Читать книгу: «Когда молчание смертельно»

Глава

К ОГДА МОЛЧАНИЕ СМЕРТЕЛЬНО

___________________________________________________________________________________________

«Не всегда видно, как действует рука Божья,

но именно она меняет ход событий».

В те дни я еще верила, что молчание может сохранить жизнь.

Я пишу это спустя много лет, когда шум дворца уже давно стих, а лица людей, однажды окружавших меня, стали почти тенями в памяти. Но есть мгновения, которые не уходят. Они живут внутри человека так упорно, будто время не властно над ними. И если я закрываю глаза, то снова вижу тот город — широкий, шумный, блистательный, окруженный камнями и гордостью, где золото сверкало на солнце, а человеческие сердца нередко были темнее ночи.

Сузы. Даже теперь это слово звучит во мне так, как звучат шаги по мрамору: ровно, холодно и торжественно. Город царей, город указов, город пиров и тревог, город, в котором решались судьбы народов, пока одни спали, а другие ждали за закрытыми дверями. Там стены были высоки, а власть — еще выше. Там украшенные залы могли в одно мгновение стать местом радости, а на следующий день — местом страха. Там человек редко принадлежал сам себе. И все же именно там началась моя история.

Я долго думала, с какого места ее рассказать. С той ли ночи, когда меня привели в дом брата? С того ли часа, когда я впервые поняла, что сиротство может стать не только утратой, но и укрытием? Или с той минуты, когда мое имя, данное мне при рождении, стало опасным, как тайна, которую нельзя произносить вслух? Хотя оно было милым и означало "мирт" или "цветок мирта", разве не прекрасно? Я немного отвлеклась.

Нет. Начинать надо раньше.

Потому что ни одна судьба не возникает внезапно. Она растет незаметно, как корень под землей, а потом однажды поднимает дерево, на котором уже висят и страх, и надежда, и выбор. И если я хочу, чтобы вы увидели мою жизнь ясно, без тумана, я должна вернуться к самому началу — туда, где я еще не знала, что однажды мне придется стоять перед царем с замиранием сердца и решать не только свою участь, но и участь моего народа.

Я была молода, когда поняла, что жизнь человека может измениться не громом и не мечом, а тихим, почти незаметным поворотом обстоятельств. И все же тогда мне казалось, что мир устроен куда проще. Есть дом, есть наставник, есть дни, похожие друг на друга. Есть обычные заботы, привычные голоса, утренний свет, скользящий по стенам, и вечерняя тишина, в которой слышно, как дышит сердце. Если бы мне сказали тогда, что когда-нибудь меня назовут царицей, я, вероятно, не поверила бы. А если бы мне сказали еще и то, что титул не защитит от страха, я, пожалуй, рассмеялась бы от недоверия.

Но это было бы позже.

Сначала был мир и безопасность. По крайней мере для меня. Я жила под опекой брата, и его имя для меня всегда было больше, чем имя родственника. В нем была твердость. В нем было спокойствие человека, который не обещает легких путей, но знает, как идти, если путь труден. Он не баловал меня пустыми словами. Он не говорил о будущем так, будто оно всегда благосклонно к тем, кто в него верит. И, может быть, именно поэтому я училась смотреть на мир без наивности. Но даже тогда я еще не понимала, как глубоко может прятаться опасность под видом покоя.

Иногда мне кажется, что именно в такие тихие годы человек получает внутренний запас сил на те дни, когда земля начинает уходить из-под ног. В юности мы редко ценим спокойствие. Нам кажется, что настоящая жизнь — это громкие события, великие встречи, перемены, о которых потом рассказывают другим. Но теперь я знаю: самые важные вещи часто происходят там, где никто не смотрит. Там, где сердце учится терпению. Там, где душа привыкает не кричать, а ждать. Там, где вера становится не украшением речи, а дыханием.

Тогда я не называла это верой в привычном смысле. Я просто жила так, будто за видимым миром есть еще один, более добрый, более справедливый, более настоящий. И если сегодня я говорю о том, что великая сила может открываться в человеческой слабости, то только потому, что сама когда-то оказалась в месте, где слабость перестала быть позором и стала дверью к спасению.

Но я забегаю вперед.

Слишком многое еще не сказано, а правда требует порядка. История не любит, когда ее рвут на куски. Она раскрывается постепенно — как лицо человека, которого вы сначала видите только в полутени, а потом различаете все яснее, пока не узнаете его до последней черты.

Поэтому я начну с того времени, когда мое имя еще было известно лишь немногим; когда я еще не знала ни роскоши, ни власти; когда мое сердце не дрожало при одном слове царя; когда я была просто девушкой, хранящей в себе память о доме, о потерях и о том, что нельзя было терять.

Я начну с начала. И если вы пойдете со мной до конца, вы увидите, насколько невероятными бывают события в жизни человека, который не отказался от живой веры — даже когда все вокруг подталкивало к молчанию, страху и забвению.

✦ ───────── I ───────── ✦

Я долго не могла вспоминать свое детство без боли. Не потому, что оно было жестоким — нет, жестокость пришла позже, вместе с потерями, которых я тогда еще не умела назвать настоящим горем. Но детство всегда хранит в себе то, что потом хочется беречь, словно тонкий огонь в ладонях. И когда я думаю о доме, где родилась, передо мной встают не стены и не улицы, а руки моей матери, запах хлеба и голоса, которые уже давно умолкли.

Наш дом был беден.

Это я понимала даже тогда, когда была еще слишком мала, чтобы различать цену на рынке или меру зерна в амбаре. Бедность не нуждается в объяснениях: она видна в заштопанных краях одежды, в старой утвари, потемневшей от времени, в том, как мать бережно вырезает из теста последний кусок, чтобы его хватило всем. Наш дом стоял на краю поселения, и по утрам ветер приносил туда запах пыли, сушеной травы и дыма из соседних очагов. Весной он пах влажной землей, а летом — горячими камнями и овцами, которых гнали мимо на пастбище.

Я помню низкую дверь, порог, который нужно было перешагивать осторожно, и маленькое оконце, в которое утром падал свет, будто тонкая струя золота. В углу стояла кровать моих родителей, рядом — грубый стол, несколько глиняных сосудов, корзина с тканью и деревянный сундук, где мать хранила все, что считала дорогим: нитки, иглы, кусок хорошей материи на праздник и маленький мешочек с сушеными травами. Когда в доме становилось совсем тихо, я слышала, как потрескивает фитиль в светильнике и как с улицы доносится крик торговца, зовущего покупателей.

Моя мать была женщиной, которая никогда не сидела без дела.

Даже когда она казалась мне уставшей, ее руки продолжали двигаться с привычной точностью: месили тесто, поправляли ткань, штопали рубаху, перевязывали травы, перебирали зерно. Я любила смотреть, как она работает. Ее пальцы были быстрые, но не суетливые, и в каждом движении было что-то успокаивающее, словно весь дом держался не на стенах, а на ее спокойствии. Иногда она напевала вполголоса, почти шепотом, чтобы не спугнуть утро.

— Гадасса, — говорила она, не поднимая глаз от работы, — не стой на сквозняке. Простудишься.

И я отходила от двери, хотя мне очень хотелось посмотреть на улицу, на деревья на дорогу и на людей, которые проходили мимо. Мне казалось, весь мир живет за порогом нашего дома, а мы — только его маленькая, незаметная часть.

— Мама, а почему у нас нет нового кувшина? — спрашивала я иногда, глядя на трещину в глине.

Она улыбалась устало, но ласково.

— Потому что старый еще служит. А если служит, зачем спешить покупать новый?

Тогда я не понимала, что в этом ответе заключена вся наша жизнь. Мы не имели лишнего, но умели довольствоваться тем, что есть. И, может быть, именно это спасало нас от озлобления.

Отец мой уходил еще до рассвета. Я редко видела, как он собирается на работу, потому что в такие часы я спала, свернувшись под грубым покрывалом, и только сквозь сон слышала его шаги, короткий разговор с матерью и тихий скрип двери. Но иногда я просыпалась от холода и видела его силуэт возле очага. Он сидел, натягивая ремень, и лицо его было еще в полутьме, но я знала каждую его черту: широкие руки, загрубевшие от земли, темные волосы, усталый, но добрый взгляд. Он работал в поле.

Весной — в сырой земле, пахнущей дождем и корнями. Летом — под беспощадным солнцем, которое выжигало спину и плечи. Осенью — среди тяжелых корзин, полных плодов, и пыли, липнущей к лицу. Его одежда всегда была испачкана землей, а ногти — темны от работы, как бы он ни старался отмыть их перед вечерней трапезой. Он редко говорил много. Зато, когда брал меня на руки, от него пахло полем, потом и солнцем.

