Читать книгу: «Мамa»

От составителя. Катя Майорова

Сборник «Мама» – заключительный в череде моих мастерских. С осени 2022 года по весну 2024 года вместе с авторами из разных городов и стран мы выпустили пять сборников. «Мама» – шестой. Наши сборники стали популярны и охватили порядка семи тысяч читателей.

Когда я задумывала мастерские, то уже была беременна дочерью, но еще не знала об этом. Работа с авторами, выпуск сборников, стали настоящими спутниками на пути к материнству и в течение первых его месяцев. Мастерские были опорой в самые трудные периоды: я с головой уходила в обсуждение историй, которыми хотят поделиться авторы, и мне становилось легче. Рождалось осознание, что за пределами моего разума есть другие миры, а мои чувства, переживания занимают не так много места, как казалось.

Сборник, который вам предстоит прочесть, получился искренним до мурашек. Женщины, которые работали вместе со мной, вложили в тексты всех себя. Вы не столкнетесь с недосказанностью, потому что авторы были искренними до конца.

Первый текст, который вы прочтете, – мой. Впервые за все время существования мастерских я включила в сборник свою работу. Это глава «Кровь с молоком» из книги «Не готова в 30», которую я начала писать, когда была на седьмом месяце беременности, а закончила, когда дочери исполнился год. Книга готовится к выходу или уже вышла в издательстве «Клевер», и вы можете ее купить. Этого сборника не было бы, не случись со мной беременность, роды, первый год родительства. Материнство – то, что невозможно понять со слов. Только став мамой, начинаешь видеть и слышать других женщин, чьи истории раньше не вызывали никакого отклика, ведь была стойкая уверенность, что у тебя-то все будет по-другому.

Следующий текст – «Материнские права» Арины Бессоновой. Вы познакомитесь с альтернативной реальностью, в которой автор рассуждает: что если для того, чтобы стать мамой, нужно получить права по типу водительских? Кому бы выдавали такие права? Вы бы сдали на них? Узнаете в рассказе Арины.

Эссе Эвелины Пантелеевой «О чем плачут мамы» читается на одном дыхании. Автор написала его в драгоценное время, когда ребенок и муж уже спят, а у тебя осталось немного сил в конце дня, чтобы побыть наедине с собой. Эвелина стала мамой не так давно, и ее текст откликнется женщинам, которые не понаслышке знают обо всех поводах быть как самой счастливой мамой на свете, так и той, которой нужна передышка и возможность просто побыть со своими мыслями, дать волю эмоциям.

Вера Фуэнтес в рассказе «Травма нормальности» рассуждает на необычную тему. Мы много думаем о том, каково жить в мире ребенку, который родился непохожим, другим, с особенностями развития. Мало кто задумывается, каково быть братом или сестрой такого ребенка. Каково быть нормальным?

Текст Полины Амбросевич «Просто отпусти ситуацию» – очень личный и трогательный. В современном мире многие люди сталкиваются с проблемой бесплодия. Порой жизнь и вовсе кажется несправедливой: кто-то не хочет и незапланированно беременеет, а кто-то пытается годами – и ничего. Вместе с автором читатель проходит глубокий и честный путь к материнству, надеясь, что в этот раз все обязательно получится.

История Любови Лариной «Кукушка» рассказывает о ребенке, которого оставили с бабушкой. Героиня не вызывает эмпатии, а ее поступок и вовсе отвращает. Но все ли так однозначно? Прочитайте рассказ и сами ответьте на этот вопрос.

Екатерина Куличкова – многодетная мама. Во время мастерской она была беременна четвертым ребенком. Кого-то многодетность пугает, кого-то – вдохновляет. Каково быть мамой трех и более детей? Какие складываются отношения с каждым ребенком? Какие есть страхи, сомнения, сложности? Так ли многодетность страшна, как многим кажется? Или, напротив, прекрасна? Читать эссе Екатерины безумно интересно, как и находить для себя ответы на заданные выше вопросы.

Александра Жаравина написала рассказ «Три страшных буквы» о женщине, маме, которая столкнулась с серьезным диагнозом. Мы проживаем историю героини, погружаясь в ее жизнь, ключевые вехи. Была ли она счастлива в жизни? В своем замужестве? Материнстве? Можно ли что-то изменить, или это не имеет смысла? Глубокая работа, которую нужно читать не спеша, медленно погружаясь в историю.

Екатерина Дементьева – мама двух детей, и ее текст «Где прячется мама» посвящен личному опыту. Готовы ли мы стать мамами? Что если нет, но уже стали ими? Как адаптироваться к новой реальности, когда внутри все так густо намешано: и любовь, и страх, и апатия, и нежность. Каждая женщина открывает для себя материнство по-своему, и как бы оно ни складывалось у вас, главное – не мучить себя чувством вины.

В рассказе «Хватит на нас двоих» Алена Букалова рассуждает об отношениях с мамой, а точнее о том, что сколько бы нам ни было лет, мы всегда остаемся детьми, которым в трудные минуты хочется материнского тепла. История получилась очень трогательной и в то же время трагичной, но от трагедии никуда не уйти: ничто не властно над временем.

Эссе Янины Хмель «И. о. мамы» затягивает с первых строк. Какого это стать мамой (точнее: мачехой) для девочки, когда ты еще сама молода, и своих детей у тебя нет? Когда мы слышим подобные истории, то в первую очередь сочувствуем ребенку, который остался без мамы, но каково тем, кто впервые стал родителем уже взрослого ребенка? Об этом и многом другом Янина рассуждает в своем тексте, ведь история – не выдумка, а ее реальный опыт.

Сборник закрывает стихотворение Дарьи Самородовой «На берегу бездны». Я решила поставить его в самый конец, потому что оно оставляет долгое послевкусие. Какие они – отношения мамы и дочери? Какой бывает связь между ними? Целительной? Разрушающей? Автор написала небольшое вступление к стихотворению, которое многое расставляет на свои места, но, на мой взгляд, все чувствуют поэзию по-разному. Как бы то ни было: скорее читайте текст и ищите свои смыслы.

Спасибо всем, кто читал наши сборники без малого два года! Вместе с авторами мы прошли большой путь, но самое главное – обрели вас. Вы – высшая награда для любого писателя. Благодарю и не прощаюсь! Приятного чтения.

Кровь с молоком. Глава из книги «Не готова в 30». Катя Майорова

В природе всё происходит постепенно. Весна сменяет зиму, ночь – день, большие воды отливают, а потом приливают обратно к берегам. Мы не успеваем замечать изменений, но в один момент осознаем: пришла весна. К сожалению, рождение ребёнка не подчиняется этому закону природы. Сутки отделяют тебя от нового статуса: матери. Ещё вчера ты была цела, румяна и полна энтузиазма. Сегодня из тебя идут кровь, молоко, на теле швы, а на руках младенец – и теперь он с тобой навсегда.

Которую ночь боюсь засыпать. Только я проваливаюсь в сон, тут же вскакиваю, чтобы проверить, дышит ли дочь. Каждое такое пробуждение меня посещает мысль: «Теперь так будет всегда?»

Будь я опытной мамой, в сложные периоды спасалась бы мыслью, что всё – временно. Ребёнок растёт, тело восстанавливается, всё проходит и становится только лучше, но в моменте это осознать трудно, особенно при полном отсутствии опыта.

Я сплю в специальных послеродовых трусах, подо мной пелёнка на случай протечек, на груди – лифчик для кормления, а внутрь него вложены прокладки для груди, потому что подтекает молоко.

Из влагалища идёт кровь, из груди – молоко. Чувствую швы в промежности, особенно, когда сижу. К счастью, я могу сидеть, многие после эпизиотомии не могут. Прихожу к выводу, что выражение «кровь с молоком» – не про красивый румянец на лице, а про женщину после родов.

Всё тело – другое. Странное, чужое, незнакомое. Опустошенное, вспухшее, растянутое. Затроганное, разрезанное, зашитое.

Несколько дней после родов идеальный врач заходил в мою палату, заглядывал между ног, смотрел, как заживает шов, щупал грудь на предмет наличия молока. Оказавшись дома, я вспоминаю осмотры с содроганием. Чувство полной непринадлежности себе. Холодный рассудок, которого осталось так мало после всего пережитого, несмело рассуждает, что всё это ради моего же блага: убедиться, что шов хорошо заживает, а молоко – пришло. Чувства говорят об ином: твоё тело тебе не принадлежит. Принадлежит ребёнку, врачам, но не тебе. Разделить тело с дочерью было приемлемым, с врачами – отвратительным. И хоть оно не принадлежало им, но казалось, будто с каждым прикосновением идеальный доктор забирает что-то себе, безвозвратно, не отдавая ничего взамен, хотя бы в качестве компенсации.

Молоко пришло на второй день после родов, пока мы были в больнице. Я проснулась в огромной луже и промокшей насквозь сорочке. Не испытала никаких чувств, восприняла произошедшее просто как факт.

Я ничего не знала о грудном вскармливании, кроме того, что оно есть. В роддоме без моего ведома дочери дали смесь, когда забрали её в первую ночь, чтобы проследить за самочувствием. Никакого мнения на этот счёт я не имела. После этого её продолжили докармливать, и докорм так и сохранился.

Грудное вскармливание сошло на меня лавиной, как, впрочем, и всё остальное. Постоянная кровь (которая шла у меня больше двух месяцев: крупный плод, большая плацента), молоко, бессонные ночи, изменившаяся фигура, новая жизнь – страшная, непонятная, беспросветная. В тот период мы снимали квартиру с ремонтом в чёрных тонах. Они очень отражали моё состояние: стресс, страх, дискомфорт, полное непонимание, что со мной происходит, а главное – что дальше?

Дочь была спокойной. Хорошо спала, с аппетитом ела. Будила нас на кормление даже не криками, а кряхтением. При всей её подарочности и очаровательности – первые недели я не испытывала ничего, кроме стресса и страха. Стресс из-за всего, что происходит с моим телом и моей жизнью, страх – из-за ответственности, которая на меня внезапно свалилась. Когда я видела дочь, лежащую в приставной кроватке, меня охватывала паника. Что делать? Вдруг что-то пойдёт не так? С ней всё хорошо? Я всё правильно делаю? Почему она не спит? Почему она спит так долго? Почему она плачет? Почему спокойна?

Найти менее подготовленного человека к материнству, чем я, сложно. Во-первых, я была уверена, что разберусь по ходу (все же разбираются?), во-вторых, в моей жизни никогда не было детей, перед глазами не было вообще никаких примеров: ни хороших, ни плохих, ни счастливых, ни несчастных. В-третьих (чтобы быть с вами честной до конца), материнство меня никогда не интересовало. Я знала, что рано или поздно стану мамой, но как это будет, в частности, как пройдёт первый год жизни ребёнка, меня не волновало. Более того, когда другие мамы рассказывали тяжелые истории своего материнства, я отмахивалась. Была уверена, что они просто драматизируют, а ещё – что у меня всё будет по-другому.

Я убеждена, что первая беременность, первые роды, первые месяцы материнства – всегда травматичный опыт для женщины, потому что она теряет свою целостность. Травма – всегда потеря целостности, разрыв, надлом. До того, как я родила, я была собой, целой Катей. Не было разрывов, разрезов, мой ребёнок был внутри меня, из груди ничего не вытекало. Всё изменилось буквально за сутки. Я перестала быть собой. Кто я теперь? Мама? Да, мама. Эта роль для моего ребёнка. Кто я теперь для самой себя? Какая я? В каких я отношениях с собой? Ответы не находились, отчего было страшно, тревожно, непонятно. Первую половину жизни тебя убеждают, что твои грудь, бёдра, влагалище – для секса, близости с человеком, которого захочешь к себе допустить. Когда ты решаешь стать матерью, твоё тело, интимные его места – для ребёнка. Где теперь ты мать? Где женщина? Где ты?

Сразу после родов я не могла встать, падала от страшного головокружения. Через день стало легче, и я смогла ходить. С одной стороны, было невероятно легко передвигаться без нескольких килограммов, сместивших центр тяжести, с другой – походка изменилась, была какая-то размашистая, небрежная, разошедшиеся кости таза ещё не вернулись на место.

Всю беременность и несколько месяцев после я мечтала вернуть себе своё тело. Я хотела снова чувствовать сексуальное желание, которого не ощущаю без овуляции, а следовательно, без регулярного менструального цикла. Хотела вернуть свои привычные волосы, которые, став гуще в два раза во время беременности, обильно выпали через несколько месяцев после родов, и я ждала, когда они отрастут и станут такими, как обычно. Поскольку я сильно похудела во время беременности, и к своему резко постройневшему телу тоже предстояло привыкнуть: вся добеременная одежда болталась, и мне было нечего носить, пока я не обновила гардероб.

Я знакомилась с дочкой, знакомилась со своим телом, знакомилась с новой жизнью, знакомилась с грудным вскармливанием – и всё происходило одновременно. Больше всего душу и тело вымотало, конечно, кормление грудью.

Молоко пришло, не могу сказать, что его было мало, не могу сказать, что много. Были дни, когда молокоотсосом набиралась целая бутылка, были дни, когда я выуживала две капли. Также были дни, когда дочь весь день пила грудное молоко и ей хватало, а были дни, когда без докорма в виде смеси она не переставала плакать. Я измучилась и, конечно, мечтала наладить грудное вскармливание. Консультации, гайды, книги – как сумасшедшая я поглощала информацию. Злость, вина, досада раздирали меня изнутри, ведь я не могла дать дочери то, что ей жизненно необходимо: еду.

Общество, к сожалению, никак не поддерживает кормящую женщину. И я не только об осуждении кормления в общественных местах (это отдельная тема, сложная, и я однозначно оставляю людям право по-разному относиться к обнажённой женской груди в публичных пространствах). Я не находила поддержку ни в ком, кроме мужа. Он говорил: «Кать, давай забьём и перейдём на смесь». В моменте я злилась на него: «Да как он может мне такое говорить? Он совсем не верит в меня, что я сама смогу прокормить свою дочь?» Сейчас, когда на уровне тела я снова стала собой, то понимаю: муж был прав. Зачем мучиться? Ну, кому лучше от того, что я по четыре часа сижу с дочерью на руках, у неё во рту моя грудь, а я тем временем изможденная слежу за захватом соска, прихлёбывая горячий чай, потому что, говорят, он помогает лактации? Дочь при этом всё равно не наедается. Когда ты только стала мамой, а на руках ребёнок, который ещё неделю назад был в животе, всё кажется невероятно важным. Значимость ещё сильнее завышается, когда ты буквально отовсюду – от педиатра, от консультанта по грудному вскармливанию, от матерей, у которых проблем с грудным вскармливанием не было, – слышишь, что нет ничего лучше для ребёнка, чем молоко матери, и что надо убирать все бутылочки, потому что, не дай бог, ребёнок отвыкнет от груди. Что происходит с тревожным уязвимым мозгом женщины, которая недавно родила? Она приходит к болезненному выводу: «Я не могу дать своему ребёнку самое лучшее». Мне тоже казалось, что я не даю дочке то, что ей нужно. Плакала, читала очередной гайд, пила литрам воду и чай (пить, в принципе, очень хотелось), старалась хорошо есть и спать (с последним, разумеется, были проблемы), опять плакала, искала очередного консультанта по грудному вскармливанию и надеялась, что хотя бы он поддержит и не будет давить.

Кормление грудью я так и не наладила. Понять причину, почему у одной женщины много молока, а у другой – мало, очень сложно. Я не верю в постулат, который часто слышала и читала, что каждая женщина может лактировать литрами, а если нет, то просто она плохо старается. Почему во всём остальном женщины индивидуальны, например, в беременности, в родах, в послеродовом периоде, а в теме лактации обязаны соответствовать едиными стандартам? Что касается меня, я думаю, что, во-первых, возможно, я не очень «молочная». У моей мамы тоже было мало молока. Во-вторых, дочь родилась крупной и всегда в плане физического развития шла по верхней границе нормы. Возможно, моему телу просто не хватало ресурсов, чтобы производить достаточное количество молока для неё. В-третьих, стресс. Его было много, по разным причинам, и я не исключаю, что он также мог повлиять.

Я закончила кормить дочь грудью в её шесть месяцев. Что удивительно: событие стало абсолютно органичным для нас обеих. Если в первые месяцы кормление ребёнка – мероприятие нежное и трогательное, то ближе к полугоду оно больше напоминает издевательство над матерью: ребёнок брыкается, пинается, щипает грудь, кусает сосок. В один из таких сеансов я поняла, что всё, с меня хватит, и больше не давала дочери грудь. Всё это время у нас сохранялся докорм смесью, поэтому по части молока мы перешли на неё. Ближе к году дочь почти не пила молоко, а ела обычную еду.

Первое время я не хотела себе сознаваться, но спустя полгода призналась: я была счастлива закончить грудное вскармливание. Практически сразу после этого ко мне вернулся регулярный менструальный цикл. Как и завещал врач на послеродовом осмотре, первые месячные были очень обильными, а после всё пришло в норму. Я снова начала ощущать себя собой на уровне тела: оно стало знакомым, моим, понятным. Мне было комфортно и хорошо.

Беременность, роды, послеродовый период, лактация – большое путешествие, а иногда и вовсе испытание для женского организма. Важно понимать, что все эти события уже сами по себе колоссальная нагрузка. Неважно, как вы с ними справляетесь, важно, что вы справляетесь. Меня очень злит местоимение «сама», которое так любят добавлять, когда спрашивают женщину о её опыте, или когда рассказывают о своём. «Сама рожала?», «Сама кормила?» Чёрт возьми, да! Сама! Естественные роды, кесарево сечение, грудное вскармливание, искусственное вскармливание – это всё можно сделать только самой. Ты сама ложишься на стол хирурга, когда тебе разрезают несколько слоёв кожи, матку, вскрывают плодный пузырь и достают ребёнка. Сама встаёшь ночью сделать смесь ребёнку, который проснулся голодным.

Меня возмущает, как в обществе при удобной возможности у женщины пытаются отнять любое достижение. Даже, казалось бы, в том, что отнять никто не может: в материнстве. Вся нагрузка ложится на женские плечи (и не только на плечи). Что уж, порой и сами женщины обесценивают свой труд. Когда я рассказывала психологу о своём опыте родов и беременности и упомянула врача, который принимал роды, она сказала: «Это не врач родил вашего ребёнка. Вы родили. Он помогал вам в этом процессе, но вся работа была на вас». Мысль меня поразила. Ведь мы, правда, часто отдаём лавры врачам, хотя всё сделали сами.

Каким бы ни был ваш путь, он только ваш. Никто никогда не отнимет то, через что вы прошли. Возможно, обесценит, но главное, чтобы вы никогда не обесценивали себя. Ваше тело сотворило невероятное, нового человека, который будет любить, ненавидеть, творить, разрушать, грустить, радоваться, одним словом – жить. Такое под силу только богу. И ещё вам.

Материнские права. Арина Бессонова

«Это серое уродливое здание уже снится мне в кошмарах. Такое жуткое и безнадежное. Неужели не могли сделать его более позитивным? Все-таки “Инспекция Готовности к Материнству”, а ни одной светлой эмоции не вызывает, самая настоящая пыточная. Да Бог с ней, с архитектурой, что с вахтером? Больше похож на цербера! Ни грамма эндорфина не проскользнет в здание, где решают кому, когда, как и сколько детей можно иметь».

Эти мысли роились в голове у Аси, пока она шла от машины. Перед входом она остановилась. Нужно было настроиться, оставить все страхи и волнение снаружи, решительно войти и получить свое.

Под «своим» значились материнские права, которые Ася пришла получать уже в шестой раз. Ей, золотой медалистке, аспирантке, владелице своего, пусть пока еще небольшого, но все-таки бизнеса, получать что-то не с первого раза, было, мягко говоря, непривычно.

Вдох-выдох. Зашла.

– Сдавайте сумку, телефон! Возьмите номерок! Не задерживайте очередь! Да, что же вы мне все отдали?! Справки, документы с собой возьмите, не задерживайте! Что же вы нерасторопная такая, какие вам еще права материнские? Вы же за ребенком не уследите! Быстро все надо делать, тысячу дел в голове держать, столько же выполнять, а вы…

Ася уже поднималась по лестнице, а в спину ей все еще летели причитания вахтера. На втором этаже у экзаменационной собралась небольшая толпа. Три девушки вели оживленную беседу. Ася была рада погрузиться в оживленный сторонний разговор и отвлечься от тревожных мыслей.

– Вы на какую категорию? – спросила милая юная девушка, всем своим видом подчеркивающая соответствие званию «образцовая мать».

«С нее бы агитплакаты рисовать», – подумала Ася. Подтянутая фигура с округлыми бедрами, цветастое платьице ниже колена, кардиган, туфельки на низком каблучке, аккуратная прическа и минимум макияжа.

Ася не успела расслышать ответы других девушек, как инициативу в беседе снова вернула себе «образцовая мать»:

– Лично я исключительно на категорию «В». Считаю, что два ребенка в семье – это эталон. Я смогу и как мать состояться, и мужу время уделять, и на поддержание порядка и уюта в доме сил хватит. Моя будущая свекровь абсолютно то же самое говорит.

«Или ты говоришь абсолютно то же самое, что и твоя свекровь», – мысленно съязвила Ася и сразу же пристыдила себя.

– А я очень надеюсь сдать на категорию «С», трое детей – моя мечта с раннего возраста, – включилась в разговор девушка лет тридцати, в джинсах, белой майке, кроссовках и без макияжа. – Уже и не мечта, а цель с четким планом. Я даже IT-сферу начала покорять вопреки своей гуманитарной натуре и невзирая на нелюбовь к точным наукам. Это одна из самых прибыльных отраслей, и только она могла дать мне необходимый уровень дохода. Я купила небольшой загородный дом, у меня есть удаленная работа, инвестиции, любимый человек, который разделяет мои взгляды и ценности. Осталось только получить права и стать еще на шаг ближе к своей мечте.

Трое! – Асин мозг чуть не взорвался при попытке переложить этот жизненный сценарий на себя. Не говоря уже о том, как сложно сдать практический экзамен на категорию «С». Она-то и категорию «А» не могла осилить.

– Уважаю ваш выбор, девочки, но пока я себя никак не вижу в роли матери, – со слегка высокомерным тоном вошла в разговор бизнес-леди. Это была ухоженная молодая женщина в классическом элегантном костюме изысканного кроя.

– Что же вы тогда здесь делаете? – удивились собеседницы.

Ася мысленно их поддержала и пересела поближе, чтобы не пропустить ответ.

– Я хочу получить права не для себя, а для своего работодателя.

– Это как?

– Я планирую активно двигаться вверх по карьерной лестнице. И своими правами на материнство категории «А» хочу сказать руководству фирмы, что если у меня и будет ребенок, то только один. Это значит один непродолжительный декретный отпуск, минимум больничных и прочих отвлекающих от работы ситуаций.

Ася не успела поразиться продуманности плана, как из экзаменационной аудитории вышла секретарь и пригласила всех внутрь для прохождения первого этапа.

Каждой девушке раздали по двадцать листов с вопросами на тему беременности, родов и первого года жизни ребенка.

Эта кипа бумаг не вызывала ни малейшего волнения. Хорошая память и высокий уровень интеллекта всегда позволяли Асе быть на высоте и сдавать теоретические экзамены на отлично.

Первый этап прошел легко и быстро. Ася получила допуск ко второму, но радоваться не спешила. Для нее это означало лишь приближение очередного провала. В голове на быстрой перемотке пронеслись все прошлые неудачные попытки.

Первая, самая позорная: засунула в рот симулятору малыша соску, которая упала на пол. Была уверена, что экзаменатор отвернулся и не заметил, но соска была с секретом, сработала сигнализация, ее пристыдили и выгнали.

Вторая: прежде, чем дать «младенцу» бутылочку со смесью, не капнула содержимое на запястье или сгиб локтя, чтобы проверить температуру питания.

Третья: дала грудничку игрушку с маркировкой «3+».

Четвертая: во время смены подгузника не воспользовалась детским кремом.

Пятая: после кормления не подержала малыша вертикально «столбиком».

 Глупейшие ошибки. Если бы алгоритм действий нужно было расписать подробно и письменно – это бы не вызвало ни малейших проблем. Но на практике мозг будто блокируется. В полевых условиях эмоции берут верх, волнение парализует. Еще и пренебрежительные, осуждающие фразы экзаменационной комиссии… Под их тяжелыми взглядами у Аси подкашивались ноги. Она теряла контроль над ситуацией, паниковала и хотела поскорей уйти.

– Анастасия Дмитриевна, проходите!

 Ася вошла в пустую аудиторию. Ей предстояло второе испытание.

– Ну что же, Анастасия Дмитриевна, продемонстрируйте нам свои знания, умения и навыки в вопросе пеленания ребенка. Вот, ребенок – приступайте, – обратилась к Асе полная возрастная дама, внешне очень похожая на Фрекен Бок.

На негнущихся ногах Ася подошла к кроватке и достала из нее симулятор младенца.

– Что же вы его так резко хватаете?! Нежнее надо быть… Еще нежнее. Перекладывайте аккуратно. Вы размеры пеленального столика видите, габариты чувствуете? Да что же вы делаете? Зачем на край класть? Чтобы упал? На середину кладите, чуть выше. Да не так же высоко, вы его уже к самой стене прижали головой… – полным негодования тонном распылялась Фрекен Бок.

– Так, хорошо. С горем пополам справились. Теперь укачивайте ребенка. Колыбельные знаете? Приступайте, – подала голос другая дама из комиссии. На вид она была приятнее и уже не вселяла ужас.

Ася немного успокоилась, но ненадолго. Только она сделала два шага с «ребенком» на руках, как услышала раздраженный голос Фрекен Бок:

– Анастасия Дмитриевна, укачивайте спокойней. Что же вы его так дергаете? Избегайте дверных проемов, чуть головой ребенка косяк не задели. Будьте внимательней… Аккуратнее из комнаты выходите, вдруг справа отец ребенка с горячим чаем по коридору идет? Нам еще только столкновения не хватало. Соберитесь, еще одно замечание и мы будем вынуждены вас снова отправить на пересдачу…

Больше замечаний не было, только в конце к Асе подошла Фрекен Бок и тихим тоном проговорила:

– Анастасия Дмитриевна, я бы хотела вам напомнить, что у словосочетания «материнские права» есть еще одно значение. Оно говорит о том, что вы имеете право их получить и в равной степени имеете полное право их не получать, если не чувствуете необходимости и потребности реализоваться, как мать, – после этого Фрекен Бок вернулась к обычному громкому тону и добавила, – пожалуйста, Анастасия Дмитриевна, ваши документы. Поздравляем с успешным прохождением второго этапа и желаем удачи на заключительном.

Ася пропустила все сказанное Фрекен Бок мимо ушей. В голове пульсировали только два слова: «Третий этап». Радость от того, что наконец-то пройден второй, смешивались с паникой по поводу третьего.

Только по дороге на заключительный этап Ася немного пришла в себя и попыталась поддержать себя глупой шуткой: «Мой первый раз, надеюсь, больно не будет».

