Читать книгу: «Хранительница угасшего света»

Пролог

Мужчина сидел у огромного рельефного окна, и тень от резных ставен ложилась на его лицо причудливым узором – будто сама судьба чертила на нём неведомые знаки. За стеклом, рассекая свинцовые тучи, проносились драконы. Их чешуя вспыхивала алыми и изумрудными отблесками в редких лучах солнца – словно последние искры угасающего костра.

Он невольно задержал дыхание, следя за их полётом. Драконов стало заметно больше в последние годы – будто сами небеса наполнились древней силой, которой больше не было места на земле. А вот магов… магов становилось всё меньше. Эта мысль каждый раз царапала изнутри, как заноза, которую не вытащить.

В памяти оживали картины прошлого – такие яркие, что на мгновение казалось, будто он снова там. Всего двести лет назад мир расцветал, словно весенний сад. Великое государство, где все расы жили в согласии. Не было геноцида, не было вражды – лишь взаимное уважение и общий ритм жизни. Магия тогда лилась свободно, как дождь весной: рождались одарённые дети, расцветали школы волшебства, а в воздухе витал дух открытий.

Он помнил запах пергамента в библиотеке, звон мечей на тренировочных площадках, смех детей, играющих у магических родников. Помнил, как сам был юным и полным надежд. Теперь всё это казалось сном – далёким, почти нереальным.

Всё изменилось в тот миг, когда из неведомых миров пришли попаданцы – странные, порой нелепые, но неизменно яркие существа. Они врывались в жизнь местных без стука, без церемоний, с размахом и бесшабашностью, будто сами были стихийным бедствием. Устанавливали новые правила, переворачивали устоявшийся порядок, спорили, смеялись, влюблялись, творили.

Сначала их боялись. Потом – недоумевали. А потом… начали любить. Потому что с ними мир оживал. В их присутствии даже камни будто начинали дышать. Они приносили с собой ветер перемен – свежий, пьянящий, пугающий.

Но пришёл к власти новый правитель – жестокий, одержимый идеей чистоты крови и неизменности традиций. Он увидел в попаданцах угрозу, чужеродный элемент, который следовало истребить. И началась охота.

Молодых попаданцев, ещё не осознавших своей силы, выслеживали, травили, уничтожали. Но те, кто уже успел прижиться в этом мире, дали отпор. А потом случилось то, что навсегда изменило реальность: пятёрка сильнейших, объединив силы в отчаянной попытке защитить свой новый дом, закрыла ту самую тонкую щель между мирами – единственный путь, по которому приходили попаданцы. Они не знали, к чему приведёт этот шаг, но иного выхода не видели.

С тех пор ни один из них не переступил порог этого мира.

Но победа обернулась проклятием.

Расы начали терять свою магическую сущность, словно из них медленно вытягивали душу. Воды жизни – священные источники, питавшие мир энергией, – постепенно иссыхали, оставляя после себя лишь треснувшую землю. Магические родники каменели, их сияние угасало, а вместе с ним таяла и надежда.

Мужчина сжал кулаки. Он знал: пройдёт не больше тысячи лет, и от былого величия не останется и следа. Будут лишь обычные люди, лишённые дара, забывшие, что когда‑то их мир был полон чудес.

И всё же…

В глубине души он чувствовал: грядут перемены. Что‑то шевелилось в воздухе, словно предгрозовая напряжённость перед бурей. Может быть, это последний вздох умирающего мира? Или, напротив, первые толчки пробуждающейся силы?

Он вглядывался в полёт драконов, и в его сердце разгоралось странное предчувствие. Что‑то должно было случиться. Скоро.

Но к лучшему ли?

***

В мире, где магия угасает, а древние силы каменеют, остаётся последняя надежда – темноволосая девушка с глазами, в которых отражается свет давно ушедших звёзд. Она унаследовала безграничную мощь прежних попаданцев, став хранительницей осколков чужой силы. Но цена этого дара – вечное одиночество на руинах умирающего мира.