— Ну что, малышка, — говорил он, поднимая меня высоко, — выросла ли ты еще за сегодня?

Я смеялась и цеплялась за его шею.

— Нет, отец. Я но уверенна, что скоро это произойдет и я стану высокой, как ты с мамой.

Он улыбался и садил меня к себе на колени и гладил по голове, поправляя растрепанные волосы.

— Упрямая. — Мама в таких случаях всегда делала вид, что сердится. — Не балуй ее так рано, — говорила она. — А то станет совсем капризной.

Но я видела, что ей приятно. В нашем доме было немного радости, и потому каждая крупица ее была особенно дорога.

У нас были простые дни. Утром мать ставила на огонь кашу или лепешки, иногда варила немного бобов, если они оставались с прошлого дня. Запах хлеба был самым уютным запахом моего детства. Он поднимался от глиняной печи, смешиваясь с дымом, и разливался по дому так, что даже стены, казалось, становились теплее. Я часто сидела рядом, поджав ноги, и ждала, когда мать даст мне первый кусочек.

— Не трогай, горячо, — предупреждала она.

— Я подую.

— Подуешь — и все равно обожжешься.

— Тогда я буду терпеть.

Она смеялась тихо, почти беззвучно. Иногда, когда работы было немного меньше, она брала в руки иглу и садилась у окна. Я любила это время. Солнечный свет ложился на ее волосы, ткань мягко шуршала в пальцах, и мне казалось, будто весь мир замедляется. Я садилась рядом на полу и смотрела, как из простого куска материи рождается рукав, подол, маленькая заплата на мою рубашку. От матери всегда исходил запах муки, пряжи и сухих трав. Этот запах я помню до сих пор. Он был запахом дома.

— Мама, почему ты все время шьешь? — спрашивала я.

— Потому что ткань рвется, а если не зашить — станет хуже.

— А жизнь тоже можно зашить?

Она на мгновение останавливалась и смотрела на меня.

— Иногда, — отвечала она после паузы. — Но не все порванное удается вернуть как прежде.

Я тогда не понимала ее слов. Но теперь думаю, что она знала о жизни больше, чем я могла предположить.

В те дни мне казалось, что отец всегда будет возвращаться с поля, а мать всегда будет ждать его у очага. Мне казалось, что бедность — это просто одно из названий нашего быта, но не беда. Что за порогом дома всегда будет утро, а за утром — вечер. Что у людей, которых я люблю, есть запас времени, такой же прочный, как стены нашего скромного жилища. Детям свойственно думать, будто мир устроен так же надежно и не поколебимо, как основание земли.

Но однажды я увидела, как отец вернулся раньше обычного.

Он вошел не один, а вместе с тенью усталости, которая будто шла впереди него. Лицо его было серым от пыли, а в глазах стояло то особенное выражение, которое я тогда еще не знала, как назвать. Мать поднялась и вышла ему навстречу, вытирая руки о передник.

— Ты рано, — сказала она.

Он только кивнул.

— День плохой? — спросила она уже тише.

Он посмотрел на меня, потом на нее. — Плохой не день, — ответил он. — Плохие вести.

Я не поняла этих слов. Но воздух в доме вдруг стал тяжелее. Даже свет будто потускнел. Мать опустила руки, и я впервые увидела, как дрогнули ее пальцы.

— Что случилось?

Отец молчал слишком долго. Потом сел у стола, словно ноги его больше не держали.

— Надо будет переждать, — сказал он наконец. — И молиться, чтобы беда миновала.

Я запомнила не сами слова, а то, как мать в тот вечер долго не прикасалась к еде, а потом, когда думала, что я не вижу, тихо плакала, отвернувшись к стене. Тогда я впервые поняла: взрослые тоже боятся.

В нашем доме стало как будто теснее, хотя ничего не изменилось. Снаружи продолжал шуметь мир, в печи потрескивали дрова, а в углу лежала незаконченная рубаха. Но я уже чувствовала: в дом вошло нечто, чему нет места среди детских игр и запаха лепешек. Я не знала тогда, что это только начало. Что за первой тенью придут и другие. Что детство может закончиться не объявлением и не прощанием, а внезапной пустотой там, где еще вчера звучал знакомый голос.

И все же я помню тот вечер ясно. Мать посадила меня рядом, погладила по голове и долго не отпускала мою руку. Отец сидел молча, глядя в огонь.

— Гадасса, — сказала мать, — если когда-нибудь станет страшно, помни: человек не всегда может изменить то, что с ним случается. Но он может не потерять себя.

Я не поняла этого, но кивнула, потому что в голосе ее было что-то такое, чему нельзя было не доверять. И на удивление, эти слова врезались в мою память и я их слышу у себя в голове не голосом до сих пор.

Теперь, когда я вспоминаю тот дом, мне кажется, что все самое важное уже тогда начало подниматься из тишины. Бедность, труд, любовь, страх, молитва — все это жило с нами, не называя себя. А потом жизнь сделала свой первый жест, и началась дорога, на которой я потеряла гораздо больше, чем могла тогда вообразить.

Но это будет потом.

А тогда я еще была просто девочкой, которая любила смотреть, как мать шьет у окна, как отец возвращается с поля, и как в маленьком доме, пахнущем хлебом и дымом, можно было на миг забыть, что мир огромен и непредсказуем.

✦ ───────── II ───────── ✦

В детстве мне казалось, что мир складывается из повторений. Солнце вставало над крышами, мать зажигала огонь, отец уходил в поле, я помогала по дому, а потом выбегала на улицу, где уже ждали другие дети. День за днем, словно кто-то невидимый разворачивал перед нами одну и ту же ткань, только с новыми узорами света и тени. Тогда я не понимала, что именно в этой кажущейся повторяемости и прячется хрупкость жизни, но это и делает ее такой прекрасной.

Я любила раннее утро. Когда воздух еще не был раскален, когда по земле тянуло прохладой, а из очагов уже поднимался запах дыма, я просыпалась раньше, чем успевала открыться дверь. Мать вставала затемно. Иногда я слышала, как она тихо ступает по полу, как ставит кувшин, как шуршит тканью, наклоняясь над очагом. Ее движения были для меня знаком тишины и безопасности.

— Проснулась? — спрашивала она, замечая, что я приподнимаюсь на постели.

Я кивала и терла глаза.

— Подойди, помоги мне.

И я подходила, еще сонная, но довольная тем, что меня зовут не просто смотреть, а участвовать. Мне нравилось чувствовать себя нужной. Я подносила сухие ветки, держала чашку, пока она наливала воду, перебирала зерно, выбирая из него мелкие камешки. Иногда мне поручали резать зелень для похлебки, и я старалась делать это важно, как взрослая, хотя лезвие ножа казалось мне слишком большим для моих детских рук.

— Осторожно, — говорила мать. — Не торопись. В руках нужна не сила, а внимательность. Я запоминала ее слова не сразу, но они словно оседали внутри меня, как пыль на старой ткани.

Потом, когда домашняя работа была сделана, я выбегала наружу. Улица встречала меня шумом, солнцем и запахами, которые никогда не были одинаковыми. Иногда это был аромат свежего хлеба из соседнего дома, иногда — навоза, пыли и жареного лука, иногда — влажной земли после ночной росы. Я знала почти всех детей в нашем квартале. Мы играли в простые игры: бегали наперегонки, прятались за каменными оградами, катали деревянные обручи, собирали гладкие камешки и считали их сокровищами.

— Ты опять выигрываешь, — сердито говорил мне один мальчик, запыхавшись после бега.

— Потому что я бегу быстрее, — отвечала я с важностью, хотя сама еле сдерживалась чтоб не засмеяться, видя как он злится.

— Не потому, что быстрее, а потому, что хитрее, — вмешивалась девочка с заплетенными в две косы волосами. — Ты всегда бегаешь через эти камни, а мы их сторонимся, не хочется снова на них падать.

Я тогда только пожимала плечами. Мне нравилось бегать так, чтобы ветер бил в лицо, и чувствовать, как сердце колотится от радости и активных игр, даже если это стоило разбитых коленей и поцарапанным локтей.

Бывали дни, когда мы играли в маленьких двориках, где сушилось белье и лежали связки трав. А были дни, когда мы уходили дальше, к пыльной дороге, и смотрели, как мимо проходят взрослые: торговцы с корзинами, женщины с кувшинами, старики, опирающиеся на палки. Иногда кто-то из них бросал нам финик или сушеную ягоду, и это казалось нам настоящим праздником.