Третий этап проходил в полевых условиях. Каким будет задание никто не знал до последнего. Девушек бросали в омут реальных условий, и только Богу было известно, кто из них сможет выплыть.

Ася с инструктором подъехали к супермаркету. На первый взгляд – не самая страшная локация. К ним привели обаятельного трехлетнего мальчика. Это была самая сложная часть испытания – в нем принимали участие реальные дети, никаких роботов и симуляторов. Все по-настоящему.

Ребенок, который достался Асе, был чем-то он похож на паренька с картины Тропинина «Мальчик с топориком». Ася в шутку подумала, что этот малыш может обрубить на корню все ее попытки получить материнские права. Она попыталась рассмотреть карапуза. Его харизма расслабляла. Хотя, она, конечно же, понимала, что внешность бывает обманчива. Но, казалось, что на этот раз все получится и с этим милым мальчиком они найдут общий язык.

Ася подошла ближе и заметила расстегнутый сандалик. Она быстро исправила ситуацию и восторжествовала в душе, будучи уверенной, что этот ее поступок не остался незамеченным: «Надеюсь, первый плюсик я заработала».

Инспектор с невозмутимым лицом что-то пометил в экзаменационном бланке. Нервная дрожь Асю отпустила, уступая место надежде. Начало было положено.

Взяв тележку и список продуктов, Ася приступила к выполнению задания.

«Забыла! Взять ребенка за руку забыла», – она резко схватила малыша за ладошку: «Успела? Или нет?»

Мандраж понемногу начал возвращаться. На третьем этапе экзаменатор не давал никаких комментариев и мог вмешиваться только в экстренных случаях. Ей досталась задача купить продукты по списку, при этом нужно было контролировать малыша и взаимодействовать с ним. «Надо сосредоточиться», – Ася настраивала себя.

Первым в списке был творог. Ася максимально демонстративно проверила дату, показываю всю свою ответственность. Было неудобно. Все приходилось делать одной рукой, второй – держать ребенка, а двигать тележку – свободными частями тела.

Ася не была уверена, что нужно постоянно держать ребенка за руку, но отпустить не решалась. Пока выбирала творог, ребенок заскучал и стал проситься в отдел игрушек. Ася присела на корточки перед малышом и объяснила, что сначала они купят покушать, а потом пойдут смотреть игрушки.

Она осталась собой очень довольна. И на всякий случай бросила взгляд на экзаменатора. Ее каменное лицо не изменилось.

Следующей в списке была колбаса. Что это? Дополнительная проверка? Нужно строго следовать списку или все-таки проявить сознательность и самостоятельно исключить из списка вредную для ребенка еду? Ася чувствовала, что начинает паниковать. Ей не хотелось облажаться перед самым финишем.

Пока Ася размышляла над колбасой, возникла проблема посерьезней. Ребенок заметил стенд с шоколадками. Все произошло настолько быстро, что у Аси не было ни малейшего шанса предотвратить эту встречу.

Мальчишка выдернул свою ладошку из Асиной руки и устремился к стенду со сладостями. Она рванула за малышом и догнала его ровно в тот момент, когда пухлая ручка ребенка уже хватала запретный продукт с полки. Ася успела предотвратить одну проблемную ситуацию, но спровоцировала другую. В то же мгновенье перед ее глазами предстала самая эпичная картина из всех, которые она когда-либо видела. В считанные секунды произошла невероятная трансформация – милый трехлетка превратился в настоящее исчадие ада. Его глаза налились слезами и стали красными, а изо рта вырвался истошный крик. Мальчик упал на кафельную плитку и принялся кататься. Он колотил руками и ногами по полу и воздуху. У Аси мелькнула мысль, что пора вызывать экзорциста.

В первые минуты истерики Ася пыталась держать лицо и старалась договориться с ребенком – пыталась объяснить, сторговаться, но он ее не слышал. Зато его слышал весь магазин. Ася оглянулась по сторонам – количество любопытствующих росло с каждой секундой. Все смотрели на нее с осуждением и презрительно качали головами. Ей хотелось провалиться сквозь землю или, как минимум, упасть на пол рядом с этим «бесенком», утратившим для нее всякую привлекательность, и тоже закричать от усталости и беспомощности.

Ася понимала, что это провал, но не понимала, почему экзаменатор до сих пор бездействует. Он ничего не делал, ребенок продолжал истерить, а испепеляющие взгляды любопытствующей публики сводили с ума. Ася физически ощущала, насколько сильно у нее натянуты нервы. На секунду она закрыла глаза и услышала… Хлопок? Или ей показалось? У Аси мелькнула мысль, что это лопнуло ее терпение.

Она открыла глаза, рванула к стенду с шоколадками, схватила сколько поместилось в руку и всучила их плачущему ребенку. Портал в ад был закрыт – на лице малыша снова сияла блаженная улыбка. Но вместе с тем она в очередной раз закрыла себе дорогу к обретению материнских прав.

Разъяренный инструктор устремилась тяжелой походкой к Асе. И наконец-то открыла свой экспертный рот:

– Это возмутительно, такого безобразия мне видеть еще не приходилось! Как вы могли пропустить наиглавнейший ритуал – предварительный разговор с ребенком?! Вы обязаны были его подготовить, прогреть, так сказать. Четко, ясно, на доступном языке объяснить, куда вы идете, зачем. Рассказать о правилах поведения и о том, что будете покупать. Эта короткая беседа с высокой долей вероятности избавила бы нас от этой чудовищной истерики, – экзаменатор продолжала. – И что вы вцепились в колбасу? Да, она не просто так. Да, ее надо было купить. Если она есть в списке, значит, кому-то из членов семьи она понадобилась. Мы проверяем не только готовность стать матерью, но и способность при этом оставаться адекватным человеком. Если ребенку нельзя, это еще не значит, что никому нельзя. Понимаете? Вам надо было на экзамене больше внимания уделить ребенку, а не колбасе…

Асино лопнувшее терпение болталось безжизненными тряпочками в области солнечного сплетения. Она была больше не в состоянии поддерживать образ воспитанной девушки и выслушивать нравоучения, назидания и завуалированные оскорбления. Она понимала, что лучшим решением для всех будет, если она сейчас же уйдет, а лучше – убежит.

Ася впервые в жизни не решала проблему, а бежала от нее. На улице стало легче. Мысли немного прояснились и тут же пустились в хоровод: «Ну почему? Почему я не могу уже в шестой раз получить эти злополучные права?»

– Ты что не слышишь меня? Я же сказала, что не хочу! Что непонятного? Не-хо-чу!!! – до Аси донеслись обрывки телефонного разговора проходящей мимо девушки…

«Не хочу! – подхватила обрывок фразы Ася. – Я не не могу, а не хочу их получать. Какая же я дура. Как я раньше этого не поняла? Я просто не хочу пока становиться матерью, вот подсознательно и совершаю эти ошибки. Да и как я вообще могу стать матерью? Для этого нужно уметь слышать, слушать и понимать другого человека, который еще даже толком разговаривать не умеет. А я даже себя слушать не научилась. Я все это время слышала только голос мамы в своей голове и путала его со своим. Нужно учиться на отлично, быть воспитанной, послушной, культурной, не перечить старшим, заботиться о своей внешности – быть стройной, ухоженной, элегантной при любых обстоятельствах, получить красный диплом, встретить достойного мужчину, родить ребенка – одного! Ведь я в семье одна и счастлива. Никаких животных в доме быть не должно, от них только беспорядок. Рисование – не самое удачное хобби. Создает в жизни хаос, а как профессия – приводит к нищете и алкоголизму. Элегантные блузки, юбки до колена и каблучок украсят любую девушку. Сахар вреден для фигуры. Морковь лучше. Полезней твоего мороженого и такая же сладкая…»

Фразы одна за другой всплывали в Асиной голове. И все без исключения звучали маминым голосом, хотя она всегда была уверена, что это ее личные убеждения.

«Нам выдают права на управление чужой жизнью, но никто не учит, как управлять своей собственной».

Ася почувствовала, как ей нестерпимо захотелось съесть мороженное, потом купить худи, джинсы, кроссовки и поехать в приют за собакой.

И от осознания этих желаний на душе стало тепло, а сердце пронзила жуткая щемящая боль, как после долгого путешествия, когда наконец возвращаешься домой. Из глаз хлынули слезы. Это были не горькие слезы обиды, боли или разочарования. А слезы очищения и облегчения. Это были первые шаги на пути к себе.

Ася понимала, что ей предстоит сначала познакомиться с собой настоящей, а потом все будет: и любимый мужчина, и ребенок, и теплые отношения с мамой. Но это потом…

А сейчас ей нужны: джинсы, худи, кроссовки, собака и мороженое.

О чем плачут мамы. Эвелина Пантелеева

Мадрид. Ночь. В доме наконец царит тишина. Свет луны несмело захватил пространство комнаты, а на стенах драматично покачивается тень от деревьев. За окном стучит дождь. Он напоминает о детстве и Родине. Становится так спокойно, что хочется остаться лежать на кровати и рассматривать этот темный пейзаж. А еще хочется наконец-то сделать что-то для себя в роскоши одиночества.

Мечтаю, фантазирую, а сама боюсь пошевелиться. Переживаю за свои соски, которые будто виноваты в малейшем недомогании нашего годовалого сына. Предвкушаю, как сейчас возьму телефон, наушники, и буду мучительно, но быстро решать, чему посвятить свой час, а если повезет – даже два. Личное время мамы – всегда неизвестная и ограниченная переменная. Планирование помогает жить комфортнее и не так зависеть от обстоятельств. Поэтому в помощь себе всегда заготовлен список того, что нужно посмотреть, написать или сделать.

Затаив дыхание, я незаметно сползаю вниз кровати, прячусь под одеялом, снижаю яркость экрана до минимума и убираю звук телефона. Быстро просматриваю сообщения от родных и перехожу к просмотру новостей в мире соцсетей. На мгновение ощущаю, в каких разных реальностях мы живем с друзьями, радуюсь за них и возвращаюсь к своей дилемме: послушать лекцию или подкаст, переделать тысячу важных дел или написать текст?

Храп любимого мужа разносится по всему дому, но сын продолжает безмятежно спать. На всякий случай аккуратно тормошу мужа и прошу его открыть мне бутылку воды. Трюк сработал – и дома снова тишина. Сын может проснуться в любой момент, и тогда моим грандиозным и долгожданным планам придет конец. Но я отчаянно верю в успех и готова жить для себя. Сердце бьется чаще от приятного волнения. Я мысленно молюсь, чтобы моя виртуальная реальность продлилась подольше, прежде чем я снова стану мамой, женой или любым другим персонажем, для которого нужны силы.

 Меня переполняют эмоции и мысли о сложностях материнской судьбы. Я пишу в заметках, о чем плачут мамы. Начинается один из видов терапии, благодаря которому я способна наслаждаться материнством.

Причина поплакать номер один. Прощание с прошлой жизнью

В прошлом году я стала мамой. Но задолго до этого, будучи еще на четвертом месяце, почувствовала, каково это, когда ты повсюду в сопровождении. Малыш ощутимо передвигался в моем животе, и было мило впервые наблюдать эти моменты с мужем. Но когда я ложилась в кровать с книгой перед сном, до меня постепенно доходил смысл той зловещей фразы: «Ты больше никогда не будешь одна». Я и тогда не испытывала священной радости от этих слов, но ощутив первые толчки в своем животе, переживала ностальгию и грусть: «Прощай, тихая идиллия свободы. И здравствуй, шумная семья». Прекрасно, что одиночество мне больше не грозит, но иногда мне необходимо побыть лишь только в своей компании. Я действительно счастлива проводить время с собой.

Я была спокойна и одновременно чувствовала страх, не понимая, как все будет дальше. Мне хотелось проживать свою беременность только с мужем. Мы даже говорили не «я беременна», а «мы беременны» – настолько мне хотелось его поддержки и причастности к происходящему. Я ничего не хотела знать о будущем. Любые пророчества лишь добавляли тревоги в мое и без того беспокойное состояние. Осознавая, что пути назад нет, я хотела оттянуть свое время как можно дольше, не говорить миру о нашей беременности. Во мне бушевали смешанные чувства. С одной стороны, я была готова к материнству и семье. С другой – все так быстро развивалось, что я не хотела признавать новый этап, не хотела ассоциировать себя с беременными, мамами малышей. Я не ходила ни на одно занятие для будущих мам и даже отписалась в соцсетях от подруг в положении, либо с маленькими детьми. Мне хотелось быть все той же легкой женщиной в отношениях, и я пыталась максимально дожить это время, которое больше уже никогда не повторится.

В беременность пришлось пережить множество моральных и физических испытаний. Живой животик, который всегда с собой, как несъемный рюкзачок. Гормоны, превращающие взрослого человека в чувствительного ребенка, из-за чего периодически приходилось проживать нелепые ситуации и привлекать удивленные взгляды окружающих. Обычное «нет» в ресторане или случайное хамство в такси могли стать причиной серьезной драмы. Добавьте к этому общее разбитое состояние, физические вторжения в ваше тело, холодный гель для УЗИ, бесконечное нежелательное общение с врачами… С каждым новым месяцем становилось все сложнее сдерживать свои эмоции. Порой я плакала и смеялась одновременно, уставая от постоянного дискомфорта и ночных обострений. В кризисные моменты я представляла, будто наблюдаю за собой из будущего. Как мило я выгляжу: большая, опухшая от слез и не только – сижу в ресторане и плачу, потому что мне отказались приготовить рис с креветкой, так как порция рассчитана на двоих, а никто из гостей не хочет этот рис. Я продолжаю смотреть меню, но ничего там не нахожу. По правде сказать, я и рис этот выдумала. А он, оказывается, существует. В меню есть, а мне его не хотят готовить. «Ну и что, что он на двоих. Принесите, а я уж разберусь, сколько мне съесть», – думала я. Все видят, как сильно я расстроена и заказывают рис. В итоге каждый берет себе по чуть-чуть. Мы запомнили эту историю навсегда, потому что ночью в тот же день я родила.

Причина поплакать номер два. Верните романтику! 

Ссоры с мужем из-за сына – это худшее, что происходило между нами. Для меня отношения с мужем – приятная часть моей жизни. Мне мало знать, что она есть, нужно ее ощущать. Я хочу романтических настроений, хочу вместе развиваться, обмениваться впечатлениями за день, рассказывать, как дела на работе, ощущать тепло и заботу, запах любви в доме. Я не терплю повышенные тона и избыток негативных эмоций. Хочу сохранять искренность и объятия даже в трудные периоды, преодолевать конфликты с любовью и уважением. Обычно наши мнения и вкусы совпадают на 99,9%, но с появлением ребенка мы споткнулись уже на первом вопросе – чем кормить нашего годовалого сына? Сколько грамм мяса давать малышу? Как часто? Танцевать или не танцевать перед ним, пока он ест, в надежде, что так он съест больше? Беспрекословно слушать врачей или все-таки доверять своей материнской интуиции?

На каждый вопрос у нас были разные ответы. И каждый воинственно защищал свое мнение. После бурных дискуссий тяжело просто быть, не говоря уже о том, чтобы проводить время вдвоем. Любые романтические идеи кажутся абсурдными.

На самом деле, только кажутся. Как же хочется цветов и вместе беззаботно поужинать! Но ком обиды просачивается прямо в горло и отделяет меня от любимого человека, который, кажется, стал невыносимым, став отцом. И я стала невыносимой, став мамой. Только выберешься из негативного состояния, начнешь через силу улыбаться, как советуют психологи, и тут же происходит новая ссора: он говорит надеть носки малышу, а я говорю, что пол совсем не холодный. И следующие два дня мы снова стараемся понять и простить друг друга, мирно поговорив о реальных причинах конфликта.

Раньше мне было все равно. Хочешь носки – держи носки. Точечные легкие уступки во избежание конфликта – легко. Но теперь это не просто обычная бытовая ситуация, а дело, которое касается нашего сына. Отдельного живого человека, который с нами на много лет. Я не могу как раньше уступать и соглашаться. Мне стало неприятно быть смиренной и удобной. Иначе я чувствую себя незаметной для себя. Не хочу быть мудрой и ощущать себя выше всех этих разборок. Мы оба первооткрыватели на этой новой для нас Земле, поэтому боремся, спорим, отстаиваем каждый свою позицию. И в итоге договариваемся. А иногда даже выясняется, что мы одинаково мыслили, но формулировали это по-разному. Боже, храни коммуникацию! Как же сложно жить, даже умея общаться и проявляя терпение.

С тех пор, как я стала мамой, мне стало важно выговаривать все до

последнего слова. Так я ощущаю, что я есть в нашей семье. Мне важно быть матерью, а не просто грудной кормилицей, как, по моему искаженному ощущению, думают все вокруг, включая мужа.

Но когда стихает шторм, мы можем, наконец, поговорить. Оказывается, мужу тоже все ново и страшно. Пока он переживал о здоровье сына и решал задачу, поставленную врачами, я волновалась по поводу наших с ним отношений. Жила с паранойей, что все вокруг сговорились и придумали мне «Шоу Трумана», где одна я не знаю, что происходит и как делать правильно. Вот она, разница мужской и женской логики: мужчина решает задачу по делу, а женщина расстраивается из-за нехватки внимания и серьезно готовится к разводу. Даже смешно стало от уровня фантазий в моей голове. Как же прекрасно быть женщиной. Обожаю!

Главное в любой ссоре – снова почувствовать, что мы одна команда. Я – лучшая мама, он – лучший отец. И мы, как пантера и гепард, защищаем наше сокровище.

Причина поплакать номер три. Нарушение личных границ 

На пятом месяце беременности подруга спросила меня:

– Что ты чувствуешь?

– Жестокое нарушение личного пространства.

Тогда я расстраивалась из-за невозможности уединиться, так как малыш в животике уже передвигался и толкался, отвлекая меня. На тот момент это было моим самым большим переживанием. Ох, если бы я знала, что меня ждет впереди. Сколько советов, бестактных вопросов… Да и как мне было знать, через такое можно только пройти.

«Зачем ты его укладываешь? Когда захочет сам уснет! Вот спроси у педиатра в следующий раз, во сколько должен засыпать ребенок!» То ли человек никогда сам не укладывал своих детей, то ли он забыл, как это было у него. Но то, что малыш здоров, спокоен, спит по своему режиму – это ли не знак, что все у меня под контролем?

«В смысле, до сих пор кормишь грудью? И сколько так собираешься? Он же поэтому и не ест ничего!» «Ему уже год, а вы до сих пор не давали ему сорок грамм мяса в день?! Чем вы занимались эти полгода?» «Ребенок должен есть пять раз в день. Настаивайте с прикормом. Необходимо соблюдать рутину. Поплачет – и привыкнет». Подобные заявления – это преступление со стороны врачей. Особенно, по отношению к молодым впечатлительным родителям. Ты приходишь к специалисту, чтобы получить успокоение, а в итоге ощущаешь панику и фрустрацию. Оказывается, начинать кормить ребенка мясом нужно было еще полгода назад, и появляется много новых вопросов, как же сейчас все исправить. Бонусом получаешь новый конфликт в семью, так как у меня на все есть свой материнский авторитет – я считаю, что замечания врача были необоснованными, а муж напуган реакцией педиатра и хочет следовать рекомендациям профессионала.

Вдвойне сложно оттого, что каждый врач говорит разное! Кто-то очень эмоционально выписывает самые необходимые продукты; кто-то запугивает, как много детей подавилось и погибло из-за раннего прикорма; кто-то нахваливает и говорит, как хорошо мы все делаем. Выводы об экспертах я свои сделала. Неуважение со стороны уже тоже так сильно не ранит. Но как же договориться с мужем? Как убедить его, что у нас все не то, что бы неплохо, а более, чем хорошо – у нас растет счастливый здоровый человечек.

Невозможно жить в таком напряжении! Пришлось дальше искать эксперта, который нас рассудит. Меня очень злит, что мое мнение неубедительно. Всем хочется стать каким-то важным лицом в нашей жизни, в развитии и воспитании малыша. Каждый активно предлагает наставления, о которых я даже не спрашивала. Мы обратились к четырем педиатрам и детскому нутрициологу. И только после этого успокоились. Получив подтверждение, что наш ребенок абсолютно здоров, мы сместили наше внимание с количества конкретной еды на приобщение сына к рутине и совместным приемам пищи. С тех пор в доме стало спокойнее. Шоу «Танцы на кухне» прекратилось, стресс и слезы ушли, малыш ест все лучше и лучше. Возможно, не сорок грамм животного белка в день, сколько хотелось той даме, но нас больше не беспокоят ее переживания.

Чужие мнения и советы были, есть и будут. Да, нужно было родить и справиться с первым годом родительства, чтобы понять: вторжение в мое личное пространство – неотъемлемая составляющая жизни. И если я хочу сохранить душевный комфорт, то мне просто необходимо достроить забор личных границ. Своих, малыша и нашей семьи. Все начинается с легких нападок. Но если от маленьких замечаний я так горько плачу, то что со мной станет через еще пару лет материнства? Осознав это, я решила в один миг все прекратить. Отныне пропускная система не работает. Пусть комментируют на здоровье. Это больше не моя передача.

Фух! Как же я сильно проголодалась. Вот было бы здорово сейчас воспользоваться телепортом и очутиться на кухне. Аккуратно скольжу с кровати, ставлю камеру, пробираюсь медленно на носочках, не дыша, как самый настоящий шпион или разведчик. Вцепляюсь голодными глазами в холодильник – там все холодное. Хочется горячего. А если не успею? Надо что-то быстро. Чай! Всегда лучшее решение из всех возможных вариантов. Все готово. Я продолжаю.

Причина поплакать номер четыре. Реакция окружающих

Мир улыбался мне во время беременности. После родов – дарил цветы. А что случилось потом? В какой момент пропали улыбающиеся лица и добрые пожелания? Это странно, но чем старше становится мой сын, тем меньше улыбок я вижу в его сторону. А в мою – даже могу поймать недовольный взгляд.

Складывается ощущение, что люди любят молчаливых беспомощных кукол в коляске. Желательно, чтобы они еще сладко и крепко спали при любой частоте децибел. С соской. А как только проснулись, бутылочка со смесью снова уносила их на встречу с Морфеем. Словно, это компьютерная игра. В реальности не все младенцы способны спать в шуме. И как обидно, когда это не понимают твои друзья. Некоторые из них могут искренне обидеться, что мы уходим с вечеринки из-за малыша. Им сложно понять, что сейчас он для нас важнее, чем танцы под громкую музыку и обсуждение последних сплетен. Они могут обидеться, что я перестала приезжать в гости с визитом и звать гостей к нам в дом. Мне некомфортно во время личных встреч, потому что малыш на грудном вскармливании и нужно держать режим. Мне и ребенку так спокойнее. Но не все друзья могут это принять, и они по-прежнему хотят нашего внимания.

Сначала я грустила, но потом поняла: у меня нет необходимости в такой дружбе. Большинство родных и подруг, наоборот, активно участвуют в нашей жизни с момента беременности и родов. Они поддерживают, смешат, мечтают о совместных планах, обожают нашего сына и ждут возможности увидеться. Такое понимающее отношение я еще больше теперь ценю.

Но совсем по-другому ощущаешь себя, попадая в общество мам. Там, если уж и решила делиться своими негодованиями, то следует делать это с опаской. Каждая мама – обходительная хищница. Она может одновременно тебя поддерживать и осуждать. Еще хуже, если мой подход в воспитании идет вразрез чужому. Сразу включается защитный тон. Решила больше не обсуждать с другими мамами личные вопросы и методы воспитания ребенка. Записалась на курс по развитию детей, вступила в онлайн-группу к доктору и буду получать образование в безопасной экологичной среде. А с мамами теперь вообще не буду говорить о детях. Лучше обсудим рецепты или блокчейн.

Чувствую, как мысли начинают путаться. На часах два ночи.

Слезы мои высохли. Все прожитое плотно улеглость в строчки и уже не кажется чем-то страшным. Чай, как обычно, остыл, но от чувства голода так просто не избавиться. Достаю растворимый суп мисо и возвращаюсь в спальню. Уставшая, но довольная. Освобожденная и сытая. Вот это событие! По собственной воле сполна насладившись тишиной и одиночеством, я иду отдыхать. Малыш сладко сопит, муж – тоже. Менее сладко, но как-то вдумчиво и мудро, с долгими паузами. Я счастлива, что это моя семья. Сильный добрый муж. Любящий заботливый папа. Звезда на полкровати. Засыпаю и понимаю: мне все нравится. Мы много чего не умеем, но учимся, ошибаемся и в итоге всегда справляемся.

В полудреме проживаю приятное послевкусие от вечера. Уголки моих губ приподнимаются, и я неожиданно снова сижу за школьной партой. «Мама самая добрая, самая красивая», – смеюсь от того, какими неблагодарными и беззаботными детьми мы были когда-то. Но теперь, подарив жизнь, примерив на мгновенье глобальный опыт материнства, который необходимо совмещать с другими обязанностями современного мира, я искренне не понимаю, как могло появиться понятие «слабый пол».

Благодаря личному опыту материнства, у меня навсегда исчерпались любые претензии к моей маме. Все. Я могу теперь только преклоняться: мама – это начало жизни. Она – дом и еда. Она, как стихия, таинственна. Как скала – сильная: так много всего прожить – и так мало об этом говорить, продолжая наполнять нас любовью вопреки любым расстояниям. Она и есть я.

Большая теплая слеза благодарности за новое осознание скатилась по щеке на подушку. Это невероятно, но теперь я тоже – мама.

Причина поплакать номер пять. Счастье

Утром я поняла, что в нашей семье наступил новый этап. Больше нет горьких слез, лечащих боль. Дом залит нежными лучами солнца. Малыш радостно топает босыми ножками из одной комнаты в другую, что-то напевая. В пространстве царит невесомое счастье. От него захватывает дух. Завтракая, мы переглядываемся с мужем. Улыбаемся. Как родители, как муж и жена, как влюбленная пара. Гордимся: мы справились с самым сложным периодом в нашей жизни – первым годом в новой роли. Что бы не происходило, мы продолжали любить. Это чувствовалось, поэтому мы находили в себе силы преодолевать трудности, помогать друг другу, относиться с пониманием к нашим эмоциям и переживаниям. Мы прошли через настоящий, не побоюсь этого словосочетания, семейный кризис.

Какое важное утро! Как необходимо нам его проговорить, отпраздновать! Снова за спиной растут крылья. Внутри точно знаю, что моя прежняя жизнь вот-вот вернется, и совсем скоро я снова смогу совмещать свои планы и семейные. Романтика – дело наживное. Мнения и советы – отличный тренажер для развития чувства юмора. Окружение – очень интересное явление: как только мы меняемся, оно постепенно подстраивается под новых нас. В моменте, конечно, очень грустно, если некоторые пути расходятся, но спустя время становится ясно, что так и должно было быть. Банальная фраза «мы – зеркала» теперь обрела новый смысл.

Пройдя первый уровень родительства, осознаю всю глубочайшую емкость такого простого слова мама.