Она сидит в тиши заброшенного храма, среди покрытых пылью свитков и потускневших артефактов. Воздух пропитан запахом старины и забытых заклинаний. Её пальцы скользят по древним письменам, но мысли далеко. В руке она сжимает кристалл, едва тёплый на ощупь – последний след той самой щели между мирами.

Остаться – значит принять бремя спасительницы, попытаться возродить то, что обречено на гибель. Уйти – последовать за теми, кто пришёл прежде неё, раствориться в потоке межмирья, избавившись от груза ответственности.

Её сердце разрывается на части. Воспоминания о тех, кто верил в неё, звучат в голове, как шёпот ветра: «Ты сможешь. Мы в тебя верим». Но рядом – другой голос, холодный и безжалостный: «Этот мир не стоит спасения».

Она закрывает глаза и видит сны – яркие, почти реальные. В них она летает над разрушенными городами, касается иссохших родников, слышит стоны земли. А иногда – чувствует чьё‑то присутствие. Кто‑то наблюдает за ней из сумрака, но не решается приблизиться. В этих снах мелькает силуэт – то ли стража, то ли проводника, то ли тени её собственного будущего.

Перед ней раскрывается пропасть неопределённости: сможет ли она стать тем мостом, что соединит прошлое и будущее, или её судьба – стать последней в череде ушедших?

Каждый вдох даётся с трудом. Каждый выбор – как шаг по тонкому льду. Её решение определит не только её собственную участь, но и судьбу всего мироздания.

А за окном, в далёкой вышине, драконы продолжают свой вечный полёт – будто свидетели, ждущие исхода этой истории.

Глава 1. Трещина

Просыпаюсь от резкого света, словно раскалённое остриё вонзается прямо в глаза. Солнечный луч умудрился пробиться сквозь ветхую штору, которая давно потеряла всякий вид и больше напоминает потрёпанную тряпку, небрежно повешенную на карниз. Выскакиваю задыхаясь, будто вынырнула из густой, вязкой тьмы, где каждая секунда тянулась бесконечно.

Эти шторы… Они давно превратились в молчаливых свидетелей моих бессонных ночей, застывших в вечном ожидании чего‑то неизбежного. Мама упорно отказывается их менять – как, впрочем, и почти всё в этом доме. Её неизменное «И так сойдёт» уже стало чем‑то вроде домашнего девиза, который незаметно пропитал собой каждый уголок нашего жилища.

В комнате стоит такая духота, что горло першит так, что кажется по нему провели наждаком, оставляя мелкие царапины, которые саднят при каждом вдохе. Воздух застыл в неподвижности, пропитанный невысказанными обидами и горьким осадком бесконечных ссор, окутывая всё вокруг. Пахнет пылью, старыми вещами… и ещё чем‑то неуловимым, что словно въелось в стены, в мебель, в саму мою суть. Этот дом как огромная губка, впитавшая всю горечь наших отношений, каждый конфликт, каждую невысказанную боль.

Бросаю взгляд на часы: 6:47. В доме царит тишина, какая бывает лишь перед грозой – та самая напряжённая пауза, когда всё замирает в ожидании неизбежного. Родители ещё спят. «Слава богу», – мелькает мысль, но тут же угасает, потому что я слишком хорошо знаю: это затишье – лишь предвестник бури. Стоит кому‑то из них открыть глаза – и начнётся очередной монолог о том, какая я «неблагодарная», «ленивая», «бездарная». Эти слова ранят глубже ножа, ведь звучат они из уст тех, кто, по идее, должен любить, поддерживать, а не разрушать.

Не включая свет, встаю с кровати и на ощупь нахожу джинсы и толстовку – они, как всегда, висят на спинке стула явно ожидая моего возвращения. Одеваюсь в полумраке затаив дыхание, каждое движение превращая в осторожный ритуал. Всё вокруг кажется минным полем: вдруг скрипнет половица? Вдруг задену кружку на столе? Один неверный шаг – и мать проснётся, а тогда… тогда весь день пойдёт по уже знакомому сценарию.

