Читать книгу: «Тру-крайм свидания»
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)
Литературный редактор: Анастасия Маркелова
Издатель: Лана Богомаз
Главный редактор: Анастасия Дьяченко
Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова
Арт-директор: Дарья Щемелинина
Руководитель проекта: Анастасия Маркелова
Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина
Верстка: Анна Тарасова
Корректоры: Мария Москвина, Наталия Шевченко
Иллюстрация на обложке и форзаце: Лиза Бурлуцкая
Леттеринг: Ольга Панькова
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© Магамедова Камилла Рустамовна, 2025
ООО «Альпина Паблишер», 2025
* * *
Для всех, кто знает наверняка и кому только предстоит узнать, что мама была права
пролог
Если возвращаться домой на рассвете, высунув руку в окно автомобиля, то летняя Москва ощущается иначе – спокойнее, мягче и приветливее.
В машине негромко играло радио. Кажется, крутили русский рэп. Или это музыка смешивалась с болтовней попутчиков, превращаясь в ядовитую песню. Марина не знала наверняка, хотя точно слышала и музыку, и разговоры. Только слова упорно не складывались в предложения.
Она оторвалась от окна и обвела взглядом остальных – никто ничего не подозревал и всем было хорошо. Всем, кроме нее. Она без конца прижимала ладони к коленям, оттягивая подол сарафана из ситца, который теперь ощущался кусачей шерстью. На каждом повороте Марина буквально вжималась в дверь, только бы не касаться одногруппника, зажатого с двух сторон на заднем сиденье. Он же постоянно задевал то ее колени, то талию, то плечо – случайно или нарочно.
– Маринад, а ты поедешь?
Она не ответила сразу, пытаясь понять, почему на радио включают русский рэп про бары и насилие. Такие песни казались ей супернеактуальными: мир меняется – прогрессивное общество, уважение и равные права.
– Маринад. – Марк пихнул ее локтем в бок и прищурился в темноте, стараясь разглядеть ее лицо. – Ты уснула, что ли?
– Нет.
– Нет – не уснула? Или нет – не поеду?
– Не уснула.
– Ну а насчет поездки? – Неудобно развернувшись, он кое-как закинул руку ей на плечо. Марина смяла юбку, когда Марк сдавил ею шею и растрепал волосы свободной рукой.
– Марк, отстань. Деточка устала, не видишь? – шутливо протянул водитель.
– Ладно, Маринад, щас приедем в общагу и вырубимся.
Машина рывком остановилась, следом раздались звуки открывающихся и закрывающихся дверей. Но Марина слышала только себя – четкое, глубокое дыхание и сдавленный вздох облегчения, когда одногруппник наконец отсел.
Машина качнулась и тронулась. Теперь их было трое: Марк, Марина и Александр Альбертович – их преподаватель и главный редактор радио «Столица». Он посмотрел на студентов и тепло улыбнулся:
– Вы завтра-то не проспите?
– Нам ко второй. Ваша пара вообще-то.
– Экзамен вообще-то. Ты погляди, как размотало Маришу. Даже не двигается. Мариш, ты хоть улыбнись для вида, а то решат, что мы тут насильно тебя держим.
– Не-а, все по обоюдному, – прыснул Марк и опять пихнул одногруппницу в бок.
Марина, не отнимая рук от подола, кивнула и улыбнулась. Ей нужно было скорее выйти из машины, скорее вернуться в комнату, смыть с себя этот вечер… Построить план действий, составить список, привести мысли в порядок, чтобы в конце концов понять, что делать дальше. Она одним движением вытащила телефон из плюшевой сумочки и открыла приложение банка – стипендия не пришла. Телефон обреченно уведомил о низком заряде батареи. Метро еще не открылось, а до общаги было далеко.
Распухшие не то от поцелуев, не то от слез губы сжались в тонкую линию. Горло стянуло тупой болью, которую Марина очень тихо проглотила. Остаток пути она провела считая редких пешеходов, постоянно вздрагивая от звука мужского голоса.
– Александр Альбертович, откройте багажник, пожалуйста, – сказал Марк, выпрыгивая из машины.
Марина же оставалась неподвижной, только на шее пульсировала тоненькая венка. Глубоко вздохнув, она наконец отпустила подол и медленно открыла дверь. Босоножки неприятно сдавливали стопы, ветер хватался за края сарафана, норовя оголить кожу.
– До завтра.
– Спасибо вам за ужин еще раз. Было вкусно!
Оба мужчины посмотрели на Марину, а та шла неестественно прямо, точно оловянный солдатик – опустив руки по швам. Она думала только о том, надо ли прощаться с человеком, который ее изнасиловал.
– Мариша, а попрощаться?
– До свидания, Александр Альбертович, – кое-как выдавила она и, не оглядываясь, скрылась за дверью общежития.
«Вы слушаете радио “Столица” и самого бодрого ведущего – Георгия Нехитрого! В Москве девять утра, пробки захватили дороги, но мы не киснем…»
Шумно выдохнув, он закрыл окно.
– Гога, ты, когда базаришь, ты думаешь, что базаришь вообще?
Затем он оглядел кожаный салон, взял сумку с документами и ноутбуком с пассажирского сиденья, посмотрел в зеркало и наконец заглушил авто. Перед тем как выйти, он улыбнулся: все происходящее вызывало в нем тихий восторг – летний дождь, задний двор университета, наполненный студентами. Они курили и громко смеялись, передавая друг другу сплетни. Он находил что-то волнующее в том, чтобы наблюдать за чужой жизнью издалека, незаметно.
В университет он вошел так же, как и всегда: чуть пружиня при каждом шаге, растягивая губы в вежливой улыбке и немного сведя брови. Он не спешил, по привычке прикасаясь к каждому, кого встречал на пути.
– Александр Альбертович, доброе утро!
– Доброе. – Он поправил очки и спокойно обошел студенток.
Чуть помедлив перед дверью в аудиторию, Александр Альбертович расправил рукава пиджака, проверил наручные часы и прочистил горло.
– Доброе утро. Группа вся?
– Вся, – ответил Марк, усаживаясь рядом с Мариной, которая уже минут двадцать перечитывала одну и ту же строчку в конспекте. Она не поднимала глаз на педагога, прячась за осторожной и скованной улыбкой.
– Я позволил себе шалость: билетов не будет, как и экзамена. Надеюсь, вы не против? – Он провел рукой по аккуратной щетине.
Раздалась череда облегченных вздохов. Александр Альбертович сел за стол – в метре от Марины и Марка – и выставил ладонь вперед, призывая к тишине:
– Потратим это время на консультацию по преддипломной практике.
– А оценки?
– Оценки… Вы сдавали сюжет, в целом, можно оценку за него выставить как за экзамен. Подходит?
Гул начал набирать обороты. Со всех сторон слышались поддерживающие реплики: кто-то аплодировал, кто-то интересовался возможностью переснять сюжет, а кто-то, как Марина, сидел тихо, даже понуро. Хотя причины для тишины у них едва ли были общими.
Марина думала, может ли он не помнить вчерашний вечер? Или… он неправильно понял ее?
Ей казалось странным все: и солнечный свет, и веселость одногруппников, и голос Александра Альбертовича, и суетящийся Марк, и даже собственное тело. Все это теперь было неуютным, неизвестным и далеким. Она почему-то вспомнила, как в детстве пряталась под столом, когда ее ругали, и уже оттуда продолжала разговор со взрослыми.
Ей нестерпимо захотелось залезть под парту и спросить: «Зачем ты это сделал?»
Когда группа погрузилась в бесконечный поток вопросов о преддипломной практике, Марина впервые заметила, что часы в аудитории не тикают, а жужжат. Секундная стрелка лениво поднималась и чуть быстрее опускалась, а вот минутная точно замерла. Марине хотелось сдвинуть стрелки, как-то помочь времени вернуть прежний темп. Еще, конечно же, ей хотелось уйти. Но этого она не могла себе позволить, поэтому молча смотрела на время, продолжая качать ногой.
Раскрытая тетрадь скользнула по столу, привлекая внимание Марины. Заостренные буквы аккуратно лежали на голубой строчке: «Ты ок?»
Про себя Марина ответила «нет», но написала совсем другое: «Да. Приболела» – и вернула тетрадь.
«Температура?»
Александр Альбертович недовольно глянул на первый ряд. Марина сразу положила карандаш и незаметно опустила руки на колени. Марк улыбнулся с извиняющимся видом. И все же скоро протянул открытую тетрадь вновь.
«Случилось что-то?»
На этот раз Марина медленно покачала головой, не отрывая взгляда от часов. Когда зашипело радио и заиграла незатейливая мелодия – перерыв, – она начала складывать в сумку вещи. Затем торопливо поднялась с места, собираясь выскочить на улицу, чтобы наконец-то вздохнуть. Но группа, как назло, расходилась медленно, лениво покачиваясь из стороны в сторону, обсуждая предстоящие каникулы и диплом.
– Марина, задержись, пожалуйста.
Волна мурашек пронеслась вдоль позвоночника и ударила в подколенную ямку. Решив, что лучше проигнорировать просьбу, Марина воткнула в уши наушники и поспешила слиться с толпой.
– Марк, останови свою подругу, будь добр. Она как в воду опущенная сегодня.
– Заболела, Александр Альбертович.
Не успел Марк окликнуть ее, как Марина обернулась, изо всех сил стараясь держаться непринужденно. Она подошла к другу и передала ему все еще влажный от дождя плащ. Марк чуть нахмурился, глядя на кривую улыбку Марины.
– Подожди меня за дверью, пожалуйста.
Когда аудитория опустела и дверь за одногруппником закрылась, Марина вдруг растеряла всю храбрость и уверенность, которых и так было всего ничего. Не поднимая взгляда, кое-как ворочая языком, произнесла:
– Чего вы хотели?
– Ты какая-то бледная. Марк сказал, что тебе нездоровится.
– Я в порядке.
– Заглянешь ко мне после пар?
– Я?
Ее лицо застыло в изумлении. Она впервые посмотрела на него после произошедшего. Пережили ли они одно и то же ночью?
