Читать книгу: «Свёкор. Запретная терапия»

Глава 1

Сознание возвращалось рывками, словно кто-то дёргал затвор старого диапроектора. Вспышка — белый потолок. Вспышка — трубка во рту, сухость, металлический привкус. Вспышка — глухая, всепроникающая боль, которая не имела точного адреса, а просто заливала всё тело от затылка до пяток.

Алиса попыталась повернуть голову и не смогла — мешала слабость и тугая пелена боли. Она услышала собственный стон — хриплый, чужой — и чьи-то быстрые шаги. Над ней склонилась женщина в голубой шапочке.

— Не двигайтесь. Вы в больнице. Была авария. Вас доставили три часа назад.

Авария. Слово ударило под дых сильнее боли. Алиса снова дёрнулась, и на этот раз ей удалось приподнять левую руку — правой она вообще не чувствовала, будто та исчезла. Пальцы левой руки вцепились в край простыни.

— Муж... — голос не слушался, выходил сиплым шёпотом. — Где мой муж?

Медсестра отвела взгляд. Этого короткого движения хватило, чтобы Алиса поняла всё. Раньше, чем прозвучали слова.

— Ваш супруг погиб на месте. Мне очень жаль.

Потом была пустота. Не обморок — хуже. Алиса лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри что-то обрывается и летит в пропасть. Она не закричала — просто не нашла в себе сил. Только слёзы потекли по вискам, затекая в уши, и медсестра вытерла их уголком пелёнки.

Время исчезло. Может, прошло десять минут, может — час. В коридоре послышались шаги — тяжёлые, быстрые, совсем не похожие на мягкое шарканье больничных тапок. Дверь распахнулась резко, без стука.

Алиса скосила глаза и увидела его.

Виктор Андреевич стоял на пороге, заполняя проём плечами. Высокий, сухощавый, в расстёгнутом плаще. Волосы серебрились на висках, но лицо было сухим, без единой старческой складки — только резкие, словно вырезанные скальпелем, черты. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни скорби, ни сочувствия. Только холодная, острая оценка.

— Данные? — бросил он через плечо. Голос был низким, с металлическим отзвуком.

За его спиной возник заведующий районным отделением — полноватый мужчина с усталым, замученным лицом. Он держал планшет с историей болезни.

— Виктор Андреевич, позвольте, это не совсем этично — оперировать невестку...

— Данные, — повторил Виктор Андреевич, и на этот раз в голосе прорезался лёд.

Заведующий замялся, но выдержал паузу лишь секунду.

— Оскольчатый перелом лучевой и локтевой костей правого предплечья. Разрыв сухожилий сгибателей. Множественные рваные раны спины и левого бедра. Правую руку мы зашили, но нужна реконструкция — сухожилия под микроскопом. Такого оборудования у нас нет. Мы планировали санавиацию завтра утром.

— Завтра утром у неё начнётся некроз тканей, — отрезал Виктор Андреевич. Он наконец переступил порог и подошёл к кровати. Посмотрел на Алису сверху вниз. — Санавиация уже здесь. Я прилетел на реанимационном борту. Готовьте операционную. Работаю сам.

Заведующий открыл рот, но осёкся под его взглядом и вышел.

Они остались вдвоём.

Виктор Андреевич сдёрнул с рук перчатки — резким, отработанным движением. Протянул руку и отогнул край простыни. Алиса почувствовала, как его пальцы касаются её правого предплечья — того самого, которое она не ощущала. Движения были быстрыми, профессиональными. Он ощупывал её руку, и на его лице не отражалось ничего.

— Ты чувствуешь это?

— Нет, — прошептала она.

— Ясно.

Он откинул простыню дальше. Осмотрел ногу — тугое месиво бинтов. Поморщился.

— Халтура. Швы наложены с натяжением. Будут келоидные рубцы. Ладно. С этим позже.

Он говорил не с ней — с собой. Алиса смотрела на него, и в мутном, отравленном болью сознании всплывали воспоминания. Этот человек на свадьбе — в дорогом костюме, с вежливой полуулыбкой, держащий бокал шампанского и глядящий на неё тем же цепким, изучающим взглядом. «Береги его, Алиса. Он у меня один». И она кивала, смеялась, обещала.

Теперь его сына не было. А он стоял над ней и ощупывал её переломанные кости с той же отстранённой деловитостью, с какой, наверное, осматривал доставленных с производства рабочих.

— Где болит сильнее всего?

— Везде, — выдохнула она. — Но рука... онемела.

— Это отёк, — бросил он. — Пережаты сосуды. Если не вскрыть в ближайшие часы — ампутация.

Слово упало, как камень в воду. Алиса не ответила — просто закрыла глаза. Ей было всё равно. Пусть отрезают. Пусть делают что угодно. Главное — там, за чертой сознания, её ждал Денис. И может, если повезёт, она уйдёт к нему.