Травма нормальности. Вера Фуэнтес

– По какому поводу обращаетесь? – спросил из динамика механический голос.

– Ребенок болеет.

– Подойдите поближе к камере. Расположите сетчатку правого глаза напротив красной точки. Замрите. Так, сын Аристарх, 2045 года рождения, семь полных лет. Трое суток назад в 20:31 по местному времени повысилась температура тела до 38,4. Далее был зафиксирован сухой кашель с допустимой при респираторных инфекциях частотой. В прошлые сутки кашель преобразовался во влажную форму, среднесуточная температура тела не превышает 37,2. Оснований для обращения не наблюдается. Всего хорошего.

– Нет, – Амалия отчаянно крикнула в микрофон, – это другой ребенок. Еще один сын. У него нет чипа.

Аристарх видел, как мать переживала, и невольно заражался ее тревогой. Он попытался сглотнуть ком в горле и, не обращая внимания на головную боль, которая так до конца и не прошла, взял за руку непривычно тихого Атланта, чтоб тот не смог убежать. Голос из-за стены молчал.

– Эй, – Амалия стукнула ладонью о стену и Аристарх невольно вжал голову в плечи. – Он тоже человек, и ему нужна помощь.

– Эммэ… Эммм, – жалобно замычал Атлант.

– Да-да, дорогой. Сейчас станет полегче, – мать прижала макушку Атланта к своему животу и погладила его по голове.

Справа от троицы с тихим щелчком открылась дверь. Амалия схватила Атланта за руку и они быстро скрылись в проходе. Аристарх заглянул в узкий коридор, освещенный тусклым светом от расположенных под потолком редких лампочек, и сглотнул, увидев как тени матери и брата скрылись за поворотом. Испугавшись, что дверь исчезнет так же внезапно, как и появилась, он шагнул в полумрак. Шаги эхом отражались от бетонных поверхностей. Аккуратно заглянув за угол, он увидел полоску света, льющуюся из приоткрытой двери и поспешил к ней.

В комнате горел яркий белый свет. Он слепил глаза и Аристарх не сразу смог рассмотреть помещение. Быстро моргая, он попытался прислушаться к голосам. Атлант громко кричал. Наконец, открыв глаза, Аристарх увидел, как мама, пытаясь удержать за руку извивающегося и вопящего брата, разговаривала с молодым человеком в полиэтиленовом защитном костюме.

– Это очень странно, – незнакомец пытался перекричать вопящего Атланта. – Вероятность ошибки теста на определение врожденных аномалий развития меньше одной тысячной процента. Вы подавали информацию в исследовательский центр? Нужно выявить ошибку, чтобы у других семей была возможность абортировать некачественный эмбрион.

– Ошибки никакой не было, – процедила сквозь зубы Амалия.

Аристарх услышал ее только потому, что брат на секунду замолчал, переводя дыхание, чтобы тут же закричать снова. Увидев, что мать теряет последние крохи самоконтроля, Аристарх подошел к брату и попытался занять его внимание. Он знал, что в таких ситуациях спасти может только одно. Благо он сунул заветный «успокоитель» себе в карман прямо перед выходом из дома.

– Эй, Атлант, – нарочито весело позвал он брата, – смотри-ка, что у меня есть. – Атла-а-ант!

Аристарх протягивал руку брату, одновременно раскрывая ладонь. На ней лежал маленький металлический волчок. Атлант продолжал какое-то время кричать по инерции, но глаза его неотрывно смотрели на ладошку брата. Это был хороший знак. Наконец непрерывный крик сошел на нет, уступая громким монотонным завываниям. Атлант начал настойчивее вырывать руку из ладони матери, а освободившись, подбежал к Аристарху и выхватил волчок из его рук. Несмотря на тучное тело, он ловко уселся по-турецки прямо на ослепительно-белую плитку и, крутанув волчок, наклонился к нему, едва не задевая носом. Атлант замер и только его зрачки непрерывно следили за игрушкой.

– Вы понимаете, – мужчина прокашлялся, – мы не можем вам помочь с… ним, – он махнул рукой в сторону Атланта. – Всю необходимую медицинскую помощь для стабилизации психического состояния такие люди получают в «Доме Доживания». Я не могу выписать рецепт на седативные.

– Седативные? – Амалия нахмурилась.

– Ну, успокоительные. Просто не обладаю компетенцией, понимаете. Но я могу написать заключение, что его необходимо поместить в «Дом Доживания». Для этого есть все основания. Не понимаю, почему вам не предложили этого раньше.

– Ему не нужны успокоительные, – мать взвизгнула. – Тем более, я никуда не собираюсь его сдавать. Чертовы фашисты!

– У него острый тонзиллит, – тихо проговорил Аристарх. Разъяренная мать и опешивший мужчина резко повернули к нему головы. – Осложнения после ОРВИ. Я сверял симптомы в интернете. Нужны антибиотики. Чипа у него нет, поэтому и лекарства не доставили.

– Тебе сколько лет? – удивленно спросил медработник.

– Семь.

– У меня нет своих детей, но вроде это необычно? – он повернул голову к Амалии. Та лишь неоднозначно пожала плечами.

– Он вечно что-то читает про анатомию, мозг и старые книги по психиатрии. Информации даже в сети уже нет, а он все находит бумажные экземпляры, которым под пятьдесят лет. Вернее, моя мать достает их ему. Он говорит, что станет ученым-генетиком.

Медработник заинтересованно посмотрел на Аристарха, а затем, шурша полиэтиленовыми штанинами, подошел к нему и присел на корточки:

– Будущий коллега, значит? Меня зовут Саян, – он протянул большую руку в латексной перчатке.

Костюм был литой, с капюшоном. Лицо ограждено прозрачной пластиковой маской. Аристарх запомнил только густые черные брови и крючковатый нос, похожий на клюв орла.

– Аристарх.

– Если не секрет, почему ты выбрал эту профессию? – спросил Саян, пожимая в своей ручище маленькую ладонь.

Плечи Аристарха зашлись мурашками, когда скрипучий латекс прикоснулся к его коже, и он медленно начал вытаскивать свою руку из резиновых когтей. Он проигнорировал вопрос, поворачивая голову в сторону матери, которая подошла к Атланту и, присев на корточки, что-то тихонько ему говорила, гладя по голове. Саян заметил этот жест и, чуть ближе наклонив голову к Аристарху, зашептал:

– Слушай, как специалист тебе говорю, это все бесполезно. Не трать свои мозги на несбыточные мечты. Ему ничем не помочь.

Впервые за все время, что они находились в медицинском центре, выражение лица Аристарха выдало в нем ребенка. Он насупился, отошел подальше от неприятного ему Саяна и горячо сказал:

– Я смогу! Мой брат будет здоров!

 Саян лишь пожал плечами, поднимаясь в полный рост:

– Сейчас я принесу сканер, чтобы можно было установить диагноз. Сами понимаете, мы им уже лет пять не пользуемся. С появлением чипов диагностика значительно упростилась. Но таких вот не чипируют, так что будем по-старинке. Лекарства с назначением вышлю на ваш адрес.

Изогнутый экран размером полтора на два метра просканировал Атланта и подтвердил диагноз острый тонзиллит. После этого вся троица отправилась домой. В их агломерации, как и в любой другой, мало кто пользовался общественным транспортом. Здесь все было под рукой – школы, детские сады, поликлиники, магазины. Но беспилотные электробусы все равно исправно курсировали по маршрутам. Аристарх уже так привык двигаться пешком среди серых глянцевых лабиринтов, что даже не задумывался, хотелось ли ему проехаться на электробусе с пузатыми панорамными окнами, словно в аквариуме, перевозящем малочисленных пассажиров. Атланту же сомнения были не свойственны, поэтому он уверенно потянул мать к остановке. Идти пешком, даже небольшое расстояние, он категорически не хотел.

Внутри электробуса стояла вакуумная тишина, но Атлант сразу заполнил ее своими вокализациями. Он взвизгивал и мычал с разной громкостью и частотой. Амалия села на откидную сидушку и немного расслабилась – у нее получилось выбить для сына лечение. Аристарх же, наоборот, насторожился, потому что кроме них в электробусе сидели еще двое – взрослый мужчина и женщина чуть старше его матери. Мужчина отрешенно смотрел на мелькающие мимо здания и слушал музыку в наушниках. В его ушах едва можно было разглядеть полимерныe вкладыши телесного цвета. А женщина, напротив, внимательно следила за ними. Сначала она удивленно распахнула глаза, когда Атлант всем телом прижался к стеклу и, кажется, даже лизнул его, а потом так сильно поджала тонкие губы, что Аристарху она тут же показалась похожей на древесную лягушку.

– Почему он тут? – женщина брезгливо кивнула на Атланта, расположившегося на полу электробуса и занятого волчком.

Аристарх вжал голову в плечи, нутром предчувствуя надвигающийся скандал. Словно птица, он знал о предстоящем торнадо до его появления. Пытаясь сгладить ситуацию и предстать перед женщиной порядочнее, чем они есть, он подскочил к Атланту и стал тянуть его вверх, надеясь усадить рядом с собой.

– Оставь его! – рявкнула мать, и Аристарх разжал пальцы.

Амалия медленно повернула голову к незнакомке:

– Что?

– Я имею ввиду, почему вы его оставили? Неужели тест не показал, что он будет, ну… идиотом? – женщина с жалостью посмотрела на мать.

Аристарх видел, что мама впала в ступор. Она слегка приоткрыла рот и уставилась на незнакомку, не моргая.

– Ой-ой, я так боялась этого. Ну, благо, у меня двое совершенно здоровеньких детишек. Я обе беременности была как на иголках: боялась, что тесты ошиблись и.. – женщина небрежно махнула рукой в сторону Атланта, – такой же родится. Хотя, я бы, конечно, сразу отдала в «Дом Доживания». Но все равно здоровье свое тратить почем зря – вот, что обидно.

– Что значит почем зря? Это же ребенок, такой же, как и ваши, – голос Амалии скрипел, словно она не утоляла жажду несколько дней.

– Как это такой же? Он же отсталый, по нему видно. Нечего тут разыгрывать комедию. У меня, в отличие от него, с мозгами все в порядке.

Резко встав, Амалия направилась к Атланту. Она тяжело дышала, как будто долго бежала. Присев возле сына, она начала оглаживать его плечи, приговаривая что-то неразборчивое в макушку. Женщина смотрела на Амалию, как на сумасшедшую.

– Пойдем, – через плечо бросила мать Аристарху.

Они втроем уже стояли у двери, когда Амалия вдруг развернулась к незнакомке:

– Мир не стоит на месте, наука идет вперед. Быть может, когда-нибудь найдут, как помочь таким детям, как мой сын. И он станет умным, и про него узнает весь мир. У Атланта есть все шансы. А вот у вас уже нет. Вы в своем развитии точно остановились.

Двери раскрылись и они шагнули на тротуар, но слова попутчицы все равно долетели до них:

– Сынок сумасшедший, весь в мать. Никому нет дела до тупых инвалидов, иначе их бы не абортировали, а погрешности не убирали подальше от общества при первой же возможности!

Всю дорогу домой Амалия шла молча. Спина ее была неестественно прямой, а подрагивающий подбородок высоко вздернут к небу.

Позже, ближе к вечеру, к ним пришла бабушка. Она заходила два раза в месяц и приносила Аристарху новые книги. Все счета, включая налог на Атланта, она оплачивала самостоятельно, потому как знала, что дочь может легко пропить деньги, как бывало с ежемесячной выплатой. После смерти отца Амалии досталась часть сбережений в наследство. Но также в завещании было указано, что всю сумму сразу дочь получить не может. Доверие отца подкосилось в тот момент, когда Амалия решила сохранить оба эмбриона. Родители пытались ее убедить, что рождение Атланта испортит всю ее жизнь, но она была непоколебима.

Бабушка сидела в кресле напротив Амалии. Седовласая, короткостриженная, сухая – она стучала пальцами по подлокотникам, аккомпанируя завываниям рандомно бегающего Атланта. Тот значительно повеселел, после того как доставленные из медицинского центра лекарства начали действовать. Амалия прикрывала глаза рукой от нещадного закатного солнца. Аристарх сидел на диване. Почти вся длина его ног была спрятана под раскрытыми страницами анатомического атласа. Он погрузился в изучение особенностей работы селезенки и игнорировал суету вокруг. Только дрожащий голос матери мог пробиться сквозь незримую вакуумную завесу.

– Я не верю, что и ты можешь говорить такое всерьез, – устало пробормотала Амалия. Она рассказывала бабушке о том, как прошел их день, и рассчитывала получить сочувствие.

– А что такого я сказала? Ты итак все это знаешь: Атлант – обуза. Дальше с ним будет еще тяжелее. Нужно было тогда не упрямиться, а делать так, как мы с отцом тебе говорили.

– Убить его?

Бабушка цокнула, возведя глаза к потолку. Разговор вырулил в настолько знакомое русло, что Аристарх, будь он в этом заинтересован, мог бы пересказать его по ролям. «Это просто эмбрион. Слово “убийство” здесь не уместно. Нужно было убрать его. Тем более, сейчас можно максимально достоверно предсказать, будет ребенок больным или здоровым», – обычно говорила бабушка. Мать взвизгивала в ответ: «Просто эмбрион? А как же душа?». Бабушка называла все это «теологической белибердой», и эти перепалки могли продолжаться часами.

– Особенный? Этот? Аристарх – вот, кто по-настоящему особенный, – бабушка махнула рукой в сторону дивана. – Мальчик сообразительный. Очень сообразительный. Если бы ты обращала хоть треть того внимания, которое тратишь на бесполезного ребенка, ты бы поняла.

– Что особенного в том, чтобы не высовывать нос из книг? В наше-то время, когда нейросети в тысячу раз быстрее и умнее любого человека.

Аристарх замер. Ни впервый раз они говорили о нем, будто он не отличался интеллектом от своего брата. Это всегда было неприятно, но сегодня своим пренебрежительным тоном мать задела какую-то новую струну.

– Я ему не нужна! Он со всем справляется самостоятельно, – Амалия зло смотрела прямо в глаза Аристарха, как будто не замечая его. – А Атлант, понимаешь, он сам не справится. Он нуждается во мне, – она перешла на шепот.

Бабушка горько в

здохнула:

– Посмотри на меня. Тебе всего лишь двадцать четыре, Амалия. У тебя вся жизнь впереди. Мне больно смотреть, как ты тратишь ее на то, что в итоге не принесет никакой пользы. Ты разрушаешь свою жизнь, напиваясь каждый день. Ты разрушаешь жизнь своего ребенка, который вынужден во всем этом находиться. Ради чего? Просто ответь, какова цель?

Амалия молчала. Она просто смотрела на свои дрожащие руки, сцепленные в замок. Аристарх не мог отвести от нее испуганный взгляд. Ему так хотелось, чтобы мама посмотрела на него с той лаской и любовью, которые изредка ему перепадали. Он понимал, что брат заслуженно нуждался в заботе, и был с этим согласен. Но прямо сейчас он хотел получить хоть какой-то знак, что он тоже дорог матери. Амалия же сидела с опущенной головой, окончательно погрузившись в свои мысли.

– Ээияя… Эммм.., – Атлант снова заполнил собой тишину.

Будто по сигналу, поданному Атлантом, бабушка встала со своего кресла. Она подошла к Аристарху, наклоняясь к нему и поцеловала в макушку. Она прижалась ненадолго щекой к его голове и выдохнула так, чтобы слышал только он:

– Это сделает тебя только сильнее.

Аристарх подумал, что, наверное, он должен радоваться. Кто не хочет быть сильным? Но ему показалось, что для настоящей силы ему будет чего-то не хватать.

Вечером Аристарх снова укладывал спать Атланта сам. Он помог ему почистить зубы, долго уговаривая засунуть в рот очищающую пластинку. Потом помог принять душ, показывая своим примером, как нужно наносить на тело мыло. Они проделывали это много раз, но Атлант все время забывал, что ему нужно делать с маленькой прямоугольной полоской. Аристарх проследил, чтобы брат надел чистое белье, принял лекарства, которые назначил ему ученый из медицинского центра, и лег в кровать. Набирая в мерный шприц суспензию, он вспомнил слова Саяна о том, что растрачивает себя впустую, гонясь за мечтами. Это было глупо, по мнению Саяна. А быть глупым – значит, быть похожим на брата. Аристарх смотрел на мычащего Атланта и ему становилось страшно. Он ведь мог быть таким же.

Выключив свет в спальне, он вернулся в гостиную, чтобы попытаться разбудить отключившуюся в кресле Амалию.

– Мама, – шепотом позвал он.

Та лишь громко всхрапнула, прижимая к груди недопитую бутылку. Аристарх потихоньку вытянул из рук мамы стеклянный сосуд и поставил его на пол. Амалия, свернувшаяся калачиком в кресле, выглядела неестественно маленькой. Аристарх накинул на нее плед и заметил, как мама сжала матерчатый край до побелевших костяшек, все еще пребывая во сне. Легким прикосновением он попытался расслабить ее пальцы, слегка погладив по руке. Убедившись, что дыхание мамы выровнялось, Аристарх вернулся в их с братом спальню. В эту ночь он впервые не стал зачитываться медицинскими учебниками допоздна. Он просто уснул под мерное посапывание Атланта.

Просто отпусти ситуацию. Полина Амбросевич

Я вышла от врача, села в машину и заплакала. Как будто героиня дурацкого кино. Только что мы с врачом-гинекологом обсудили дальнейшую тактику лечения моего бесплодия. Мне нужно записаться к репродуктологу, а потом вступить в протокол ЭКО. Да, мы и раньше обсуждали это решение, так что оно не было для меня неожиданностью. Но именно этот разговор прозвучал так, будто я поставила свою подпись на документе:

«Нижеподписавшись, подтверждаю, что в свои двадцать восемь лет я: 

Бесплодна;

Живу настолько неинтересную жизнь, что не могу наслаждаться ей без детей;

Хуже, чем другие женщины.

Дополнительно соглашаюсь с тем, что готова колоть себе страшные уколы в живот и осознаю все последствия».

А, может, мы поторопились? Вдруг следующий месяц будет тем самым, когда у нас все получится? А что если дело в той прививке от ковида? Ведь в две тысячи двадцатом ходили страшилки, что всех привитых ждет бесплодие. Зачем я вообще нужна своему мужу? Он же не виноват, что я бракованная. Зачем портить ему жизнь? Так, стоп. Нам же объясняли, что точную причину не знает никто. Так что, может быть, здесь и нет моей вины. Хотя как это нет, эндометриоз-то у меня.

Достала ключ зажигания и вспомнила, как пришла получать справку для автошколы. После офтальмолога зашла к психиатру и она полчаса рассказывала мне, что ЭКО – зло и,что если я на это пойду, то навсегда испорчу себе карму, а мои дети родятся больными. Говорила, что ЭКО – это грех и против Бога. А ведь тогда я даже не думала об этом. Мы с мужем только приступили к планированию беременности и ни о каком бесплодии речи не шло. Но врач, узнав, что я замужем уже четыре года, почему-то сделала выводы за меня. Тогда я только посмеялась над этой ситуацией, а сейчас внутри сидит червячок: а вдруг она была права?

Мысли сменяют одна другую. Ощущение, что голова вот-вот взорвется. Я стараюсь успокоиться, вытираю слезы и завожу машину.

***

Мы приехали в гости к родителям. Папина жена приготовила пиццу, долму, два салата, пирожки с повидлом, а еще запекла в духовке картошку с мясом – скромный семейный ужин на пять человек. Папа рассказывает, что за зиму мыши на даче съели случайно оставленные там сухарики, полбанки варенья и почему-то валенки. Неожиданно мой телефон начинает разрываться от уведомлений. Любопытство побеждает и я открываю чат с подругами. Пролистала несколько сообщений, особо не вчитываясь, параллельно стараясь поддерживать беседу за столом. И тут на экране вижу фото положительного теста на беременность. Внутри все похолодело. Почему жизнь такая несправедливая? Я же все делала правильно. Купила курс по подготовке к беременности, прошла обследование, пила фолиевую кислоту, вылечила все зубы, больше года не притрагивалась к алкоголю, занималась йогой, пыталась качать спину, чтобы потом меньше страдала поясница. У нас есть машина и квартира, мы вместе десять лет, пять из которых женаты, любим друг друга, обсуждаем все на свете. А у подруги… Да какая разница, что у нее? Она беременна, а я – нет.

Не знаю, как объяснить это чувство. Возможно, кто-то назовет это завистью. И от этого тоже тошно, ведь зависть испытывать стыдно. Ты не хочешь завидовать подруге, ты не желаешь ей зла. Скорее всего, меня смогут понять лишь те, кто сталкивался с бесплодием. Каждый раз, когда ты слышишь рассказы о том, что знакомая знакомых напилась и случайно забеременела от коллеги на корпоративе, а дочь маминой подруги обязательно хотела родить себе тельца и после одной попытки забеременела аккурат в сентябре, что-то в тебе кричит: «Ну почему у всех получается, а у меня нет? Что со мной не так?»

Мы вернулись домой. В чате пошли шутки про то, что женщины, которые родят в этом году, станут матерями драконов. Смешная отсылка к «Игре престолов», но мне не смешно. Одна из подруг допытывается, почему никто в чате не отреагировал на шутку. Я собралась с силами, вытерла слезы и написала ей в личные сообщения. Впервые призналась кому-то, что мы решились на ЭКО, что все это для меня сложно и прошу не настаивать на моей реакции. Кажется, подруга все поняла, хотя сама от темы беременности далека. Мы обменялись сердечками и я немного расслабилась.

Чтобы хоть как-то отвлечься, начала листать ленту соцсетей. В рекомендациях всплыл пост англоязычного блогера, где она делится новостью о своей беременности. Следующий ее пост был о том, что она понимает, как такая новость может кого-то задеть. Она сама прошла этот путь и была по ту сторону экрана на месте женщины, которая сейчас думает, что с ней что-то не так. Не знаю, справедливо ли ждать такого бережного отношения от каждого. Кто-то не сталкивался с репродуктивными проблемами и даже не задумывается об этом. Кто-то давно ждал этого ребенка и не хочет омрачать свою радость, думая о чувствах других. В конце концов, не будешь же чувствовать себя неловко, рассказывая, что купил машину, если твой собеседник мечтает о ней три года? Я не знаю, как правильно. И никто не знает.

***

Мы с мужем только что были в клинике: получили лекарства и план стимуляции фолликулов в моих яичниках. А еще подписали все нужные документы. Среди прочего нужно было выбрать, что делать с эмбрионами, если кто-то из нас или мы оба умрем. Для меня выбор был очевиден: в случае нашей смерти хочу отдать эмбрионы другой паре или пожертвовать для научных целей. Нам они будут уже не нужны, а кому-то, возможно, помогут. Было бы неловко обсуждать эту тему при администраторе, поэтому я была рада, что муж согласился с моим решением без лишних вопросов.

Забавно, что во всех остальных пунктах (например, про развод) администратор сказала поставить галочки в окошке «решение принимает женщина». Получается, феминизм победил? Или это уже матриархат?

По пути домой, толкаясь в бесконечных московских пробках, я начала фантазировать. Представила, как два взрослых человека встречаются, влюбляются, женятся. А потом узнают, что они родные брат и сестра, а их родители просто воспользовались донорскими эмбрионами. Интересно, какова вероятность такого события? Получился бы неплохой сюжет для российского сериала.

***

Приехали в ресторан отмечать день рождения мужа. Ему исполнилось тридцать. Я стою в туалете и пытаюсь понять, где разложить шприцы, ампулы и спиртовые салфетки, чтобы безопасно сделать себе уколы. Их нужно колоть каждый день в одно и то же время, так что выбора нет. Отрываю несколько длинных кусков туалетной бумаги и застилаю ей бачок унитаза. Раскладываю все принадлежности, мою руки, протираю живот спиртовой салфеткой. Протыкаю ампулу иглой, выставляю на шприце-ручке нужную дозу лекарства и ввожу иглу. Первый укол сделан. Теперь самое сложное – второй укол. Нужно отломать стеклянную головку ампулы, набрать в шприц растворитель, ввести его в стеклянную баночку с основным порошком-лекарством, поменять иглу в шприце на более тонкую, набрать лекарство, а потом, выпустив воздух, сделать укол. Руки трясутся, кончик ампулы не хочет отламываться, зеленая защитная крышка никак не отпускает горлышко баночки, порошок внутри не собирается растворяться. Кто-то дергает ручку двери. Слышу, как с той стороны ходят люди. Знакомый голос спрашивает у кого-то: «А где Полина?» Я не отвечаю. По ощущениям меня нет уже около двадцати минут, а это довольно много для простого похода в туалет.

Мы с мужем договорились никому не говорить о нашем решении сделать ЭКО. Боимся травматичной для нас реакции окружающих, ведь многие считают, что в двадцать восемь лет делать ЭКО рано. Мол, это только для отчаявшихся взрослых женщин, у которых диагноз «бесплодие» стоит уже десять лет и они перепробовали все – от похода в церковь до стояния в позе березки (кто-то верит, что это способствует зачатию). А если ты идешь на ЭКО спустя полтора года попыток, то вроде как хочешь обмануть систему. Другие-то ждут много лет, а ты пользуешься тем, что у тебя есть деньги и идешь против природы (или против Бога, зависит от того, кто во что верит).

Еще не хочется бесконечного потока советов. «Зачем сразу на ЭКО? Вот Машке соседке помогли пиявки. Да у нас самих аж три месяца не получалось. Но потом мы поехали в отпуск, отпустили ситуацию и все сразу произошло». А если мы уже ездили в отпуск? И не один раз. Видимо, на нас система сломалась. Тесты я каждый месяц не делала, овуляцию особо не контролировала. Или так «отпускать ситуацию» все равно недостаточно?

А еще многие боятся гормонов. И не забудут упомянуть, что: «Вот та известная актриса умерла как раз из-за того, что сделала ЭКО. Жила, жила, а потом – опухоль мозга, кома и смерть. Так что дело, конечно, твое, но советую еще раз подумать».

Другие скажут: «Зачем такие мучения? Нет детей и не надо. Я бы направила свою энергию на другие занятия. Завела собаку, съездила на Бали, закончила вышивать картину, которую бросила в пятом классе».

Ну и главное, что пугает – рассказывая о своем решении, ты как-будто признаешься другим в собственной бракованности. Почему у кого-то получается с первого раза, а у тебя нет? Может быть, ты просто пока не готова? Может, недостойна гордого звания матери? А если кто-то начнет рассуждать о психосоматике, я умру прямо на месте.

Но в тот момент в туалете я, кажется, была готова забыть обо всех договоренностях. Хотелось позвонить маме и пожаловаться, как мне страшно делать уколы в живот. Мне не нужно видеть ее, чтобы представить, что в этот момент она поежится и ответит: «Ой, бедненькая, у меня аж все заболело». Она всегда так реагирует на рассказы о медицинских манипуляциях. Хочется собрать все свои медикаменты, вернуться в зал к нашим друзьям и попросить кого-нибудь помочь мне с этой дурацкой ампулой. Но сделать это я тоже не могу.

