое значение журналисты, продюсеры документальных фильмов, да и в соцсетях. Пытались заглянуть в прошлое, искали подтексты. Кто-то писал в онлайн-форуме: «Когда им было по пятнадцать, ее брат делал все, что хотел. Такой темперамент. В нем сидел бес, не признающий границ».

Все это чушь собачья. Мой брат попал в беду, и я должна была избавить его от боли. Только и всего.

1.«Шестьдесят минут» – американское телешоу, транслируемое каналом CBS с 1960-х годов; шоу общественно-политическое, демонстрирующие различные журналистские расследования.

2.Около 6,09 м.

3.Цитата из фильма «Титаник» (здесь и далее – примеч. пер.).

4.Имеется в виду Нью-Йоркская агломерация, объединяющая большую часть штатов Нью-Йорк, Нью-Джерси и Коннектикут.

5.Речь о культовом американском сериале «Клан Сопрано», повествующем о жизни клана мафии в Нью-Джерси. Магазин «Сатриале» – мясной магазин, принадлежащий семейству Сопрано, где главные герои проводили много времени. – Примеч. ред.

6.Имеется в виду осада федеральными силовиками ранчо под городом Уэйко, принадлежавшего религиозной секте «Ветвь Давидова», длившаяся почти два месяца. В ходе событий погибло восемьдесят два члена секты и четыре федерала.

7.21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

8.Равно 165 см.

Бесплатный фрагмент закончился.