– Ты. – Он сел на стул и теперь смотрел на Марину снизу вверх, очень пристально. Вид у него был расслабленный, даже кокетливый. Марина проглотила вязкую слюну и прижала руки к груди. Ей вдруг показалось, что он действительно иначе относится к случившемуся. Что если ему и правда понравилось?
От последней мысли ей стало не по себе. Кому может нравиться насилие? Она повела плечом и несмело ответила:
– То, что вчера произошло, не было моим желанием.
– Правда? – Он опустил уголки губ и приподнял брови. – Просто на видео тебе очень хорошо.
Она не сразу поняла сказанное. На несколько секунд зависла, прокручивая ответ, чтобы наконец понять: он пережил то же самое, что и она, этой ночью. Он точно помнит, он точно понимает. Марину словно парализовало: она не дышала, кожа полыхала, глаза мгновенно наполнились слезами, а язык стал тяжелым. Стараясь справиться с паникой, она снова и снова хваталась за ускользающие воспоминания. Разве там были камеры? Где? Как много он успел снять?
Она коротко взглянула на Александра Альбертовича. Он сидел все так же расслабленно и внимательно разглядывал ее. Горло сдавил страх. Марина кое-как задала вопрос, ответ на который совсем не хотела знать:
– Ты снимал?
Саша не спеша разблокировал телефон, открыл галерею и выбрал видео, которое было окружено рабочими скриншотами и фотографиями утреннего кофе. По аудитории пронеслись звуки: тяжелое дыхание, стоны и лязганье металла. Марина закрыла глаза рукой, то ли пряча слезы, то ли прячась от видео. Тогда он повернул телефон к ней.
– Выключить? – Его голос сочился лживой вежливостью, почти ядовитой.
Марина попятилась, нервно кивая. Видео замолчало не сразу. Телефон юркнул в карман брюк. В повисшей тишине слышались гул, доносящийся из коридора, и медленные шаги Саши. Он обошел Марину и сел напротив – так, что его колени касались ее бедер. Заламывая пальцы за спиной, она опустила голову, стараясь не думать о том, что будет дальше.
– Я заканчиваю в полшестого. Не опаздывай, – он сказал это очень легко, словно сделал заказ в кафетерии, а затем медленно провел рукой по ее бедру.
Дверь аудитории с грохотом открылась. Марина вздрогнула, точно очнувшись, и сделала шаг назад.
– Маринад, погнали уже! Давай живее, мне надо в магаз еще.
– До встречи, Мариша.
Она с трудом удержалась от того, чтобы не перейти на бег, продолжая глотать слезы сквозь улыбку.
Лето тянулось мучительно. Весь июль Марина провела одна в общежитии. Днем помогала в учебной части, а вечером читала книги или листала новости. Несколько раз в неделю ей звонил Александр Альбертович и назначал встречу.
Чаще всего эти встречи проходили в гостинице, офисе или загородном доме. Пытаясь понять, какое место ей претит больше, Марина решила составить список того, что она особенно ненавидела в каждом из них.
В офисе ее бесили панорамные окна, тонкие серые жалюзи в маленькую дырочку, которые ничего не скрывали, и люди. Стоило ей показаться в многоэтажном бизнес-центре с фиолетовыми стенами, как все сотрудники начинали шептаться. Однажды какая-то девица назвала ее «еще одной жертвой амбиций».
В гостинице, которую Саша снимал на час, были отвратительные полотенца, такая же душевая и очень жесткий ковролин – после него саднили колени. Еще Марина заметила, что администратор всегда пылал презрением и с трудом маскировал его под вежливость.
Но хуже всего был загородный дом. Она называла его «логово Левицкого». Дорога туда была либо утомительной, либо мучительной. Зависело от того, как приходилось добираться: на автобусе или с Сашей. Логово находилось недалеко от аэропорта, на берегу озера, в окружении сосен. Ближайшие домики не удавалось разглядеть. Возможно, поэтому Левицкий никогда не задумывался о шторах. Только в спальне болтались тонкие серые жалюзи, точно такие же, как в офисе. Их Марина, конечно же, внесла в список.
Логово всегда казалось большей пыткой, чем любое другое место: там все началось. Марина нередко опаздывала на встречи, придумывая самые разные причины. А пару таких «свиданий» даже удалось отменить под предлогом воспаления гланд, которые на самом деле ей удалили еще в пятом классе.
Пугало и то, что сбежать из загородного дома казалось почти невозможным. Не то чтобы Марина и правда была способна на это. Но каждый раз она фантазировала, как сбегает, или как приезжает полиция, или как Марк спасает ее. Она думала об этом постоянно: до встречи, во время и после.
Марк писал и звонил каждый день. На двадцатилетие, которое Марина провела в университете, прислал букет. Тогда она впервые ощутила укол стыда: вот цветы от Марка, который всегда рядом, а вот Левицкий, и он тоже всегда рядом. От этого ей по-настоящему захотелось, чтобы кто-то узнал о происходящем. Возможно, это могло бы что-то изменить, исправить. По крайней мере, так ей нравилось думать.
Марк позвонил почти в полночь. Он был взволнован: неровно дышал, суетился, часто извинялся и переспрашивал. Еще он постоянно ругался, обходя сонных курильщиков, толпившихся на перроне.
– Опять к бабушке собрался?
– Марин, я утром буду у тебя уже.
– Завтра утром?
– Сюрприз!
Она ответила не сразу:
– Марк, ты же уехал… до сентября?
– Эм… – он сконфуженно осекся. – Почему мне кажется, что ты не рада?
– Почему? Рада! Я очень рада.
– Да, но голос у тебя грустный, Маринад. И, если ты опять скажешь, что заболела, я вызову скорую, клянусь.
– Нет, я не заболела, – она вымученно засмеялась. – Просто устала.
– Я почему-то не верю тебе, Маринад. И меня это очень беспокоит.
Оба замолчали. Марина смотрела на свое отражение в темном окне, Марк ждал, вслушиваясь в звуки из динамика.
– Давай мы утром поговорим?
– Только без дураков, ладно? Не надо меня жалеть.
– Я и не жалею, Марк.
– Тогда прекрати врать.
Впервые голос одногруппника звучал обиженно. От этого у Марины под ребрами стало тесно, а щеки заалели. Она прижалась разгоряченным лбом к холодному стеклу и прикрыла глаза, а потом еле слышно попрощалась с Марком.
Невыносимо долго тянулась ночь. Незнакомая, болезненная надежда не давала Марине сомкнуть глаз. Ее мучили желание увидеть Марка и страх увидеть его.
Она решила навести порядок в комнате, открыла давнишний список дел и прошлась по нему еще раз. Закончив короткую уборку, Марина легла на кровать и уставилась в потолок. Она чувствовала тяжелую усталость, но сон никак не приходил. Вместо этого в голове клубились мысли. Липкие и спутанные мысли.
Ее пугало, что Марк, рыжий Марк с глупыми веснушками и проколотыми ушами, вызывал в ней такие переживания. И разве нормально, что она думает о нем? Особенно если брать во внимание Левицкого. Как рассказать о произошедшем Марку? Что ему рассказать?
Будильник сработал в восемь утра, когда Марина все еще смотрела в потолок. Она не спеша умылась и привела себя в порядок. Впервые с той ночи нанесла парфюм, блеск для губ и немного румян, чтобы спрятать болезненную бледность, которая уже месяц не покидала ее. Проверила телефон – ни сообщений, ни пропущенных звонков не было.
Чем только она не пыталась занять время: прогулка вокруг общежития, чтение, вынужденный завтрак. Потом Марина дала себе слово, что переведет песню Тимберлейка, и перевела ее. После отправилась кормить голубей, но ее прогнал дворник. А на часах между тем было только полдесятого. Она решила, что не станет больше брать телефон в руки и уж тем более ждать Марка. Пошла в душ, смыла макияж, парфюм и бессонницу. Но, вернувшись в комнату, вновь оказалась один на один с немым телефоном и неумолимым желанием позвонить одногруппнику.
– Марина, ты в своем уме? Что ты ему скажешь? – Она вытащила из небольшой косметички консилер, блеск для губ и начала наносить макияж снова. – Всякое скажу. Скажу, что уже утро. Может, скажу, что скучала, что разговариваю сама с собой, что уже месяц меня Левицкий насилует. Или попрошу купить к чаю… Хотя про Левицкого не скажу.
Раздался стук. Марина подтянула колени к груди и замерла. Телефон завибрировал, уведомляя о сообщении от Марка. Она наспех надела пижамные штаны и черную майку, а потом настороженно спросила:
– Кто там?
– Кто-кто… Игорь Николаев!
– Марк?
– Ага, Цукерберг.
– Таких не знаю.
– Цветкова, я всю ночь провел в плацкартном вагоне. Я голодный, злой и воняю. Прояви милосердие!
Приложив руку к груди, она глубоко вздохнула несколько раз, поправила тонкую бретель и провернула ключ в замке.
Белые носки с потертостями висели на холодной батарее рядом с расшнурованными красными кедами. Марк сидел на кровати, закутавшись в серую толстовку, поджав холодные ноги под себя и размешивая сахар в чашке чая. Он старался не глазеть на Марину, но это явно удавалось ему с трудом. Она выглядела иначе. Сильно иначе. Она металась по комнате и тараторила, точно заведенный зайчик. Покатые плечи теперь ссутулились, а щеки стали впалыми. Пижамные штаны, которые обычно плотно прилегали к бедрам, висели точно на манекене из детского мира. И волосы… Она состригла волосы, теперь вместо вечно вьющихся и непослушных прядей у нее была ровная белая щетина. Марина напоминала тень себя прежней, очень напуганную тень. Когда она уже в третий раз принялась прибираться на настенной полке, Марк осторожно, очень медленно подошел и сел рядом со стопкой книг. Протер старый словарь русского языка от несуществующей пыли и тихо начал:
– Ты в порядке?
– Да, конечно. Как бабушка?
– Ты уже спрашивала, а я уже отвечал, что мы не пересеклись.
– Точно. Она уехала к тете, пока ты поливался и пололся.