Лекарство все-таки растворилось, я набрала его в шприц, выпустила из иглы несколько капель и ввела в складку живота. Игла вошла туго, значит, опять останется синяк. Пока мне не хватает смелости резко воткнуть шприц в кожу.

Возвращаюсь на праздник. Надеюсь, никто не спросит, где я была так долго.

***

Наступил день пункции. Врач должен забрать созревшие яйцеклетки, которые я двенадцать дней старательно выращивала в своем теле. Первое, что нужно сделать, не вставая с кровати – надеть компрессионные чулки. Ослабшими после сна руками сделать это не так-то просто. Завтракать нельзя, поэтому я встаю, чищу зубы, одеваюсь и уже готова выходить. Вот бы всегда так быстро собираться.

Доехали быстро. Суббота, март, девять утра: дачники еще не вышли из зимней спячки, а офисные работники сегодня отдыхают. Идет дождь. На улице вместо рекламных баннеров горящие на черном фоне свечи. Вчера в Москве произошел страшный теракт, поэтому атмосфера в городе гнетущая. Так странно: сегодня все скорбят о смерти, а мы приехали создавать жизнь.

Заходим в клинику и поднимаемся на второй этаж. Подписываем очередные согласия, нам выдают какую-то карту, которая поможет точно не перепутать наши биоматериалы с чужими (теперь я задумалась, что такое теоретически возможно), и меня сразу приглашают в палату. Муж одними губами отправляет мне воздушный поцелуй, и я ухожу за администратором куда-то вглубь коридоров. Страшно.

Палата четырехместная. Одна кровать уже занята. Я выбираю ту, что в глубине, у окна. На моем месте уже лежит набор из одноразовой синей ночнушки, тапочек, носков и шапочки. Снимаю свою одежду и складываю в тумбочку. Белье пока оставляю, оно дает хоть какое-то чувство защищенности.

Заходит анестезиолог и начинает задавать стандартные вопросы:

– Аллергии есть? Операции до этого были? Как перенесли анестезию? Сахарный диабет, нарушения свертываемости крови, повышенное давление?

– Нет… Да… Нормально. Нет, нет, нет…

Сначала опрашивают соседку по палате, потом – меня. Делаю вывод, что эту женщину на пункцию заберут первой, а я пойду следом.

После того как первую соседку увели, в палату зашла еще одна. Я, как бывалая, уже могу ответить на ее вопросы. Я же нахожусь здесь на целых пятнадцать минут дольше. Нет, эта кровать не занята. Да, шкафа здесь почему-то нет. Да, тапочки в том же пакете, что и ночнушка.

Первую соседку вернули в палату на кресле-каталке. Неужели ей сейчас надо будет самой встать и перелечь на кровать? И мне тоже придется это делать? А вдруг я полуголая распластаюсь на полу на глазах у медсестер и других пациенток? Ладно, пока не буду об этом думать. У соседки все складывается удачно и через минуту медсестра возвращается за мной.

Захожу в операционную, там меня уже ждут человек пять. Я здороваюсь, но стараюсь ни на кого не смотреть, потому что чувствую себя неловко в прозрачной липнущей к ногам ночнушке перед таким количеством людей. Залезаю на гинекологическое кресло. Через две минуты я отключусь и не буду помнить ближайшие полчаса. А пока мои руки и ноги пристегивают к креслу (неужели, нельзя сделать это, когда я усну?), на одной руке измеряют давление, а в другую ставят катетер. Параллельно мне делают УЗИ и врач шутит: «Ой, презерватив порвался. Это к беременности». Но мне не смешно, сейчас я хочу просто поскорее отключиться.

Заходит эмбриолог и начинает задавать мне вопросы:

– Назовите ваше имя полностью. Дату рождения. Имя супруга. Дату рождения супруга. Дату и время последнего укола.

Только бы ничего не перепутать. Больше всего почему-то переживаю за дату рождения мужа. Наверное, это травма из детства: как-то раз мы с мамой и сестрой летели в Турцию, пограничник решил проверить, точно ли мы ее дети и начал задавать нам вопросы по ее паспортным данным. Конечно, от волнения я наделала ошибок. Но в тот раз все обошлось и нас пропустили. Сейчас я вроде бы ничего не перепутала, поэтому врач дает команду и мне начинают вводить анестезию:

– Будет ощущение покалывания, загадайте себе хороший сон и ни о чем не переживайте.

Следующее, что я помню, как меня будят в операционной:

– Просыпайтесь, все прошло хорошо.

Потом провал. В следующий раз просыпаюсь уже в палате. Значит, я все-таки смогла преодолеть путь с кресла-каталки до кровати. Беру телефон и записываю мужу голосовое сообщение. Потом я его переслушаю и обнаружу, что мой голос звучит так, будто я только проснулась после трехдневного запоя. Сознание пока спутанное, но вроде бы ничего не болит. Еще немного отдыхаю, а потом медсестра приносит мне чай и гречишную вафлю – первая еда за день.

Ну вот и все, мои мучения закончены. Можно одеваться и идти к врачу, чтобы услышать вердикт: как прошла пункция? Когда мы узнаем финальные результаты? Что делать дальше? Итог сегодняшнего дня – восемнадцать ооцитов (как я поняла, те же яйцеклетки). Сколько из них оплодотворится, пока не знаю. Не знаю, сколько доживет до седьмых суток, сколько успешно пройдет разморозку и есть ли среди этих клеток наш будущий ребенок. Но хочется верить, что он уже где-то там и ждет встречи с нами в одной из чашек Петри. Дождись нас, пожалуйста, малыш. Через пару месяцев мы обязательно за тобой вернемся.

Кукушка. Любовь Ларина

– Леночка, ну ты же понимаешь, мне под шестьдесят уже, мне тяжело! Мальчишке три года, неугомонный, ну как я с ним?!

– Мам, я тебе говорила, помнишь?

– А как Толечка по тебе скучает! Ты уж сколько у нас не была! Только и говорит, и спрашивает, когда ты приедешь, где ты, почему давно не приходила…

– Так, мама, – Лена старалась собрать всю твердость и убрать дрожь в голосе. – Я тебе сказала, что эту тему обсуждать больше не буду. Перестань, или я кладу трубку.

– Не понимаю, что с тобой случилось, Леночка. Ты же всегда такая хорошая девочка была – добрая, сердечная…

Лена сбросила звонок.

Руки дрожали. В горле – ком, дыхание из-под него еле пробивалось.

Мама.

Мама.

Мама…

– Ты чего? – Наташка влетела на кухню, шумная как всегда.

Лена сидела, опершись на стол, лицом в ладони. – Устала? Голова болит?

Лена сжала руками виски, подняла лицо – заплаканное, красное.

– Та-а-ак, – протянула Наташка и, грохнув стулом, уселась напротив, – И чего ты? Что случилось?

Лена вытерла глаза:

– Мама звонила…

– Ну, конечно же, мама! – Наташка зло всплеснула руками. – Конечно! Я закажу шампанское и роллы, когда ты из-за мужика будешь плакать, а не из-за мамы! Опять то же самое?

– Да, что ж еще, – Лена встала, включила чайник.

– Да что угодно, у твоей маман фантазия богатая! И что ты теперь сидишь думаешь, что на самом деле ты не права, и тебе сейчас надо все бросить и бежать Толика забирать?

– Да нет, куда мне его забирать, – Лена устало вздохнула. – Чай будешь?

– Ты год к этой работе шла, год! Работала и училась, спала по остаточному принципу. Ты как счастлива была, когда ее получила! И теперь из-за этой ошибки…

– Не называй его ошибкой, ужасно звучит. Не собираюсь я ничего делать, просто расстроилась.

– Расстроилась, потому что гнобишь себя! Лена, ты имеешь право жить своей жизнью. Ты имеешь право получать удовольствие, работать, отдыхать, развлекаться, а не быть каким-то вечным придатком и прислугой! Ты итак своей зарплаты не видишь, все отдаешь!

– Наташ, я знаю, что ты за меня болеешь, – Лена слегка улыбнулась, – и тоже тебя люблю, ты прекрасная подруга! Но я, правда, не хочу это сейчас обсуждать, сто раз уже все проговорили. Ты во всем права, но я просто устала от всего этого. Давай лучше фильм посмотрим или еще чего, хочу отвлечься.

Наташка шумно вздохнула, кивнула, ухмыльнулась и начала рассказывать, как коллега напортачила на работе, как пришлось ее прикрывать, еще что-то смешное… Лена подумала с улыбкой: «Как хорошо, что она у меня есть».

Да, к этой работе Лена шла долго. Больше года на самом деле, намного, какой там год. Она хотела быть геологом еще со школы. Сначала все эти камни – такие разные; потом узнаешь, почему разные, что на них повлияло, где вымыло, где давило, что примешалось… Так много в этом красивых метафор. Она мечтала, как будет ездить в экспедиции, как будет ходить в горы, изымать, изучать. Потом в университете так и было: экспедиции, практика, столько воспоминаний! Могло быть и больше, конечно, если бы училась на дневном, но мама этот вариант отмела сразу – мы не миллионеры, чтобы штаны весь день просиживать, надо работать. Надо было, конечно, настоять на своем: идти на дневной, подрабатывать вечером… Но не смогла тогда.

А теперь вот смогла. Сколько к этому шла, через такой крюк в десять верст. После вечерки геологом на нормальную зарплату не брали. Мама толком не зарабатывала, а отец еще десять лет назад ушел. По знакомству подвернулся хороший вариант бухгалтером – неплохие деньги, по ходу всему научили. Ходила на курсы дополнительно, повысили потом. Но внутри так и грела мечта, что вот-вот все наладится и она сможет, она станет геологом! А потом вдруг это…

Теперь вот стала. Геологом. Ну какой ей ребенок? И здесь-то работы навалом, а уж если экспедиция…. Ну куда? Конечно, маме оставлять, сейчас же сидит с ним, и так бы посидела.

Отговорки все это. Не в работе дело.

Странная такая погода! Апрель, а как будто июль. Дети с утра орут на площадке, можно подумать, там фильм ужасов снимают. У Лены всегда такая ассоциация была, а сейчас – тем более. «Леночка, ты должна вон с той девочкой подружиться, видишь, какое у нее платьице? Ну как же так, не получилось, ты, наверное, Леночка, совсем не интересная, интереснее надо быть!» «Лена, ну как можно было так упасть, ты самая неуклюжая, никто так не падает! Смотри, все колготки в крови, и порвала еще! Думаешь, они на деревьях растут, колготки? Мама руки в кровь стирает, чтоб тебе их купить! Ничего не ценишь!» «Лена, прекрати истерить! Как будто не знаю что случилось! Это просто царапина, и не выдумывай! Позоришь меня, что люди подумают?» Всю жизнь, что в детстве, что после: «Что люди подумают?». Главная мамина забота. «Ботиночки натирают? Нет, нельзя старые надеть, что мы, оборванцы?» «Что ты ешь в гостях так много? Подумают, тебя дома не кормят». «Куда ты петь собралась с твоим-то голосом? Не позорь меня!» «Нет, эту поделку ты в школу не понесешь. Позорище. Придется мне за тебя делать опять» «Ты зачем сказала, что я тебе на работу идти велела? Сказала бы, что сама так решила, все бы подумали – какая девочка хорошая. А так что? Дочь подневольная и мать – ехидна!»

А сама мама не работала, почему же? Так времени не было: благотворительность, волонтерство, помощь приютам, старикам, инвалидам, неимущим, кому еще помочь? Работают все, а вот в волонтеры идут только лучшие!

Кажется, и отцу она простить не могла не то, что он их с Леной бросил, а то, что разрушил иллюзию образцовой семьи. Позор, позорище… А впрочем, можно быть и героической матерью-одиночкой. Особенно, если отца к дочери близко не подпускать.

Захотелось вдруг с отцом увидеться. Он ведь ушел когда-то от ребенка, выбрал себя. Он бы понял. Мама тогда сказала – все, мол, отец нас предал, он тебя не любит. Больше его не увидишь.

А пока родители вместе были, Лена выступала дипломатом-переговорщиком. «Лена, иди скажи отцу…», – потому что мама с папой опять не разговаривают. Это мамино любимое оружие было – не разговаривать. Порой неделями могла. Самое страшное наказание – молчание. Пока отец жил с ними, еще куда ни шло. Потом Лена осталась с молчанием наедине, одна. В чем угодно извинишься, когда для мамы день за днем как будто не существуешь.

Первые годы отец с Леной виделся тайком от матери. А потом, видно, пропал энтузиазм. Сейчас Лена и не знала, как связаться с ним, где он. Не умер, наверное, мама бы точно узнала. И на похороны бы пошла вместе с Леной, а то ведь – что люди подумают?

День прошел – суетный, быстрый. За работой Лена обо всем забыла, дел полно и делать надо головой, все мысли заняты. А вот перед сном, конечно, самое время для насущного больного. Как раз вставать завтра в семь, на часах уже три, чем еще занять свои мысли?

Каково будет Толику расти там? Они ведь сначала все вместе жили. Толик скучает, это наверняка. Лена поначалу ему пыталась быть хорошей мамой. А теперь вот пропала и нос не кажет. Еще одна травма в копилку, а мальчишке всего-то три года. А как представит Лена, что мать ему подзатыльники там раздает, орет, а хуже всего – молчит… Тянущая, рвущая, разъедающая боль в груди становится невыносимой. И маме, конечно, тоже тяжело. Что бы ни было, а мама – это мама. И самое страшное до сих пор для Лены – маму потерять, а вдруг с мамой что-то случится… Да, мама сама это выбрала, и что же, значит, никакой помощи не заслужила? Но как все устроить, чтобы только помогать? Чтобы мама не тянула Лену туда с потрохами? Чтобы не оказалось вдруг, что чуть дала слабину и вот уже сидит Лена дома с ребенком. Раз-раз, и как так получилось? Ловкость рук и никакого мошенничества. Она ведь вырвалась с таким трудом, и страшно теперь даже близко подходить, вдруг засосет. Мама намного сильнее, Лена не строила никаких на этот счет иллюзий. Она уже на грани того, чтобы все бросить и вернуться, покаянно голову склонив: «Да, мамочка». Лишь бы закончилась эта борьба… Когда Лена заявила, что с нее хватит, и съехала, первые четыре месяца ее наказанием снова было молчание. Такой вот пример горькой иронии. Мама не брала трубку, не открывала дверь, сменила замки. Видимо, тогда считалось, что Толечка совсем не скучает.

Теплый, ласковый, летний день, день в деревне. Чудесный сон весь пропитан добром, уютом и счастьем.

Однажды на самом деле мама Лену отвезла на неделю в деревню, потому что Лене очень хотелось. Как было хорошо! Солнышко, речка, животные. Радостные, светлые дни. И мама – веселая, добрая, ни за что на Лену не злилась. Вместе ходили купаться, вместе ходили к соседям, соседка тетя Света дала Лене корову подоить.

А как-то под Новый год мама решила, что надо им увидеть северное сияние. И вот ехали они на поезде, а мама рассказывала Лене истории. И даже купила мороженое, хоть и зима. А потом под Мурманском сидели у машины на складных стульях, и Лена держала в ладошках кружку с горячим какао, а небо светилось зеленым и немного желтым.

И каждый месяц обязательно в первое воскресенье Лена шла с мамой гулять: то в цирк, то в кино, то на аттракционы, а потом всегда в кафе, и что-угодно можно было! А потом гуляли по парку и мама рассказывала, кто из больших людей тут ходил, кому памятник стоит, и как называются вон те цветы. И учила кормить белок, уток и лебедей. Светлые воспоминания и светлый сон…

Будильник. 7 утра.

Еще один рабочий день позади. Лена оформила командировку и была вся от этого в тревожном восторге: как там будет, как все пройдет… А! Как бы ни было, будет потрясающе! Экспедиция! Первая экспедиция, за которую ей заплатят. Где она будет не просто «принеси-подай», а сама проводить изыскания. Лена не могла поверить – она смогла! Она добилась! Она – геолог!

А мама там с Толиком одна, а Толик там скучает, а она ему делает больно.

Да чтоб оно все!

Лена набрала маму. Спонтанно, импульсивно, как будто это что-то решит. Пожалела об этом уже на первых гудках, но сбросить теперь нельзя: мама перезвонит, и если не дозвонится… Лучше даже не представлять, что будет.

– Алло!

– Привет, мамулечка! Ну как вы там? – а внутри все сжалось.

– Ой, ну сама знаешь как… Старость – не радость, а Толька носится с утра до вечера. Голова вчера болела, давление, сегодня вроде получше. Только спина покоя не дает, ноет и ноет, ни нагнуться, ни разогнуться. Толечка тяжелый такой стал… Но ничего, справляемся, конечно, хоть и с трудом. Думаю о тебе, дочка, каждый день, как ты нам тут нужна!

– Я приеду к вам обязательно, только вот сейчас в экспедицию на месяц почти, даже звонить особо оттуда не смогу.

– Ну хоть до экспедиции заедешь?

Лена задержала дыхание, прикинула в голове, как успеть сделать все запланированное, вдохнула, выдохнула и решилась:

– Да, мамуль, заеду завтра. Перенесу все с вечера на другое время и приеду. Соскучилась по вас!

– А могла бы ведь и не скучать, да? Ну, вот что ты выдумала вообще, зачем переехала? Чужим людям деньги за угол платишь, когда тебя дома ждут.

– Ты опять, мам? – Лена безнадежно вздохнула. Конечно, опять, а чего она ожидала?

– Ну что опять, ты, Лена, и сама знаешь, как правильно, а ведешь себя, как бунтующий подросток. Наташка твоя тебя так настроила, а ты и уши развесила, Лен. Кто тебе мешает с нами жить и так же работать? И работала бы, и Толику была бы мамой…

– Мам, я не хочу Толику быть мамой.

На заднем фоне послышался шум. Внезапно в трубке прозвучал детский голос:

– Але?

– Толечка? – спросила Лена машинально, а в голове отголоском:

«Толечка, возьми трубочку, скажи маме…» У Лены сжалась челюсть. «Леночка, иди к этому папаше своему и скажи, что если он еще так сделает, о рыбалке пусть даже не мечтает», и Леночка в шесть лет идет к этому, к «папаше».

– Леня? А я тут… А у меня… Я вот знаесь… Лошадь слепил из па-лес-те-лина! А баба говорит – не лошадь, а ослик! И говорит, палестином диван не мажь, а я не мажу!

– Ты умничка, Толечка, я очень хочу на лошадку твою посмотреть!

– Дя, а ты придешь?

– Завтра вечером приду, Толечка. Вот ты в садик сходишь, домой придешь, покушаешь, проиграешь немножко, а потом я приду. Хорошо? А теперь дай бабушке телефон, ладно?

Внутри у Лены все вдруг заледенело. Все. Хватит с нее.

– Ну и зачем ты это сделала? – голос стал строгим и холодным. – Думала, я с ним поговорю и меня совесть заест? Не заест, хорошо поговорили.

– Да, конечно, – взорвалась вдруг мама, как будто почуяв, что что-то в Лене изменилось. – Конечно, нет у тебя никакой совести! Ни стыда, ни совести, ничего нет! Как можно, у меня в голове не укладывается, как можно бросить ребенка?! Мать-кукушка!

– Ты так говоришь, как будто это мой ребенок. Как будто, это я его родила и на тебя сбросила. Когда Марья Павловна умерла и ты решила его взять, ты о чем думала? Как тобой все знакомые восхищаться будут, какая ты хорошая? Сама добродетель! Ну и компенсация от государства, конечно, чего терять хорошие деньги! А о том, что тебе почти шестьдесят, ты не думала, нет? Конечно, нет! У тебя же дочке двадцать пять, какие проблемы? Никаких проблем! Ты будешь в белом вся стоять, а я буду растить чужого пацана – прекрасная идея! И кто из нас кукушка?

Мама задохнулась, на миг застыла ошарашенная. Но нет, ее так просто с панталыку не сбить:

– Бессердечная ты, так с матерью говорить! А что я его бросить должна была?!

– Ты подумать должна была! Что не котенка с улицы берешь. И если на меня рассчитывала, то со мной нужно обсудить все сначала! – Лену несло потоком, все вдруг стало не так важно.

– Да как-то мне в голову не пришло, что я дочь вырастила без сердца! Ты бы так и оставила его, пусть в детском доме растет!

– Да, жил бы в детдоме. Сироты попадают в детдома, и это очень грустно, очень! Но это не значит, что я должна положить жизнь на то, чтобы их спасать! Я свою жизнь хочу, что в этом трудного такого для понимания? Я хочу карьеру делать, хочу парня встретить, замуж выйти и детей хочу – своих! Тогда, когда сама решу. Может, и приемных, но своих. Мне двадцать пять, я жить хочу!

– Эгоистка ты, потому что только о себе и печешься. И на мать тебе плевать, и на Толика тебе плевать. Плюнуть и растереть. Эгоистка!

– Да, ладно, эгоистка! От осинки, знаешь, не родятся апельсинки. Все, давай, мне пора.

Лена положила трубку и включила авиарежим – будет ведь названивать. Она чувствовала… Возбуждение и восторг. Такую свободу, словно сейчас взлетит! Наконец она высказала маме все.

Да, эйфория пройдет, а чувство вины и стыда еще сожрут ее до костей. Но пока что, как в той песне:

«Но ты рад, как ребенок, сжигающий школьный дневник: на какой-то миг 

Озаряешь свою бесконечную тьму, жмешь руку себе самому».

Многомама. Екатерина Куличкова

Погода была под стать моему настроению – порывистый ветер, то дождь, то снег. На дороге моря-лужи. В душе – трепет и предвкушение перед новой встречей. Долгожданной. На этот раз мы познакомимся с тобой еще ближе, еще больше узнаем друг друга. Сегодня откроется тайна. Наша, одна на двоих.

Закутанная в теплый клетчатый шарф и длинное бежевое пальто я шла быстрыми шагами к тебе навстречу. Лишь бы не опоздать. Скорей бы успеть. Узнать. Понять. Принять. Добралась до места назначения. Быстро вскочила по ступенькам на второй этаж. Заветная дверь. Ожидание.

***

– Хоцю про Таню.

– Хорошо, давай, – достала стихи Агнии Барто, любимые Петины, и начала читать.

– Наша Таня громко плачет…

– Нет, я сам хочу. Таня гломко пачет, улонила в лечку мячик. Танечка, не пачь. Эээ… А дальше?

– Не утонет в речке мяч.

Спустя еще десяток стишков Петя наконец отворачивается и засыпает. Целую в лобик, поправляю одеяло и подхожу к Мише. Он как всегда распластался по кровати неукрытый. Целую на ночь, поправляю одеяло и иду в спальню к старшему Гавре. Он всегда засыпает в девять вечера с открытым окном и просит закрыть его через двадцать минут. График – наше все. Тот же традиционный поцелуй на ночь, не забыть про окно и… Спать? Нет-нет. Посижу немного на кухне.

Мятный чай, запрятанная конфета, тишина – что может быть лучше для мамы троих сорванцов? Три сына – Гавриил, Михаил, Петр. Знала ли я в свои двадцать лет, что их потом будет трое? В блокноте желаний, помню, вдруг ни с того ни с сего написала, что хочу пять детей. Вот умора! Предсказание, однако, начало сбываться. Как говорится, будет осторожны, когда о чем-то мечтаете. Вы можете и забыть об этом, но Вселенная уже услышала ваше желание. Мысли тут же унесли меня на много лет назад в прошлое.

Кот Боня и начало семейной жизни

На экране телефона высветился «Любимый».

– Выходи.

– Зачем? Уже поздно.

– Ну, выходи. Сама все поймешь.

Мы с будущим мужем Ильей тогда жили в старенькой двухэтажке на шестнадцать квартир. Первый этаж, две комнаты, старые деревянные полы и такие же видавшие виды окна.

– Котенок? Домой?

– Ну ты же хотела.

– Ну в общем да… Но не прямо сейчас…

– А чего тянуть?

Наглая черно-белая мордашка уже терлась о ноги. Так в нашем доме появился кот Бонапарт или просто Боня. Еще через четыре месяца мы узнали, что ждем пополнение – первого сына. А спустя семь лет я уже была многодетной мамой троих сыновей.

С той поры что-то произошло с ощущением моего личного времени. Оно стало ускоряться. И чем дальше – тем быстрее. Дни бежали, превращаясь в гигабайты фото на телефоне и компьютере. Горы малышковой одежды, километры протоптанных дорог, миллионы поцелуев и обнимашек – все закручивалось быстрее и быстрее, как в перемотанной пленке. Хотелось крикнуть: «Остановись! Куда же ты спешишь? Я еще не успела насладиться моментом».

Помню, как раньше в юности так невыносимо сильно хотелось заполнить свое одиночество. Дни сменяли друг друга – одинаковые, серые, медленные. Мозг смутно вспоминал то время. А было ли оно, или это мне приснилось? Была ли та сентиментальная, скромная, мечтательная девушка, любившая долго поспать, читать до утра любовные романы или праздно прогуливаться по набережной в любой день недели? Помню, как в такие расслабленные дни мечтала о семье, детях, счастье. Конечно, не задумывалась о последствиях и буднях мамы, в которых слово «одиночество» будет отсутствовать совсем. Милые деньки… Ох, милые деньки! Но, как говорится, все познается в сравнении.

А что сейчас? Утро, еще не наступив, быстро превращается в вечер с горой немытой посуды, ношенной одежды и недоделанными уроками старших. Как я оказалось в этой точке? Какой ветер меня сюда занес? Это я сама подписалась на все? Никак не припомню. Будто пленку фильма перемотали слишком быстро, и я ничего не успела запомнить, записать и прожить.

Я сижу на кухне одна. На часах уже полдвенадцатого. Все спят, даже рыбки в аквариуме. А я никак не могу сообразить – то ли хочу есть, то ли спать, то ли пойти еще поработать в тишине. Кот тем временем битых полчаса торчит около своей миски и проклинает меня взглядом, ожидая хотя бы полпакетика корма.

Чай уже давно остыл, надежно припрятанная от детей конфета съедена. Остался лишь ворох мыслей в голове. За что хвататься? Снова нахлынули воспоминания.

Первый сын

– Кажется, у меня отошли воды.

Мы со свекровью и сестрой ехали в машине на консультацию в перинатальный центр. Мне до жути страшно. Двадцать шесть лет. Первый ребенок. Еще ничего не понятно. Сплошная неизвестность и вера в то, что это, наверное, не совсем приятно, но вполне можно пережить. Да, это суждение было явно далеко от правды.

– У меня сегодня с утра разбилась кружка. Это к счастью, – подбадривала сестра.

Я помалкивала. Думала лишь о том, оставят ли меня сейчас в больнице или отправят обратно домой.

– Ну я поехала тогда? – свекровь попрощалась в холле больницы.

– Ага, – ни жива ни мертва ответила ей и на трясущихся ногах поднялась в предродовую палату. Назад пути нет. Прибыли.

Приятного вида медсестра принесла еду и предложила поспать. Я не поняла зачем, ведь было утро и мне совсем не хотелось валяться в кровати. Тогда я еще не знала, что ждет меня ночью и как будет не хватать сил.