На кухне меня встречает забытый чай в кружке с отколотым краем – символ небрежности, царящей в этом доме. На столе крошки, никто не убирает. И никто не ждёт, что уберу я. Наливаю воду из‑под крана, пью прямо так, ощущая вкус металла и старой трубы. Привычно настолько, что уже не замечаешь, как это становится частью тебя, проникает в каждую клеточку, сливается с твоим существованием.

Наушники – мой спасательный круг, мой щит от реальности, которую я не хочу принимать. Достаю их из ящика, проверяю заряд, чувствуя, как внутри нарастает привычное облегчение. Плеер лежит там же, за стопкой пожелтевших журналов, спрятанный от чужих глаз тайник. Включаю музыку на минимальной громкости – пока только для себя, чтобы заглушить эту гнетущую тишину, которая давит на виски, заставляет чувствовать себя одинокой даже в собственном доме. Музыка – единственное, что не предаёт. Она не спрашивает, почему я такая, не требует объяснений, не осуждает. В ней целый мир, где я могу быть собой. Где мои страхи и боль превращаются в мелодии, а одиночество – в ритм, который ведёт меня сквозь хаос повседневности.

Выхожу из дома, не закрывая дверь на ключ. Всё равно никто не заметит – ни сейчас, ни потом, ни вообще когда‑либо.

Город встречает меня серым рассветом, который словно стирает границы между ночью и днём, создавая странную сюрреалистичную атмосферу. Улицы пустынны, лишь редкие машины проносятся мимо, оставляя за собой гул и запах бензина, смешивающийся с прохладой утреннего воздуха. Я иду туда, где меня ждут: в заброшенный коттедж на окраине. Там, среди осыпавшейся штукатурки и разбитых окон, я чувствую себя… живой. Потому что там – мои.

Да, они не идеальны. Да, их называют «плохой компанией». Но они – мои люди, те, кто стал для меня настоящей семьёй, несмотря на все внешние ярлыки. Те, кто не спрашивает, откуда у меня синяки на руках, кто не пытается «перевоспитать», кто просто сидит рядом, курит, смеётся и говорит: «Карина, ты в порядке?» – и не ждёт ответа, потому что знает: если я скажу «нет», они просто останутся рядом. В их молчании больше понимания, чем в сотне родительских нотаций, чем в тысячах слов, которые так легко произносят, но так редко вкладывают в них душу.

Сегодня их уже трое: Макс, Лёва и Тая. Они сидят на поваленном дереве, курят, перебрасываются короткими фразами, создавая вокруг себя атмосферу непринуждённости и лёгкости. Увидев меня, Макс кивает – в его глазах мелькает тёплая улыбка, будто он искренне рад моему появлению, будто мой приход добавляет в его день немного света. Лёва ухмыляется, чуть приподнимая брови, словно говоря: «Ну что, опять в своём мире?» Тая машет рукой, и её лицо озаряется такой искренней радостью, что на секунду мне кажется: всё не так плохо, будто мир не такой мрачный, как кажется утром.

– Карина, опять в наушниках? – спрашивает Тая, затягиваясь, её голос звучит мягко, без тени упрёка, лишь с лёгкой усмешкой, которая не ранит, а скорее согревает. Она знает: без музыки я не выхожу из дома, будто она – мой невидимый щит, защищающий от внешнего хаоса. Её светлые, почти прозрачные глаза смотрят на меня с мягким пониманием. Она видит не только меня, но и ту боль, которую я прячу за улыбкой, за внешней беспечностью.

– А как иначе? – отвечаю, садясь рядом и снимая один наушник, чтобы слышать их голоса, чувствовать связь с теми, кто действительно важен.

– Ну ты даёшь, – хмыкает Лёва, выпуская дым, его лицо с резкими чертами и вечной иронией в уголках губ на секунду становится серьёзным, будто сквозь маску беззаботности пробивается что‑то настоящее. – Без музыки вообще жить не можешь?