– Марина, ты в порядке? – повторил он уже серьезнее, вглядываясь в ее лицо.
– Да, конечно. Как бабушка?
– Мы что, в фильме Тарантино? Это день сурка? Я сплю и мне снится кошмар?
– Да, конечно…
Он поднял на нее уставший взгляд. Марина выхватила словарик из его рук и с минуту молча смотрела на оглавление. Марк силился понять, что происходит, но собственное тело мешало ему – спину стянуло напряжением, челюсти были плотно сжаты.
– Я просил не жалеть меня.
– Я не жалею тебя. – Она поставила словарь на полку рядом с темно-синей книгой. – Надо бы пересмотреть, да? Давай «Сумерки» посмотрим вечером?
– Марин, я на дурака похож?
– Если честно, то немного.
– Да что с тобой не так? Я понять не могу, – голос его стал громче и грубее.
– Все хорошо.
– Поэтому ты уже третий раз переставляешь книги на полке и протираешь их от пыли? Так выглядит «хорошо»?
– Я просто люблю убираться.
– Ты? – Он засмеялся. – Извини, конечно, но ты даже в расписание свое забываешь включать уборку.
– Марк, я просто…
– Что? Заболела или устала?
– Подай Набокова, пожалуйста.
Марк обреченно уставился на неровную пеструю стопку, достал голубой сборник рассказов, затем поднялся и очень спокойно сказал:
– Так, знаешь что? Я, может, и не лучший парень в универе, в Москве или где-то там еще, я это понимаю. Но я ехал всю ночь в этом идиотском вагоне без кондиционера и биотуалета, просто чтобы увидеть тебя. – Он глубоко вздохнул, вложил ей в руку книжку, вернулся к креслу и продолжил, уже не сдерживаясь: – Из очевидного, Маринад: ты мне нравишься. Думаю, это было понятно давно. Но если вдруг тебе не понятно, то повторюсь: ты мне нравишься. Вот. Из очевидного также и то, что я тебе – нет. Но ты даже не можешь мне сказать, что я иду мимо! Ты, блин, протираешь книги в третий раз, лишь бы на меня не смотреть!
Он снял с батареи мокрые носки, запихал их в карман толстовки и принялся зашнуровывать кеды. Стопы липли к влажным стелькам, отчего те сбивались. Он схватил кеды и подошел к двери.
– И не собираюсь я с тобой «Сумерки» смотреть, понятно? Вообще, держись от меня подальше. Ты могла бы сразу сказать, чтобы я не придумывал там себе ничего.
– Сказать что?
Он кинул обувь на пол маленькой прихожей, пытаясь еще раз втиснуть ногу.
– Что я тебе – нет!
– Но ты мне – да.
– Опять ты со своей жалостью.
Марина пыталась унять дрожь в подбородке. Она вытянулась как струнка и сжала ладони в кулаки, не позволяя себе шелохнуться.
– Я никогда тебя не жалела, я просто не думала…
– Да дебильные кеды! – Он пнул обувь, навалился на входную дверь и вышел в коридор босиком.
Совсем скоро шаги Марка стихли. Марина не отрываясь смотрела на открытые двери, ощущая, как несколько слезинок начали бег. Она пыталась понять, как за месяц все ее мечты обратились в кошмар. Почему она всегда плачет тихо? И существует ли предел, после которого она сможет разрыдаться в голос?
Она медленно закрыла веки, и слезы торопливо полились по обеим щекам, смешиваясь и путаясь. Она слышала, как бешено колотится сердце, гоняя кровь по телу, чувствовала жар в кулаках. И думала, как исправить это. Можно ли вообще исправить это? Почему никто не говорит, что делать, когда тебя насилуют? И считается ли это насилием, ведь она соглашалась на встречи?
Обида больно ущипнула, вызывая неприятную пустоту в животе. К горлу подступила тошнота. Марина продолжала стоять с закрытыми глазами, из которых беспрерывно лились слезы. Нос уткнулся в мягкую ткань, пахнущую мятной жвачкой и поездом.
– Марина, просто скажи, что происходит? – прошептал Марк.
Вместо ответа она прижалась лбом к его груди и бесшумно разрыдалась. Марк стоял неподвижно, дыша через раз. Он и впрямь собирался уйти. Но не смог. С Мариной явно было что-то не так. И больше остального его пугало неведение.
– Пожалуйста, я с ума сойду.
– Обними меня, – прошептала Марина.
Он покорно выполнил просьбу.
– Ты месяц сама не своя. Я ведь не дурак, а притворяюсь. Я все вижу. Кто-то умер?
Она отрицательно покачала головой.
– Умирает?
– Марк, не надо. Я не хочу врать, но и сказать не смогу…
– Ты ведь знаешь, что я не оставлю это? Особенно теперь. У тебя проблемы? Это секрет? – Он положил руку ей на голову и начал медленно гладить по волосам, изучая ее реакцию.
– Тайна.
– Тайна… У тебя проблемы с наркотиками? Тебе угрожают? Ты с кем-то встречаешься? С кем-то, с кем нельзя встречаться?
Марина дернулась. Тогда Марк успокаивающе зашипел, возвращая ее голову на грудь. Марина смотрела на пол, понимая, что не сможет отнекиваться, если еще хоть минуту простоит так.
– Это Анисимов?
– Марк, не надо. Я со всем разберусь. Мне нужно немного времени.
– Сколько? Ты с корпоратива подбитая, шугаешься всех. Даже меня.
Тело Марины странным образом реагировало на упоминание о той ночи. Оно сжималось и подрагивало. Находясь рядом, не заметить этого было невозможно. Марк замер, понимая, что ответ все время был на поверхности.
– Это Левицкий? – Это был не то вопрос, не то утверждение.
Когда до раскрытия тайны остается мгновение, все вокруг искрится напряжением. Марина, которая фантазировала о побеге и спасении, теперь боялась пошевелиться. И Марк, который гнался за ответом, теперь тоже, кажется, был напуган.
– Что он сделал?
Марина отстранилась. В глаза сразу бросилось огромное, медленно расплывающееся темно-серое пятно на толстовке. Она затравленно оглядела комнату и внезапно даже для самой себя сказала:
– Делает.
– Что делает? Мариночка, ты просто расскажи, и я все решу. Я решу. Ладно? Хорошо?
Было трудно понять, кого он успокаивал: себя или Марину, которая без конца кивала, закрыв ладонью рот.
эпизод 1. нура
Первая булавка под подбородком. Ввожу ее медленно, чтобы не оставить затяжек. Вторая на макушке фиксирует драпировку. Третья у правого виска: кончик иглы прячу под свободный хвостик платка. Поправляю складки непослушного шелка, проверяя каждое острие пальцем. Синий цвет хоть и подчеркивает синяки под глазами, но на смуглой коже выглядит просто невероятно. Ощущаю себя индийской принцессой, когда поворачиваюсь в профиль к зеркалу и очерчиваю горбинку на носу. В голову лезут воспоминания, перемешанные со злостью, обидой и тоской.
Дедушкина душа.
Делаю фото и посылаю в семейный чат, ожидая шквал сообщений с наставлениями, комплиментами и предостережениями.
Расти в кавказской семье – это самое прискорбное приключение юности. До совершеннолетия братья считали своим долгом отравлять мою жизнь, отгоняя всех парней. А на восемнадцатый день рождения приволокли свататься соседского мальчишку. Разумеется, после моего ответа случился страшный скандал. Старший брат кричал громче всех. Ибрагим так покраснел, что его редкие усики стали казаться гуще. Мама носилась по кухне, размахивая полотенцем, тетя Сусанна вцепилась в мое плечо, причитая и охая. А я молча сидела в желтом праздничном колпачке, глядя на остывший хинкал. Единственный, кто излучал спокойствие, – буба. Он выключил звук у телевизора и громко отхлебнул чай из большой кружки.
– Нура, ты больно самостоятельная стала, да? – продолжал Ибрагим.
– Ты человека хорошего прогнала зачем? Козочка, он ведь порядочный парень, семья хорошая, жили бы рядышком с нами. Давай вернем! Присмотрись, да, еще раз, – тетя ослабила хватку.
– Нет.
– Йа Аллах. Коза упрямая! Что ты там ищешь? Москва – не Россия. Ты там ничего не найдешь. Тут все знакомо, родители рядом, дом есть, еда. Что тебе надо еще?
– Тетя, вы не знали? Нура – звезда, журналистка, ведущая… – Ибрагим махнул рукой прямо перед моим носом. – Двух слов связать не можешь! Дома сиди. Не позорься и нас не позорь, ахмакъ.
В тот момент у меня так чудовищно свело скулы и запищало в ушах, что я даже взгляд поднять не могла. Бубашка поставил передо мной блюдце с толстым куском хлеба, щедро политым кизиловым вареньем. Я одним движением запихнула бутерброд в рот, чудом не подавившись.
Буба прочистил горло, отодвинул кружку и положил обе руки на стол. Все тут же замолчали. Тетя наконец-то отпустила мое плечо, но я побоялась прикасаться к зудящей коже.
– Я сейчас слышал, как один мальчишка сестру дурой назвал, – дедушка улыбнулся побледневшему Ибрагиму, который теперь стыдливо изучал узор на старом ковре. – Раз уж так случилось, что я единственный мужчина за столом, то придется мне отвечать. Яруш, – он положил теплую шершавую ладонь на мое плечо, – ты уверена? Если уверена, зачем слушаешь тогда? Встань гордо и делай, чтобы стыдно не было. – Сложив салфетку пополам, буба приложил ее к моему носу и, смеясь, продолжил: – Что за праздник такой: кровь есть, а драки не было! Улыбнись, чон бубадин.
Дедушкина душа.
Еще раз смотрю на свое отражение, проверяя хиджаб, и выбираюсь в шумный коридор университета. Студенты снуют туда-сюда: девушки кучкуются, парни смеются, а парочки воркуют на подоконниках, на которых вообще-то сидеть нельзя. Отвожу взгляд от целующихся, и где-то внутри пробуждается раздражение.
Йа Аллах, ты ей сейчас гланды откусишь!