Схваток у меня еще не было, хотя воды потихоньку подтекали. Тем временем в соседней палате за стеклом кто-то рожал. Как назло, именно в этот день произошли «тихие» роды. У женщины родился мертвый малыш. Его тут же завернули в голубую одноразовую пеленку и куда-то унесли. Я смотрела на это и ничего не чувствовала. Совсем. Думала: «Такое случается». И продолжала размышлять, почему не начинаются схватки.

Сейчас понимаю, что будь я уже рожавшей, наверное, в тот момент я бы ревела от горя по этому бедному малышу. Но тогда была, как белый лист – без ощущений и переживаний.

Наступил вечер. Наконец приехал долгожданный муж. Медсестра ждала начала схваток, но мой будущий первенец не торопился покидать насиженное место, и лишь спустя пару часов началось движение, медленно, но верно разгоняясь. Тем временем, сон начал меня настигать. Тут я и вспомнила мудрые наставления медсестры.

Бригада врачей уже менялась. Но акушерке было явно не по нраву слишком медленное раскрытие шейки матки. Во втором часу ночи схватки стали чаще, но в перерывах я уже отключалась от усталости и дикого желания поспать. Периодически теряла связь с реальностью. До сих пор помню моменты сознания, как вспышки. Лежу на кушетке – слушают сердцебиение. Провал. Хожу по палате. Провал. Муж делает массаж поясницы. Провал. Сижу на корточках, пытаясь тужиться и одновременно улыбаюсь из последних сил врачу. Провал.

Утро. Лежу на акушерской кровати и думаю, как я тут оказалась?

– Тужься, давай, уже совсем скоро. Катя, давай!

Я пыталась из последних сил. Акушерка скрутила меня в три погибели к животу. Я повиновалась. Но сил не было совсем. Спустя пару потуг организм просто не выдержал, и я выдала сногсшибательную фразу: «Все, я пошла. Больше не могу». После этого со всей серьезностью решила встать с кровати. Откуда только силы взялись? Врач в шоке:

– Куда пошла? Мы еще не закончили.

Меня вернули обратно. В тот момент казалось, что минуты длятся целую вечность и я сейчас точно потеряю сознание. Потом снова нужно было тужиться. Я пыталась пытаться. Выходило плохо, очень плохо. Периодически снова отключалась и снова приходила в сознание.

Целых двадцать минут длился второй этап родов – потуги. Этот небольшой промежуток времени растянулся в сознании на несколько часов. И даже когда сын родился, экзекуция продолжилась. Остались разрывы, которые надо зашить – наживую, без эпидуральной анестезии.

– Лежи спокойно.

Я впилась в руку мужа и еле сдерживалась от боли. Побрызгав обезболивающим спреем, меня зашили. Я еле сдерживалась, чтобы не закричать и пыталась вырваться.

– Хочешь, чтобы красиво зашила – лежи спокойно, – отрапортовала врач.

Я затихла и стала терпеть. Снова и снова. Впивалась до крови в руку любимому. Наконец закончили. Конец моим мучениям? Оказывается, это было только начало. Продолжение ожидало меня в палате с новорожденным сыном.

Гаврюша и признание в любви 

Первые роды – долгие и мучительные, они показались мне нескончаемыми. Я так зверски вымоталась, что ребенка мне не отдали сразу, а куда-то унесли, приказав лежать на животе для быстрого сокращения матки. Я мгновенно вырубилась на пару часов, проснулась в непонимании – кто я? Где я? Что происходит? И если я родила, то где сын?

Вставать и ходить врачи запретили, но кто же остановит новорожденную мать? На трясущихся ногах по стеночке пошла на поиски младенца. Меня отчитали, но, видимо, поняли, что не отступлюсь, и выдали желанное дитя. Мы вдвоем отправились в палату. Удивительно, но свободной оказалась одноместная. Какая радость! Только потом поняла, что это скорее минус, чем плюс. Если бы рядом были опытные мамы, они могли бы подсказать и помочь. Но осознание пришло позже.

Весь оставшийся день я пыталась покормить грудью новорожденного Гаврюшку, но никак не получалось. Малышу не удавалось захватить сосок, как бы я ни старалась. И ночью начался ор. Я пыталась накормить его, он пытался поесть, но ничего не выходило, и бедняжка продолжал надрывисто реветь.

 С утра оба измотанные мы предстали перед медсестрой, которая тут же вылила ушат помоев на нерадивую мать.

– Не кормишь, ты что хочешь, чтобы он от голода загнулся? – она закричала и тут же вылила смесь ему в рот. Он быстро вылакал, а я сидела пристыженная в недоумении с черными мыслями: «Действительно, что я за мать такая?»

Через три дня нас выписали. Уже дома через не могу, через силу и боль мы вместе научились кормиться от груди. Да, тяжело, неумело, но справились, смогли. Правда, каждый раз я сталкивалась с дикой болью и одновременно радовалась и ненавидела грудное вскармливание. Но это же важно и полезно, поэтому было принято решение – терпеть…

Спустя три недели все устаканилось. Кормление стало привычным, спокойным и безболезненным. И затянулось достаточно долго, аж на год и восемь месяцев. Отвыкать Гаврюшкин никак не хотел, да и я, честно говоря, тоже привыкла. Но со всех концов трезвонили, что пора отлучать. Раз надо – так надо. И мы снова пошли в бой.

Вскоре в нашей жизни начался новый этап: ежедневные прогулки, ежемесячные походы по врачам, покупка новой одежды чуть ли не каждый месяц, потому что карапуз рос с невероятной скоростью. Я не успевала прийти в себя и осознать, что моя роль изменилась. Да что там роль, вся жизнь перевернулась с ног на голову. И никак к этому невозможно подготовиться. Просто прыгаешь в ледяную воду без спасательного жилета и все – плыви, дорогая. И ты, конечно, плывешь, ведь назад дороги нет. Ошибаешься, временами тупишь, но плывешь. Одно спасает – рядом плывут такие же, как ты, мамы.

Однажды вечером мы с Ильей решили посмотреть сериал. Я села в кресло, держа Гаврюшку в руках. Он ел и причмокивал, а я сосредоточилась на сюжете. Как вдруг пара еще голубых глаз устремилась на меня, будто спрашивая и желая что-то услышать.

– Скажи, что ты его любишь? Смотри, он ждет, – перевел мне малышковый язык супруг.

– Да ну? – я в недоумении посмотрела на него.

– Точно тебе говорю. Ты ж ни разу не говорила, что любишь. Ну, правда, он ждет.

Я почему-то никак не могла выдавить из себя эти три простых слова. Я тебя люблю – что же тут сложного? Отнюдь. Вначале я долгое время ощущала себя функцией – кормить по требованию, вовремя укладывать спать, переодевать, мыть, гулять, успокаивать. И все это по кругу каждый день. Должна, надо. Какое тут люблю? Да и зачем?

Я наконец вышла из оцепенения. Оба дорогих мне человека ждали. Любви.

– Люююю…ббб…лю. Я. Тебя. Люблю, – по буквам медленно промямлила я. Сынок будто подмигнул и продолжил свое важное дело – насыщение молоком. Я почувствовала, будто с души свалился камень. Открылись внутренние ворота, где взаперти таились чувства. Оказалось, они есть. Как удивительно!

Кот Боня уместился на коленях и мурлыкал, выставив вперед переднюю лапу, будто соглашаясь со всеми моими мыслями. На улице уже кромешная тьма. Пора бы спать, но воспоминания снова перенесли меня в прошлое. Спустя два года после рождения первого сына.

Второй сын

Я узнала об этом вечером. Гавр как раз играл с папой в комнате. Был милый семейный вечер. Я заперлась в ванной и решилась узнать свою, да что там – нашу дальнейшую судьбу. Разорвала слюду, достала тоненькую палочку. Как на конце иглы, где смерть Кощея, на ней сейчас был сосредоточен весь мой мир. Да или нет? Одна или две? Быстро сделала дело, засекла десять минут и посмотрела. Две.

Долго сидела и пялилась в одну точку, размышляя о том, как так вышло, и почему именно сейчас. Вроде мы не планировали. Или я все же заикнулась о желании снова продолжить род? Что с моей памятью? Тут помню, там не помню.

Тихонько, как мышка, я выползла из ванной и долго исподтишка смотрела на мужа и сына.

Они играли и совсем ничего не подозревали. Счастливые… Как сказать, что их хрупкий стабильный мир скоро разрушится? Как быть дальше? Я еще даже из декрета не вышла. А мама что скажет? Где была твоя голова, ненормальная?

Вопросы оставались без ответа. Страх сковал тело. Так я простояла около пятнадцати минут, пока не вышла из оцепенения.

– Любимая, ты что там стоишь? Иди к нам. Я улыбнулась и пошла играть с маленьким. Волна любви захлестнула меня. Будто я еще сильнее полюбила нашего первенца. И при этом как-то сильно защемило в груди. Хотелось взять его в охапку, расцеловать до беспамятства и никогда никуда не отпускать. Будто внутри поселился страх, что родится еще один ребенок, и я буду меньше любить старшего. И прямо сейчас, в эту секунду, нужно срочно отдать все свои чувства, все что есть на душе, иначе закончатся и перейдут к младшему, еще не родившемуся, но уже четко понимающему свою роль – более весомую, важную, первоочередную. Так сказать, уступите место маленькому.

В тот день я так ничего никому и не сказала. Ходила еще пару дней, пережевывая новость и примеряя ее на себя, как новое платье. Удобно ли? Нигде не давит? Как сидит – красиво? Подходит?

Если бы была возможность снять и оставить обновку в магазине… Ан нет. Если однажды надел – уже не снять. Да и как снимешь? Свое, родное, живое. Под самым сердцем. Уже привязалась за пару секунд. Не отнять больше. Как влитое.

– Эээ… У меня, вернее, у нас… Новость. Я беременна. Снова, – я решилась на разговор через пару дней.

– Я так и знал. Ура! Наверное, будет девочка, – муж схватил на руки и закружил по кухне.

– Мальчик, – отрезала узистка на втором скрининге, твердо определив наше будущее.

«Ну тоже хорошо, вон одежды сколько осталось. Удобно. И коляска наша еще на ходу. Прорвемся», – подумала я.

В тот момент я плохо представляла, что нас ожидает. Двое маленьких детей рядом. Как это все совместить, и вообще вывезу ли я такое счастье? Вывозить, однако, пришлось. Причем достаточно быстро и, конечно, без подготовки.

– Ну что, маманя Катя, готова зайти в эту воду второй раз? У тебя же опыт, – внутренний голос будто дразнил меня и насмехался.

– Какой елки-палки опыт? Два года? Мы только недавно отлучились от груди. И что, опять двадцать пять, по новой?

– Ну-с, маманя, вон и по третьему разу в воду заходят. А уж второй! Потянешь, не переживай.

– Да уж, да уж…

Я прокручивала в голове мысленный диалог с собой, хотя, на самом деле, решение уже было принято. Я точно знала, что еще один ребенок мне очень нужен. Оставалось лишь подождать меньше девяти месяцев.

Мишутка и быстрые роды

Еще днем, пока катались на машине по городу с мужем, я почувствовала схватки.

Подумала, что опять тренировочные, так как последние пару недель это стало вполне рядовым событием. И забыла. Но вечером снова ощутила спазм. Думала пройдет, а на границе сознания уже мигала красная лампочка – срок подошел. Чтоб успокоиться, пошла готовить пиццу.

Девять вечера – время укладывать малыша спать. Прочитала сказку Гаврюше и потом еще долго напевала: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…»

 Опять спазм. Живот у меня был совсем небольшой. Так и не скажешь, что пошла сорок первая неделя. Но я-то знала, что малыш будет не меньше трех килограмм, а то и больше. Гаврюша родился позже ПДР на четыре дня и с весом три килограмма двести семьдесят грамм. В этот раз должно было выйти точно не меньше.

Пока засыпал старший, я поняла, что схватки не тренировочные. Начала считать время и перерывы. Схватка двадцать секунд – перерыв двадцать минут, затем раз в пятнадцать минут, раз в тринадцать минут. Они нарастали, удлинялись и становились больнее.

– Едь за мамой, – сказала мужу. И продолжала переживать схватку за схваткой. Меня охватил страх перед родами. Опять дичайшая боль, страдание и все эти медицинские манипуляции с просмотром раскрытия шейки матки.

Пока ехала мама, схватки резко усилились и стали еще чаще.

– Не торопись, малыш, еще до роддома ехать, – я уговаривала свой живот и пыталась успокоиться сама. Но коленки уже тряслись, а сердце чуть не выпрыгивало из груди.

Наконец приехала мама, и мы рванули в соседний город. Именно там мне рекомендовали рожать. Час пути. В ночи. Думала, что доедем за полчаса. Наивная. Именно в полночь на железнодорожном переезде решили провести ремонтные работы, и мы застряли. А схватки не прекращались. В перерывах между ними я думала, а каково это – рожать в машине? По радио играла песня «Life is кайф». Потом переезд наконец открыли, и под песни Zivert мы снова продолжили свой путь:

«Эта life – в кайф, когда ты сделал выбор сам

И по пустякам не ищешь повода в глазах.

Когда в ожогах толк, ведь для тебя это урок,

Куда-то унесло, и вот ты вновь сыграл в любовь».

Роддом. Длинный путь до двери с остановками на каждую схватку. Огромная кипа бумаг, которые обязательно нужно заполнить перед родами. Кресло. Раскрытие семь сантиметров. На лифте в родовую. Ночь, акушерка, медсестра, я и Илья. Вторые роды.

– Следи за КТГ.

– Так он шустрый такой, слежу-слежу, – медсестра ловкими движениями рук переставляла датчик КТГ все ниже и ниже.

– Вторые роды, потому и быстрые. У многих так. Хорошо, что успели приехать, – отметила врач и взялась за большой длинный предмет, похожий на шприц. – Прокалывать будем.

Я запаниковала, но поняла, что это бесполезно. Да и, если честно, мне уже было все равно. Скорее бы закончилась эта экзекуция. С каждой схваткой хотелось испариться, не чувствовать, не быть, а просто отдохнуть и поспать. Меня всю трясло от боли и страха, хотя в палате было совсем не холодно.

«Да чтоб еще раз пойти на это… Дура, дура, чрезвычайная дура», – мысленно я ругала себя за этот шаг.

– Все, это последний раз. Точно последний, – сообщила мужу рядом. Он только молча массажировал поясницу.

Спустя два часа после прибытия в роддом начались потуги. Неоднозначный момент. Настолько интимный и таинственный. А ты абсолютно уязвима, ранима и должна беспрекословно слушаться врачей. Они знающие, но беспристрастные. Это всего лишь работа, которую нужно сделать хорошо и, желательно, побыстрее. А ты лежишь абсолютно беспомощная и ничегошеньки не можешь контролировать – ни себя, ни других, ни ситуацию. Тебе страшно и непонятно. И есть лишь одно желание – скорее бы все это закончилось.

Двадцать первого марта родился новый человек. В день весеннего равноденствия. Ранняя весна. Новая жизнь. Второй сын.

«Видимо, ты очень хотел доставить как можно меньше страданий маме и родился стремительно. Спасибо», – мысленно благодарила сынишку и прижимала его к груди – такого маленького, в пеленке и шерстяном одеяльце.

Третий сын

– Лариса Леонидовна, а вы заметили, что наша-то новенькая беременна? И вроде срок приличный, – отметил Николай Григорьевич и кивнул в сторону кабинета.

– Да Бог с тобой, как так? Она же только пришла, без году неделя, – вытаращила глаза начальница.

– Да, точно говорю, сама спроси.

Выйдя после шестилетнего декрета в офис, я немного оторопела. Нужно было прилично и красиво одеваться, вспоминать этикет, учиться быстро соображать и выполнять поручения начальства. А еще рано, очень рано вставать, чтобы собрать двух детей в садик, отвести и скорее бежать на работу к восьми. Только-только прошел первый сложный адаптационный месяц, и тут я узнала о двух полосках на тесте.

Как так? Пыталась вспомнить, когда же это произошло. И тут на ум всплыла картинка. Вот мы покупаем с Ильей новую одежду в деловом стиле после привычных потертых джинс и заношенной любимой кофточки. Вот чувствую себя снова красивой и провожу теплый милый вечер с мужем. И снова здорово.

Третий ребенок… Боюсь, что мама снова начнет причитать: «Куда вам? Ты только на работу вышла. Как ты будешь справляться?» А как отреагируют дети? Муж? Что подумают на работе? Чувства и эмоции сплелись во мне в тугой комок.

– Ты ничего не хочешь рассказать?

– Да, давно хотела вам сообщить, Лариса Леонидовна, эээ… Да, мы ждем третьего.

– Вот ведь и молчала. Ладно уж, когда срок?

– Октябрь.

Подбрасывала масла в огонь и родная мать.

– И чем ты только думала, ну чем? Как ты могла на такое решиться, а? Вас и так много, ну зачем? – причитала она, и было видно, что ей почти физически больно от этого факта. А я испытывала дикое чувство вины за желание и возможность снова пережить эти непередаваемые и так быстро уходящие чувства к младенцу. Молочный запах, беспомощность, постоянная потребность в маме, слияние на уровне тела и души, чистая любовь. Это как наркотик, на который подсаживаешься и понимаешь, через что нужно пройти, чтобы заполучить его. Тот желанный каменный цветок, про который не можешь не думать.

– Будем рожать. Может, в этот раз будет девочка? – надеялся муж.

– У вас мальчик, – на втором скрининге узистка тут же опровергла домыслы. Но мы все равно были рады. А я снова не представляла, как мы будем жить уже впятером.

– Миша, скоро у нас будет брат. Представляешь? Будем с ним играть. Ну попозже. Он сначала маленький будет, – рассуждал старший Гаврюшка.

Миша тем временем строил дом из кубиков, плохо представляя ближайшее будущее. Еще один малыш рядом, ночные бдения и недосыпы, вечная кормежка и привязанность к сыну – и физическая, и моральная, невозможность быть везде одновременно и уделить внимание всем (и дело тут не только в детях), вечный хаос в квартире и нервный тик глаза. А еще – умиление, восторг, любовь и нежность к малышу. До сих пор не пойму – как все это может сочетаться в одном событии?

Петруша и рождение многодетной семьи 

– Пора, – я будила заспанного мужа, впопыхах собираясь в роддом. Вспоминая опыт предыдущих почти стремительных родов, я запаниковала, предполагая, что в этот раз все пройдет еще быстрее.

Скорые сборы. Мама на подмену. Дорога в один конец. Роддом. Приемная. Всего лишь три сантиметра раскрытия.

– Ну что же вы так рано приехали? Давайте оформляться, – сонные после смены медсестры не спеша возились с бумагами, а я злилась на себя, что поторопилась.

Третий сынишка видимо тоже расстроился невеселому приему и никак не хотел продолжать свое движение по направлению в этот мир.

– Давайте окситоцин, а то совсем плохое раскрытие у вас, – увещевала молоденькая врачиха.

Я не хотела никаких вмешательств. Но спустя пару часов сдалась.

В половине четвертого дня Петя стремглав вылетел в этот мир, возвестив всем, что отныне мы – многодетная семья. Приехали. Неожиданно. А дальше как по накатанной – выписка, возвращение домой, праздничный ужин, налаживание кормления, ночные вставания, прогулки, игры со старшими… Многодетность.

***

– Внимание, дети, сейчас я пойду укладывать спать Петю. Чтоб тихо сидели в детской. По всем вопросам – к папе. И кота, пожалуйста, с попугаем не пускайте в комнату к нам, – я раздала ценные указания подрастающей банде и пошла кормить молоком еще одного наследника.

Конечно, в этот момент произошло все, что могло произойти. Кот, как ниндзя, волшебным образом просочился в комнату. Старшим детям срочно понадобилось поговорить и поиграть с младшим, а еще поесть, пообниматься, нажаловаться друг на друга, просто зайти на минутку и удостовериться в наличии мамы. В дополнение ко всему из соседней комнаты послышалось стрекотание попугая. Миссия была провалена.

Так и проходили наши многодетные будни. Весело и грустно одновременно, с песнями, танцами, бубнами, перепачканной одеждой, разбитыми коленками, недоеденной котлетой и внезапным сном мамы в детской кроватке. Вот он – «рай» в одной отдельно взятой квартире.

Четвертая беременность

«Ты это переживешь», – наткнулась на чью-то меткую цитату в ленте соцсети. И запнулась на ней. Слишком уж очевиден был ответ, который ждала всю ночь, ворочаясь с боку на бок в надежде.

– Следующий, заходите.

Еле живая легла на кушетку в предвкушении приговора, который через пару секунд разделит все на «до» и «после».

– Там ничего нет. Чернота. Причем давно. Ну, вот смотрите сами.

Я обмякла и не могла пошевелиться. Тугой комок застрял в горле, не давая вымолвить ни слова. Только в коридоре дала волю слезам, которые все катились и катились беззвучно.

Тринадцать недель. Замершая. Всего лишь вердикт врачей, всего лишь очередная операция, всего лишь не стало еще одной души. Тихо, просто, без предупреждения. Знала ли я? Знала, чувствовала, но надежда жила. Она никогда не перестает жить.

Когда пришло время чистки, я сидела около операционной и снова ревела. Так не хотелось прощаться с малышкой. Я почему-то была уверена, что это девочка. Даже в ночь перед злосчастным УЗИ мне приснилась смешная курносая смеющаяся девчушка лет шести, которая была абсолютно счастлива и махала мне рукой в знак прощания. Прощай, моя неродившаяся дочь. Прощай.

Позже я решила написать ей письмо:

«Помню, как в начале апреля узнали, что ты пришла к нам. Вот так легко и просто. Не заставила долго ждать. Папа очень обрадовался, я тоже, хотя была немного в шоке. Четвертый ребенок. Петя еще мал, на работу выйти не успею. Смогу ли я быть примерной мамой? Как все успею? Как дальше? И, конечно, как сказать маме? Она же точно будет переживать за меня. Вопросы роились в голове, как пчелы. Это нормально. Так и бывает в начале. Я купила специальные витамины и пила их. Думала, как теперь жить дальше, и где будут спать дети. Что нужно быстрее отлучать Петю от груди. Куча приятных изменений, волнений, хлопот. И самое главное – разговоры с тобой. Что мы тебя любим и ждем.

Но у меня были и сомнения. Все ли хорошо с тобой? Я очень хотела сделать пораньше УЗИ, но мне не назначали. Ждала три месяца. Но страхи и сомнения не отпускали. Врач даже проверила меня на кресле и сказала, что все хорошо. И я поверила. 

И буквально через три дня начались коричневые выделения. Я сразу заревела, уже тогда, кажется, все поняла. Но надежда еще теплилась. Мы поехали с папой в больницу и там в холодном приемном отделении просидели час, ожидая вердикта врача. Сразу при осмотре он сказал о подозрении на замершую беременность. Но ждать УЗИ нужно было еще до утра следующего дня. Ту ночь я почти не спала, рыдала, боялась и даже прощалась с тобой. Почему? Неужели я была уверена, что ты уже не со мной? Хотя какая-то частичка тебя еще жила во мне. Наверное, поэтому ты мне приснилась в виде смеющейся пухленькой девочки. Я улыбалась, когда увидела тебя. Мне не было грустно, мне было хорошо.

Я знаю, зачем ты пришла к нам на такой короткий срок. Ты пришла, чтобы дать мне много силы, чтобы я наконец реализовала свои мечты. Чтобы я не стала задвигать свои интересы, а показала их другим людям, осознала чего хочу и что могу предложить. Чтобы не боялась идти вперед и совершать ошибки. Ты меня многому научила, я чувствовала твою силу, она меня поддерживала. И я обещаю тебе дальше продолжать идти и вставать, идти и вставать. Еще той ночью я пообещала, что когда ты родишься (если ты родишься?), я напишу книгу и мы все вместе съездим на море. Я обещаю, что я это сделаю. Хоть ты и покинула нас так быстро. Но как много ты сделала, как мне помогла. Люблю тебя, наша любимая маленькая девочка. Наша дочка… Мы хотели назвать тебя Софией, что значит “мудрость”».

После случившегося я постепенно смирилась с потерей, но оставила местечко в своем сердце для нее. Навсегда.

Боня издал какие-то почти человеческие звуки, извещая о том, что пора уже идти спать. И я сама чувствую, что глаза стали стеклянными. Два часа ночи. Никуда не годится. А завтра, вернее, сегодня, вставать в половине седьмого. Точно не высплюсь. И чего сидела-высиживала? Вспоминала.

Новогодний подарок

– Вот это отбейте и еще, пожалуйста, тест на беременность, – я стояла на кассе супермаркета, закупаясь последними подарками. Тридцать первое декабря. Преддверие Нового года. Суета, радость и счастье разлиты в воздухе.

– Ну просто проверю, мало ли, – успокаивала сама себя по дороге домой. Хотя так и не могла понять до конца, с чего вдруг рука потянулась купить тест. Задержки бывали и раньше. И ничего страшного. А тут…

Скорей прибежала домой. Скинула зимнее обмундирование и бегом в туалет. Десять минут длились нескончаемо долго. Надо еще на кухню бежать салаты резать, да гости вот-вот придут, а я тут заперлась.

Продержалась семь минут и не выдержала. Взяла тест и долго таращилась то на него, то на упаковку, ничего понимая.

Опять. Две. Полоски.

Серьезно?! Вот тебе и новогодний подарочек.

***

Впопыхах добралась до заветной двери, забежала в кабинет, легла на кушетку. Страшно – лишь бы все хорошо с малышом. Только это главное.

– Ну что, победили наконец-то природу?

– Не поняла. Вы о чем?

– Еще не знаете пол?

– Нет.

– У вас будет девочка, – ошарашила узистка.

Наше многодетное семейство снова сделало очередной крюк и взяло курс к новым горизонтам. К пополнению.

Три страшные буквы. Александра Жаравина

Новый день. Открываю глаза. За окном все серое. Сегодня опять идет дождь. Хорошо, что выходные, поедем с семьей в деревню. Дети стали совсем большие, не слушают, что я им говорю, а только раздают советы. Аня все время работает, никакая семья ей не нужна. Даня, наоборот, работать не хочет, сидит дома за компьютером, играет в игры. Мне иногда кажется, что Даня всегда будет жить с нами. Думаю, внуков мне не дождаться. У соседки уже пятеро, а она говорит, что завидует мне – могу посвящать жизнь только себе. А что это за жизнь такая? В магазин сходить, дома прибирать. Ничего полезного для общества не делаю, даже на работу не устроилась. Подумаешь, детей воспитала – все воспитывают.

Но вчера мой, казалось бы, устойчивый мир перевернулся. На обычном плановом осмотре у врача у меня выявили рак. Я еще никому об этом не рассказывала. Не так уж и легко взять и сказать близким, что, возможно, ты умрешь. Да и надо ли говорить? Все начнут меня жалеть, а я и сама пока не готова принять эту новость.