Но я всегда возвращалась домой до заката. Мать не любила, когда я задерживалась. Не потому, что была суровой. Просто она умела чувствовать, когда свет начинает меняться, а с ним меняется и настроение дома.

— Дома как-то пусто становится, когда садится солнце, а ребенка нет, ведь пока занят, ты это практически не замечаешь — говорила она. — Возвращайся вовремя.

И я возвращалась. Иногда я находила ее у окна, где она нарезала фрукты чтобы высушить их на солнце. Иногда — у очага, помешивающую похлебку. Иногда — рядом с отцом, который после работы сидел молча и потирал лодони покрытые пылью и мозолями. Они были усталыми, но в их усталости не было ожесточения. Мне казалось, что так и должно быть: отец устает на поле, мать устает в доме, а я расту между ними, как молодой росток в теплых лучах солнышка.

В те годы я еще не понимала, сколько труда стоит этот покой. Однажды я спросила мать:

— Почему ты всегда работаешь?

Она не сразу ответила. Сначала вытерла руки о передник, потом посмотрела в окно, словно там был ответ.

— Потому что если не работать, дом распадется, — сказала она. — А если распадется дом, распадется и наша семья.

— А семью можно скрепить?

Она улыбнулась, хотя глаза ее остались серьезными.

— Иногда — молитвой и стараниями, какие только имеешь. Но это очень сложно и порою становится невозможно.

Слово "молитва" я слышала часто, но тогда оно еще не было для меня ясным. Молитва жила рядом с нами, как огонь в очаге, как хлеб на столе, как вечерняя тень на стене. Мать шептала слова, когда думала, что я не слушаю. Отец молчал дольше, чем говорил, но перед сном он тоже склонял голову. Я плохо осознавала, к кому именно они обращаются, но чувствовала, что это не просто привычка. В их тишине было что-то глубже страха.

Я пыталась повторять за ними. Когда становилось темно и дом засыпал, я садилась на своей постели и шептала в пустоту те немногие слова, которые слышала и учила у родителей. Иногда это были обрывки просьб, иногда — благодарность за день, иногда просто немое желание, чтобы все, кого я люблю, остались рядом завтра. Мне казалось, что если я скажу достаточно тихо и правильно, то кто-то услышит.

Но часто я не знала, как говорить. Я поднимала глаза к темному потолку и чувствовала себя маленькой и беспомощной. Тогда я просто молчала. И именно тогда, в молчании, у меня впервые родилось странное ощущение, будто над домом есть Кто-то, кто знает нас лучше, чем мы сами. Это чувство было еще не верой, но уже и не простым детским воображением. Оно приходило, когда ветер гудел в щелях, а отец задерживался на поле дольше обычного, и я лежала, не засыпая, тревожась без причины.

Иногда отец приносил с поля немного лишнего зерна, и мы радовались, как будто нас одарили сокровищем. Иногда мне позволяли помочь месить тесто, и мои руки, слишком маленькие и неумелые, утопали в теплой липкой массе. Я смеялась, пачкала лицо мукой, а мать качала головой и улыбалась.

— Из тебя будет либо хорошая хозяйка, либо очень упрямая женщина, — говорила она.

— А разве нельзя и то и другое сразу?

Она снова улыбалась. В те минуты я была уверенна, что счастье — это просто продолжение обычного дня.

Потом настал тот день.

Утро началось как всегда. Мать рано поднялась, развела огонь, поставила воду, а я, еще не до конца проснувшись, сидела у стены и следила за ее движениями. Отец ушел на поле раньше обычного. Он задержался только на пороге, посмотрел на нас обоих и сказал:

— К вечеру вернусь пораньше.

— Возвращайся, — ответила мать.

Он кивнул и исчез за дверью. Я помню, что день тянулся странно долго. Воздух стоял тяжелый, неподвижный. Даже птицы кричали как будто реже. Мать шила у окна, но несколько раз откладывала иглу и прислушивалась к чему-то, что я не слышала. Я занималась мелкой работой: перетирала зерно, складывала ткань, подавала ей нитки.

— Ты сегодня тихая, — сказала она мне.

— Ты тоже молчишь весь день и грустишь

— Я думаю.

— О чем?

Она не ответила сразу.

— О том, что иногда сердце узнает беду раньше, чем уши.

Я тогда не поняла, почему она сказала это так тихо. А потом улица переменилась. Сначала донеслись голоса. Не обычные, не разговорные, а резкие, тревожные. Потом кто-то пробежал мимо нашего дома, и я услышала, как соседка вскрикнула за оградой. Мать встала так быстро, что уронила ткань.

— Оставайся здесь, — сказала она мне и пошла к двери.

Но я, конечно, не осталась. Я вышла за ней следом и увидела людей, которые шли с поля. Они шли не так, как обычно возвращаются работники: не усталой цепочкой, не переговариваясь о дне, а быстро, с перекошенными лицами, словно за ними гналась сама беда. Один мужчина держался за бок. Другой кричал что-то о пыли, о скачущих людях, о том, что все произошло слишком стремительно. Я не сразу поняла смысл, но уже почувствовала, как у меня начинает биться быстро сердце, но это было не приятно, не как от бега. А так, что начиналась небольшая дрожь, как будто ждешь чего-то страшного.

— Где мой муж? — спросила мать у одного из них.

Тот опустил глаза.

— Он был на дальнем участке… там началась давка… мы не успели…

Слова как будто были где-то далеко и звучали, как из колодца. Мать побледнела. Казалось, она на мгновение перестала дышать. Закрыв рот рукой, она только посмотрела в сторону поля, куда указал ей мужчина.

— Нет, — сказала она почти шепотом.

Кто-то еще подошел ближе, потом еще один. Все говорили наперебой, и из их слов я выхватывала только отдельные обломки: несчастье, обвал, лошади, камни, крики. Я видела лица людей и уже понимала без слов, что случилось непоправимое.

Мать сделала шаг назад, словно земля под ней внезапно стала куда-то проваливаться.

— Нет, — повторила она уже громче. — Нет…

Я бросилась к ней и схватила за руку. Она была ледяная.

Потом кто-то принес весть о втором ударе. В суматохе, в страхе, в этом неожиданном переполохе еще одна беда настигла нас слишком быстро. Мать, ослабевшая от первого известия, поспешила туда, где еще можно было что-то узнать, и я осталась стоять у порога, пока мир вокруг рушился. Я помню только обрывки: ее лицо, бледное, как полотно; чужие руки, поддерживающие ее; резкий запах пота, пыли и страха; и голос, чей-то чужой голос, говорящий слишком медленно, будто от этого слова станут менее жестокими.

А потом тишина. Не та тишина, которая бывает вечером, не мирная и не ласковая. А другая — пустая, страшная, будто исчезло вокруг всё живое.

Я стояла и не могла заплакать. Мне казалось, что если я заплачу, то все станет только хуже, страшнее. А я еще надеялась — детской, глупой, отчаянной надеждой, — что вот сейчас они войдут в дверь, как всегда, усталые, запыленные, но живые. Что мать снова скажет мне не стоять на ветру. Что отец снова засмеется своим тихим смехом. Что все это ошибка, дурной слух, чья-то поспешная речь.

Но дом не дождался для их возвращения. Помню, как села на пол рядом с очагом. Там еще стояла теплая похлебка, которую мать не успела разлить по чашкам. На стене висела ее незаконченная работа. Игла была воткнута в ткань, словно она вышла всего на миг. И от этого пустота стала еще страшнее. Не помню, сколько времени прошло. Помню только, как наконец попробовала молиться по-настоящему. Не так, как ребенок повторяет слова взрослых, а как человек, который больше не имеет опоры. Я прижала ладони к груди и шептала в темноту что-то неровное, спутанное, детское и страшное одновременно. Просила вернуть их. Просила отменить случившееся. Просила, чтобы это было не навсегда. А когда слова кончились, осталась только тишина — такая глубокая, что в ней слышно было мое собственное дыхание.

И тогда я впервые поняла: молитва — это не всегда просьба, которую исполняют сразу. Иногда это просто мост через бездну, по которому человек еще может перейти, не упав, а не стоять и просто смотреть вниз в пустоту.

Позже меня отвели к двоюродному брату — Мордехаю. Но это будет уже другая глава. А в тот вечер я еще долго сидела в нашем доме, где запах хлеба смешался с запахом горечи, и смотрела на дверь, за которой больше никто не входил.