– Могу, – говорю. – Но не хочу.

Макс смеётся – его смех звучит открыто и заразительно, наполняя пространство теплом и жизнью. Он откидывает голову назад, и на его лице появляется выражение детской беззаботности, которое так редко проглядывает в повседневной суете, будто на мгновение он сбрасывает груз взрослых проблем и становится тем мальчишкой, которым когда‑то был.

– Правильно. Пусть остальные слушают свой попсовый бред, а мы – свою реальность, – говорит он, и в его словах звучит та уверенность, которая заставляет верить: наш мир, пусть странный и неидеальный, всё же имеет право на существование.

Мы говорим ни о чём: о том, что лето будет жарким, о том, что в школе опять сменили расписание, о том, что кто‑то видел бродячую собаку с тремя щенками. Обычные слова. Простые. Безопасные. В этих разговорах я чувствую, как напряжение уходит, а невидимая рука, вцепившаяся в моё сердце, разжимает когти, освобождая его от тяжести, которую я носила слишком долго. Рядом с ними я могу дышать. По‑настоящему дышать, вдыхая воздух, который не пропитан обидами и упрёками, а наполнен жизнью, надеждой, теплом.

Потом Макс предлагает залезть внутрь коттеджа, и в его голосе звучит тот азарт, который всегда заставляет меня следовать за ним, даже если разум говорит «нет».

– Там ещё не всё развалилось, – говорит он, вставая и отряхивая джинсы, его глаза горят любопытством, будто он уже видит в этом полуразрушенном здании что‑то удивительное, будто за обшарпанными стенами скрывается тайна, которую только он способен разгадать. – Пойдём, посмотрим.

Заходим через разбитую дверь, и сразу ощущается запах сырости, пыли и чего‑то древнего, будто сам дом хранит воспоминания о тех, кто когда‑то жил здесь, о событиях, которые давно стали историей. Пол скрипит под ногами, стены покрыты трещинами, на потолке – пятна плесени. Но мне здесь нравится. Здесь нет правил. Нет ожиданий. Нет «должна» и «нельзя». Здесь я могу быть просто собой – без масок, без оправданий, без необходимости соответствовать чьим‑то представлениям о том, какой я должна быть.

Отхожу чуть дальше, в ту часть дома, куда остальные не пошли, оставляя меня наедине с собственными мыслями и отражениями. Остаюсь одна, и тишина вокруг становится почти осязаемой, как ткань, окутывающая меня со всех сторон. Оглядываюсь, и взгляд падает на старое зеркало в резной раме, стоящее в углу, словно забытый артефакт из другого времени. Подхожу к нему медленно, будто боясь нарушить хрупкое равновесие между реальностью и тем, что скрыто за её гранью.

В зеркале я вижу девушку с волнистыми тёмными волосами, напоминающими ночной шёлк, и глазами – чёрными, как беззвёздное небо. Её лицо словно создано искусным мастером: тонкие черты, высокий лоб, изящная линия скул. Она по‑настоящему красива – если бы не одежда.

Старая толстовка с локтями, вытертыми до белёсой нити, будто кто‑то терпеливо, день за днём, стирал с неё следы моей жизни. Джинсы, в которых пыль въелась так глубоко, что, кажется, стала частью ткани. Кроссовки, покрытые грязью так густо, словно я не просто ходила, а проползла через сотню заброшенных мест, оставляя за собой шлейф невысказанных историй.

Этот контраст режет глаз и кажется, что прекрасный портрет наклеен на обшарпанную стену.

«Кто я?» – мысль проскальзывает, как холодная рыбка в мутной воде. – «Та, что видит мир через наушники, где каждый звук – щит, а каждая мелодия – тайный код? Или та, что вынуждена прятаться за толстовкой, за опущенными плечами, за взглядом, который всегда куда‑то в сторону?»