Переключаю внимание на свои пальцы, пересчитываю кольца несколько раз. Понимаю, что их количество едва ли могло измениться. И все же вдумчивый пересчет серебряной десятки всегда помогает унять тревогу. Сейчас, например, я насчитала сто три кольца, пока шла от туалета на первом этаже до заднего дворика.
Все вокруг окутано дымом, который периодически рассеивается. Тогда я могу разглядеть лица одногруппников. Почти у каждого в руке самокрутка или какой-нибудь курительный гаджет. Стоит несмолкаемый гомон, а я все думаю, глядя на клубящийся дым: как эта толпа помещается в таком небольшом здании? Медиакорпус – усадьба двадцатого века высотой в пять этажей, с белой облицовкой, зеленой крышей и рядом невысоких колонн у входа. Но каким-то непонятным образом он вмещает всех. Чего нельзя сказать о заднем дворе, куда студенты выбираются на перерывах. На фото он казался величиной с футбольное поле, хотя на самом деле размер у него скромный: скамейки всегда заняты, а фонтан облеплен со всех сторон. Из-за этого время от времени приходится топтаться рядом с колючими кустами, в каком-нибудь тесном кружке.
Сквозь густую листву деревьев пробивается мягкое сентябрьское солнце. Укладываю голову на макушку Кати и прикрываю веки.
– История про одноглазого кота, – говорит Женя, которая, вероятно, делает очередную затяжку. – Жил-был одноглазый кот, и он был счастлив: добрые хозяева, мягкая лежанка, лучшие игрушки и друг-пес. Но все вокруг жалели кота, потому что у него был всего один глаз. – Она замолкает, но очень скоро продолжает чрезвычайно неприятным гнусаво-визгливым голосом: – Проблема в том, что кот не знал, что с ним что-то не так. Он не ощущал, что с ним что-то не так. И жалость была неуместна. Понимаете?
Я приоткрываю глаз. Женя стоит совсем рядом и пристально смотрит на меня, пока остальные молча кивают.
– Это похоже на тебя, да, Нура?
– Не очень понимаю, о чем ты.
– Ну как? Ты ведь тоже не ощущаешь, что с тобой… – Она хмурится, очевидно пытаясь подобрать более деликатное слово.
– Что со мной что-то не так?
– Да, что ты отличаешься от нас.
Дым почти рассеялся, и я вижу череду взглядов: смущенных, любопытных, ухмыляющихся. Впервые ощущаю сожаление, что никто не спешит задымить по новой. Я слышу громкий смех, бархатное жужжание какого-то насекомого и собственное дыхание. Оно звучит громче всего, словно мне заложило уши. Катя обхватывает мою ладонь и крепко сжимает:
– Пока ты не сравнила Нуру с одноглазым котом, никто и не думал, что с ней «что-то не так».
– Расслабься, это метафора. Никто и не думает, что она одноглазый кот. Хотя, может, сама Нура?
Нет, пожалуйста, только не надо опять пялиться на меня!
Я морщусь, теребя свободной рукой перстень на мизинце. Прочищаю горло и, превозмогая невыносимую сухость во рту, говорю:
– Не уверена, что этично сравнивать мусульманку с одноглазым котом…
– Это чудовищно невежливо, Женя! – рявкает Катя, надвигаясь на одногруппницу. – И хочу напомнить, что у одноглазого кота в друзьях водился пес.
Я тяну мелкую на себя, стараясь удержать на месте.
– Остынь, Майорова!
Ох, зря ты, Женя, это сказала.
– Сейчас ты у меня остынешь, Гадышева.
– Гладышева, вообще-то.
– Странно, а вещаешь как Гадышева.
Раздаются смешки. Благо, ребятам хватает ума не комментировать перепалку – кто-то переводит разговор на восхищение мастером. Женская половинка с охотой подхватывает тему – теперь слышно только очарованное шушуканье. И все же я продолжаю буксировать Катю от греха подальше. Она спокойно плетется рядом, совсем не сопротивляясь, но и без особого энтузиазма. Катя не разделяет моего желания избегать конфликтов. Вернее, так: она обожает встревать в передряги. Иногда кажется, что она специально ищет неприятности, чтобы развеять скуку.
Мы с детства дружим, но я до сих пор не понимаю, как в ней помещается столько злости. Катя ниже меня ростом, худая, я бы даже сказала, тощая. У нее кукольное, девичье лицо и явное помешательство на розовых вещах. Даже сегодня ее макушку украшает ряд крохотных розовых бантов – несколько сбились и затерялись в волосах. Но характер у нее точь-в-точь как у Ибрагима.
– Кит, нельзя же ругаться каждый раз, когда кто-то высказывает свое мнение. – Поправляю один из ее бантиков.
– Ты слышала, что она сказала?
– Что я кот одноглазый, а ты пес, – спокойно отвечаю я и широко улыбаюсь, приглаживая ее светлые волосы. – Котопес, котопес…
Она закатывает глаза, пытаясь сохранить суровый вид, но очень скоро сдается и прячет улыбку в ладошку.
– Господи, как у нее в голове инклюзивный кот смешался с тобой? Погнали в аудиторию, – Катя цокает, отмахиваясь, – хочу занять самое козырное место.
– Ты? Раньше не замечала у тебя такой тяги к знаниям. Это рвение, случаем, не…
Она раздраженно шикает и ведет меня в прохладную тень университета. Я перебираю ногами, следуя за ней, лавируя между людьми, перемещаясь из коридора в коридор, но чувствую только, как тело наполняется живым спокойствием и тихой радостью. Это даже кажется мне странным. Ведь ничего принципиально нового не случилось: Катя тащит меня за собой после перепалки. Обычное дело, такое часто бывало в школе. Но сейчас почему-то мне нестерпимо хочется не то хохотать, не то плакать, не то обниматься… Все как-то спуталось, но я точно ощущаю одно – легкость и мурашки. Никакой больше школы и экзаменов, никаких уговоров и болтовни о замужестве, никакого Ибрагима, вечной зубрежки, переживаний о баллах и бюджете. Конец! Остается только бесконечное множество выборов. Моих выборов.
Я и не замечаю, как оказываюсь напротив окна, из которого доносится веселый щебет, и ищу птиц взглядом.
– Чубарук.
– Что?
– Ласточка.
Катя раскладывает вещи на столе. Я оглядываю аудиторию с темно-красными стенами, проектором, белой кафедрой и несколькими рядами длинных столов – обычных парт, соединенных друг с другом. Свет гаснет. Появляется невысокая тень, которая разрастается до тех пор, пока Александр Альбертович не встает рядом с кафедрой. Катя тут же начинает мельтешить: расправляет белый воротничок, теребит банты, елозя на стуле, но стоит мастеру заговорить, как она замирает и сосредоточенно слушает. Чудо, не иначе.
Тонкие белые занавески надуваются, поднимаясь к потолку, и зал наполняется цветочным ароматом. Доносится далекий скрип качелей, тихий смех и пение птиц. Я кладу голову на скрещенные руки, глядя на улицу.
– Второй ряд, прикройте окно, пожалуйста.
Я успеваю только поджать губы и обреченно вздохнуть, когда Катя с кошачьей грацией медленно поднимается и закрывает окно.
Ты погляди-ка!
– Итак, будущие журналисты и ведущие, сегодня уже третье занятие. По учебному плану я должен рассказать про теорию журналистики, но у вас есть выбор: либо лекция, либо практическая работа интервьюера.
Аудитория оживилась, как и мое сердце. Кто предпочтет практику скучной теории?
– Я в вас не сомневался. Тогда, коллеги, мне нужны два добровольца.
В это же мгновение вверх тянется рука – тонкое запястье, розовый маникюр. Александр Альбертович кивает, приглашая к кафедре Катю. Следом поднимается черная макушка Гладышевой. Я сжимаю губы, когда по аудитории проносится волна смешков.
– Какая бурная реакция на тандем. Что-то случилось?
– Так, небольшой спор, – отмахнулась Женя.
– Отлично, сейчас с этим и разберемся тогда. Дамы, решите, кто из вас гость, а кто интервьюер. Подсадной уткой будете вы, – он указывает на Даню, долговязого лысого парня в четвертом ряду.
Александр Альбертович выставляет два стула рядом с проекцией, сажает девочек напротив друг друга и вручает каждой по микрофону.
– Итак, что было предметом вашего спора?
– Одноглазый кот. – Женя откидывает волосы и смотрит на меня.
Йа Аллах, прицепилась же!
– Вообще-то, оскорбление чувств верующих. – Катя выглядит спокойной, чего не скажешь о ее правой руке, сжатой в кулак.
– Да не оскорбляла я верующих.
– Оскорбляла! – гнусаво, протяжно и абсолютно карикатурно звучит голос Дани. После этого комментария зал наполняется хохотом.
– Пошла жара! Отлично, тема есть. Кто ведущий?
Катя поднимает руку, по-прежнему сжатую в кулак. Александр Альбертович дает короткую инструкцию, настраивает камеры, стоящие по бокам, и, хлопнув в ладоши, усаживается на свободное место:
– Да будет шоу!
Раздаются громкие аплодисменты, после которых Катя, как настоящая ведущая, делает журналистскую подводку. Она выглядит собранной: ровная спина, плотно сжатые колени, сдержанная жестикуляция и четкая дикция. Но все же первую половину пары без конца получает замечания, пытаясь побороть азарт, который то и дело захлестывает ее. Женя тоже не робкого десятка, возможно, именно поэтому интервью больше походит на дебаты. Боевой настрой Гладышевой быстро улетучивается, когда речь заходит о родителях и детстве. Она почти превращается в мини-версию меня: сгорбившись, рассматривает руки, отвечает коротко, даже односложно.
– Пауза. Группа, обратите внимание на реакцию Евгении. Какую тему она обходит стороной?
– Отца, – выкрикивает Даня.
– Катерина, нужно додавить. Только без фанатизма, чтобы в нормальных чувствах завершить занятие – скоро перерыв.
Ого. Погодите, серьезно? Додавить?