✦ ───────── III ───────── ✦

Когда я пытаюсь вспомнить о том, как пришла в дом Мордехая, мне всегда кажется, что в тот день воздух был особенно неподвижен. Не помню, был ли это холод или просто тяжесть, которая поселилась во мне после смерти родителей, но весь мир тогда будто потерял звуки. Я шла, не чувствуя под ногами дороги, и мне казалось, что если я оглянусь, то увижу наш старый дом — с его очагом, кувшинами, швейной тканью матери и пустым местом там, где когда-то сидел отец. Но я не оглядывалась. Потому что уже знала: если посмотреть назад слишком долго, мне будет невыносимо больно идти вперед.

Мордехай жил не богато, но его дом был иным. В нем не было той бедности, что унижает человека и заставляет его стыдиться каждого куска хлеба. Там все было просто, но устроено с достоинством. У двери стояли аккуратно сложенные вещи, на полках лежали свернутые ткани, в углу были сосуды с водой и дрова для очага. Возле стены висела лампа, которую зажигали не напоказ, а по нужде. В этом доме чувствовалась рука человека, привыкшего держать порядок не ради красоты, а ради удобства.

Когда я переступила порог, мне показалось, что я вошла не в чужой дом, а в тишину, которая жила здесь давно.

Мордехай встретил меня молча. Он был уже не мальчиком и не стариком, а человеком в той поре жизни, когда в лице читается и сила, и утомление, и привычка многое переносить без жалоб. Его взгляд был спокойным, но не холодным. Он смотрел на меня так, как смотрят те, кто уже принял на себя ответственность и понимает, что теперь не имеет права отступить.

Он не сказал сразу ни одного лишнего слова. Только опустился передо мной, чтобы быть со мной на одном уровне, и спросил тихо:

— Ты помнишь меня?

Я кивнула. Помнила, конечно. Но тогда его лицо было для меня частью прежней жизни, далекой и смутной, как утренний сон.

— Ты не против, чтобы этот дом стал твоим? — спросил он.

Я не ответила. Потому что какое-то детское чувство внутри меня все еще надеялось, что сейчас откроется дверь и за мной вернутся. Но никто не возвращался.

Мордехай увидел мое молчание и не стал торопить.

— Здесь тебя не обидят, — сказал он после паузы. — Ты будешь жить со мной, пока Всевышний дает тебе силы.

Слова его были простые, но в них было нечто такое, от чего мне захотелось заплакать. Не потому, что они были особенно нежны, а потому, что в них звучала уверенность. Не громкая, не показная — та, которая не нуждается в клятвах.

Я вошла в его дом, держась за одеяло и платье, которое сшила мама, я прижимала все свое имущество, как держатся за последний знакомый и родной предмет, когда все остальное уже исчезло.

В первые дни я почти не говорила. Конечно, я умела. Просто слова как будто застряли где-то внутри. Я могла только смотреть, слушать и запоминать. Мордехай не требовал от меня немедленной веселости. Он не пытался заставить меня улыбаться или рассказывать о боли так, будто боль можно быстро извлечь из сердца, как занозу. Он позволил мне быть тихой. И именно это, пожалуй, спасло меня.

В его доме было несколько людей. Кто-то приходил и уходил, кто-то помогал по хозяйству. Я быстро поняла, что там все подчинялось размеренной жизни: утром — работа, днем — заботы, вечером — тишина и свет лампы. Никто не говорил громко без причины. Даже шаги здесь звучали иначе — не как в шумном дворе, а как в месте, где умеют уважать покой другого человека.

Одна из женщин, живших при доме, показала мне, где хранится посуда, где лежат чистые ткани, куда ставят воду. Она говорила со мной ласково, но без жалости.

— Твоя постель здесь, — сказала она. — Если что-то нужно, спрашивай.

Я кивнула и только прижала к груди тонкую ткань, которую мне дали в первый вечер.

Той ночью я долго не спала. Лежала и слушала, как за стеной тихо разговаривают взрослые. В их голосах не было суеты. Это было странно и непривычно после того, как мир мой раскололся. Мне казалось, что я должна плакать громче, чтобы меня заметили, или молчать так долго, чтобы меня оставили в покое. Но я уже поняла: никто не вернет мне прежнюю жизнь, как бы сильно я того ни хотела.

Утром Мордехай позвал меня к столу.

— Ешь, — сказал он.

Я посмотрела на хлеб, на миску с кашей, на чашку воды и не притронулась. Все казалось слишком простым для того, что произошло в моей жизни. Да и как можно есть, когда такое огромное горе окружает такую маленькую девочку.

— Ты не голодна? — спросил он.

Я долго молчала, а потом сказала то единственное, что смогла:

— Я не знаю.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Это пройдет, — ответил он. — Но не торопи сердце. Оно не слушается приказов.

Я тогда впервые поняла, что он умеет говорить так, будто видит не только внешнее, но и скрытое.

Дни шли медленно. Мордехай не относился ко мне как к чужой сироте, которую взяли из жалости. Он был добрым, заботливым, не смотря на отсутствие опыта воспитания детей, он был мудрым в этом деле. Иногда он просил помочь с мелкими делами: принести воды, перебрать зерно, сложить и убрать ткань, вытереть со стола. И я с удивлением замечала, что маленькие поручения возвращают мне чувство реальности. Когда руки заняты, сердце меньше тонет в пустоте и боли.

Однажды я сидела у входа и смотрела, как пыль поднимается над дорогой. Мордехай проходил мимо, остановился и спросил:

— О чем думаешь?

Я ответила не сразу.

— О том, что все изменилось.

Он кивнул.

— Да.

— Но, почему?

Он долго смотрел вдаль, туда, где дорога светлела под солнцем.

— Иногда Господь меняет жизнь человека не для того, чтобы сломать его, а чтобы открыть ему путь, которого он сам не выбрал бы.

Я не знала, что ответить на это. Эти слова были слишком большими для моего детского понимания, но они остались во мне надолго.

Я начинала привыкать к нему как к брату и как к отцу одновременно. В нем было что-то старшее, надежное, защищающее. Но в то же время он не нависал надо мной своей властью. Он был рядом, как желанная тень в жаркий день: не мешает и дает прохладу. Иногда он поправлял мою накидку, когда я выходила на улицу. Иногда задавал короткие вопросы о том, как я себя чувствую. Иногда просто сидел молча, и этого было достаточно, чтобы я не боялась.

Я стала помогать по дому. Сначала неумело, потом увереннее. Я научилась подметать двор так, чтобы пыль не летела в глаза. Научилась промывать чечевицу, осторожно держать кувшин, не проливая воду, и складывать ткани так, как это делали женщины в доме. Иногда мне доверяли разминать тесто, и тогда я снова чувствовала под пальцами живую, теплую массу, пахнущую будущим хлебом. Этот запах всегда возвращал меня к матери, но уже не только с болью. Постепенно в памяти рядом с потерей начала жить благодарность. Мордехай это видел.

— Ты быстро учишься, — сказал он однажды.

Я пожала плечами.

— Мне нечем больше заниматься.

Он не улыбнулся, но в глазах его мелькнуло что-то теплое.

— Ошибаешься. Тебе есть чем жить.

Я запомнила и это.

Иногда он рассказывал мне о людях, о том, что нас не всегда будут понимать, что жизнь не ограничивается тем двором, который я вижу каждый день, что у людей есть история длиннее их собственного имени. Он говорил не для того, чтобы поучать. Скорее, как человек, который хочет вложить в ребенка не страх, а знание, опыт, мудрость.

— Помни, — говорил он мне, — человек может потерять дом, но не должен терять верность.

Слово «верность» я слышала и раньше, но у Мордехая оно звучало иначе. Не как запрет и не как тяжелое обязательство, а как способ не развалиться изнутри.

Порой я все еще плакала по ночам. Тихо, чтобы никто не услышал. Я лежала и вспоминала мать: ее руки, нитки, запах муки. Вспоминала отца: его тяжелые шаги, его усталую улыбку. И тогда мне казалось, что я предаю их, если живу дальше. Но утром, когда свет касался стены и Мордехай говорил мне заняться делами, я чувствовала другое: будто жизнь, несмотря на все, продолжается.

Однажды он застал меня на улице, когда я сидела у стены и смотрела в небо.

— Что ты там ищешь? — спросил он.

Я ответила честно:

— Не знаю.

Он присел рядом.

— Иногда человек ищет не ответ, а только место, где можно почувствовать себя в единстве с природой, с небесами или чем-то необъяснимым — сказал он.

Я повернулась к нему.

— А ты нашел такое место?

Он помолчал.

— Пока нет, — ответил он. — Но, может быть, оно дается не сразу.

Эта фраза была для меня как тихий огонь. Не яркий, не ослепляющий, а такой, возле которого можно согреться.

Так началась моя жизнь в его доме.