— Открой глаза, — раздалось резко. — Ты не умрёшь. Я тебе не позволю.

Она подчинилась — не потому, что хотела, а потому что голос требовал подчинения без вариантов. Виктор Андреевич наклонился ниже. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её.

— Сейчас тебя повезут в операционную. Ты заснёшь. А когда проснёшься — твоя рука будет спасена. Ты поняла?

— Зачем? — прошептала она.

Что-то пробежало по его лицу — быстрое, неуловимое. Тень. Спазм. Он выпрямился.

— Потому что ты — последнее, что осталось от моего сына. И я не отдам это какой-то районной мясорубке. Это приказ, Алиса. Выполняй.

Он развернулся и вышел. В коридоре уже гремела каталка, кто-то кричал распоряжения, хлопали двери.

Алиса закрыла глаза и позволила рукам санитаров переложить её на каталку. Перед тем как наркозная маска опустилась на лицо, у неё мелькнула мысль: «Он даже не плакал. Он не проронил ни слезинки».

А потом был резкий запах, и мир погас.

Операция длилась восемь часов.

Виктор Андреевич работал стоя, без перерывов. Ассистенты менялись — сначала один, потом другой, — а он оставался на своём месте, склонившись над операционным полем в свете бестеневой лампы. Микроскоп давал сорокакратное увеличение. В этом масштабе разорванные сухожилия выглядели как обрывки канатов, и он аккуратно, стежок за стежком, сшивал их микрохирургической нитью тоньше человеческого волоса.

Титановая пластина легла на лучевую кость с ювелирной точностью. Винты он закручивал сам, отстранив ассистента, — не доверил никому. Пальцы, державшие отвёртку, были абсолютно спокойны.

Только однажды, когда операционная сестра промокала ему лоб от пота, он бросил отрывистое «Свет ярче» — и все поняли, что он не замечал ни времени, ни усталости.

Когда последний шов был наложен и на руку легла стерильная повязка, Виктор Андреевич отошёл от стола и стянул перчатки. Часы показывали начало пятого утра. Ассистенты расправляли затёкшие плечи. Он молча кивнул им и вышел в предоперационную.

Здесь, в одиночестве, прислонился спиной к кафельной стене и закрыл глаза. Грудь сдавило. Он не давал этому выхода — не умел, не привык, считал слабостью. Но руки, которые восемь часов держали скальпель и иглодержатель не дрогнув, теперь тряслись мелкой противной дрожью.

Он сжал кулаки. Не помогло.

Тогда он резко выдохнул, отлепился от стены и пошёл в ординаторскую. Через час должен был прийти послеоперационный отчёт.

***

Алиса пришла в себя в реанимации.

Первое, что она ощутила — рука. Правая рука болела, ныла, пульсировала, но она её чувствовала. Полностью. От плеча до кончиков пальцев. Боль была адской, но это была живая боль работающих нервов.

Она медленно, с трудом повернула голову.

У окна стоял Виктор Андреевич. Спиной к ней. Плечи опущены, голова чуть наклонена. Он сжимал пальцами переносицу — тот самый машинальный жест, который она уже видела у него когда-то, в прошлой жизни, когда он уставал после сложного дня в клинике.

Она хотела что-то сказать — сама не знала что. Но в этот момент его руки дрогнули. Он судорожно, глубоко вдохнул и выдохнул — звук был похож на сдавленный стон.

Алиса замерла.

Он не плакал. Но что-то в этом сгорбленном силуэте, в этих дрожащих пальцах, в этом надломленном дыхании было страшнее любых слёз. Она вдруг осознала: там, в операционной, он спасал не невестку. Он спасал свою единственную ниточку к погибшему сыну. И одновременно — отрезал эту ниточку, превращая её в нечто другое.

Она закрыла глаза, притворяясь спящей.

Шаги. Он подошёл к кровати и остановился. Долго стоял молча. А потом его голос прозвучал глухо, обращённый не то к ней, не то к самому себе:

— Рука цела. Ты будешь жить.

И вышел.

Алиса открыла глаза только когда дверь закрылась. В палате пахло антисептиком и чем-то ещё — едва уловимым запахом табака и мускуса. Его запахом.

Теперь её жизнь принадлежала ему. Полностью. Без остатка. И от этого понимания по спине пробежал холодок — совсем не похожий на страх.

Что-то другое. Что-то, чему она пока не знала названия.

Глава 2

Выписка из стационара прошла без лишних слов. Виктор Андреевич появился в палате с документами, когда Алиса заканчивала жидкий больничный завтрак. Она держала ложку левой рукой, неуклюже, проливая бульон на подбородник. Правая рука висела на косыночной повязке — неподвижная, чужая, закованная в пластиковую лонгету.

Он остановился в дверях и молча наблюдал за её мучениями. Под этим взглядом пальцы становились ещё более ватными, ложка дрожала, и капли летели мимо тарелки.