Не то чтобы я питаю иллюзии о работе ведущих, но мне хочется думать, что сказанное – шутка. Однако никто не смеется. Едва я успеваю столкнуться с собственными переживаниями, как начинается второй раунд. Старый конфликт растворяется в новом. Женя внезапно меняется в лице, закидывает ногу на ногу и с вызовом смотрит на ведущую, нервно улыбаясь. Я уверена, что Катя сейчас ощущает небывалый азарт. Напряжение напоминает натянутую резинку, которая вот-вот щелкнет с такой силой, что точно оставит шрам.
Катя наклоняется ближе, краснеет, очевидно от злости, и перестает моргать:
– А вы пытались помочь матери?
– Как? Она взрослая женщина, она сама выбрала его в мужья, это ее ответственность.
– То есть она сама виновата?
– Вы сейчас из меня монстра делаете. Я говорю, что она могла развестись, могла переехать, там, что-то придумать…
Александр Альбертович медленно опускает ладонь. Катя видит молчаливый призыв к понижению градуса, но игнорирует его.
– А где сейчас ваша мама?
Женя молчит. На ее лице застывает кривая ухмылка. Она больше не смотрит на Катю – она смотрит сквозь нее. Все смолкает и замирает. Живыми остаются только жужжащие часы.
– Хорошо, тогда где сейчас ваш отец?
– В местах не столь отдаленных, – она вскидывает подбородок, – еще вопросы?
Я вздрагиваю. Прямо над головой из старого динамика раздается чудовищная мелодия, которая знаменует собой перерыв. Руки сами тянутся к закрытому окну, которое я распахиваю слишком быстро. В лицо ударяет прохладный ветер; подхватывая платок, он утягивает его вслед за занавесками. Яркая вспышка на мгновение украшает серое, тяжелое небо, и раздается гром. Воображение рисует отвратительный комикс о том, что случилось с семьей Жени. Зажмуриваюсь и трясу головой, стараясь прогнать жуткие картины.
Высовываю руки в окно, ловлю несколько капель и прикрываю глаза. Представляю, что я где-нибудь в горах, где красные облака опускаются совсем низко, листья винограда темнеют, тени сгущаются, а тревожный крик чаек смешивается с раскатами грома. Там наверняка я слышу ворчание тети Сусанны, бряканье посуды, кудахтанье кур, которое едва ли можно отличить от поучений Ибрагима.
Ибра, ты даже эту фантазию своими нотациями испортил!
– Сегодня вечером, ты рада?
Катя хлопает меня по спине, и я нехотя возвращаюсь в реальность.
– Что? Новый выпуск у Сулим выходит?
– Лучше! Я договорилась с Альбертовичем, он проведет нам экскурсию по студии. – Она легко переступает с ноги на ногу, пританцовывая. – Сегодня вечером. Даже ночью.
– Это награда за истязание Жени? – Оглядываю пустую аудиторию и пытаюсь понять, сколько я простояла у окна.
– Вообще-то, меня похвалили. А пока ты сокрушалась по Гадышевой, я выбила нам студию для подкаста.
– Что?
– Ну, как выбила… Просто спросила, можно ли пользоваться ей. Можно!
Катя хватается за край платка, который еще недавно парил вместе с занавесками, и, смеясь, накидывает его на свою голову.
– Пошути, если не шутка, – смотрю на нее, переполненная страхом и счастьем.
– В первом сезоне расследуем дело семейки Гладышевых.
– Жестокая! – пихаю мелкую в плечо, не в состоянии сдержать широкую улыбку. Опять это странное чувство, когда хочется плакать, хохотать и обниматься одновременно.
Если смотреть тру-крайм подкаст ночью в пустом университете, то можно добиться эффекта полного погружения. В университете тихо. Непривычно тихо. В тусклом свете резных настенных светильников белеют редкие двери пустого коридора. Они кажутся покоцанными, даже отталкивающими, а чрезвычайно низкие потолки словно грозятся раздавить меня.
Я ненавижу опаздывать, поэтому мы пришли раньше на двадцать минут. И все двадцать минут молча смотрим на закрытую дверь с потертой табличкой «Аудитория 5. Студия звукозаписи». Вскоре оттуда выходит рыжий кудрявый парень. Он не замечает нас, хотя мы стоим совсем рядом, напротив. Запирает дверь и, нервно теребя телефон, растворяется в полумраке коридора.
Пытаясь скоротать время, я делаю несколько фото, повторяю конспект по теории литературы, доедаю старый шоколадный батончик. На часах одиннадцать ночи. Читаю Кате нотацию о важности режима и в конце концов убеждаю ее посмотреть подкаст про какого-нибудь маньяка-неудачника и вернуться в общежитие, если Александр Альбертович не удостоится сдержать слово.
Мы сидим на полу, облокотившись о холодную бордовую стену. По пустому коридору эхом разносится голос ведущего подкаста. Иногда сверху слышно чью-то болтовню и раскаты грома. Айфон Кати издает короткую вибрацию.
– Не-ет, боже! Серьезно? А раньше нельзя было?
– Он забыл? Я знала, что нельзя доверять человеку, который просит закрыть окно.
– Нура, помолчи, – она говорит это легко, беззлобно. – Пошли домой, короче.
– Ц! Нельзя. Давай тут досмотрим? На улице дождь, кажется. Осталось-то минут семь. Хочу посмотреть, как этот тип попадется.
Катя разминает шею и, ругаясь, вытягивает ноги. Жму на «плей», прогоняя мысли об очередном провале, который ощущается как знак свыше.
Это просто случайность.
Становится чуть холоднее, когда ведущий начинает рассказ о последнем убийстве Брюса Эверитта Линдала. Вновь раздается гром. Свет в коридоре коротко моргает и гаснет. Я выключаю видео одним касанием, хватаясь за плечо Кати.
– Нура, ты че? Ночь – конечно, свет могут отключить. Здесь вообще-то быть никого не должно. – Она щелкает меня по носу.
Всматриваюсь в пустую темноту, силясь разглядеть хотя бы что-то. Но в итоге просто сажусь ближе к Кате и накрываю ноги джинсовкой.
– Ты и так в макси.
– Пошли домой.
– Пятое правило: всегда досматривать эпизоды сразу. И на улице дождь.
Я смиренно выдыхаю, расправляя плечи, уговариваю свое сердце не стучать так быстро и громко. И оно даже останавливается на миг, когда стены вибрируют от грома и раздается крик. Крик не в эпизоде, а в университете. От страха тело мигом каменеет. В глазах мигают красно-фиолетовые круги и полоски, словно кто-то нацепил на меня дурацкие 3D-очки. Я слышу, как рокочет кровь в венах, и где-то там, точно под тонной воды, пробивается писклявый голос Кати. Она вскакивает, утягивая меня за собой, кое-как отрывая от пола. Ноги тяжелые, непослушные, почти не гнутся. Катя чуть ли не тащит меня на себе, когда мы проносимся по лестнице и вылетаем на улицу.
Вокруг ни души, словно в ужасном сне. Бегу на ощупь, ориентируясь только на руку Кати. В ногах путается подол, который напоминает, что все это не сон и я легко разобью себе нос, если сейчас же не подниму его.
Не помню, как оказываюсь на пустой детской площадке. Фонари и желтые окна домов освещают двор, где мы останавливаемся буквально на минуту. Чуть отдышавшись, добегаем до метро, заходим в первый же вагон, где сидим молча, крепко держась за руки. Первой молчание нарушаю я, внимательно оглядев пассажиров, Катю и себя:
– Думаешь, мы должны кому-нибудь рассказать?
Катя крепче стискивает мою руку, расширяя ноздри. Не поворачивая головы, шепчет:
– Наверное. А ты?
– Наверное.
– Вот же… – она поджимает губы, подбирая более цензурный эпитет, – Линдал!
Ранние подъемы – это катастрофа. Особенно если всю ночь провести в тревожном беспамятстве. Я кое-как отрываю себя от кровати. Едва ли не засыпая за столом, случайно разбиваю чашку, поэтому кофе пью из большой термокружки. После этого к сонливости прибавляется бешеное сердцебиение. Повязывая хиджаб, трижды теряю булавки, а от любимой рубашки отрывается пуговица. Роняю телефон, проверяя, работает ли SOS-вызов, куда я добавила номер Кати. Все валится из рук, стоит мне только подумать про универ. Теперь это здание кажется каменным чудовищем, а темно-красные стены – кровавыми. Наверное, это все тру-крайм виноват.
Быть на заднем дворе, который живет привычную жизнь, теперь странно. Хочется постоянно оглядываться то на окна, то на вход, то на людей… Но ничего нового. Ничего исключительного, кроме свободного места у фонтана. Я сразу занимаю его, наблюдая, как Катя кокетливо прячет смех в ладошку, разговаривая с Даней.
Окунаю руку в холодную сентябрьскую воду, ощущая покалывание.
Может, это все воспаленный разум или глупое стечение обстоятельств? Подумаешь, крик, мало ли. Ладно, а свет?
Цокаю и обреченно гляжу на тяжелые темные тучи, плотно облегающие небо. Подставляю лицо холодному ветру и наконец вытаскиваю руку, по привычке вытираю о подол.
Хорошо, что мама не видит.
По дворику проносится дикий, отчаянный вопль, который словно звучит отовсюду. Вздрагиваю, оглядываясь по сторонам. Толпа расступается, и рядом с фонтаном появляется коротко стриженная блондинка в мужской серой толстовке и рваных джинсах. Она оттягивает воротник, точно ей нечем дышать. Крик срывается на хрип, смешиваясь со слезами, когда девушка, задыхаясь, падает на колени. Несколько человек подхватывают ее, наперебой засыпая вопросами. Она же, продолжая сотрясаться от рыданий, тычет тонким раскрасневшимся пальцем на ряд густых кустов, которые огораживают фасад университета от дворика. Я приподнимаюсь, пытаясь разглядеть что-то большее, чем просто траву. Но из-за зевак ничего не видно. Из разных уголков двора раздаются новые крики, вздохи, стоны, сожаления и слезы. В этот же момент выходят охранники и несколько педагогов. Александр Альбертович разгоняет студентов, окруживших блондинку.