Не сразу, не легко, не без слез. Но именно там я впервые снова стала замечать, как свет ложится на посуду, как пахнет свежий хлеб, как женщины переговариваются у очага, как в сумерках мягко темнеют стены, и как сердце, однажды разбитое, медленно, очень медленно учится не только помнить боль, но и доверять жизни.

Я еще не знала тогда, что это лишь начало дороги.

Что впереди будет город, который станет для меня чужим и вместе с тем судьбоносным.

Что однажды мое имя сменится.

Что я буду стоять там, где стоят не девочки, а женщины, решающие, молчать ли дальше.

Но все это было потом.

А тогда я просто жила в доме Мордехая — тихо, осторожно, с памятью о потерянном и с первым робким дыханием новой жизни.

✦ ───────── IV ───────── ✦

Первые дни в доме Мордехая были для меня временем, когда я училась не только жить, но и слушать. До этого я думала, что тишина — это просто отсутствие шума. Теперь же я поняла: тишина бывает разной. В одном доме она пустая и пугает, как после похорон. В другом — наполнена дыханием, шагами, запахом хлеба, шорохом ткани и тихими словами, которые произносят не для всех, а только для тех, кто умеет слушать сердцем. Именно такой была тишина в доме Мордехая.

Я постепенно привыкала к его голосу, к его привычкам, к тому, как он садится у стола, не торопясь, как смотрит на огонь, будто в простом пламени можно увидеть больше, чем в людских лицах. Он редко говорил слишком много, но если уж начинал, то каждое слово было как камень, положенный в основание дома: не красивый, а нужный. Мордехай не пытался заменить мне родителей. Он был слишком мудр, чтобы делать вид, будто потерю можно стереть. Но он делал нечто большее — он учил меня не утонуть в ней.

— Подойди, — сказал он мне как-то утром, когда солнце только начинало лезть в щели между ставнями. — Посиди рядом.

Я села на низкую скамью возле него, поджав ноги.

Перед ним лежала небольшая ткань, несколько сухих трав и деревянная чаша с водой. Он долго молчал, потом посмотрел на меня и спросил:

— Ты помнишь, чьего ты народа?

Я удивилась вопросу. Мне казалось, это и так ясно.

— Я помню, — ответила я.

— Кем ты родилась?

— Иудейкой, — сказала я после паузы.

Он кивнул.

— Да. Иудейкой. А знаешь, что это значит?

Я опустила глаза. Тогда я знала только самое простое: что мы не такие, как многие вокруг, что у нас свои обычаи, свои молитвы, свои запреты и своя память. Но жизнь, в которой я росла, не дала мне времени узнать это глубоко.

— Это значит, — сказал Мордехай спокойно, — что ты не просто живешь среди людей. Ты принадлежишь народу, который помнит Бога и Закон даже тогда, когда вокруг все забывают.

Я не сразу поняла, о каком законе он говорит. Но в его голосе было что-то такое, что заставило меня слушать внимательнее. Он заметил мой взгляд и смягчился.

— Тебе многое еще нужно узнать, — сказал он. — Ты слишком молода, чтобы понимать все сразу. Но начнем с малого.

— С чего? — спросила я.

Он взял в руки одну из трав.

— С того, что нельзя жить, не зная, кто ты есть.

Я промолчала. Это было слишком серьезно для моего возраста, но я чувствовала: он говорит не только о народе, но и обо мне самой.

Так начались его уроки.

Не как у учителя и ученицы — нет. Скорее, как у отца, который медленно вводит дочь в мир, где у всего есть смысл, даже если она пока не умеет его увидеть. Он рассказывал мне о наших праотцах, о том, как Господь вел народ через пустыню, как давал заповеди, как хранил тех, кто Ему доверял. Он говорил просто, без высоких слов, но его простота была сильнее всякой торжественной речи.

— А почему мы так часто страдаем? — спросила я его однажды, когда он говорил о пленении и о том, как наш народ живет далеко от своей земли.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Потому что народ тоже может забывать, — ответил он. — И когда забывает, Бог допускает трудные дни. Но плен — это не конец. Иногда именно в плену человек вспоминает, что кроме земной силы есть еще иная.

Я нахмурилась.

— А Иудея? — спросила я. — Мы ведь не там.

— Нет, — ответил он. — Не там. Наши люди живут среди чужих царей, в чужих городах, но сердце не должно становиться чужим. Плен — не только цепи. Плен бывает и в душе, если человек перестает помнить, кому он принадлежит.

Эти слова я долго не могла забыть.

Иногда, когда он говорил со мной так, мне казалось, что передо мной не просто родственник, а человек, который хранит невидимую нить между прошлым и будущим. Он не позволял мне раствориться в новой жизни так, будто старой никогда не существовало. И за это я была ему благодарна, хотя в тот момент еще не умела говорить о благодарности прямо.

Со временем он стал обращаться со мной не просто как с сиротой, взятой под крышу, а как с дочерью.

Это чувствовалось во всем: в том, как он поправлял на мне покрывало, если ночью становилось прохладно; в том, как спрашивал, не хочу ли я есть; в том, как слушал мои короткие ответы и не заставлял говорить больше, чем я могла. Иногда он называл меня «дитя», и это слово странным образом согревало меня, потому что в нем было не снисхождение, а нежность.

Однажды я увидела, как он чинит деревянную ручку у старого инструмента. Я села рядом и долго наблюдала за его руками.

— Ты всегда все умеешь? — спросила я.

Он усмехнулся уголком рта.

— Если бы. Но иногда человеку необходимо уметь делать многое.

— А зачем?

— Потому что дом держится на тех, кто не ленится в нужный час.

Я подумала и тихо сказала:

— Мама тоже всегда так делала.

Он замолчал. Имя матери редко звучало в нашем доме, но когда звучало, оно было как мягкий удар по сердцу: больно, но без жестокости.

— Да, — сказал он наконец. — Твоя мать была женщиной труда. И ты должна помнить это не как тяжесть, а как честь.

После этого он все чаще брал меня с собой в дела по дому. Не потому, что хотел заставить меня работать, а потому, что понимал: ребенку, пережившему потерю, нужно снова почувствовать, что его руки могут приносить пользу, а не только вытирать слезы.

Я помогала ему перебирать зерно, молоть изюм, собирать инжир, а иногда и слушала, как он разговаривает с людьми, приходившими по делам. Я удивлялась, как уважительно и вместе с тем твердо он умеет говорить с каждым: с бедным и с тем, кто считает себя важным; с женщиной, пришедшей с просьбой, и со стариком, который не любит долгих объяснений. В нем было то достоинство, которое не нуждается в громком голосе.

Но самым важным для меня стало не это. Самым важным было то, что Мордехай начал учить меня молиться.

Это случилось не торжественно и не как урок. Однажды вечером мы сидели в полутемной комнате. За окном уже опустились сумерки, и в воздухе стоял запах горячего хлеба, лампадного масла и сухих трав. Я сидела на полу и перебирала бахрому на покрывале, когда он произнес:

— Пойдем.

— Куда?

— На минуту к тишине.

Я недоуменно посмотрела на него, но встала и пошла следом. Он вывел меня в небольшой двор, где было тихо и прохладно. Небо над нами уже темнело, и первые звезды проступали одна за другой, как будто кто-то медленно зажигал их невидимой рукой.

— Смотри, — сказал он.

— На что?

— На то, что выше нас.

Я подняла глаза.

— И что?

— И скажи Ему то, что у тебя на сердце.

Я растерялась.

— Я не умею.

— Умеешь, — ответил он. — Просто ты привыкла говорить только тем, кого видишь.

Я хотела возразить, но он поднял руку, останавливая меня.

— Не надо красивых слов. Не надо длинных речей. Скажи просто. Как есть.

Я стояла, не зная, с чего начать. Потом тихо, почти шепотом, сказала:

— Я скучаю.

Он не перебил.

— Я боюсь.

Снова тишина.

— И мне иногда кажется, будто все, что было, ушло навсегда.

Мордехай стоял рядом, не двигаясь, и только когда я замолчала, тихо сказал:

— Вот и хорошо. Теперь ты молишься.

Я удивилась.

— Это молитва?

— Да, — ответил он. — Если она честная.

И в ту ночь я впервые поняла, что молитва — это не заученные слова, а сердце, которое не боится быть настоящим.

Постепенно я начала слушать, как он говорит о нашем народе. Он рассказывал мне, что мы живем в рассеянии, что многие иудеи находятся далеко от Иудеи, в чужих землях, среди чужих языков и обычаев. Он не скрывал трудности, но и не позволял мне думать, будто мы брошены.

— Помни, — говорил он, — мы не всегда там, где хотим быть. Но это не значит, что Бог не видит нас.

— А Он слышит? — спросила я однажды.