Ладно, надо вещи собрать, а то Сережа будет ругаться, что я опять долго собираюсь. Он чем старше становится, тем больше нервничает. Что он без меня делать будет, я не представляю. Надо будет купить ему таблетки успокоительные.

За окном замелькали знакомые пейзажи. Раньше по дороге в деревню мы всегда пели песни и останавливались на пикник. Я делала чай с сахаром и лимоном, Аня – бутерброды с колбасой, она любила именно молочную, никакую другую не принимала. А Даня всегда просил взять с собой велосипед, даже зимой. Говорил, что он на этом велосипеде будет в горку подниматься, а я смеялась и отвечала: «Ну как же ты подниматься будешь, если зима на улице?» А он мне: «Мама, я со всем справлюсь, я ведь все умею!» Сейчас по дороге в деревню мы едем молча без велосипеда, бутербродов и чая. Сережа включает музыку и все смотрят в телефоны. Иногда мне кажется, что нам всем уже совсем не интересно вместе. Говорить не о чем, дети заняты своими мыслями, муж – работой. За окном быстро мелькают картинки.

В деревне у моих родителей домик прямо у озера. Родителей уже десять лет как нет в живых. Подумала о них и в голове промелькнула фраза, которую когда-то говорила бабушка: «Пока живы родители, всегда чувствуешь себя маленькой». А мои дети будут чувствовать себя маленькими и нужными, если меня не станет? Кто будет о них заботиться?

С домиком в деревне связано много воспоминаний, почти все – о детстве. Я росла в многодетной семье. Нас было семеро – пять сестер и два брата. Я – самая старшая. Кажется, совсем не трудно догадаться, кто был для всех матерью, пока мама и папа пропадали на работе. Когда родители переехали в деревню, мне было восемь лет. У нас не было ничего, кроме надежды, что именно здесь мы изменим нашу жизнь. В школу я ходила в старом мамином платье, а на ноги обувала туфли, подаренные соседкой. Папа много работал, и в итоге из малосемейки мы переехали в маленький, но свой дом. Отец построил его сам. Дом расположился прямо на опушке среди сосен, в том месте, где раньше был заброшенный охотничий домик. Вокруг сосновый бор с кружащим голову запахом свежести и смолы, запутанные лесные тропы со следами диких животных и в десяти минутах от дома – лесное озеро с зеркальной гладью. После школы я любила приходить сюда, смотреть вдаль, наблюдать за отражением неба и выискивать фигуры из облаков, которые словно сахар рассыпались по небу. Зимой горизонт сливался с озером и оно становилось бескрайним. Мир замирал. Можно было гулять по чистейшему льду, чувствовать хруст снега под ногами, смотреть на солнце сквозь льдинки и слушать голос озера. Оно было моим лучшим другом, знало все тайны, печали и радости. А когда я выросла и стала мамой, то познакомила с ним своих детей. Летом мы бегали по пляжу, собирали удивительных форм коряги, строили из них домики и представляли себя героями сказок. У нас даже было свое королевство. Зимой мы приходили сюда придумывать истории о ледяном короле, который захватил наше летнее царство. Мы представляли, как скоро он растает от нашей огромной любви, делали снежных ангелов и бегали по бескрайней глади. Мне всегда казалось, что часть моей души в этом озере.

Вот мы уже на месте и я вижу домик среди сосен и чувствую знакомый запах приближающегося счастья от скорой встречи со старым другом. В этот раз нужно победить нечто большее, чем выдуманного ледяного короля. Сейчас мне нужно победить рак.

По приезде в деревню я первым делом затопила печь. В доме пахло сыростью и холодом. Такое ощущение, что после смерти мамы дом тоже умер. А что будет после моей смерти? Обычно мы приезжаем сюда ненадолго – провести день-два вдали от города, и дом просто не успевает ожить. В этот раз мы приехали на неделю. Надеюсь, успеем растопить его ледяное сердце.

Дети разбежались по комнатам, муж ушел поздороваться с соседями – наконец у меня появилось возможность побыть наедине с собой. Последнее время все чаще посещают мысли, что жизнь как будто остановилась. Словно все закончилось и я выполнила свой план: закончила институт, вышла замуж, воспитала детей, больше мне делать совсем нечего. Сделала все по списку, а гордиться особо и нечем. Может, поэтому пришла болезнь? Может, это интуиция говорит, что мне уже пора? Нужно остановить поток мыслей.

Села на диван, решила почитать в интернете про свой диагноз. Страшно. Может, рассказать Ане? Она поможет. Нет, всегда была сильной, буду и теперь. Google говорит, что каждая двенадцатая женщина в мире сталкивается с таким диагнозом. Вот теперь мне стало немного спокойнее. Значит, врачи это лечат. Нужно проверить все органы на наличие метастаз. Слово-то какое страшное, чем-то напоминает медуз… Неожиданно захотелось выкинуть телефон, а вместе с ним и все бумаги вокруг меня. Выкинуть все и никогда об этом не вспоминать. Меньше знаешь – крепче спишь, бабушка всегда так говорила. Почему я? Почему я та самая двенадцатая? Как рак меня выбрал? Как он меня нашел? Куда от него спрятаться? Я не хочу умирать, не хочу болеть, делать операции. Все, что я хочу сейчас – к маме. Поговорить с ней, поплакать на плече. Вот я зайду к ней в дом, она накроет стол, поставит чайник, встретит и обнимет, и в этот момент весь мир остановится. Мама. Как же я скучаю по тебе… После твоей смерти самой сильной пришлось стать мне. Как же много ты мне, наверное, не рассказывала. Как же много ты пережила… Как быть сильной в сложной ситуации? Как уберечь близких от страданий? Вернуть бы детство на минутку, задать важные вопросы. Но это невозможно, поэтому проблему сейчас буду решать я. Одна.

Мысли сегодня грустные, нужно отвлечься, пока никто не пришел. Надо убрать все бумаги и приготовить ужин, завтра прибраться в шкафах на чердаке. Хочу успеть все прибрать. Как только подумаю о чердаке – в дрожь бросает. Там за десять лет, наверное, столько грязи накопилось, всегда откладывала эту уборку. Завтра приедет сестра, думаю, вместе мы быстрее справимся.

Пока я сидела на диване и смотрела в экран, в комнату вошла Аня:

– Мам, тебе бы отдохнуть. Ты в последнее время стала какой-то закрытой. Хочешь поговорим?

Я очень хочу поговорить. Но смогу ли? Смогу ли лишить своего ребенка матери?

– Да, просто мысли крутятся. Не переживай, все хорошо, – я ответила неестественно веселым тоном.

– Мама, я чувствую, что-то не так. Поделись? Можем сходить погулять в парке, подышать свежим воздухом, – ее голос звучал обеспокоенным.

– Аня, все хорошо, я же тебе говорю, – я начала раздражаться. Наверное, от того, что мне так хотелось сказать ей правду.

– Давай сходим на озеро вместе? – она никак не могла угомониться.

– Аня!

– Мама, ну хватит. Ты поругалась с папой? Или, может, Даня снова стал поздно приходить домой? Что случилось? Объясни. Мне уже двадцать пять лет, мне можно доверять. Да и когда мы говорили по душам, мам? Давай попробуем хотя бы! – ее голос звучал умоляюще.

Моему ребенку не хватает матери, какая же я мать после этого, если не могу донести свою любовь?

– Пойдем погуляем, ты права. Мне нужно подышать воздухом, – уровень напряжения начал падать и я сдалась.

Мы вышли во двор, в воздухе летали частички пыли, в этом году лето выдалось особенно жарким.

– Мам, а почему ты именно папу выбрала?

– Он меня обаял своей добротой. Помогал всем вокруг – животным, людям. Ты же помнишь, я тебе раньше рассказывала, что меня невозможно было оторвать от книжек? Твой папа спасал меня из стен общежития – выводил меня на прогулки и отвлекал своими смешными историями. Хотя сейчас я уже думаю, какими же они были глупыми и наивными, эти истории.

– А ты сразу влюбилась в него?

– Мне потребовалось время, чтобы понять, что это мой человек. Я не хотела торопиться. Хотела закончить институт. Ань, ты встретила кого-то? – я начинала понимать, что дочь интересуется не просто так.

– Да, мы познакомились в пробке по пути на работу. А потом он встретил меня вечером около офиса и попросил поужинать с ним. Это было очень романтичное свидание. Но мне так страшно, что если я отвлекусь на отношения сейчас, то могу потерять работу, – Аня выглядела встревоженной.

– Девочка моя, жизнь – это не только работа. Вокруг еще так много неизведанного, так много интересного! Мы не вечные, время наше ограничено. Делай то, что тебе действительно хочется делать, получай удовольствие от жизни. Попробуй ценить каждый момент, наслаждаться событиями, – я чувствовала, что в горле стоит ком, как же тяжело… А вдруг я не смогу познакомиться с Аниным молодым человеком и побывать на ее свадьбе? Успею ли понянчиться с внуками? Глаза предательски стали мокрыми.

– Мам, почему ты плачешь? Я расстроила тебя чем-то?

– Я рада, просто очень рада за тебя! – я улыбнулась, – пойдем домой, я приготовлю ужин.

На ужин я сделала мясо с картошкой в печке. Опять получилось не как у мамы. Все быстро поужинали и разбежались по комнатам. Как бы я хотела, чтобы мы хоть чуть-чуть больше общались всей семьей и понимали друг друга. Пойду спать. Завтра будет новый день.

Утром проснулась и захотелось как в детстве выбежать на улицу. Раньше у нас была корова, поросята и свои куры. Помню, на рассвете выбегаешь на улицу, мама уже корову подоила, а ты босиком по траве бежишь к ней, чтобы помочь ведро с молоком донести. Трава с ночи еще холодная, с росинками, а молоко – с пенкой, теплое и свежее. Всю жизнь вспоминаю эти маленькие радости жизни в деревне, но доставались они всегда с большим трудом. Когда уехала из деревни, любила приезжать сюда в гости к родителям, но жить бы здесь не осталась. Заняться нечем, работы нет. Отец от безработицы тогда начал выпивать. И жизнь перевернулась. Из амбициозного и смелого мужчины он превратился в того, кого сам стал ненавидеть. А дальше – как снежный ком: депрессия, алкоголизм, перестал себя контролировать и стал все чаще поднимать руку на маму, да на нас. С каждой разбитой тарелкой я видела, как разбивается моя душа. Мне все время хотелось спрятаться и спрятать маму, но алкоголизм убил папу раньше, чем мы успели спрятаться от него. Хорошо, что тогда он не забрал с собой никого из нас.

Мысли начали возвращать к страшным воспоминаниям. Я решила, что пора прогуляться. Нашла старый велосипед в кладовке и, пока все спят, поехала навестить озеро. Солнышко только-только вышло и сквозь густой лес пробивалось лучами через сосновые ветки, превращая знакомую тропу в ожерелье из драгоценных камней. На озере утренний туман мягко укутывал водную гладь. Лучи солнца играли на поверхности воды и все вокруг казалось волшебным: птицы щебетали, легкий ветер расчищал себе путь сквозь деревья к озеру и рассеивал туман над водой. Так захотелось замереть в этом моменте необычайной красоты и побыть один на один с природой. Сделала вдох. Как же я скучала по этому чувству спокойствия. Снимаю одежду, бросаю велосипед и забегаю в воду. Здесь как будто жизнь чувствуется ярче. От внезапного перепада температур я начинаю смеяться и не могу остановиться. Вода бодрит и возвращает здравый рассудок. Мысли сразу из беспорядка разложились по нужным ящикам. Я как будто снова вернулась в свои тридцать лет, где могла наслаждаться детством детей, играть с ними и делать глупые вещи. Как остановить время? Я не хочу прощаться. Так много еще нужно сделать.

Внезапно поняла, что уже пора возвращаться. Скоро приедет сестра. Катя живет в Москве – она младшая из всех нас, только недавно перешла на новую работу. Теперь она директор в строительной компании, живет для себя и всегда счастлива. Моя Аня все время приводит ее в пример и спрашивает, почему я не такая, как Катя? А я даже не знаю, что ей ответить. Я другая, мы все можем быть разными.

Когда я вернулась, Катя уже была на месте. В ней было столько энергии, что моя семья, как бабочки, слетелись на ее пышное цветение. Сестра не успела разложить вещи, но уже была готова заниматься делами – заказала машину под мусор, позвонила сантехникам, договорилась о встрече с одноклассниками. Как она все успевает? Ума не приложу. Я вытерла волосы, обняла Катю и пошла готовить обед. Обнимать любимых – это всегда приятно.

Днем мы разбирали бардак на чердаке. Там у мамы хранились все наши тетрадки, старые книжки и учебники. В одном шкафу лежали наши игрушки, маленький жираф, которого папа сам смастерил из дерева, и пара кукол, сшитых еще бабушкой. Одна из кукол со временем лишилась груди. На секунду я задумалась, что это грозит и мне. Рак молочной железы – это самое ужасное, что могло произойти. Почему? Я любила мужа, кормила детей, любила свое тело. Что пошло не так? Теперь я буду, как эта кукла – лежать никому не нужной на чердаке. Остановись, это просто кукла, перестань жалеть себя! В этих вещах столько историй, что жалко их выкидывать, как-будто отправляешь на помойку часть своей жизни. А, может быть, мне сейчас это и нужно? Прожить эти воспоминания из детства? Идти дальше?

За одним из шкафов мы увидели старый сундук. В таком у мамы раньше хранились платья. Он был сделан из массива дерева, а сверху красовались резные узоры в виде цветов и слегка потрескавшаяся краска. Петли проржавели от времени. Нам захотелось срочно открыть эту дверь в прошлое. Мы немного повозились со старым замком и наконец оказались внутри. Чего там только не было – старые фотографии, записи, письма, личные дневники, укутанные мамиными руками в белые скатерти. С каждым фрагментом мы погружались в воспоминания, будто пытались оживить людей на фото, которых уже давно нет с нами. А вот и наши детские снимки, словно мамина нежная рука, прикасаются к голове и укрывают от бед своим крылом. Как много жизни оказалось в этом запертом сундуке. Как много добрых слов о нас, внуках… Казалось, вот она – совсем рядом, моя мама. Мне так захотелось перечитать их все. И обнять маму. Но вместо этого я посмотрела на сестру и сказала:

– У меня рак груди.

Она побледнела. Я сама не поняла, как выпалила эту новость. Катя сидела молча на грязном полу, испуганно смотрела на меня и как будто ждала продолжения. Катя, моя сильная независимая сестра, казалась мне самым беззащитным ребенком, который внезапно теряет мать. Мне нечего было сказать, но я продолжила:

– Дети не знают, муж тоже, никто не знает. Пару дней назад я тоже еще не знала, поэтому никого не хотела волновать догадками. Мне предстоит операция через месяц. Стадия еще начальная. Думаю, не умру. Врачи лечат рак. Уже давно лечат, – я совсем не заметила, но по моему лицу, оказывается, ручьем бежали слезы. Катя уже какое-то время обнимала меня и я не понимала, как долго я говорила и когда начала плакать. Так мы сидели около двадцати минут, а может – все тридцать. Я говорила, она меня обнимала. Я потеряла счет времени, хотела удержать жизнь. А потом встала, бережно упаковала мамину историю в коробку и унесла в багажник нашей машины, как будто какой-то секрет. Спрятала и закрыла, если б могла – повесила бы сверху еще замок. Катя так ничего и не сказала, она смотрела мне вслед и продолжала сидеть на полу. Кажется, я сбила ее с ног обратно в детство, где я была для всех мамой. Больше эту тему мы не обсуждали.

Неделя пронеслась незаметно, как стая диких лошадей. Я не успела насмотреться на озеро. Не успела насладиться временем с детьми. Не успела вдоволь наобщаться с сестрой. Кажется, совсем не успела оживить дом. Ладно, в другой раз. Может, в следующем году. Если выживу.

Вместо этого началась неделя мучений в поликлинике со сдачей анализов. В очередях я выслушала много рассказов людей о новых видах вирусов и о том, как с ними бороться с помощью сиропа одуванчика, а еще как вылечить рак сельдереем. Кажется, даже хотела попробовать, но решила, что медицине доверяю больше. Что меня ждет дальше? Сельдерей точно не поможет?

Я сидела в очереди к врачу и теребила в руках талон электронной очереди. Так странно, везде есть эти талончики, но нигде они не работают. Через два часа долгого ожидания наконец назвали мою фамилию. Я зашла в кабинет. Врач сидел с незаинтересованным видом и рассматривал пейзаж за окном. В кабинете было прохладно, белые стены и запах хлорки навевали состояние беспокойства. Доктор казался уставшим, словно ему совсем нет дела до моей болезни, и, кажется, до этой жизни в целом. Я подумала, что врачами становятся люди, которые терпеть не могут других людей. Но остановила себя от едких комментариев, ведь эти люди реально спасают жизни. Доктор дал окончательное заключение и одобрил операцию. Я выдохнула, хорошо хоть в остальном здоровье меня не подвело. Медсестра за спиной уже кричала «следующий». У меня в руках была заветная бумажка. Пора поговорить с семьей. Справляться в одиночестве с этой новостью как будто было легче.

Я пришла домой и увидела ботинки Кати в коридоре. Что здесь делает моя сестра? Я открыла дверь на кухню, в воздухе витало напряжение. За столом сидела вся моя семья во главе с Катей. В руках у нее был блокнот и ручка. Что это могло значить? Катя начала говорить первой:

– Света, я долго думала, чем я могу помочь, и приняла решение. Мы обсудили все с твоей семьей и пришли к выводу, что ты едешь в Германию, билеты и лечение я оплачу. Аня тебя сопроводит и будет все время рядом с тобой, тебе не о чем будет беспокоиться. Клиника в Германии – лучшая, – тут она поперхнулась, – там самая маленькая смертность. Мы все хотим, чтобы ты поехала туда.

Происходящее было похоже на совет директоров, который решает вопрос о спасении моего тела. Сережа смотрел куда-то мимо меня, Даня – в пол, а Аня, так же уверенно, как и Катя – мне в глаза. Как же они похожи… мои дети, сестра, муж…

Я почувствовала легкую жалость, что семья все узнала не от меня. Кажется, минута молчания слишком затянулась. Еще рановато, пора взять ситуацию под контроль.

– Так, – начала я, – дорогие мои. Я вас каждого очень люблю и ценю. Но давайте попробую для начала рассказать о том, что произошло. Два месяца назад я пошла на обычный прием, мне очень давно ставили фиброз молочной железы. В этом не было ничего страшного, но последний раз на маммографии мне сказали, что неплохо бы сделать пункцию. Пункцию отправили в Санкт-Петербург, и я ждала несколько недель. Это было непростое время. А когда пришел ответ, я сознательно не хотела говорить никому, потому что мне не хотелось вашей жалости. Мне часто не хватало вашей любви и поддержки в последнее время, но я не хочу, чтобы вы меня жалели и принимали решения за меня. У меня рак, страшное слово, страшный диагноз, но он лечится. И у меня есть шанс. Спасибо врачам, которые вовремя увидели новообразование. Я выбрала врача, выбрала клинику и узнала, что меня ждет. Мне совсем не страшно, и я хочу, чтобы вы тоже не боялись. Все обязательно будет хорошо, и я буду рядом с вами, в любом случае буду рядом с вами… Все, что происходит сейчас – это просто еще одно испытание. И нам нужно пройти его, как настоящая семья. Я ценю, что вы рядом, и что я могу к вам обратиться, что вы так сильно заботитесь обо мне, но не нужно принимать решения за меня. Просто будьте рядом, подайте руку, когда мне это будет нужно. Но главное – будьте сильными, добрыми, любите, обнимайтесь и наслаждайтесь жизнью. Для меня сейчас это самая важная поддержка. Цените эту жизнь, она одна, другая, если и будет, то мы об этом никогда не узнаем. Наслаждайтесь своей молодостью, юностью, старостью. Будьте собой, не обращайте внимания на тех, кто желает вам зла или не верит в вас. Мечтайте. Мечтайте чаще и никогда не думайте, что жизнь закончилась. Она продолжится, всегда будет продолжаться, даже когда нас всех уже не станет. Я поняла, что прожила эту жизнь не зря, когда зашла сегодня на кухню. Мне есть кого любить, есть о ком думать, есть кого обнимать. Меня любят, обо мне заботятся и переживают. Я вырастила прекрасных детей. Вышла замуж за прекрасного человека. Иногда грустила, иногда радовалась, всегда была настоящей. Я никогда не делала ничего плохого для других. Я прожила эту жизнь честно и по совести. Мне совсем нечего бояться. Спасибо вам за то, что вы рядом!

После этого монолога ко мне подбежала Аня. Она обняла меня так, как обнимала только в детстве. Моя маленькая девочка своими маленькими ручками обвила мою шею. Говорила мне на ухо, что очень меня любит, ценит и не хочет терять.

И именно в тот момент я решила, что она меня не потеряет. Никто не потеряет. Не сейчас. Я, мой муж, мои дети, мы с этим справимся, мы все сможем, как когда-то говорил в детстве Даня.

С того самого вечера на кухне прошло уже два месяца. Операция прошла успешно. Мне повезло, метастаз нет. Я жива. Рак – нет. Он убит. Впереди еще долгий процесс восстановления и прием таблеток. Но главное, мы прошли через это вместе. Сейчас мы с Сережей переехали в деревню, в дом родителей. Муж наконец вышел на пенсию. Мы оживили дом, вдохнули в него жизнь, и к нам в гости приезжают дети. Аня получила должность руководителя отдела менеджмента и познакомила нас с Андреем. Кажется, она перестала бояться жить. Даня устроился на работу тестировщиком. Катя стала чаще ездить в отпуск и следить за своим здоровьем. Может, скоро у меня даже будут внуки, но теперь я не тороплю детей. Теперь я наслаждаюсь. Жизнь – прекрасна, что бы ни происходило вокруг. Я живу рядом с озером, своим лучшим другом, работаю в детском саду нянечкой и всем сердцем люблю жизнь. Врачи спасли меня, семья была рядом в самое сложное время. Я поняла свою ценность. Я – мама, любящая супруга и сильная женщина. Мама для меня – это не только про воспитание детей, мама – это про внутреннюю силу и опору. Мамы – нежные и прекрасные, но в то же время готовы выдержать любые испытания. Мамино прикосновение, рука, которая с любовью гладила меня по голове в детстве, останется со мной на долгие годы, думаю – до конца жизни.

Пусть эта сила, нежность и добро будут в каждом из нас, тогда мы справимся со всеми темными временами.

Где прячется мама. Екатерина Дементьева

Послеродовая

Шесть утра. Сорок первая неделя беременности. Мне сделали клизму и проткнули пузырь. Я хожу по палате, высоко задирая ноги, и старательно вызываю схватки. В окне предродовой серый ноябрьский город.

Все девять месяцев беременность была под угрозой. Я месяцами лежала на сохранении и каждое УЗИ с замиранием сердца ждала заключение врача. А там всегда было что-то, что может привести к потере ребенка. В какой-то момент мне даже начало казаться, что положительных заключений не существует. Но вот я на финишной прямой. У меня с минуты на минуту родится дочь, и я стану мамой. Я мечтала об этом последние два года!

Малышка появилась на свет легко, спасибо эпидуральной анестезии. Чудесный здоровый ребенок, который почему-то совсем не трогает мое сердце. Ее прикладывают к груди, она делает свое дело, а я – свое. Параллельно пишу близким сообщение, что родила. Добавляю сантиметры и килограммы. Лежу с ребенком на каталке в коридоре, а внутри – ни радости, ни счастья. Пустота…. Я с удовольствием отдаю ребенка персоналу после кормления и еду лечить зуб прямо из роддома, отпросившись на три часа. Возвращаюсь и понимаю, что совсем не скучала и не ждала этой встречи.

На четвертые сутки мне оставили ребенка на ночь. Было очень тяжело… Она плакала, я всю ночь носила ее на руках, палата стала для меня камерой пыток. Мне было стыдно, что мой ребенок плачет, а я не знаю, как ей помочь. Боялась, что кого-то разбужу. Вдобавок ко всему за время в больнице накопилась усталость… В ту ночь я хотела спать, как никогда в жизни. Боялась ехать домой и оставаться с дочкой наедине. Моя картина мира рухнула.

Мне казалось, что я подготовлена на сто процентов. Куплена коляска – я тщательно выбирала ее среди сотни других моделей и перечитывала отзывы других мам. Собрана кроватка. Готова ванночка с пеленальным столиком. Все вещи от рождения до полугода постираны, поглажены и разложены аккуратными стопками по месяцам – все такое красивое и милое. Я надевала на пальцы носочки для новорожденной и топала ими по дивану к будущему папе малышки. Мы радовались, смеялись, были счастливы и находились в предвкушении. Я ждала, когда родится ребенок. Представляла, как красиво его одену, положу в кроватку, и как он будет долго и сладко спать, а потом проснется, улыбнется маме, поест и снова уснет. Я не знала, что ребенок какает каждые два часа, а запах кала новорожденного вызывает у меня рвотный рефлекс. Я не думала, что все придется делать с ребенком на руках – ходить в туалет, чистить зубы, есть одной рукой, пританцовывая усыпательный танец. Что за чертовщина? Почему я оказалась в заложниках у этого маленького человека, и почему не испытываю к нему ничего, кроме чувства ответственности? Я даже не чувствую себя мамой. Мамы совсем другие. Они безусловно любят, их не может раздражать, бесить и нервировать собственный малыш. Мамы не устают от общения с ребенком, они всегда хотят быть с ним. А я хочу только спать.

Решила позвонить подруге, которая родила на месяц раньше меня.

– Марина, привет! Как ты со всем этим справляешься?

– Катя, я так счастлива! Это непередаваемо! Я так люблю ее, так скучаю по ней, пока она спит. Я уже все дела переделала, сижу у ее кроватки и хочу разбудить. Все, пока, кажется, Верочка просыпается.

Это тупик. Что делать, если я, наоборот, испытываю облегчение, когда ребенок спит? А еще не могу расслабиться и спокойно сходить в туалет, постоянно кажется, что она проснулась и плачет.

Мы выписались из роддома, но ничего не изменилось. Когда мы приходим с прогулки, я почти не дышу. Хожу на цыпочках, чтобы она поспала еще, пока я разденусь и хоть немного побуду одна. Что со мной не так? Почему я не жду, когда проснется моя малышка, а мечтаю, чтобы она поспала подольше? Я вообще мать этой девочки? Может мне ее подменили в роддоме? Может, поэтому я не чувствую себя мамой и не пылаю безудержной любовью к младенцу?

Немного поразмыслив, я решила, что даже если она не моя, я ее уже никому не отдам. Фигушки, этого ребенка я знаю хотя бы месяц. Знаю, как он плачет, когда хочет есть. Знаю, как начинает капризничать, когда пора поменять подгузник. Раз уж начала, нужно стать мамой по-настоящему.