– Занятия отменяются, – сухо командует он, поднимая тоненькое тело и быстро скрываясь за большими дверьми.
Я дергаюсь, когда Катя тянет меня за рукав, вынуждая наклониться.
– Ты видела? – шипит она. – Там парень мертвый. Под окном прям. За кустами.
эпизод 2. катя
Кабинеты главарей всегда однотипны: большой стол с компьютером, ряд уродливых казенных шкафов, портреты и грамоты на светло-желтых стенах, бесчисленное количество горшков с цветами и, разумеется, второй стол со стульями для гостей.
– Значит, кудрявый парень вышел из студии, так?
Я молча поправляю ободок на волосах, ожидая, когда Нура ответит на те же самые вопросы, что и я пару минут назад. На удивление она не мнет подол и не крутит кольца на пальцах. Ее страх выдает только дрожащий голос. Но думаю, что об убийстве трудно говорить иначе. Хотя ректору это запросто удается: его голос звучит так равнодушно, он даже не пытается скрыть усталость.
Нура еще раз рассказывает про звуки, которые мы спутали с громом, и вдруг выдает:
– Решили переждать дождь, которого не было, как мы поняли потом. Вот, просто мы еще подкаст досмотреть хотели, про Линдала…
– Маньяка?
От ухмылки кадык Альберта Алексеевича дергается. Злость будто хватает меня за плечи, и те мгновенно расправляются.
– Что ж, спасибо, что сообщили. Обязательно передам информацию органам.
Ага, конечно! Хрен там.
Мечтая только о том, чтобы поскорее выбраться из кабинета ректора, я бесшумно выскальзываю из-за стола и делаю широкий шаг к двери. Что-то позади меня падает, и глухой удар расползается звуковой вибрацией по полу. Обернувшись, нахожу побледневшую Нуру, которая стоит рядом с опрокинутым стулом. Она рассыпается в извинениях, наклоняется, чтобы поднять его, и тут же задевает сумкой горшок с засохшим цветком. Бам!
Миссия провалена.
Нура суетливо опускается на пол, старательно собирая в ладони рассыпанную землю. Ректор стремительно багровеет, подавляя вздох и растягивая тонкие губы в снисходительной гримасе.
Вот это выдержка! Ну же, пиджак, дай волю злости, терпеть вредно.
– Простите, это от стресса, – пилотирую вниз к перепуганной подруге, которая сдавленно пищит извинения. Хватаю Нуру за плечо и быстро вытаскиваю из пыточной.
Когда приемная остается далеко позади, рывком оборачиваюсь, чувствуя, как ходят желваки скул:
– Он нам не поверил.
Нура кивает.
– Особенно после твоего перформанса! – добавляю я.
– Знаю. Мне жаль.
– Человека убили! Мы могли хотя бы как-то помочь.
Нура хмурится, набрасывает сумку на плечо и начинает крутить серебряную десятку.
– И зачем ты ляпнула про Линдала?
– Извини.
Запрокидываю голову со стоном огорчения. Злюсь на собственную беспомощность так сильно, что зубы сводит от желания отгрызть противные заусенцы, которые никогда не заживают полностью:
– Он ведь почти поверил!
Я сбилась со счета, сколько раз пыталась определить границы ее неуклюжести. Раньше верилось, что невозможно всю жизнь быть рассеянной трусихой, что так или иначе Нуре придется стать и собранной, и внимательной, и решительной. Но пока ей самыми удивительными способами удается доказывать обратное – возможно. И я наконец приняла горькую правду: Нура – гэг, комедийный прием, смысл которого в очевидной нелепости.
Очевидных нелепостей в ее жизни – целый мешок. Огромный, больше, чем мешок Деда Мороза из среднестатистического дома культуры. Не знаю, это врожденное или приобретенное, но точно помню, как еще в пятом классе Нура провалилась в канализационный люк. Местные СМИ про это даже сюжет сняли – считай, стала звездой. На выпускном, куда ее кое-как отпустили, она умудрилась застрять в туалетной кабинке. И, пока весь класс постил счастливые фотки, мы торчали в компании слесаря, панических атак и бесконечных извинений. Я даже написала об этом монолог для открытого микрофона, но, когда я выступала, ее увезли в карете скорой помощи. Поэтому я уверена, что если бы гэг был девушкой, то это была бы высокая смуглая мусульманка с именем Нура.
– Давай я угощу тебя кофе? – Она виновато глядит исподлобья, переступая с ноги на ногу.
– Не смотри так на меня. Я не буду тебя жалеть.
– Извини.
– Два кофе и ужин! И я выбираю, какой подкаст мы смотрим следующим, поняла? – Шагаю на выход, шаркая. – Господи, ты бы хоть до конца дело довела. Пиджак ведь почти лопнул!
– Не хотела лишать тебя свекра.
Замираю, пряча рвущийся наружу смех, смешанный со злостью:
– Это что, панч?
– Училась у лучшего стендап-комика, – неуверенно парирует она.
– Стендап-комикессы, попрошу.
– И феминистки, точно.
Плечи немного расслабляются, и дышать словно становится легче. Смотрю на осторожно протянутый мизинец.
– Нура, я тебя люблю, но так сильно хочу стукнуть. Ты даже представить не можешь.
– Только не по лицу.
Пихаю ее в плечо и делаю глубокий вздох, прогоняя остатки злости.
– Просто постарайся что-нибудь сделать со своей грацией, пожалуйста.
Скрепляем воссоединение нерушимой детской мирилкой, и горло сжимается от чувства вины.
Придется извиниться.
– Сорри, что сорвалась. Я просто… Ты знаешь… Господи, просто я так сильно хотела помочь этому мертвому парню, что меня занесло на повороте.
– Мне правда очень жаль, Кит.
Остаток дня проходит быстро и незаметно. Так обычно пролетает на первый взгляд скучный сериал, который включаешь фоном. И все же ночью пережитое настигает меня во сне. В совершенно идиотском сне. Сперва труп парня распивает чаи в нашей комнате, рассуждая о пирсинге, попутно обвиняя меня в бездействии. Потом Альбертович читает лекцию о стендапе, а об окна аудитории бьются ласточки. Не просто стучат клювом, привлекая к себе внимание, а с каким-то остервенением пытаются разбить стекло, оставляя за собой кровавые разводы. Самое жуткое, что замечаю это только я, но почему-то делаю вид, что все окей, – сижу на первой парте и слушаю Альбертовича, открыв рот.
Меня спасает от кошмаров толстая муха. Она лениво жужжит над головой, кажется, целую вечность. Когда наконец-то я разлепляю глаза, это чудо приземляется на одеяло. Она умывается, потирая морду тонюсенькими лапками, иногда перенося слишком большое тело ближе к моему носу. Дую на нее, и муха медленно поднимается к немыслимо уродливому потолку, который точно заливали пару сотен раз.
– Доброе утро, чай будешь?
– Кофе, – не отрывая от залитого потолка взгляд, отвечаю я.
– Кофе кончился, сделать чай? – Нура садится на край моей кровати. – Кит, выходить бы уже надо.
– Выходи. – Кутаюсь в одеяло с головой, поджимая ноги.
Нура смекает, что настроение у меня ни к черту, и, оставив любую попытку растормошить, быстро ретируется. Я же продолжаю валяться до тех пор, пока за стеной не начинают орать депрессивные песни. Хоть плейлист и подходящий для этого дня, но пение настолько ужасно, что слушать его больше невозможно.
Кое-как отдираю себя от кровати и плетусь к обеденному столу. Там под салфеткой с нарисованным сердечком прячется бутерброд. Откусываю кусочек, вздыхая под дикий вой соседок.
– Я просто хочу побыть в одиночестве! Неужели это так много?
Одиночество – это хроническая болячка единственных детей, которая идет в комплекте с эгоизмом, – так говорит мама. Делиться ничем и ни с кем не надо, лучшее всегда достается тебе. Внимание, любовь и забота – все одному лицу. Отдельная комната, а в пятом классе даже две: одна у мамы, вторая у папы. После развода вообще всего становится в два раза больше. Единственный минус – поведенческая деградация родителей. Мама быстро превратилась в капризного ребенка и ввела мораторий на слово «папа» и имя Денис. Папа, собиравшийся уйти к любовнице, закатывал такие сцены, что стал напоминать соседского мальчика, которому тогда едва ли было три года.
Во всем этом безумии островком спокойствия стала дружба с новенькой, которая ничего не знала о моей семье и правилах русского языка. Нура не шушукалась на переменах, не дружила против или за. Тихая, уступчивая, ненавязчивая. Возможно, поэтому никто и не хотел с ней водиться. Не знаю.
Концерты с выяснением отношений и дележкой имущества проходили почти каждый вечер, пока родители не разъехались. Когда столкновения были особенно горячими (то есть почти всегда), я оставалась у Нуры. Наверняка потому и привыкла так быстро к закидонам ее семьи. Мама долго выступала против ночевок у Алиевых, но в конце концов смирилась, сказав:
– Ты ж моя плесень, везде тебе хорошо – и с отцом, и с приезжими.
– Что ж, значит, и в общаге приживусь.
Смотрю на перевернутое отражение в чайной ложке и издаю вымученный стон. Под глазами залегли темные круги, черные точки словно увеличились за одну ночь и теперь борются за внимание с пробивающимися светлыми волосками над верхней губой. Такой я помню себя только после расставаний. Жалкий вид. Редкое удовольствие, от которого нужно срочно избавляться.
Дожевывая бутерброд, вываливаю косметику рядом с круглым зеркалом на металлической ножке.
– Посмотрим, что тут у нас. – Хватаюсь за щипчики, подпевая соседкам, которые навзрыд воют «Знаешь ли ты».
В каждом сериале есть особенная сцена. Сцена – фееричное событие, когда главная героиня впервые становится «видимой». Она красивая, как январские фейерверки. Все оборачиваются на нее, разглядывают с завистью, интересом или гордостью. Камера почему-то обязательно снимает ее волосы, как в рекламе шампуня. Все в слоумо, под невыносимо нежную мелодию. А потом ее замечает тот самый парень, их взгляды встречаются, и… Александр Альбертович смотрит на меня молча, когда я шагаю вдоль рядов притихшей аудитории, и звонкое цоканье каблуков эхом отражается от стен. Сонные лица одногруппников тут же обращаются ко мне. Я ловлю его взгляд, и, кажется, сердце пропускает удар.