Мордехай посмотрел на меня с серьезностью.

— Если человек зовет Его не из привычки, а из сердца, искренне, Он слышит.

Я долго обдумывала эти слова.

Иногда я пыталась повторять их про себя, когда ложилась спать. Лежала в темноте и шептала: «Если Ты слышишь, не оставляй нас». Иногда мне казалось, что это просто детская просьба. Но потом я понимала: даже ребенок может молиться по-настоящему, если у него болит сердце.

Мордехай все чаще говорил со мной о том, как вести себя, как слушать старших, как отличать суетное от важного. Он не воспитывал меня жесткостью. Он воспитывал меня вниманием. Это было даже труднее, потому что внимание требует постоянства. Нужно помнить о слове, о поступке, о том, как ты смотришь на человека, как отвечаешь, как держишь себя за столом, как входишь в комнату и как выходишь.

— Ты — не сирота, пока жива память о том, кому ты принадлежишь, — сказал он мне как-то.

Я посмотрела на него удивленно.

— А если я забуду?

— Тогда я напомню.

Он сказал это так просто, что мне захотелось улыбнуться. И я улыбнулась впервые после долгого времени по-настоящему, не из вежливости, не из обязанности, а потому, что рядом со мной был человек, который не давал мне провалиться в пустоту.

Были, конечно, и трудные дни.

Иногда память о родителях возвращалась так внезапно, что я не могла говорить. Иногда я вдруг видела перед собой мать у окна или отца, который протягивает мне букет цветов с поля, и тогда слезы поднимались сами собой. В такие минуты Мордехай не говорил: «Не плачь». Он только клал руку мне на плечо и ждал, пока я сама справлюсь с болью. Для меня, это ожидание было драгоценнее всякого совета.

— Когда мне станет легче? — спросила я его однажды, уже совсем устало.

Он не стал обманывать.

— Не знаю.

Я опустила голову.

— Но станет? — тихо спросила я.

— Стать может, — ответил он. — Просто это процесс долгий и медленный.

Так медленно, день за днем, я начала жить в его доме не как чужая, а как дочь, которую учат не только послушанию и порядку, но и памяти, вере, терпению. Я все еще была маленькой, все еще носила в себе боль утраты, все еще иногда просыпалась ночью от страха, будто сейчас снова услышать чужие голоса и увидеть беду на пороге. Но постепенно, я начала ощущать, что у меня был дом, где меня не оставляли одну с этим страхом.

И еще у меня было имя, которое он произносил с уважением и теплом — Гадасса, Гадасса, дочь нашего народа, иудейка, живущая среди людей, но не потерявшая корня.

Тогда я еще не знала, как далеко уведет меня эта дорога. Не знала, что однажды это имя будет скрыто, а другое — дано мне при необычных обстоятельствах. Не знала, что впереди у меня будет блеск, испытание, страх и решающий час перед важным человеком, даже слишком важным. Но я уже начала понимать главное: жизнь не всегда спрашивает, готов ли ты. Она просто ведет.

А Мордехай, с его тихой мудростью, учил меня идти — не гордо, не быстро, но верно. И если бы тогда кто-нибудь сказал мне, что все это только начало, что еле меня ждет невероятная жизнь, я бы, наверное, не поверила.

✦ ───────── V ───────── ✦

Постепенно я перестала просыпаться с тревогой в сердце и каким-то страхом внутри. Оно не ушло совсем — такие вещи не исчезают так легко, — но стало тише, словно кто-то отодвинул всю тревогу в дальний угол души. И чем старше я становилась, тем яснее понимала: горе не всегда уходит, как уходят гости. Иногда оно просто перестает сидеть в центре комнаты, а становится частью мебели, к которой привыкаешь. Живешь дальше, и однажды ловишь себя на том, что снова смеешься.

Я смеялась все чаще. Не громко, не беззаботно — скорее, неожиданно даже для самой себя. Иногда это происходило за работой, когда Мордехай говорил что-нибудь сухо и очень метко, и я вдруг не выдерживала. Он поднимал бровь и смотрел на меня с таким видом, будто хотел сказать: «Ну вот, а ты думала, что я не умею шутить». В такие минуты дом словно становился светлее.

— Ты сегодня в хорошем настроении, — заметил он однажды, когда я возилась у очага и случайно уронила ложку прямо в котелок.

— Это не настроение, — ответила я, вытаскивая ложку. — Это несчастный случай.

— Несчастные случаи у тебя случаются часто.

— Потому что вы отвлекаете меня разговорами.

Он усмехнулся.

— Значит, ты уже достаточно здорова, чтобы спорить.

Я покосилась на него.

— Это признак здоровья?

— Иногда.

И мы оба засмеялись.

Теперь я лучше знала дом, людей и порядок жизни, в котором жила. Утро начиналось с воды, огня и работы. Потом шли дела, разговоры, рынок, хозяйство, визиты соседей и знакомых. Но особенно я любила те дни, когда Мордехай учил меня нашим обычаям. Не как строгий наставник, а как человек, которому дорога память народа. Он говорил:

— Если забыть то, что Бог дал отцам, то скоро забудешь и самого себя.

И это уже не звучало для меня как тяжелое наставление. Скорее как предупреждение, похожее на ту осторожность, с которой хозяйка следит за огнем: не потому, что боится пламени, а потому, что знает его силу.

Больше всего мне запомнились субботы. Я ждала их заранее, хотя поначалу не понимала, почему весь дом как будто менялся уже накануне. В пятницу с утра Мордехай говорил:

— Сегодня не торопись, но делай тщательно. Всё должно быть готово до захода солнца. И в доме начиналась приятная суета. Женщины убирали, ставили еду заранее, чистили сосуды, готовили хлеб. Воздух наполнялся запахом теста, свежей воды, трав и дыма. Было что-то особенно радостное в этом приготовлении, как будто сам труд тоже знал, что скоро ему дадут отдых.

— Почему так рано? — спросила я однажды.

— Потому что суббота не любит спешки, — ответил Мордехай.

Я тогда улыбнулась.

— А что она любит?

— Тишину. Хлеб. Мир в доме.

Когда заходило солнце, дом становился совсем другим. Не шумным, не суетливым, а мягким, как теплое покрывало. Мордехай зажигал свечу, и мы садились к столу. На столе был хлеб, простая еда, иногда немного плодов, иногда похлебка, иногда то, что удалось приготовить без лишнего труда.

Мне особенно нравилось, как он произносил благословение перед едой. В нем не было театральности, только благодарность. И я впервые начала понимать, что радость может быть не только в большом празднике, но и в спокойном доме, где человек ест хлеб без страха.

Потом была тишина. Настоящая, не пустая. Мордехай иногда читал или просто сидел, а я — смотрела то на свечу, то в окно и слушала, как за стеной стихает улица. В субботу мир словно дышал медленнее.

Однажды я спросила:

— Почему мне так нравится этот день?

— Потому что душа тоже должна отдыхать, — ответил Мордехай. — Если все время гнать ее вперед, она станет жесткой.

Эти слова мне понравились. Я повторяла их про себя потом много раз. И когда наступала суббота, мне казалось, что даже память о потерях становится менее острой. Не исчезает, но обретает место. И, может быть, именно в этом и была мудрость нашего народа: не вытеснять боль, а учиться жить с ней так, чтобы она не разрушала благодарность.

О, еще вспомнила праздник освобождения.

Весной в доме появлялось особое оживление.

Я еще не сразу поняла, что для нашего народа это время памяти о спасении, когда вспоминают выход из Египта. Мордехай объяснил мне это спокойно, как объясняют не только событие, но и смысл события.

— Мы помним не только рабство, — сказал он, — но и избавление. Если помнить только боль, станешь рабом прошлого. Если помнить избавление, научишься надеяться.

Я сидела рядом и слушала, как он говорит о древних днях, о ночи, когда народ должен был спешно уходить, о горьких травах, о поспешно испеченном хлебе, о памяти, которую нельзя потерять.

— А почему мы едим горькое? — спросила я.

— Чтобы не забыть, что свобода не дается дешево.

— А хлеб без закваски?

— Чтобы помнить о спешке исхода.

Я задумалась.

— Выходит, даже еда может хранить память?

Он посмотрел на меня с одобрением.

— Может. И очень хорошо хранит.

В тот год праздник показался мне почти чудом. Дом был чище, чем обычно. Стол накрывали иначе. Я помогала готовить, раскладывала лепешки, следила, чтобы не пролить воду. В воздухе пахло печеным хлебом, травами и праздничной одеждой, которую достали из сундука заранее. Даже Мордехай в те дни выглядел немного мягче, чем обычно.