— Собирайся, — произнёс он наконец. — Машина внизу.

— Куда? — спросила она, хотя ответ уже был очевиден.

— В мой дом. Здесь ты никому не нужна, а мне нужно контролировать процесс. Швы, реабилитация, разработка. В тут тебя сделают инвалида.

Он не спрашивал — ставил перед фактом. Алиса кивнула. Спорить не было сил, да и незачем. Ей действительно было всё равно, где лежать: в казённой палате с несвежим бельём или в его доме. Санитарка помогла ей одеться. Вещи привёз Виктор Андреевич — мягкий спортивный костюм на размер больше, чтобы проходила лонгета. От прошлой жизни не осталось ничего. Даже одежда теперь принадлежала ему.

Загородный дом встретил тишиной и смешанным запахом старого дерева, антисептика и едва уловимого табака. Постройка из тёмного кирпича, два этажа, высокие окна, запущенный сад за невысоким забором. Внутри всё было добротным и нарочито мужским: кожаные кресла, книжные шкафы, ни одной лишней детали. И стерильная чистота, словно здесь жил не человек, а операционная.

Виктор Андреевич провёл её на первый этаж. Комната, которую он выделил, оказалась просторной, с широкой кроватью и окном в сад. Но среди обычной мебели сразу бросались в глаза детали: поручни у кровати, медицинская кушетка у стены, стойка для капельниц в углу.

— Ты подготовился, — тихо сказала Алиса.

— Я всегда готовлюсь.

Он показал ванную — со специальным стулом и поручнями, столовую, кухню. Говорил коротко, по-делу. Алиса кивала, но сознание плыло. Единственное, чего хотелось — лечь и закрыть глаза.

В первый же вечер он сам сделал перевязку.

Усадил её на кушетку. За спиной зашуршало — он раскладывал инструменты на стерильной салфетке. Алиса смотрела прямо перед собой, в белую стену.

— Сними кофту, — бросил он.

Она дёрнулась.

— Я не могу. Рука...

— Я помогу.

Он подошёл спереди. Без тени смущения расстегнул молнию на кофте, помог стянуть левый рукав, потом осторожно, почти невесомо, освободил правую руку. Алиса осталась сидеть в лифчике, чувствуя, как горит лицо. Он даже не посмотрел.

— Теперь спину. Наклонись вперёд.

Его пальцы сухо пробежались по застёжке, расстегнули. Лифчик соскользнул с плеч. Алиса прижала здоровую руку к груди, прикрываясь.

— Руку убери. Мне нужно обработать швы на спине. Здесь три раны, и все воспалены.

Она зажмурилась и убрала руку. Стало холодно и обжигающе стыдно. Но его движения были абсолютно бесстрастными. Сухие, твёрдые пальцы прошлись по лопаткам, нащупывая повязки. Он срезал пластырь, снял марлевые салфетки.

— Будет щипать. Терпи.

Хлоргексидин обжёг кожу. Алиса вцепилась левой рукой в край кушетки. Он обрабатывал раны медленно, методично, не пропуская ни миллиметра. Потом наложил свежие салфетки, закрепил пластырем.

— Теперь рука.

С рукой было сложнее. Он снял лонгету, осмотрел швы. Пальцы ощупывали предплечье — не грубо, но требовательно. Алиса смотрела на свою конечность и не узнавала её. Чужая, распухшая, в синяках и корках запёкшейся крови.

— Отёк спадает. Это хорошо. Завтра начнём пассивную разработку.

— Уже?

— Если ждать — сухожилия срастутся неправильно. Будет контрактура. Рука перестанет сгибаться. Ты этого хочешь?

— Нет.

— Тогда завтра.

Он заново зафиксировал лонгету, помог надеть кофту и вышел, не сказав больше ни слова.

Алиса осталась сидеть на кушетке. Щёки всё ещё горели от стыда за собственную наготу, но к этому чувству примешивалось другое, куда более странное. Его руки. Они были повсюду и только что касались её спины, плеч, запястья. В этих прикосновениях не было ни капли неуверенности или смущения. Только власть. Только абсолютный, всепроникающий контроль.

Она легла в кровать и долго слушала, как наверху стихают его шаги.

Первая неделя превратилась в череду одинаковых, мучительных дней.

Утро начиналось с перевязки. Потом он приносил завтрак — кашу, творог, обязательно стакан воды с растворённым кальцием. Алиса ела левой рукой, медленно, неловко, роняя крошки. Он не помогал. Стоял у окна и смотрел.

— Быстрее. Каша стынет.

— Я не могу быстрее. У меня одна рука.

— Значит, учись.

Он не давал поблажек. Ни одной. Если Алиса пыталась отказаться от еды — он садился напротив и ждал, пока тарелка не опустеет. Если она плакала — не утешал. Просто протягивал салфетку и говорил: «Вытри лицо и продолжай».

Самой страшной была разработка.