– Каждый должен сдать тест во время этой пары. Сдаем по двое в сотом кабинете, – продолжает он, уткнувшись в бумажки, совсем будничным голосом. – Сдали – и сразу обратно. Дамы, никаких туалетов. Юноши, никаких перекуров. Все ясно?
– Да, – смело отвечаю я, стоя напротив, в нескольких метрах от белой кафедры.
– Отлично, вот вы и пойдете первой.
– Хорошо, – соглашаюсь без тени сомнения. Хотя понятия не имею, о каком тесте идет речь.
Быстро выцепляю взглядом белый хиджаб – Нура-то точно готовилась. Тянусь к ней, но на плечо падает теплая широкая ладонь:
– Погнали! – Даня разворачивает меня и чуть ли не вприпрыжку несется к двери.
– Длинный, ты потише. Я на каблуках вообще-то.
– А чего красивая такая сегодня?
– Неправильный вопрос, – недовольно смотрю на Даню, когда он открывает дверь и по-джентльменски пропускает меня вперед.
– То есть нарядная. Красивая ты всегда, конечно.
– Конечно. – Какой черт меня дернул пойти в туфлях?
Спускаюсь по лестнице, не выпрямляя ног, ухватив за локоть Длинного и вцепившись в перила. Лестница, которая и без того немаленькая, сейчас кажется просто невыносимо гигантской. Ступеньки ощущаются кривыми, скользкими и бесконечными. Так что я судорожно плюхаюсь на подоконник, как только мы доползаем до первого этажа.
– Нельзя же, Кать.
– А кто запретит?
Даня громко шмыгает носом, переступая с ноги на ногу, озирается по сторонам.
– Господи, Длинный, замри уже! Укачало.
Не вынимая рук из карманов, он приземляется рядом, пока я изучаю холл. Высокие потолки с лепниной, стены, пестрящие рекламными плакатами, расписанием и прочей организационной ерундой. Два автомата с едой и один с кофе. А в уголке, рядом с открытым окном, стол, накрытый черной скатертью и усыпанный какими-то записками, разноцветными стикерами и увядающими гвоздиками.
– Когда его поставили? – спрашиваю скорее у самой себя.
– Вроде вчера был уже.
Снимаю туфли и как зачарованная иду к большому портрету, перетянутому черной лентой наискосок. Парень с веснушками и широкой улыбкой тепло смотрит прямо на меня. Чувствую, как начинают полыхать мочки ушей, и огонь спускается ниже: через лицо к самой груди. Прижимаю ладони к щекам, чтобы как-то унять жар. Но ничего не выходит, и вот уже покалывает кончики пальцев. Прячусь от пристального взгляда парня с фотографии в бесконечных записках, разбросанных по всему столу.
«Самый веселый и отзывчивый. Мне всегда будет не хватать тебя, Марк».
«Прости».
«Не верю, что тебя нет. Мягких облачков, Рыжий».
Не в силах оторваться от сомнительного удовольствия, я хватаюсь за новую записку.
– Блин, из-за этого нарика теперь нам страдать.
Вчитываясь в очередное сожаление, я не сразу понимаю сказанное.
– Из-за какого нарика?
– Мертвого.
– С чего ты взял, что Марк наркоман?
Называть его по имени кажется странным, но правильным.
– А зачем тупой тест тогда?
– Какой тест?
– Наркотест.
В голове проносятся воспоминания о вечере: свет, болтовня с верхних этажей, которая теперь не кажется безобидной, громыхание… Смотрю на Марка еще раз. Волосы на руке медленно встают дыбом, глаза щиплет, точно кто-то ударил прямо в нос.
– Длинный, ты после выпуска где работать хочешь? – не отрывая взгляда от фото, говорю я.
– А что?
– Подумай о желтухе, там такие кадры нужны. Может, редактором сразу возьмут, если паинькой будешь.
– Кать, ты чего такая злая?
– Базарить меньше надо. Все, Длинный, отдыхай.
Возвращаюсь босая, запыхавшаяся и злая в аудиторию. Не привлекая внимания, бесшумно прохожу между партами ко второму ряду. Слышу, как кто-то начинает шушукаться обо мне и Длинном, которого я оставила у панихидного стола. Нет ни малейшего желания вступать в перепалку или даже просто шикать на недоумков. Мне не дает покоя мысль, что где-то так же судачат о Марке. Несправедливо судачат. И что, кажется, в моем сне он был прав.
Кладу туфли под стол, сажусь рядом с Нурой и утыкаюсь в айфон. Надо бы найти страницу Марка во ВКонтакте. Это довольно легко, учитывая, что в официальной группе универа уже опубликовали пост с соболезнованиями. Он висит вторым, сразу после новости о победе нашей футбольной команды. Эта публикация собрала три комментария и два десятка лайков. То ли дело фото Марка… Надо отдать должное, алгоритмы продвижения отлично работают, когда дело касается чего-то ужасного. Охваты бешеные: комментарии, лайки, репосты, просмотры.
Я пролистываю соболезнования, забыв о цели визита. Волоски на руках вновь встают дыбом, так и хочется их пригладить, но я сильнее сжимаю айфон, морщась от очередного комментария в духе «несправедливо». Кто-то даже тегает его. Интересно зачем? Неужели они думают, что Марк это прочтет? Или что ему теперь есть дело до того, как какой-то Цветковой «не хватает смелости и слез»?
Ногти левой руки вдавливаются в ладонь, пока грузится страничка. Марк Варланов, двадцать один год. Дева. На аватарке вместо ожидаемой свечи на черном фоне какой-то персонаж из аниме.
На стене закреплена публикация с подстриженной под мальчика девчонкой. Они выглядят как счастливые влюбленные, которые вот-вот обменяются кольцами и укатят за бугор, плавать на сапах и вести телеграм-канал об удаленной работе. Девушка утыкается носом в его щеку, а он так сильно улыбается, что даже глаз не видно. К посту прилагается песня и подпись: «Но я все прощу, если это ты». Разумеется, понятна она только двоим. Вернее, теперь уже только одной.
– Не так выглядят нарики, – шепчу себе под нос, проматывая запись.
Ужасно липкое чувство – вина. Но еще хуже беспомощность. Они охватывают меня все сильнее с каждым новым постом, которые я скроллю так быстро, что глаз едва успевает зацепиться хотя бы за одно слово. Воспоминания о том дурацком вечере и нашем побеге путаются с вопросами. Где был охранник? Почему Марк пришел в универ? Откуда у студента деньги на дурь? Что это был за шум? И куда, чтоб тебя, делся свет? Этот коктейль Молотова летит прямо в мое воспаленное сознание.
Я должна все исправить.
Шпилька мягко утопает в грязевой ванне и с забавным звуком выскальзывает оттуда, пока я прячу нос в шарфе Нуры. Осень слишком стремительно набирает обороты. Несколько утренних крохотных облачков к обеду обратились в мрачное полчище туч, предвещающих только ураган.
Нура с наслаждением допивает холодный кофе, потрясывая почти пустым стаканчиком со льдом. Ежусь, ощущая, как скамейка неприятно холодит бедра.
– Ты в порядке?
– Пойдет, – отзываюсь я.
– А макияж для чего?
Она снимает прозрачный купол-крышку и разгрызает кубик льда, от этого я пытаюсь глубже зарыться в куртку.
– Я всегда крашусь.
– Да, но есть разница между грустным макияжем и просто макияжем.
Я еще раз вдавливаю каблук в грязь, наблюдая за одногруппниками.
– Захотелось накраситься ярче. Без причины.
– Катя, от вранья нос растет.
– Так вот почему у тебя такой большой. – Щелкаю ее по носу, и в плечо мне прилетает ледяная крошка. – Эй! – Посмеиваясь, стряхиваю несколько капель с куртки. – И как ты можешь пить холодный кофе в этот дубак?
Она закидывает новую ледышку в рот и пожимает плечами.
– Длинный сказал, что Марк умер из-за наркотиков, – говорю я.
– Кто?
– Тот парень, которого нашли в кустах под окнами. Он мне сегодня приснился.
– Мертвый парень?
– Его зовут Марк.
– Звали, – мягко напоминает она, ковыряясь трубочкой в стакане. – Что было во сне?
– Мы пили чай.
– И это повод для грустного макияжа?
– Говорили про пирсинг, у него ухо проколото. – Смотрю на следы от каблуков, ощущая противное жжение в носу и глазах. – Потом он сказал, что я ссыкло.
– Что? Жуть какая. Может, твое подсознание хочет…
– Хочет сказать, что я трусливая идиотка. Знаю.
– Кит, ты не трусливая идиотка и не ссыкло. Мы ведь пытались. Ты пыталась! Проблема в моем перформансе…
– Ой, да брось, Нура! Мы ни хрена не сделали, – я осекаюсь, – ничего то есть.
– Рассказали Альберту Алексеевичу.
– Серьезно? Пиджаку не плевать только на цветы в своей каюте. Но мы-то могли написать пост, рассказать всем о том, что произошло на самом деле, провести журналистское расследование, пойти в полицию…
Нура обхватывает мои руки влажными ладонями и аккуратно сжимает. Я пытаюсь высвободиться, но она только усиливает хватку.
– Смело.
От внезапного мужского голоса, который раздается совсем близко, я цепенею.
– И креативно, – добавляет Александр Альбертович.
Я смотрю только на его туфли, которые кажутся неестественно чистыми среди луж и грязи. Нура молчит, продолжая сдавливать пальцы с такой силой, что я вот-вот расплачусь, но страх парализовал и меня.
– Проницательно насчет каюты. Он в юности хотел быть моряком, но не поступил в морпехи.
– Извините, – выдавливает Нура, давясь льдом.