— Не смейся, — сказал он мне, когда я заметила, что он сам тщательно поправляет одежду перед началом вечера.

— Я и не смеюсь.

— У тебя глаза смеются.

— Ну, может, они знают что-то, чего вы не знаете.

— Тогда я опасаюсь твоих глаз.

И я засмеялась снова.

Во время праздника он рассказал мне слова, которые произносили наши отцы, когда Господь выводил народ из рабства. Я не запомнила их все сразу, но одно место особенно осталось во мне:

«Господь — крепость моя и песнь, и Он был мне спасением».

Это звучало так сильно, что я повторяла про себя, даже когда праздник закончился. А еще Мордехай любил говорить мне слова из Писания, когда хотел поддержать или наставить. Иногда он произносил:

« Уповай на Господа всем сердцем твоим и не полагайся на разум твой»

А иногда, если я тревожилась без причины, напоминал:

«Господь близок к сокрушенным сердцем»

И меня это утешало, что я не одна. Он не делал из этого урока. Просто говорил как нечто живое, действующее в самой обычной жизни. И чем больше я слышала такие слова, тем яснее понимала: священные речи становятся пустыми, если их произносят только для вида. Но если они входят в повседневность — в труд, в хлеб, в страх, в надежду — тогда они начинают жить.

Я росла, и вместе со мной менялось все вокруг. Мордехай уже не смотрел на меня как на маленькую девочку, хотя для него я все еще оставалась его ребенком. Он стал доверять мне больше дел, позволял ходить на рынок, посылал к соседям с поручениями, спрашивал мое мнение о вещах, которые раньше решал сам. Это было странно и приятно: вдруг оказалось, что мой голос что-то значит.

— Как тебе этот кусок ткани? — спросил он как-то, когда мы выбирали, что купить.

Я повертела ее в руках. — Слишком грубая.

— Почему?

— Потому что на ней неудобно будет шить.

— А ты откуда знаешь?

— Потому что шила уже не раз.

Он прищурился. — Значит, ты начинаешь разбираться.

— Начинаю? — удивилась я. — Да я уже давно разбираюсь лучше вас.

Он поднял бровь.

— Сказала девочка, которая вчера перепутала соль с мукой.

Я закатила глаза.

— Это было один раз.

— И только потому, что тебя вовремя остановили.

— Почти вовремя.

Мы оба снова засмеялись, и я почувствовала, что стало приятнее просто от того, что кто-то рядом умеет отвечать на шутку шуткой.

Иногда я выходила во двор и наблюдала за другими девушками. Они уже обсуждали украшения, свадьбы, ткани, воду, хлеб, кого-то из соседей, чьи-то достоинства и странности. Я слушала их разговоры и думала, что мир девушек — это тоже целая страна, со своими надеждами, огорчениями и тихими мечтами.

Но я не торопилась туда входить. Во мне еще жила память о родном доме детства, о доме Мордехая, о молитвах, о субботнем покое и о том, что главное в женщине — не только красота, но и сердце, которое умеет хранить.

Однажды вечером, когда мы сидели у светильника, я спросила его:

— А если человек помнит и боль, и радость, что сильнее?

Мордехай не ответил сразу. Он долго смотрел на огонь, потом сказал:

— Радость сильнее, если она не забывает боль. А боль становится меньше, если она не уничтожает радость.

Я задумалась.

— Это трудно.

— Да, — сказал он. — Но настоящая жизнь почти всегда труднее простых слов.

Я кивнула, потому что это было правдой. И все же в ту пору я уже могла смеяться, работать, ждать субботу, радоваться хлебу и праздникам, спорить с Мордехаем, краснеть от замечаний и чувствовать себя живой. Боль больше не была единственным голосом в моей памяти. Рядом с ней появились другие — теплые, устойчивые, земные.

В те годы я поняла: человек не исцеляется только от времени. Он исцеляется еще и от любви, от порядка, от памяти, от хлеба на столе, от доброго слова, от молитвы, произнесенной без притворства. И, наверное, именно так Господь ведет нас — не только через великие события, но и через обычные дни, где незаметно собирается наше сердце.

✦ ───────── V I ───────── ✦

Я не заметила того дня, когда перестала быть ребенком.

Это случается не так, как думают в детстве. Никто не объявляет об этом вслух, никто не открывает дверь и не говорит: «Теперь ты выросла». Все происходит иначе — тихо, почти незаметно. Сначала лицо в отражении меняется чуть-чуть. Потом голос становится глубже и ровнее. Потом люди начинают смотреть на тебя иначе, задерживая взгляд на мгновение дольше, чем раньше. И однажды ты понимаешь, что уже не та девочка, которая бегала по двору с камешками в руках и возвращалась домой до заката, боясь огорчить взрослых.

Я стала выше. Плечи мои распрямились. Косы, которые прежде казались мне просто частью привычного образа, теперь лежали тяжелее, а движения стали спокойнее. Женщины, встречавшие меня у колодца, уже не называли меня «малышкой». Кто-то говорил: «Как же она преобразилась». Кто-то — «У Мордехая растет хорошая дочь». И каждый раз, когда я слышала это, мне становилось немного неловко и немного тепло.

Мордехай однажды сказал:

— Ты уже не та девочка, которая когда-то переступила порог моего дома.

Я подняла на него глаза.

— А кто же я?

Он посмотрел так, как умеют смотреть только те, кто не спешит с ответом.

— Пока что — девушка, которая еще не знает, какое у нее будет имя в судьбе.

Я хотела улыбнуться, но не вышло.

— У судьбы тоже есть имя? — спросила я.

— У нее есть путь, — ответил он. — А имя часто открывается позже.

Это был один из тех разговоров, которые сначала кажутся странными, а потом долго всплывают в памяти.

Прошло еще некоторое время и я стала еще больше помогать по дому, и Мордехай давал мне уже не только простые поручения, но и дела, требующие внимания. Я следила за запасами продуктов, за тканью, за водой, помогала готовить, принимала участие в тех разговорах, где надо было слушать и понимать, а не просто выполнять. Иногда он спрашивал меня, как лучше поступить в мелочах, и это удивляло меня каждый раз.

— Я? — говорила я. — Но вы сами знаете лучше.

— Знаю не всегда, — отвечал он. — А ты видишь по-своему.

И я постепенно привыкла к мысли, что мое мнение тоже чего-то стоит.

Однажды в доме собрались несколько знакомых Мордехая. Они говорили о делах, о соседях, о том, как тяжело живется многим из нашего народа здесь, в рассеянии. Я сидела в стороне и молча штопала край ткани, пока один из мужчин не заметил меня.

— Это твоя дочь? — спросил он у Мордехая.

Я опустила глаза, чувствуя, как щеки слегка теплеют.

Мордехай ответил спокойно: — Да. Моя.

В этих двух словах было больше защиты, чем в долгой речи.

После ухода гостей он посмотрел на меня и сказал: — Ты должна привыкать к тому, что люди будут замечать тебя.

— Зачем?

— Потому что пришло время. Но замечают не только красоту. Замечают и то, как человек держит себя.

Я молчала.

Он продолжил: — Красота без скромности быстро надоедает. А скромность без внутренней силы становится слабостью. Тебе нужно и то и другое.

Я постаралась запомнила это, хотя тогда еще не до конца понимала, о чем он говорит.

Потом начали происходить маленькие вещи, которые нельзя было назвать событием, но именно из них и складывается чья-то судьба.

Однажды я пошла на рынок и поймала на себе взгляд одного торговца. Не грубый, не наглый — просто внимательный, как будто он увидел во мне что-то новое. Я сперва не придала этому значения, но потом заметила, что так смотрят и другие. Не с дерзостью, а с тем молчаливым интересом, который бывает к молодой девушке, еще не знающей своей силы.

Я вернулась домой и долго сидела у окна.

— Что случилось? — спросил Мордехай.

— Ничего.

Он не поверил.

— Ты стала слишком тихой для «ничего».

Я помолчала.

— Люди смотрят на меня иначе.

Он кивнул, будто ждал именно этого.

— И что ты чувствуешь?

— Не знаю. Неловкость.

— Это хорошо.

— Хорошо?

— Значит, в тебе еще жива осторожность.

Я посмотрела на него.

— А если я стану слишком заметной?

Он не сразу ответил.

— Тогда тебе придется учиться не терять себя.

Вечерами я все чаще оставалась с Мордехаем у лампы, пока он разбирал мелкие дела или читал свитки. Мне так было спокойнее и я мысленно переносилась вовремя, когда так же сидела возле отца и наблюдала за его чтением и сосредоточенным лицом. Мне нравилось наблюдать, как свет ложится на лицо Мордехая, как тень от огня делает его задумчивым и еще более спокойным. В эти часы он иногда говорил мне о женской мудрости, о том, что внешнее не должно идти впереди внутреннего, и о том, как опасно слушать только похвалу.