Медленно отхожу от зеркала, делаю несколько шагов, и вдруг…

Сначала приходит лёгкое головокружение – не сильное, но достаточное, чтобы ноги вдруг стали ватными, а в ушах зазвучал тихий, почти незаметный звон. Земля словно лениво качнулась, будто ей надоело держать меня. Я останавливаюсь и хватаюсь за стену, пальцы цепляются за шершавую поверхность в поисках опоры. Дышу – глубоко, медленно, пытаясь вернуть себе равновесие.

«Это просто усталость», – шепчу себе, словно произнося заклинание. – «Просто стресс. Просто ещё один непростой день, который скоро закончится».

Но потом…

Мир словно лагает.

Иначе не объяснить. Реальность вдруг ведёт себя как старый компьютер, решивший зависнуть. На секунду всё замирает: звуки исчезают, свет меркнет, а пространство вокруг превращается в пустоту – чёрную, бездонную, такую густую, что кажется, её можно потрогать, и она будет холодной, как лёд.

В этой пустоте что‑то движется – неясно, размыто, но оно есть. Что‑то, что не должно быть здесь. Что‑то чуждое, но странно знакомое, как отголосок сна, который я забыла, но который всё ещё живёт где‑то в глубинах памяти.

Кричу – не от страха, а от боли, пронзающей меня, словно электрический разряд. Она идёт от затылка вниз по позвоночнику, сковывает мышцы, превращает тело в каменную статую. Падаю на колени, наушники срываются, музыка обрывается. В ушах – только гул, будто внутри головы работает огромный механизм, который вот‑вот сломается, разлетится на тысячи мелких осколков.

– Что… что это?.. – шепчу я, но голос тонет в этом гуле, как камень в болоте.

Перед глазами вспыхивают картинки, которых не может быть: драконы в небе, их крылья рассекают огненные облака; незнакомые лица, чьи глаза смотрят на меня с невысказанной печалью; огни, яркие, как звёзды, падающие на землю; рушащиеся башни, камни которых летят вниз, словно слёзы. Всё мелькает, как кадры из чужого сна, как обрывки воспоминаний, которые не мои, но почему‑то кажутся знакомыми.

Я пытаюсь ухватиться за реальность – царапаю ногтями ладони, чувствую боль, острую и настоящую. Она должна вернуть меня, доказать, что я здесь, что я существую. Но мир не спешит подчиняться – он рвётся, трещит по швам, словно старая ткань, которую кто‑то тянет в разные стороны.

Постепенно боль отступает, и мир снова обретает чёткость, хотя уже не тот, к которому я привыкла. Я сижу на полу, тяжело дышу, руки дрожат, как листья на ветру. В голове – туман, в котором плавают обрывки мыслей, словно рыбки в мутном аквариуме.

Это не впервые – были и раньше эти сбои, мимолетные. Я списывала их на переутомление, на недостаток сна, на странные сны, которые иногда приходят после слишком громкой музыки или слишком тихих вечеров. Но сейчас… сейчас это было реально. Слишком реально, чтобы отмахнуться, слишком ощутимо, чтобы сказать себе: «Это просто сон».

Подбираю наушники, нажимаю кнопку на плеере – он оживает, экран мерцает, как светлячок в темноте. Музыка возвращается – тихая, успокаивающая, но я уже знаю: это не просто сбой. Что‑то во мне… не так. Или, может быть, как раз так, как и должно быть?

Медленно поднимаюсь, оглядываюсь вокруг. Дом молчит, его стены хранят тайну, их трещины похожи на морщины старого человека, который знает слишком много, но никогда не расскажет. А я… я знаю, что это только начало. Что‑то внутри меня просыпается, как спящий вулкан, и я не знаю, чего ждать.

Делаю шаг к выходу, затем ещё один, и вдруг – снова удар, на этот раз сильнее. Мир рвётся.