Заставляю себя прекратить таращиться на слишком чистые ботинки и, высунув нос из шарфа, говорю:
– Когда отключили свет, мы ждали вас у студии…
– Наслышан, Пиджак мне уже рассказал. – Он останавливает меня коротким жестом и садится рядом. – И теперь вы думаете, что это связано со смертью Марка?
Александр Альбертович сидит так близко, что я могу разглядеть веснушки на тонкой переносице, несколько седых волосков на висках и неглубокие морщинки во внешних уголках глаз, какие обычно собираются при улыбке.
– Катерина, вы ведь любите тру-крайм, верно?
По затянувшейся паузе ясно, что вопрос не был риторическим. Нура вонзает ногти в ладонь, оттягивая меня чуть дальше.
– Я люблю справедливость, Александр Альбертович.
Он тихо смеется, и морщинки становятся глубже. Невероятное зрелище, почти волшебное.
– Не сомневаюсь, в журналистику другие не идут. – Ухмыляется, повернувшись к нам. – Вечером я могу провести экскурсию по студии. Что думаете?
– У нас факультатив, – говорит Нура.
– Я свободна.
Мы отвечаем хором. Альбертович вновь бархатисто смеется, из-за этого я почему-то сама начинаю улыбаться.
– Двое из ларца, только разные с лица. Жду вас в восемь вечера у студии, Катерина.
Хоть мысль о вечерней встрече и не дает покоя весь оставшийся день, я все равно решаю немного опоздать. Не хочу оставаться одна на цокольном этаже, за которым, кажется, навсегда закрепилась репутация самого жуткого места Москвы.
У двери останавливаюсь всего на минутку, чтобы подтянуть колготки, которые пустили стрелку в самый ответственный момент. Приходится прятать ее под юбкой и надеяться, что никто не заметит этот конфуз. Размазываю блеск по губам и закидываю ягодную карамель в рот.
– Ладно, погнали, – выдыхаю, толкая дверь, которая не поддается.
Есть что-то неприятное в том, чтобы приходить первой и караулить у закрытой двери. Дважды. Но еще более неприятным ожидание делают низкие потолки и подрагивающий свет. Я пытаюсь прогнать дурацкие флешбэки, но уже через мгновение пулей лечу наверх, почти как в тот вечер, – перепрыгивая несколько ступенек за раз, позабыв о боли в ногах. Пролет преодолеваю за считаные секунды, прижимаюсь спиной к стене и тяжело дышу. Охранник недоверчиво поглядывает в мою сторону, поэтому на подоконник сесть не решаюсь. Сердце колотится, точно все повторилось. Я выискиваю стол с портретом Марка, хотя едва ли это как-то поможет успокоиться.
Телефон издает короткий пронзительный писк, от которого я подпрыгиваю.
– Если ты второй раз опрокинешь меня, то я опрокину тебя, – шиплю, вводя пароль на айфоне, но останавливаюсь, потому что низкий звучный голос доносится с верхних этажей.
Судорожно оглядываю отражение в большом зеркале на стене, пытаюсь выровнять дыхание и вернуть себе хотя бы толику самообладания, но все идет прахом, как только Александр Альбертович подходит ко мне.
– Прошу прощения, Пиджак задержал. Пойдемте.
– Я, если что, не со зла! Просто Альберт Алексеевич выглядит очень важным, как пиджак…
– Не надо объяснять, если надо объяснять, Катерина.
– Запомню. Так вы не обижаетесь?
– Вы же не меня Пиджаком зовете. – Он идет на шаг позади, когда мы оказываемся на цокольном этаже.
– Ну да. У вас немного другая репутация среди студентов.
– И какая же?
– Если проводить параллель с одеждой, то вы скорее кожанка. Новая такая, мягкая, точно не черного цвета.
Что я несу?
– Интересно. Сочту за комплимент.
– Это не комплимент, а сплетни.
Катя, заткнись. Умоляю!
Наконец мы подходим к студии, и вместо ответа он открывает дверь.
Комната оказывается совсем маленькой. В ней каким-то чудом умещается все: стулья, стол, куча аппаратуры и даже диван – небольшой, кожаный, с парой мягких подушек и плюшевым пледом. На полу постелен красивый ковер с восточным орнаментом. Будь здесь Нура, она бы точно определила его происхождение.
Следуя примеру Альбертовича, избавляюсь от туфель, которые успела возненавидеть за этот день. Когда стопа касается прохладного пола, я мычу от наслаждения:
– Как же хорошо.
– Нравится?
– Ходить босиком? Очень, но студия тоже ничего.
Замираю, благоговейно прикрыв глаза, наслаждаясь приятным тянущим ощущением в ногах. Александр Альбертович бархатисто смеется. Опять. В этой комнате его смех звучит принципиально иначе – совсем не как у парней, которых я знаю. Обычно они хохочут, как чайки или дельфины, разрываясь каким-то животным криком в начале, но Альбертович смеется приятно: спокойнее, мягче, ниже, в этот звук хочется кутаться.
– Вы немного покраснели, все хорошо?
– Бежала на экскурсию, – почти не вру я.
Он проводит рукой по круглому столу в центре комнаты и начинает рассказывать о микшерном пульте, который зажат между тремя стойками с микрофонами и большими серыми наушниками. Пульт выглядит точь-в-точь как в сериалах: квадратный, со множеством белесых кнопок, парой ползунков и черных крутилок рядом, которые Альбертович называет «потенциометры». Микрофоны мягкие, податливые, я едва касаюсь одного – и стойка, пошатываясь, наклоняется. Бережно обхватываю руками черную поролоновую накладку, удерживая хрупкую конструкцию.
– Лучше за пантограф.
Несколько секунд туплю, пытаясь понять, что из этого пантограф, но микрофон из рук не выпускаю. Не успеваю я и рта раскрыть, как немного шершавая ладонь Альбертовича накрывает мои сжатые руки и перемещает их на металлическую ножку.
– И не дрожите вы так, он не рухнет.
– Мгм, – мычу я, незаметно вытирая потные ладони о свитер.
– Чтобы запись пошла, нужно включить компьютер и открыть аудиоредактор. Вот здесь. – Он наводит курсор на иконку с зелеными наушниками. – Потом создаете проект, включаете пульт. Нажмите на кнопку включения, Катерина.
Заторможенно выполняю веленное и присаживаюсь за круглый стол, наблюдая за Альбертовичем.
– Видите – загорелось зеленым? Значит, можно писать. Микрофоны включаются ползунками: потянули вверх – включили, а если вниз, следовательно, выключили. Вопросы?
Он смотрит на меня, уложив руки на колени. Руки у него крупные, с аккуратным маникюром (без единого заусенца) и редкими темными волосками. На мизинце тонкое серебряное колечко, а на указательном пальце печатка, рисунок которой трудно разглядеть, но очень хочется. Еще одно отличие от парней, которых я знаю: руки – это последнее, что хочется разглядывать у них.
Соберись!
– Нет, вопросов нет.
– Попробуете?
– Сейчас? Сама? Вы серьезно? – Последний вопрос звучит как наезд, но Альбертович отмахивается, кликая на запись в приложении.
– Пишем. – Он жестом призывает нацепить наушники.
Неторопливо натягиваю тугой ободок на голову. Теперь слышу только собственные прерывистые вздохи, глотание слюны и шуршание волос, которые тут же собираю в низкий хвост.
– М-м, раз-два… Это что – мой голос? Какой отвратительный. Бедная Нура, ей приходится терпеть эту радость ежедневно.
Прокашливаюсь, вспоминая все приемчики с пар по технике речи, и пробую вновь.
– В эфире Катя Майорова. Ой, лучше стало! Так, Катя Майорова – ведущая тру-крайм подкаста без названия. Да и без материала тоже. Пока что! Я тут просто голос свой слушаю, мастер вынудил.
В ушах раздается голос Альбертовича – оказывается, за монитором спрятан крохотный микрофон.
– Почему именно тру-крайм?
– Не знаю, мы с Нурой всегда мечтали о своем подкасте. Сколько нас помню.
– Вас не пугает, что эта ниша переполнена? Не боитесь повториться? Или остаться в чужой тени?
– Нет, у меня отвратительный инстинкт самосохранения.
– Зато хорошее чувство юмора, – он говорит спокойно, с легкой улыбкой. – Подумайте о другом жанре. Вы талантливая ведущая, глупо растрачивать это на детскую мечту. Во многом несбыточную.
– Не понимаю, вы меня поддерживаете или отговариваете?
– Подсвечиваю слепые зоны, Катерина. Популярность тру-крайма не будет вечной, по всем законам рынка скоро интерес пойдет на спад…
– Подождите, – чувствую, как злость звенит в ушах, – но ведь выходят новые тру-краймы!
– И сколько из них становятся известными? В этом жанре трудно придумать УТП.
– У – что?
– Уникальное торговое предложение. Этих подкастов больше, чем маньяков. И слава богу, конечно же. Но что будет отличать вас от других? Чем вы лучше Черничкиной, например?
– Все ясно, вы не верите в наш талант.
– Я верю в рынок.
– Думаете, ничего не получится?
– Таково мое неэкспертное мнение, – отшучивается он, поджимая губы.
Чтобы от записи ускользнул бурлящий раздраженным унижением вздох, отодвигаюсь от микрофона. Раздается приглушенный щелчок, шумы стихают, и я снимаю наушники.
Обуваюсь, не думая об идиотской стрелке на колготках. Пока в голове жужжит рой разобиженных пчел, которых так и подмывает натравить на чересчур честного Альбертовича.
Приперся разодетый, хи-хи, ха-ха, «мое неэкспертное мнение». Так оставь его при себе, дядя!
Собираю пальцы в кулак. Медлю у двери, отговаривая себя от очередного выпада. Оборачиваюсь, чтобы попрощаться. На его лице сияет фирменная улыбка, пробуждающая желание стереть ее как можно скорее.
– Во-первых, вы не кожанка, а свитер из ангоры. Во-вторых, у нас есть УТП: расследовать незакрытые дела в настоящем времени. И первый сезон будет про Марка Варланова. Спасибо. До свидания.
Бесплатный фрагмент закончился.