— Если тебе говорят, что ты хороша, не спеши верить в это целиком, — сказал он однажды.

— Вы хотите, чтобы я совсем не радовалась?

— Радовалась, но не забывала голову.

— А если кто-то скажет, что я дурна?

Он поднял бровь.

— Тогда посмотри, не прав ли он хоть в чем-нибудь.

Я сложила руки и недовольно посмотрела в сторону.

— Вы всегда отвечаете так, что спорить с вами невозможно.

— Можно. Но не всегда полезно.

Я засмеялась, забыв о всей своей серьезности.

Мне нравились эти вечера. В них было что-то очень домашнее и вместе с тем такое, что готовило меня к будущему. Не к чему-то конкретному, нет. Скорее, к той внутренней собранности, без которой женщина легко теряется в чужих словах и чужом внимании.

Иногда, когда я оставалась одна, мне вспоминался мой прежний дом. Но теперь это уже не резало так, как прежде. Я могла помнить без того, чтобы проваливаться в боль. Могла мысленно видеть мать, склонившуюся над тканью, и отца, входящего с поля, и в этих воспоминаниях все чаще было не только горе, но и благодарность.

Я поняла: любовь к ушедшим не должна превращаться в цепь, которая не дает спокойно двигаться и дышать. Она может стать дорогим воспоминанияем, опытом и даже уроком, о том, что нужно ценить и то, что мир хрупкий.

И все же я не была свободна от тревоги. Чувство перемены уже ходило где-то рядом. Я не знала, как именно оно придет, но знала, что оно есть. Иногда мне казалось, будто дом Мордехая живет в ожидании чего-то, хотя никто об этом прямо не говорит. Он был человеком, который умел ждать без суеты, и эта его особенность передавалась и мне.

Однажды я спросила:

— Мордехай, а бывает так, что Господь долго молчит?

Он отложил свиток и посмотрел на меня внимательно.

— Бывает.

— И что тогда делать?

— Делать то, что должно. Ждать. Не решать что-то за Бога, но довериться Ему. И помнить, что молчание не всегда значит отсутствие ответа. Молчание и может быть благословенным ответом, просто мы не всегда это понимаем.

Я долго молчала после этого.

В тот год особенно часто ловила себя на том, что когда люди смотрят на меня чуть дольше, чем нужно, я раздражалась, иногда смущалась, иногда пыталась спрятаться за делами и привычной одеждой. Но чем старше становилась, тем яснее понимала: от внимания не убежать, если оно уже пришло. Можно только решить, что с ним делать.

Мордехай заметил и это.

— Не бойся взгляда людей, — сказал он. — Бойся только того, что ты сама начнешь жить ради него.

Я подняла глаза.

— А если я не хочу ничьего внимания?

— Это уже не твой выбор.

Он сказал это без жесткости, и потому его слова не ранили, а отрезвили.

Иногда я отвечала ему резче, чем следовало.

— Вы говорите так, будто уже знаете, что со мной будет.

— Я знаю только то, что взрослая жизнь не приходит без сложностей.

— Тогда что же в ней хорошего?

— В ней есть возможность стать полезной.

— А если я не хочу быть полезной, а хочу просто жить?

Он посмотрел на меня с легкой усмешкой.

— А какой в этом смысл?

И я замолчала, потому что это было слишком справедливо.

Когда наступил вечер мы сидели у огня, и я вдруг поймала себя на мысли, что мне нравится мое отражение в полированном металле. Не из гордости — скорее от удивления. Я увидела, что во мне действительно что-то изменилось. Не только внешность, но и осанка, взгляд, внутренняя тишина. Я стала старше, но не жестче. И это было важно.

— О чем задумалась? — спросил Мордехай.

Я улыбнулась.

— О том, что иногда человек просыпается и не узнает себя.

— И ты не узнаешь?

— Узнаю, но не сразу.

Он кивнул.

— Это хороший признак.

— Почему?

— Потому что тот, кто не меняется, часто просто не живет по-настоящему.

Я немного помолчала, а потом спросила:

— А вы меня видите иначе?

Мордехай задумался, потом сказал:

— Я вижу, что ты растешь. И вижу, что тебе еще предстоит многое понять. Но главное уже есть.

— Что?

— Ты не ожесточилась.

С каждым месяцем я все яснее чувствовала: мое детство закончилось, но это не было трагедией. Это было скорее как смена времени года. Оно просто приходит следом, потому что так устроен мир. И я постепенно училась жить не только памятью, но и ожиданием.

Ожиданием чего — я не знала. Но сердце мое уже чувствовало, что впереди не простая дорога. Мордехай тоже, казалось, это знал. Иногда он смотрел на меня слишком задумчиво, будто видел не только меня сегодняшнюю, но и ту, которой мне еще предстояло стать.

— Жизнь любит готовить человека заранее, — сказал он однажды.

— К чему?

— К тому, о чем он сам пока не догадывается.

Я рассмеялась:

— Это звучит слишком таинственно.

— Жизнь вообще редко бывает прямолинейной.

Я не спорила. Теперь уже не хотелось спорить с тем, что было правдой.

И если прежде я училась выживать после потери, то теперь я начинала учиться другому: стоять на ногах, когда мир начнет звать меня сильнее, чем дом. Я еще не знала, что судьба уже приближается. Но иногда, в самые тихие вечера, мне казалось, будто воздух вокруг меня становится другим — плотнее, серьезнее, как перед важным событием.

Я тогда еще не умела назвать это предчувствием.

Но оно уже жило рядом.

✦ ───────── VII ───────── ✦

В тот день в доме Мордехая стояла обычная суета, какая бывает в часы, когда еще не поздно заниматься делами, но уже чувствуется, что солнце клонится ниже. Я как раз мыла посуду после полуденной трапезы, когда во двор вошли двое мужчин. Я услышала их голоса еще до того, как увидела самих гостей: один говорил быстро, другой отвечал ему сдержанно, будто не хотел торопить новость, которую нес с собой.

— Мордехай дома? — спросил первый.

— Дома, — ответила я и вытерла руки о край полотна. — Проходите.

Я узнала их обоих. Они приходили к Мордехаю и раньше, не каждый день, но достаточно часто, чтобы он встречал их без удивления. Один был из тех людей, что всегда говорят так, будто новости у них в груди уже давно стучат и только ждут выхода наружу. Другой был спокойнее, но в глазах у него сидело то особое беспокойство, которое не спрячешь ни за какой улыбкой.

Мордехай вышел им навстречу, и по тому, как он на них посмотрел, я сразу поняла: что-то случилось.

— Что у вас? — спросил он.

Они переглянулись. Первый провел рукой по бороде, словно собирался с мыслями.

— Мы шли через рынок, — начал он. — Там уже говорят об этом вовсю.

— О чем? — Мордехай не повысил голос, но в его тоне появилась та внимательность, от которой люди обычно начинают говорить короче и яснее.

Второй мужчина вздохнул.

— О царе Ксерксе.

Я, стоявшая у стены с кувшином, сразу насторожилась. В Сузах имя царя звучало часто, но далеко не каждая новость о нём была простой.

— Что с царем? — спросил Мордехай.

Первый гость чуть наклонился вперед, будто боялся, что стены тоже слушают.

— Пир у него. Большой пир. Такой, что весь город уже гудит.

— Пир? — Мордехай приподнял бровь. — Это новость?

— Не просто пир, — вставил второй. — Говорят, он устроил его для всех князей своих и для служащих при нём, для главных начальников войск. Собрал у себя всех знатных людей, военных, правителей областей. Показывал им богатство царства.

Я помню, как Мордехай чуть опустил голову и усмехнулся почти незаметно, без радости.

— Значит, хвастается.

— А как иначе? — сказал первый. — Говорят, уже много дней длится это все. То ли сто восемьдесят, то ли почти столько. Никто толком не считает, все только и говорят, что золото, мрамор, ложа, вино, украшения…

Я слушала и старалась не показывать, что мне страшно и любопытно одновременно. В Сузах всякая пышность быстро становилась разговором на улицах. Но что-то в лицах этих мужчин подсказывало: пришли они не просто посплетничать.

Мордехай кивнул им на скамью.

— Садитесь. Говорите по порядку.

Они сели, и тогда первый продолжил уже медленнее:

— А потом, когда большой пир закончился, царь устроил еще один — для всех, кто в крепости Сузы. Семь дней. Для всех жителей, от мала до велика.

— И что с того? — спросил Мордехай.