Я начала заглушать свое «нематеринство» и компенсировать отсутствие чувств действиями. Изучила вопросы раннего развития, купила карточки для обучения ребенка математике с нуля, записалась в бассейн на грудничковое плавание, нашла лучшего массажиста. Теперь, гуляя во дворе и слыша восторженные речи девушек, катающих коляски, мне стало гораздо легче переносить то, чего у меня так и не случилось. Я все еще не видела в ребенке то самое «солнышко», но зато стала профессиональной мамой ребенка, у которой все действия имеют цель и смысл.

Такая форма любви – забота. Такая форма материнства – наставник. Но этого хватило ненадолго. К трем месяцам я поняла, что не вывожу. Нет, меня не обременяют занятия и жизнь по расписанию. Меня обременяет состояние, что это никогда не закончится. Дома минуты текли, как часы, и я постоянно ждала, когда закончится день, потом – ночь, потом – новый день и новая ночь. Мне хотелось, чтобы все это скорее прошло. Я понимала, что несчастлива при наличии всех социальных атрибутов счастья. Может, я схожу с ума? Это невозможно – иметь все и быть глубоко несчастной!

Я обдумывала разные варианты развития событий, но меня останавливало то, что я сама довольно рано осталась без мамы. Мне было семь лет. Такого я не пожелаю никому и никогда, тем более своей малышке.

Мне было стыдно и страшно говорить мужу, что мне плохо. Я привыкла все свои проблемы решать сама. Но это уже была не только моя проблема. Муж все понял. И моментально предложил решение, которое мне даже не приходило в голову – взять няню. Я благодарна ему за это по сей день.

С няней радость материнства начала заглядывать ко мне в гости чаще. Утреннему визиту няни я всегда была рада и с удовольствием передавала ответственность за дочку ей. Когда у меня появилось свободное личное время, я ожила. Теперь я радовалась не только приходу няни, но и встрече с малышкой в течении дня, когда приходило время ее кормить и играть. Няня часто говорила: «Иди к маме! Дай маме! Смотри, мама пришла!» И постепенно слово «мама» перестало вызывать во мне панику. Я привыкала к тому, что я – мама. А любовь к малышке крепла день ото дня.

Не знаю, почему все случилось именно так. Возможно, во мне есть что-то мужское… Мужчины уходят утром из дома на работу, возвращаются вечером и всех любят. Я оказалась такой же – чтобы любить, мне нужно было держать дистанцию. Может, я не мама, а папа?

Детство 

Мне семь лет. Мы с мамой проводим много времени вместе. Каждый выходной ходим в театр, ресторан, кафе-мороженое. Мне ни в чем не отказывают, покупают любую игрушку, на которую я показываю пальцем, и вся детвора из соседних домов ходит ко мне в гости играть с игрушками своей мечты. Я желанный и долгожданный ребенок. Мной только восхищаются, не требуя ничего взамен.

Мама – взрослая, ей пятьдесят. Она блондинка с красивыми локонами. С удовольствием проводит время со мной. Мы вместе гладим ленты для моих косичек, я тяну длинную ленту, а она крепко держит утюг на гладильной доске. Она сшила мне такой же фартук, как у себя, а потом мы вместе стираем и развешиваем белье. Она меня любит, ей со мной хорошо, а мне очень хорошо с ней и я ненавижу уходить от нее в детский сад. Мама готовит самые вкусные оладьи на свете. Это все, что я запомнила о ней к семи годам. Потом мама умерла.

Переходного возраста у меня не было. А может, я его просто не заметила. Все свое детство я не ссорилась и не выясняла отношения с мамой. Потому что у меня ее не было. Зато теперь мне не нужно налаживать с ней отношения, как это делает большая часть моих ровесников. С другой стороны – я попала в ловушку, возведя маму в лик святой, безупречной и самой лучшей на свете. В итоге я не дотягиваю до звания мамы.

Я молодая девушка, мне двадцать семь лет. У меня прямые темные волосы. И я не уверена, что живу свою жизнь, родив ребенка. Еще два года назад я зарабатывала, занималась йогой, учила английский, ходила на каблуках в конце концов. Но кто я сейчас? Что делаю? Какая из меня мать, если я думаю только о себе и своих желаниях?

Своего первого ребенка я не смогла выносить. Он родился в двадцать семь недель и сразу умер. Я горевала пять дней. А когда вышла из роддома, мы с мужем больше никогда это не обсуждали. Просто вычеркнули это из нашей жизни. Спустя месяц я вышла на работу и это было новым испытанием для меня. Я боялась посмотреть в глаза сотрудникам, плакала, когда встречала их впервые после выхода из роддома. Я знала, что последний раз они видели меня с животом, а теперь – без. Я мысленно рассказывала им, что произошло, снова вспоминала тот трагический день и плакала от обиды, что ничего не могу исправить. Я чувствовала себя виноватой и, похоже, мой мозг напрочь заблокировал материнский инстинкт в целях самосохранения.

Письмо

Родная! Моя самая родная, тебе четырнадцать лет. Я безгранично доверяю и верю в тебя. Наслаждаюсь твоим взрослением! Восхищаюсь твоим характером, твоей человечностью, верой и внутреннем стержнем.

И мне не страшно тебе признаться, страшнее не успеть рассказать, что мамой я стала не сразу.

Нелегко тебе было, моя малышка. Ты стала моим испытанием, а я – твоим.

Прости меня, пожалуйста, за то, что тебе пришлось подождать, пока я повзрослею – отброшу страхи, плюну на стереотипы, стану самой собой и научусь слышать свое сердце…

Весь путь мы прошли с тобой вместе. От того ты стала мне еще более родной и любимой. Сейчас мы связаны гораздо больше, чем пуповиной и грудным молоком. Благодарю тебя за то, что появилась в моей жизни и помогла мне повзрослеть.

Сейчас я люблю тебя больше всех на свете! Люблю и снаружи, и внутри самой настоящей материнской любовью, сильнее которой я не испытывала никогда. Конечно, я твоя мама, всегда ей была и буду. Просто мне потребовалось чуть больше времени, чтобы это понять и осознать.

Знай, что даже если что-то идет не так, это не катастрофа. Раз такое случилось, значит, так бывает и это нормально. Без паники, ты справишься если захочешь!

Надеюсь, твой жизненный путь облегчит знание о моей неидеальности. Бесконечно люблю тебя, моя долгожданная и желанная.

PS:

Благодарю каждый день тех, кто был рядом, за любовь, поддержку и профессионализм: Бога, мужа, психолога Мизинову Е.С., Монтессори-клуб «Выше Радуги».

Хватит на нас двоих. Алена Букалова

1 апреля

О кисте я узнала совершенно случайно. Знаете, как бывает: садишься в кресло с абсолютно пустой головой, ну как с пустой, с мыслью о том, чтобы поскорее пройти медосмотр, и тут прилетает:

– А вы знаете о своей кисте?

Нет, не знаю. Я даже толком не знаю, что такое киста, где она и что с ней делать. Первое, о чем подумала – я, конечно, умру. Второе – а как же мои дети? Третье – детей у меня нет и, кажется, уже не будет.

Я отрицательно помотала головой. Гинеколог заметил мое перекошенное выражение лица:

– Девушка, ну что же вы распереживались? У вас же не рак. Хотя точно я утверждать не могу, надо бы сначала анализы сдать.

Я была настолько испугана и шокирована, что не смогла ничего ответить. К кисте в двадцать четыре года я точно не была готова. А к раку – тем более. Какой рак? Вы о чем? Я тут собиралась быстренько пробежаться по врачам и вернуться на работу готовить презентацию на завтра.

Я вышла в коридор и присела на край скамейки. В мыслях вихрем посыпались вопросы: почему я? Почему не тетя Света из соседней квартиры, которая уже полгода не платит за коммуналку? Чувство обиды и несправедливости охватили меня.

Немного успокоившись, я решила, что, скорее всего, это не рак. Врач просто ляпнул, не подумав. Нужно вообще запретить давать клятву Гиппократа тем, кто сначала говорит, а потом думает. Конечно, я не собиралась на днях рожать. У меня даже нет парня. У меня вообще как будто никого нет. Но есть четкое ощущение, что все обязательно будет: двое детей, муж красавец, загородный дом, мопс… В итоге к двадцати четырем годам я имею только кисту. Или она меня.

– Девушка, с вами все в порядке? – поинтересовалась полная женщина в белом халате. У нее было очень доброе, но совершенно некрасиво лицо. – Может, водички?

Я даже не заметила, как по моим щекам потекли слезы. Почувствовала их только, когда вся шея стала мокрой.

– Да, пожалуйста.

Не прошло и минуты, как в моей руке оказалась кружка с водой.

– У вас есть с кем поговорить? С кем обсудить случившееся?

– У меня? Да… Да, конечно, есть.

– Обязательно расскажите своим близким. Все будет хорошо. Я это точно знаю.

Медсестра грустно улыбнулась и ушла. А в моей руке так и осталась кружка. И куда ее теперь девать? Кружка оказалась какой-то слишком ляпистой. Солнце, море и надпись «Геленджик». Точно. Я же так и не отправила маме открытки из своих последних путешествий. Все забываю забежать на почту.

Сначала я хотела позвонить маме. Но что я ей скажу? У меня рак? Нет, у меня киста. Да уж, если я с такого начну, она точно разнервничается, поднимется давление или что там еще бывает в этом возрасте? В любом случае до такого лучше не доводить.

В моей руке завибрировал телефон, на экране высветилось: «Марина стажер».

– Василиса Олеговна, вы скоро придете? Мы с Олей начали делать презентацию и уже заметили ошибку в дизайне нового флакона.

– Да, Марин, выезжаю.

Конечно, у меня есть, с кем обсудить случившееся. По крайней мере, случившееся на работе.

8 апреля

Я бежала по оживленному проспекту. Шум проезжающих машин заглушал музыку в наушниках. Или я сама не хотела делать ее громче. До ресторана еще пара магазинов, чайная, и я на месте.

Как же меня бесит опаздывать. Вера наверняка начнет снова говорить про мою непунктуальность. Непунктуальная, одинокая, еще и с кистой. Не проходило и дня, чтобы я не вспоминала о ней. Но на всякий случай уже сходила к другому врачу. Он, слава Богу, не стал с порога заявлять: «Вроде бы не рак». Сделала УЗИ и сдала анализы. Оказалось, у меня фолликулярная киста яичника. Но не та, которая может пройти сама собой. Необходимо лечиться, иначе могут возникнуть проблемы с репродуктивной функцией. Киста начнет отравлять здоровые клетки яичника и пока-пока мои мопсы, дети и мужья.

Прощаться со своим «все обязательно будет» совсем не хотелось. Поэтому минимум полгода я должна пить гормональные таблетки, а потом, возможно, делать операцию лазером. Чик-чик – и готово. Так, по крайней мере, объяснил врач. Или это я так его поняла.

 Когда я пришла в ресторан, Вера с девчонками уже сидели за столиком.

– Да, я виновата, признаю, – с порога начала оправдываться я.

– В чем? – изумленно спросила Вера.

– Ну, я опоздала, – посмотрела на свои наручные смарт-часы, – на пятнадцать минут.

– Да ладно, бывало и похлеще, – спокойно возразила Вера. – Садись скорее! У меня есть для вас новости. И, кстати, кое-что лично для тебя, Вася.

– Ого, ну раз это не часовая нотация о том, что я взрослая и безответственная тетя, то я вся во внимании.

Вера закатила глаза, я повесила пальто на плечики и села за столик.

– Приятные воспоминания заказывали? – Вера протянула мне крафтовый пакет. Внутри лежали открытки из нашей совместной поездки в Стамбул. – Ты как всегда забыла их у меня в рюкзаке, так что считай, это подарок.

У меня сжалось сердце. Эти открытки я покупала для мамы – в ее альбом. Хотя она всегда уверяла, что альбом не ее, а наш – нашей маленькой семьи. Мама растила меня одна, но недостатка любви я никогда не ощущала. Она всегда говорила: «Меня хватит на нас двоих». И ее, правда, хватало.

Мама обожала путешествовать и привила эту страсть мне. В детстве, даже когда с деньгами было туго, мы обязательно куда-нибудь выезжали. Хотя бы в соседний северный город. И из любого, даже самого маленького путешествия, привозили открытку. Мама говорила: «Вот станет тебе грустно – открой альбом и вспомни – я уже увидела частичку этого мира! И сколько всего еще увижу. А я всегда буду поддерживать тебя и ждать открытки из твоих путешествий». Эх, мамочка, как я нуждаюсь в твоем: «Меня хватит на нас двоих». Потому что, если честно, меня сейчас не хватало даже на одну себя.

– Получается, как ни крути, я – безответственная взрослая тетя.

– Что? Заканчивай со своими пассивными настроениями, – Вера улыбнулась. – Лучше порадуйся за подругу.

Оказалось, что Веру повысили. Я и не сомневалась – подруга умела добиваться целей. Сказала, что станет сеньором – и стала. Вера казалась влюбленной во все – в работу, в своего парня, в его кота. Даже в любое время года. Снег – будем играть в снежки. Дождь – наденем резиновые сапоги и пойдем в лес. Про весну и лето молчу – там и мне почти все нравится.

Я и правда искренне радовалась за подругу. Но в тот момент никак не могла вынырнуть из своих мыслей. Как будто все вокруг отмечали праздник с тортом и шампанским, а я сидела в подвале с чипсами и огромной бутылкой колы и не хотела портить чужое веселье своей неэстетичной огромной толстовкой и джанк фудом.

– Вася, але? Что заказывать будешь? – уставилась на меня Вера.

– Чипсы, – не думая, ответила я. – И колу, пожалуйста.

– Откуда здесь чипсы? – в голосе Веры слышалось явное удивление.

– Ну, почему же, – возразила улыбающаяся Мила, которая всегда старалась предотвращать конфликты, даже когда их не было. – Вот, в меню есть морепродукты с чипсами из пармезана.

– Окей, заказывай своего краба, – согласилась Вера. – Но с тобой точно все нормально, Вась? Ты какая-то отстраненная.

А что, если все рассказать Вере и девочкам? У меня киста. Вроде бы не рак, но это все равно меня волнует. Вдруг из-за этого я не смогу родить? Конечно, сейчас я не хочу детей. Но что будет через пять лет? А через десять? Я что останусь совсем одна? С мопсом? Но мопс как будто хорош только в комплекте с мужем и детьми. А просто так мопса я на самом деле совсем не хочу…

– Все в порядке, правда, – как можно более непринужденно старалась оправдаться я. – Просто не выспалась.

Я не стала портить вечер подругам и распространять свои пассивные настроения. У Веры повышение, а я тут со своей незначительной кистой. Все переживу. Всегда переживала. И расставание с Владиком, и переезд в свою первую квартиру с тараканами. Я даже пережила ситуацию со шкафом, который упал на меня в этой долбанной квартире, где все пропахло дихлофосом. Правда, потом целый месяц пришлось ходить с гипсом.

Мне принесли морепродукты с чипсами из пармезана. И колу, которая совсем не шла к этому изысканному блюду – краб или что там, я как-то не разобрала. Девчонки продолжали весело болтать, а я думала лишь о нормальных чипсах из «Пятерочки». Хотелось чего-то простого и домашнего. Хотелось поддержки.

10 апреля 

Черт меня дернул почитать в интернете отзывы на гормональные таблетки. Если вы когда-нибудь совершите такую же глупость, как и я, готовьтесь к часовой истерике. С соплями, слезами, раскиданными повсюду салфетками и опухшими красными глазами, с которыми ни один даже самый плотный консилер, поверьте, не справится.

Женщины в интернете писали, что от таблеток у них появилось акне (привет, давно не виделись, лет так с шестнадцати), волосы выпадали клочьями (стану лысой и буду носить парик), вес увеличился на пять, десять и даже двадцать килограмм (соскучилась по РПП), постоянно менялось настроение – чаще ухудшалось (Вера точно перестанет со мной общаться). На вершине удивительно прекрасных побочек величественно возвышалась депрессия. Тут без комментариев. Хотя бы будет уважительный повод не идти на работу.

В одном из отзывов какая-то Люда написала: «Ну ничего, ребеночка захотите и не на такое пойдете». А я вообще хочу ребеночка? Я просто не хочу снова лечить прыщи, не хочу снова считать калории, лежать под одеялом и плакать без причины. Не хочу лечить кисту. Хочу, чтобы ее просто не было. Но она есть. И она давит на меня морально, хотя просто спокойненько сидит на моем яичнике и в ус не дует. А я в ответ дуюсь на весь этот мир.

Как же хорошо жилось в детстве. Никаких тебе кист и переживаний о том, что ты можешь набрать пару лишних килограмм. Самым страшным тогда было, если мама задержится на работе. Не любила проводить вечера одна.

Я посмотрела на себя в зеркало. Ну и уродец. После часовых рыданий веки опухли, а под глазами нарисовались синяки. С таким личиком со мной не захочет жить даже мопс. Хотя у мопса тоже личико не самое привлекательное.

Зазвонил телефон. На экране высветилось «Мама». Я мысленно порадовалась, что во время разговора по телефону собеседник не может тебя увидеть, а то мама сошла бы с ума, как и моя воображаемая собака.

– Доченька, але! Меня слышно? Привет, дорогая!

– Привет, мама. Как дела? Как самочувствие?

– Да ничего, потихоньку. Ходила на днях к кардиологу, сказал переживать не о чем, – защебетала мама в трубку. – Как ты сама-то? Что-то давно не звонила. А я боюсь тебя беспокоить, вдруг на работе. Ты ведь у меня такая труженица…

Я на мгновение задумалась. Просто возьми и скажи… Вот только это ни черта не просто. Просто разговаривать с мопсом в своей голове. А вываливать свои проблемы на маму не стоит. Ее хватало на нас двоих, когда я была маленькой. Тогда самые крошечные проблемы воспринимались как самая большая на свете несправедливость. Любая муха становилась слоном, которого мама всегда очень бережно успокаивала. Слон снова становился мухой, а потом исчезал вовсе. Сейчас со всеми мухами и слонами нужно разбираться самой, ведь я уже большая девочка.

– Все отлично. Я на днях собираюсь забежать на почту – отправлю тебе открытки, так что жди гостинец.

– А, может, сама их привезешь? Это будет для меня самым желанным гостинцем…

– Мамочка, ну ты же понимаешь… – начала, запинаясь я, – у меня работа, дела в Москве и…

– Да-да, конечно, я все понимаю. На то я и мама.

Мы попрощались. Три минуты. Идем на рекорд. Неужели мы скоро и за минуту успеем все обсудить?

Я взяла свои чипсы из батата, которые купила в магазине здорового питания, и села на диван. Извините, чипсы из «Пятерочки», вы вообще читали отзывы на гормональные препараты в интернете? После такого даже чипсы с паприкой перешли бы на чипсы со вкусом яблока или кабачка. Боже, какие же они безвкусные! Ничего не чувствую: ни соли, ни масла, ни прованских трав, изображенных на упаковке. Чувствую только какую-то ужасную тоску по дому, и это – находясь прямо у себя в квартире.

Отбрасываю пачку на другой конец дивана. «Вкус будет точно такой же, как и у обычных домашних чипсов». Ага, конечно… Меня снова обманули эти хитрые маркетологи. Или, может, это я сама себя обманываю?

11 апреля

Интересно,что можно отправлять в такой большой коробке? И как этот дедушка вообще ее домой потащит? Он же еле на ногах держится. Внешне похожий на старика Хоттабыча, с длинной бородой и в шляпе, дедуля старался открыть коробку, но у него никак не получалось. Может, ему канцелярский нож взять? Вот же он, на столе лежит.

– Алло, девушка, – работница почты щелкнула пальцами перед моим носом. – Вы сюда на людей поглазеть пришли?

– А? Нет, – спохватилась я, – открытки отправить.

– Ну так давайте свои открытки. Стоит тут, глаза выпучила.

Это она мне сказала? Не замечала за своими глазами такого. Какая-то хамка. Но спорить я не решилась и протянула открытки за прилавок.

– Куда добро твое отправлять будем?

– В Республику Коми.

– И давно вы там бывали-то?

– Давно… – задумчиво ответила я.

– А это вы в Стамбуле отдыхали? – указала работница почты на открытку.

– Ну я… – мне не дали закончить фразу.

– Наверно, совсем одна там гуляла, да?

– Что? Почему? Нет, с подругой.

– А в Питере? В Питер вы точно в одиночку ездили, – женщина никак не могла определиться, обращаться ко мне на «ты» или все-таки на «вы».

– В Санкт-Петербурге я вообще по работе была.

– Наверное, ели там чипсы и плакали от своего одиночества.

– Я не ем чипсы! – я хотела возразить, но вдруг подумала – почему я вообще оправдываюсь перед этой женщиной?

– А с этим вы что собираетесь делать? – работница почты стала тыкать мне в лицо открытой с изображением матки.

– Рожать… – пролепетала я.

– Думаете, получится?

– А я попробую! – в помещении вдруг поднялся сильный ветер. Мне пришлось кричать, чтобы эта тетка точно меня услышала.

– Мама бедненькая тебя двадцать часов рожала, мучилась! А она мне: «Я попробую». Да у тебя хоть есть от кого мопса заводить? – почтальонша орала так, что у нее порозовели щеки.

Неожиданно ветер выхватил открытку с маткой из рук женщины. За ней поднялись вверх и остальные. Они начали кружиться в воздухе. Ветер усиливался, бумаги летали со всех сторон, а выдвижные ящики начали хлопать от бешеного потока воздуха. В помещении начинался самый настоящий смерч. Я стояла в центре урагана и пыталась отмахиваться от пролетающей канцелярии: скотч, канцелярский нож (слава Богу, закрытый). А это что? Какой-то рецепт на таблетки, выписанный в две тысячи двенадцатом году.

– Ты посмотри! – закричала почтальонша, про которую я уже совсем забыла. – Даже мопс летит домой!

Я повернула голову и увидела, что старик Хоттабыч наконец-то открыл коробку. Оттуда показалась голова мопса. Собака тут же взлетела. К ее телу скотчем были примотаны небольшие розовые крылышки. Мопс напоминал чудо-феечку или, по крайней мере, животное, которое очень хочет стать волшебным.

Собака, несмотря на ураган, уверенно направилась к двери. Ветер сбивал ее с пути, но она с усилием продолжала лететь к выходу. Видимо, скотч – не самое лучшее крепление для крыльев из полиэстера.

Надо мной продолжали носиться бумаги и почтовая утварь. Я повернула голову и тут же пожалела об этом. Коробка заметила мой взгляд и, набирая скорость, начала лететь прямо на меня. Кажется, я что-то закричала, но ни работница почты, ни старик Хоттабыч, ни тем более мопс, спешивший домой, уже не могли меня расслышать. Коробка опустилась прямо на мою голову, я потеряла равновесие и упала на пол. Вокруг все потемнело.

Проснулась я с одной единственной мыслью. Купить билет. Не в Питер и не в Стамбул. Последую примеру мопса – полечу домой.

15 апреля

Ничего в родном городе не меняется – в середине апреля по-прежнему лежит снег. Зима здесь девять месяцев в году. Стоит ли говорить, что я сбежала в Москву именно от этой вечной холодрыги? Правильно, на риторические вопросы не отвечают.

Я непроизвольно поежилась. Все-таки опрометчиво надевать пальто, когда на улице минус десять. Ну извините, не в зимнем же пуховике ехать, когда в Москве светит солнце и градусник показывает плюс пятнадцать.

Мои мысли были заняты всякой ерундой по типу погоды, но только не предстоящей встречей с мамой. Я так волновалась, будто первый раз спешила на свидание со старшеклассником, который наконец заметил мои влюбленные взгляды. Но мама – не какой-то красивый мальчик с задней парты. Она не отвергнет меня, не посмеется. Она примет меня любой. По крайней мере, мне так казалось.

Из подъезда кто-то вышел, и я забежала в дом. Здесь все было как и шесть лет назад – заплеванные ступеньки, все такие же обшарпанные стены, исписанные нецензурными надписями. Кстати, среди них даже появились новые. Получается, что-то здесь все-таки меняется. Жаль, что не в лучшую сторону. Хотя кто-то, наверное, оценил новый дизайн стен.

Я вдохнула. Выдохнула. Позвонила в дверь.

– Лисонька? Ты что здесь делаешь?

– Я открытки привезла тебе, мам.

Мама тепло улыбнулась и ее морщинки в уголках глаз стали еще заметнее. Мама постарела. Очень. Она родила меня в сорок два года. Старородящая мама и поздний ребенок. Вот такая семья из двух человек у нас когда-то была. А, может, и до сих пор есть.

– Лучше гостинца и не придумаешь, – мама жестом пригласила меня в дом.

Я тут же погрузилась в воспоминания. В этом коридоре я сидела на полу и ревела, когда потеряла свои любимые золотые сережки. По этому домашнему телефону могла часами болтать со школьной подругой Леной. В это старенькое трюмо смотрела каждое утро, когда впопыхах красила ресницы. В уголке зеркала заметила фотографию – это я на выпускном в девятом классе.

– Ну что же ты стоишь? Раздевайся, – прервала мои размышления мама. – И дай-ка я тебя обниму.

Мама расспрашивала меня о работе, о жизни в Москве, о моих поездках. Мы пили чай с пирожками и земляничным вареньем. Тактично обходили тему личной жизни, за что я была очень благодарна. Но утаить причину поездки, конечно, не получилось. Пожалуй, единственный человек, который так хорошо меня чувствует – моя мама.

– Лисонька, я же вижу, что-то случилось, – в мамином взгляде читалось беспокойство. – Может, поделишься со мной?

Я снова задумалась. Который раз мне уже задают этот вопрос? А я, как рыба, молчу. Но если рыбы не могут поделиться своими проблемами, то я могу. Так почему же я этого не делаю?

Переезд в Москву дался мне нелегко. Домашней Лисоньке пришлось попрощаться со всем родным, что ее окружало. Сначала мы очень часто болтали с мамой по телефону, созванивались практически каждый день. Но, когда мне исполнилось двадцать, я поняла, что до сих пор слишком сильно привязана к дому и эту связь пора разорвать. Я стала реже звонить маме: сначала – раз в три дня, потом – раз в неделю. Говорила, что у меня много учебы, затем появилась и работа. Я перестала ездить домой. Боялась, снова стать слабой и зависимой Лисонькой.

И вот мне двадцать четыре года. Я окунулась в столичную жизнь и задохнулась. Мне не хватает кислорода. А я ведь не рыба. Но в этом определенно есть плюс – я могу говорить.

– Мама… У меня киста. Это вроде бы не рак, – невпопад ляпнула я. – Не беспокойся, я сдала анализы. Это точно не он. Но мне так страшно. Вдруг у меня не будет детей? Я тогда останусь совсем одна… Без мужа и собаки. Кому я такая буду нужна?

Слезы было уже не остановить. Они предательски текли по моим щекам и шее.

– Лисонька, доченька, ты всегда-всегда будешь нужна мне. Я очень тебя люблю. – Мама обняла меня и прижала мою голову к своей груди. – Что же ты до этого молчала? Я уверена, все излечимо. У меня ведь тоже когда-то была киста…

– Правда?

– Да. Я так же, как и ты, плакала и очень переживала. Медицина тогда была не самой лучшей. Но в итоге у меня появилась ты. Такая красавица. А киста сама прошла…

Я рассказала подробнее о своей болезни, о рекомендациях врача и даже об отзывах на таблетки, которые прочитала в интернете. Мама внимательно слушала и ласково гладила меня по голове, пока я лежала у нее на коленях. Становилось спокойнее.

– Так и сказал тебе? – мама даже на секунду остановила руку.

– Да, представляешь? «У вас вроде бы не рак»… Ну как можно говорить такое испуганному пациенту?

– Да никак, – мама продолжила меня гладить. – Забудь об этом враче. У тебя все будет хорошо и без всяких «вроде бы». А теперь давай наконец-то сделаем то, ради чего ты приехала.

– Снова поговорим о кисте?

– Да нет, Лисонька, – улыбнулась мама. – Добавим твои открытки к нашему альбому.

Альбом в кожаной коричневой обложке лежал на верхней полке шкафа. На нем совершенно не было пыли. Видимо, мама очень заботилась о традициях нашей маленькой семьи.

Мы стали листать альбом и вспоминать путешествия.

– Ой, мама, это же наша открытка из Греции. Первая совместная поездка за границу.

– Да, тебе же тогда было лет 16?

– Ага.

– Помню, тебе нравился Леня, и ты всю поездку дулась, что не можешь ему позвонить.

– Ну, маааам.

– Все, молчу, – рассмеялась она.

– О, а эту открытку из Владивостока нам привезла тетя Люда.

Я перевернула ее и почитала: «Раисе Васильевне и ее Лисоньке с любовью». Кажется, просто открытки, бумага, но весь альбом пропитан любовью, которой мне так не хватало. Именно в этот момент я почувствовала, как сильно нуждалась в общении с мамой. В ее заботе и искренности. И самое главное, что это все уже было у меня. А я отталкивала и кричала: «Мне не надо». На деле просто боялась принимать любовь. Боялась потерять себя взрослую и снова стать маленькой. Но нет ничего страшного в том, чтобы иногда побыть слабой. Не получается со всеми проблемами справляться самостоятельно – и не надо. Особенно, когда есть те, кого хватает на вас двоих.

– Мам, а может, сбегаем в магазин за чипсами, а?

Апрель. Восемь лет спустя

Море, солнце и Старик Хоттабыч нежится на песочке. А Рая хорошо рисует. Может ее в художку отдать?

Я достала тот самый альбом в кожаной обложке и добавила туда нарисованную открытку из нашей последней поездки к морю. Правила немного изменились. Рая настаивала на том, чтобы рисовать открытки самой. Так что теперь мы поддерживаем отечественное производство.

Хлопнула входная дверь. Сразу послышались частые шаги.

– Хоттабыч, ну куда ты с грязными лапами побежал? – я присела и стала тискать нашего мопса. – Надо же после прогулки сначала помыться.

– А старику законы не писаны, – в комнату вошел Дима. – Он уже почтенный и в возрасте.

Муж наклонился и чмокнул меня в щеку.

– А Рая где? Ей возраст уже тоже позволяет делать все, что вздумается?

– А Рая у нас никогда не смотрела на цифры, ты ведь знаешь, – пошутил Дима. – Сидит в коридоре надутая, отказывается со мной разговаривать.

– Раиса Дмитриевна, что у вас случилось? – я заметила дочку, сидящую на пуфике. Она поставила руки в боки, злой взгляд был направлен вниз.

– Ни-че-го, – проговорила по слогам Рая.

– Я могу вам как-то помочь? Или, например, выслушать?

– Может быть… – в этот раз дочь даже как-то быстро сдалась.

– Я всегда готова тебя поддержать, любимая.

– Мама, ну я совершенно не понимаю, что делать с Мироном…

Я, если честно, тоже не понимала. Странные у них были отношения. А им ведь всего по четыре года. Что будет дальше? Боюсь представить.

Дочка хоть и казалась достаточно упрямой, всегда делилась со мной своими переживаниями. Теперь меня хватало на нас двоих, троих и даже на четверых, если считать Старика Хоттабыча. Он все-таки – полноценный член семьи.

Я убрала альбом обратно на полку и снова вспомнила о маме. Когда-то там были наши открытки, а теперь красуются Раины шедевры. Мама бы точно оценила небольшие перемены в нашей традиции.

Вот так мой «вроде бы не рак» закончился дочкой Раей, мужем Димой и мопсом по имени Старик Хоттабыч. Хотя почему закончился? Кажется, все только начинается. Все хорошее и без всяких «вроде бы».

И. о. мамы. Янина Хмель

Роль женщины

Мне тридцать и я все еще не рожала. Часто это приводит к осуждению и непониманию со стороны общества. Порой проще согласиться, что материнство – мечта и цель каждой женщины, чем спорить и доказывать, что у тебя на первом месте могут быть совсем другие желания, например, карьера.

Я всегда мечтала стать писателем. А совмещать любимое дело с материнством – не самая простая задача. Поэтому все свои тридцать лет я отодвигала эту роль на безопасное от себя расстояние. Я распоряжалась своим временем сама: писала столько, сколько хотела, когда хотела и где хотела. Спала столько, сколько хотела и когда хотела. И понимала, что этой стороной своей жизни придется пожертвовать в первую очередь, если появится ребенок. Мой сон и моя работа над книгами уже не будут принадлежать только мне. Я была не готова к таким переменам. Ведь для работы над рукописью нужно все мое внимание. Я должна быть не уставшей, выспавшейся. А родить ребенка – значит, попрощаться с этой частью моей жизни.

Каждая написанная история – мое детище. Я проживаю один и тот же путь – от зародыша во мне до вымученной рукописи и опубликованной книги. Я испытываю к своим произведениям материнскую любовь. И, как мать, считаю своих «детей» самыми лучшими – неидеальными, но особенными для меня.

Пока я играю в дочки-матери со своими книгами, уходит время. Тот самый идеальный период с двадцати до тридцати лет, когда организм женщины полностью созрел и готов к деторождению. Но ведь не только организму нужно созреть. Не менее важно захотеть стать матерью. К сожалению, люди из моего окружения, как близкие, так и малознакомые, считают, что имеют право остро высказываться и думать, что их мнение первостепенно важно. Мало кто задумывается о том, что эти слова могут задеть мои чувства.

«Какая собака? Уже пора о своих детях думать!» – упрекали меня, когда в двадцать три я завела собаку, а не ребенка.

«В смысле не хочешь детей? Все хотят!» – слышала я в двадцать пять, когда отвечала, что еще не хочу детей.

«Потом же будешь старородящей!» – говорили мне в двадцать семь, когда слышали, что я еще не рожала.

«Дал Бог зайку, даст и лужайку!» – каждый раз вздыхали на мой отказ заводить детей. А все, что я хотела – собственное жилье, уверенность в завтрашнем дне и финансовую стабильность.

«Я уже хочу воспитывать внуков!» – не унималась мама, а все мои аргументы проваливались в пропасть между нами.

Складывалось такое ощущение, что в современном мире у женщины есть только одна роль – мать. И если ты ее не исполняешь, то ты неправильная женщина.

Я практически всегда и везде ощущала это давление со стороны. Старалась очертить личные границы, избегать людей, которые позволяют себе высказывать нетактичные замечания, даже если это была моя мама. Она родила меня в девятнадцать. И только недавно мне удалось отстоять перед ней свою позицию. Мама поняла меня, и эта пропасть между нами, заполненная аргументами, наконец срослась. Мы стали ближе. Конечно, она все еще ждет внуков, но уже не давит как раньше.

Я знала, что когда придет время, то я обязательно принесу в этот мир не только книги, но и человека. Но это должно быть мое искреннее желание, а не потому что «так надо, уже давно пора, все рожают – и ты рожай».

Отрицание

О том, что есть добровольный и осознанный отказ от рождения детей и это целая система взглядов, я узнала не сразу. И с облегчением выдохнула: я не одна. Есть еще женщины, которые тоже не хотят становиться матерью.

Я никогда не испытывала ненависти к детям, а они, наоборот, всегда тянулись ко мне. Я могла держать их на руках, умиляться беззубым улыбкам, но после такого общения у меня никогда не возникало желания завести собственного ребенка, как например, возникало желание взять щенка всякий раз, когда я видела собаку.

Моя лучшая подруга в тридцать один родила первую и очень долгожданную дочь. Я взяла малышку на руки и ее маленькие пальчики схватились за мой указательный палец – он казался огромным по сравнению с ее крохотными ладонями. В тот момент я впервые испытала страх, что сама не стану мамой. Что если сейчас я не готова, а потом будет уже поздно? Что если я буду очень хотеть ребенка, а у меня не получится забеременеть? Что если никогда маленькие пальчики выношенного мною малыша не схватятся за мой указательный палец?

Я никогда не боялась быть старородящей и что мой ребенок будет стыдиться перед сверстниками своей старой матери. Это было наравне с ощущением скоротечности жизни: время не на моей стороне, с каждым годом и с каждым днем энергии во мне становится меньше. Что если в тридцать пять, когда я наконец захочу стать матерью, я уже не справлюсь? Я в отношениях уже два года и поняла, что однажды именно этому мужчине хочу сказать: «Любимый, ты станешь папой. А я буду мамой твоего ребенка».

Чужая дочь

«Через девять месяцев ты станешь мамой», – однажды могла бы услышать я.

У меня было бы время, чтобы подготовиться к этой встрече. Девять месяцев, чтобы принять свою новую роль. Увидеть две полоски на тесте: сначала испугаться, потом расплакаться от новых эмоций. Почувствовать зарождение жизни у себя внутри: услышать биение второго сердца, ощутить толчки маленьких пяточек. Смириться с тем, что мое тело меняется, ведь оно теперь – человеческий дом. И моя задача – дать жизнь человеку, научить его быть человеком, поддерживать во всех начинаниях, быть рядом, пока он нуждается во мне, воспитать…

Но так сложились обстоятельства, что меня сразу перекинуло на последний этап. В мою жизнь вихрем ворвалось воспитание девятилетней девочки – сестры моего мужчины. Когда ей было семь лет, умерла ее мать.

Я появилась в жизни девочки как девушка ее брата. Мы были знакомы всего несколько месяцев, когда начали жить вместе: я, мой мужчина, его маленькая сестра и их отец. Тогда мое участие в жизни девочки было второстепенным: я помогала, когда меня просили об этом – заплетала ее, гладила школьную форму, проверяла домашние задания, забирала со школы, мыла голову и следила, чтобы она приняла душ. Но любая моя инициатива всегда воспринималась отцом в штыки: «Вот родите своего ребенка, будете воспитывать».

Я отстранилась и запретила себе привязываться к девочке. А через девять месяцев после того как мы съехались, ее отец умер. Мой мужчина взял на себя опекунство над сестрой. И кирпичик за кирпичиком мы начали создавать свою семью с необычной историей, где у каждого появились новые роли.

Мы не были для девочки матерью и отцом, но на наши плечи легли все обязанности, которые появляются у родителей по отношению к своим детям: забота, поддержка, воспитание. Брат был в жизни девочки с самого ее рождения, но даже ему было непросто перестроиться и взять на себя роль опекуна. Мне же пришлось доставать свою привязанность к девочке со дна. Осколок за осколком я разбивала айсберг вокруг своего сердца. И больше не могла прикрыться той брошенной их отцом фразой, хотя ее эхо все еще отдавалось в моей голове. Я на автомате продолжала совершать те же действия: заплетала ей косички, гладила школьную форму, делала с ней домашние задания, собирала в школу, встречала после уроков, мыла ей голову, следила за тем, чтобы она приняла душ. Но в старые действия мне приходилось вкладывать новый смысл. Долгие девять месяцев я убеждала себя, что она для меня чужая – не моя.

Мне было нелегко, непривычно, но я понимаю, что не только мои чувства ранены и не только моя жизнь изменилась. Что маленькая девочка осталась сиротой. И за день до своего дня рождения она потеряла папу. Горячее чувство жалости полностью растопило мое заледеневшее сердце.

Принятие

Со временем между мной и девочкой образовалась доверительная связь. Я подсказываю там, где моему мужчине некомфортно подбирать слова: легко отвечаю на вопросы о месячных и объясняю, что вот эти шарики в районе сосков – это нормально, так формируются молочные железы. Я мою ей голову и с детства подбираю правильный уход, чтобы в будущем у нее были красивые ухоженные волосы. Напоминаю сходить вечером в душ и объясняю, почему девочке важно быть опрятной. С семи до девяти лет она росла без матери среди мужчин, ей не хватало женского внимания и понимания.

Я ощущаю и вижу, что между ней и братом тоже есть особая связь. Смотрю на них и вижу, как в будущем мой мужчина будет относиться к нашим общим детям. И я уверена: он будет хорошим отцом. Но буду ли я хорошей матерью?

Я пролила литры слез на сессиях у психолога, прочитала десятки книг о воспитании детей, чтобы сжиться со своей новой ролью. Но теория и практика часто идут вразрез друг с другом. Легко быть идеальной матерью, когда у тебя нет детей. Но когда они появляются, идеальный вариант уже кажется неосуществимым. Сначала ты уверена, что никогда не будешь кричать на своего ребенка, будучи в плохом настроении, а потом лежишь на полу в ванной и давишься рыданиями, потому что несколько минут назад все-таки сорвалась. Сначала говоришь, что не будешь похожа на свою мать, а потом с твоих губ слетают те же слова: «Посмотрим». Моя мама отвечала так на любой вопрос, а меня дико раздражала эта неопределенность. Угадайте, что я отвечаю теперь, когда девочка спрашивает, пойдем ли мы в парк и можно ли будет ей после школы погулять с подружкой?

Я боялась что-то сделать не так, боялась чего-то недодать. Иногда я абстрагировалась и скидывала ответственность на моего мужчину, ведь это его сестра, а я ей – никто. И только непрекращающаяся работа с психологом помогала мне держаться на плаву. Я понимала, как много проблем берут свое начало в детстве. И мои слова или действия могут нанести девочке травму, которую спустя много лет ей придется точно так же прорабатывать в кабинете у психолога. У этого ребенка итак не самая простая судьба. Поэтому все, что я могу на данный момент – быть рядом, любить и заботиться. И продлить ее детство, взяв на себя обязанности взрослого родителя. Пока какая-то часть меня продолжала отказываться от ответственности, другая уже ее приняла.

Однажды мы отвезли девочку в гости к родственникам на выходные. А когда вернулись домой, я зашла в ее комнату, чтобы закрыть окно, и увидела домашние штанишки, наспех накинутый плед, который свисал по краям кровати, оставленную на комоде любимую чашку с недопитой водой и торчащей оттуда трубочкой. В тот момент я поняла, что скучаю по ней. Она теперь есть в моей жизни, а я – в ее. Мы есть друг у друга.

Мне сложно сдерживать слезы умиления, когда она дарит подарки, сделанные своими руками. Я представляю, как ее тоненькие пальчики скручивали эту свечу, подаренную на восьмое марта, и на меня накатывает ранее незнакомое мне чувство. Возможно, это и есть любовь матери к своему ребенку. Это чувство наполняет меня, и я перестаю быть тем человеком, который говорил, что не хочет иметь детей. Каждый раз перед сном она подходит ко мне и желает спокойной ночи. И я уже не могу представить, как уснуть без ее поцелуя на своей щеке.

Я радуюсь ее победам и всегда говорю: «Горжусь тобой!». Это те слова, которых так не хватало мне в детстве. И даже взрослая я нуждаюсь в них до сих пор. Я говорю, что верю в нее, и что у нее все обязательно получится. Переживаю, когда она болеет и хочу забрать ее страдания себе, ведь я же взрослая – я справлюсь, пусть только ее это меньше коснется. Я направляю ее, а когда что-то не получается, стараюсь не раздражаться и напоминаю себе – ты тоже была ребенком и научилась всему не с первого раза, будь снисходительнее.

Мне приходится балансировать между ролью доброго всепозволяющего друга и иногда строгой матери. Это непросто. Но я тоже учусь и очень стараюсь. Я теперь исполняющая обязанности мамы. И не могу переписать эту ответственность на кого-то другого.

С тринадцати лет моего мужчину воспитывала другая женщина – мама этой девочки. Как-то он сказал мне: «Мать не та, которая родила, а та, которая воспитала.

Теперь я воспитываю дочь той, что воспитала моего мужчину. И я не знаю, как сказать ей спасибо за то, каким человеком он стал, кроме как передать все лучшее во мне ее дочери.

Вместо заключения

Ты никогда не будешь готова стать мамой. Неважно, сколько времени у тебя есть на принятие – девять месяцев или только девять секунд. Когда садишь ребенка к себе на колени и сообщаешь ей, что она теперь сирота, то сама понимаешь, что другого пути, кроме как пообещать ей позаботиться о ней и выполнить это обещание, у тебя нет.

Я никогда не попрошу эту девочку обращаться ко мне мама, но никогда не оттолкну, если это будет ее искренний порыв.

Я думаю о своей бабушке, у которой в моем возрасте было четверо детей. Думаю о маме, у которой в моем возрасте было уже две дочери. Думаю о маме девочки, которая долго не могла забеременеть, и для которой этот ребенок в тридцать восемь лет был очень желанным и долгожданным. У нее было так мало времени, чтобы насладиться своим материнством.

У меня к тридцати годам есть только девятилетняя девочка. Которая перенимает мои повадки. Которая слушает и слышит меня. Ранимая, добрая девочка, которая учит меня быть взрослой, ответственной и смелой. Девочка, которой я прививаю любовь к чтению. Девочка, которая узнала, что я писатель, и спросила:

– А мне можно почитать твои книги?

– Пока нет, я пишу для взрослых.

– Напиши, пожалуйста, книгу для меня, чтобы я могла почитать.

И я пообещала написать.

Когда-нибудь она прочтет и этот рассказ, и я очень надеюсь, поймет мои чувства.

Я знаю, что никогда не заменю девочке ту маму, которая родила ее, которая была рядом с ней первые семь лет жизни, которая любила ее и желала только лучшего. Но я всегда буду рядом и буду стараться дать ребенку то, что не успела мать – любовь и заботу.

На берегу бездны. Дарья Самородова

Каждая женщина, родившая дочь, оказывается на берегу бездны – бескрайней Вселенной эмоций и чувств, рожденной в момент их первой встречи.

Так исторически сложилось, что наша цивилизация тысячелетиями томилась в ожидании наследников, отодвигая значимость дочерей на второй план, заставляя маму новорожденной рассматривать их появление как нечто обыкновенное. Если дочь – значит, похожа на меня. Если дочь – значит, поможет, поймет, простит.

Совсем иное – родить сына. Помню, как подруга, вернувшись из роддома, сказала:

– Я смотрела и не могла поверить, неужели это я, сама (!!!) родила мужика?

Сын – нечто невероятное, абсолютно противоположное. Сокровище, которое, будет безумно жаль отдавать другой. Чаще всего на новость о девочке родители выдыхают: «Будет полегче!» Девочки лучше адаптируются, быстрее становятся самостоятельными. Когда мы с бывшим мужем искали котенка, британскую золотую шиншиллу, он, будучи знатным кошатником, сказал:

– Если не хочешь, чтобы нам разнесли дом – берем девочку, они умнее, спокойнее…

Помню, как классе в восьмом Таисия Григорьевна, наша «физичка», упрекала одну из забывчивых троечниц:

– Семенова, ты же девочка, где твоя линейка?

«Ты же девочка!» – это фактически, означает, что ты должна быть ко всему готова. Ты рождена быть выносливой и должна научиться жертвовать собой. Речь не только о ежедневных подвигах в быту. Если у семьи высокий статус, будь готова не уронить честь и достоинства рода и совершить подвиги социальные: удачно выйти замуж, построить карьеру.

Так сложилось, что я и сама пошла по пути служения и сначала стала трансформационным психологом, а после – профессиональным астрологом. Наверное поэтому в моих поэтических текстах так часто упоминаются Вселенная, галактики, планеты и звезды. Особенно интересно анализировать и рассматривать узоры человеческих характеров при построении личного гороскопа и анализе совместимости.

Десятки женщин в моей практике, недополучивших материнской любви, жертвовали собой, чтобы выпросить хотя бы горстку тепла и одобрения матери, априори предполагавшей, что дочь уже по факту рождения должна вникнуть в ее положение – стать поддержкой, опорой, помощницей, абсолютно не просящей ничего взамен.

Сколько раз на этапе формирования запроса на консультацию я слышала от клиенток воодушевленное: «Вообще-то, мы с мамой подружки и между нами не бывает секретов!» Именно эта фраза становилась последней чертой, у которой молодой женщине предстояло сделать определяющий выбор – либо начать жить собственной жизнью, либо продолжить играть по правилам матери, вечно заслуживая любовь.

Конечно, никто не затевает эту игру специально, просто так складывается, что из поколения в поколение, из судьбы в судьбу женщины не «допроживают» свое детство, слишком рано взрослея. Либо наоборот – бессознательно принимая решение на долгие годы «застрять» в архетипе дочери, дабы защитить себя от завышенных ожиданий и социальных подвигов.

Стать по-настоящему свободной и духовно самостоятельной было моей главной целью с пятнадцати лет. А следующие двадцать я совершенно осознанно посвятила освобождению от негативных программ женского рода, абсолютно не представляя, что меня ждет на каждом этапе. В начале казалось, что нет ничего важнее, чем побыстрее съехать от родителей, а в конце – что нет ничего важнее взаимной любви и тепла.

Это был действительно сложный путь. Мой эмоциональный маятник бросало из крайности в крайность – от глобальной ненависти к тотальному прощению, но в глубине сердца я всегда желала сохранить и укрепить нашу с мамой глубокую и трепетную связь. Мы заново обрели друг друга, несколько раз поменявшись ролями, дважды вытащив друг друга практически с того света. Я была ей мамой, она мне – дочкой. Лишь к моим тридцати годам мы разобрались окончательно, кто есть кто. Мы успели побывать подругами, соперницами, соратницами и сестрами, что, с точки зрения современной психологии, ужасающе неправильно. Но именно так, сама того не ведая, мама поставила меня на путь наставничества, а я – помогла ей обрести и построить дело всей жизни. Давно отпущены обиды, растворены претензии. Сейчас мы не просто родные люди, а звездные души, словно нашедшие друг друга после долгой разлуки в необъятном пространстве бесконечности.

Стихотворение, которое я выбрала для сборника, написано в 2016-ом году. Это объемная метафора большого пути гармонизации женских энергий нашего рода. Когда-нибудь я напишу об этом книгу, но пока не чувствую на это сил. Лишь время поможет посмотреть на события издалека. Большое видится на расстоянии. Так пишется точнее и объективнее.

В каждой новой строфе стихотворения зашифрованы нюансы отношений двух женщин, которые тщательно, талантливо, искренне делают предназначенную им судьбой духовную работу, стараясь сохранить честь, достоинство и дары рода.

Если вы умеете читать между строк, тогда читайте стихотворение прямо сейчас и возьмите от этого произведения гораздо больше, чем эстетическое наслаждение. Возможно, вы найдете ответы на свои вопросы.

Если же вы принадлежите к числу людей, которым сложно дается поэзия, то прочтите предисловие до конца. Скажу честно, мне потребовалось пару десятков лет, чтобы вас понять, но благодаря своей работе я осознала, насколько люди разные. Я помогу вам подготовится к встрече с пространством стиха.

Метафоры и символы

Берег бездны – это сама жизнь с огромной скоростью и удивительной спиральной системой вращений. Наша Галактика и Солнечная система вместе с Землей несутся сквозь бескрайние просторы Вселенной в пространстве бесконечности. И, по сути, это и есть наша повседневность, которую мы не можем охватить ни сознанием, ни взглядом.

Звезды – наши мечты, символизирующие светлое будущее, куда так хочется попасть.

Океан – символ коллективного бессознательного, а небесный свод во многих духовных традициях считается символом мужских энергий – достижений в карьере и успеха.

Собирать на запястьях дары миров – поэтическая метафора браслета – древнего символа, обозначавшего высокий статус, принадлежность к группе или духовные достижения.

В стихотворении обозначены две родовые травмы, которые мать и дочь компенсируют друг другу. Невозможность дышать под водой – это слабая способность к саморефлексии, а пугающаяся небесная твердь – боязнь людей и жестких социальных институтов. Спасая и поддерживая друг друга, женщины выдерживают свое настоящее и, как могут, нащупывают будущее.

Цвести, сверкая – значит, жить светской жизнью.

Лазурный – оттенок синего. Мистический редкий цвет, обозначающий умиротворение и спокойствие, но в то же время – силу и дальновидность. Мать носит платья цвета лазури – можно расшифровать, как то, что ей нельзя волноваться о повседневном, насущном, мирском. Она рождена для творчества и великих дел и в глубине души всегда это знала.

Необходимость закрывать округлость форм – пожизненное сражение дочери с заболеваниями женской сферы, унаследованными от представительниц рода. Дочь интуитивно прячет живот и бедра под необычной одеждой, чтобы защитить уязвимые части тела от общественного порицания, стыда за женскую несостоятельность и невозможность стать женой и матерью.

Обращаться русалкой – значит, быть наедине с собой и размышлять о вечном. Дочь не умеет жить бездумно, просто плыть по течению и легко двигаться навстречу обстоятельствам. Поэтому она вновь и вновь ныряет в глубины своей души к морским сокровищам – жемчужному дну, в поиске моральных и духовных ресурсов, которыми хочет поделиться с матерью.

Искренне сопереживая маме, она старается ее успокоить, помочь вынести удары судьбы и «превратить в тишину» мамины тревоги.

Жемчуг на Руси, символизировал выплаканные слеёзы – горький, но мощный опыт, благодаря которому человек вознаграждался за страдания и становился мудрее.

Именно мудрость и умение видеть суть становятся главным богатством дочери, ее жемчужным дном, на котором никогда не заканчиваются сокровища. Ибо жемчуг – это драгоценный минералоид, рожденный в раковине моллюсков. Он выращивается огромным трудом и цена ему – жизнь. Умение выращивать «духовный жемчуг» делает жизнь дочери бесценной, наполненной смыслом, несмотря на отсутствие общепринятых социальных достижений.

Теперь вы готовы к тому, чтобы прочитать стихотворение. Только помните, что самое важное – это не спешить и почувствовать ритм.

На берегу бездны

Мать и дочь

Считали планеты и трогали облака…

Лучистые контуры звезд…

С давних пор повелось,

Что ныряла одна в океан,

А другая – взмывала ввысь…

Разделяя восторги небес,

Опускаясь под мрамор льдин,

Собирали по каплям дары миров

На запястьях… И были едины.

Мать дышать не могла под водой,

Дочь пугала небесная твердь,

Неразрывно скользили по глади времен,

Рассекая жизнь, огибая смерть…

Мать сверкая, цвела,

Презирая обыкновенность,

И лазурные платья к лицу

Ее нежному удивительно шли…

Дочь носила тяжелые ткани,

Закрывая округлость форм,

Обращалась, бывало, русалкой…

Опускаясь ночами к жемчужному дну…

Все, что мать приносила из

Бренного мира,

Превращала она в тишину…