Чувствую, как меня тянет – не плавно, не осторожно, а резко, будто кто‑то гигантский и безжалостный схватил за плечи и рвёт сквозь реальность. В груди – ледяной комок страха. Кричу, но собственный голос тонет в жутком белом шуме, словно я вдруг оказалась под толщей воды. Перед глазами – хаос: полосы света, рваные тени, обрывки слов, которые никак не ухватить, не сложить в целое…

А потом – тишина. Резкая, оглушающая. И холод. Такой, что зубы начинают стучать сами по себе.

Открываю глаза и передо мной выростает лес. Не просто тёмный, а мрачный. Деревья вокруг высокие, искривлённые, будто вышедшие из ночного ужаса. Их ветви сплетаются над головой, словно когтистые пальцы, пытающиеся схватить. Сквозь них пробивается тусклый свет, но он не греет – лишь подчёркивает, насколько всё здесь чужое, враждебное. Идёт дождь, капли бьют по лицу, стекают за воротник, заставляя меня вздрагивать от каждого прикосновения.

– Что… – голос дрожит, срывается, – где я?

Озираюсь – ни коттеджа, ни друзей, ни намёка на город. Только лес – бесконечный, глухой, будто проглотивший меня целиком.

«Это не шутка», – мысль пронзает, как лезвие. – «Они не могли так поступить. Это… реально».

Сердце колотится так бешено, что больно дышать. Руки ледяные, пальцы не слушаются. Дрожащими руками пытаюсь включить плеер – бесполезно. Экран мёртв. Наушники безвольно свисают с шеи, и от этого почему‑то становится ещё страшнее. Это же… это же моя защита. Мой щит. Без музыки я чувствую себя голой.

– Макс! – кричу в пустоту, вкладывая в голос всю отчаянную надежду. – Лёва! Тая!

Тишина. Лишь монотонный шум дождя и далёкий, тоскливый крик ночной птицы.

Делаю несколько шагов вперёд. Под ногами – скользкий от влаги мох. Каждое движение даётся с трудом, а воздух превратился в густой сироп, сопротивляясь каждому шагу.

«Может, я упала в обморок?» – мысль мечется между надеждой и страхом, как загнанный зверь. – «Может, это сон? Или галлюцинация?»

Но дождь слишком холодный. Земля слишком твёрдая. Запах сырости и гниющих листьев слишком… реальный. Слишком осязаемый.

Прислоняюсь к стволу дерева. Кора шершавая, влажная, холодная. Закрываю глаза, пытаясь ухватиться за обрывки мыслей, собрать их в единое целое.

«Что произошло? Почему я здесь? И как вернуться?»

В памяти вспыхивают обрывки: драконы, парящие в огненном небе, рушащиеся башни, ослепительные вспышки света. Картинки мелькают, как кадры из чужого сна. Неужели это не бред? Неужели это… ключ к тому, что происходит на самом деле?

– Нет, – шепчу, и голос звучит жалко, неубедительно. – Это невозможно.

Но где‑то глубоко внутри, в самой глубине души, зреет непоколебимая уверенность: возможно. Более чем возможно.

Дождь усиливается. Потоки воды стекают по лицу, смешиваясь со слезами – если это слёзы. Я просто не могу сдержать ту влагу, которая льётся с неба, будто сама природа скорбит обо мне.

«Я одна», – осознаю с ледяной ясностью. – «Совершенно одна».

Эта мысль бьёт сильнее, чем холод. Сильнее, чем страх. Я привыкла быть «не такой» дома, привыкла к тому, что родители не видят во мне человека. Но там, по крайней мере, были друзья. Были стены, которые я знала наизусть. Была музыка.

Здесь – ничего.

Только лес. Только дождь. Только я.

Я медленно втягиваю воздух – резкий, промозглый, насквозь пропитанный сыростью. Он ударяет в ноздри, заставляет вздрогнуть, но именно эта парадоксальность и возвращает меня в реальность. Словно мягкая пощёчина, которая не унижает, а пробуждает: «Эй, ты здесь. Ты в игре». Выдыхаю, затем снова вдыхаю – нарочито медленно, считая про себя: «Раз, два, три, четыре, пять».

В памяти тут же всплывает голос Таи – тёплый, чуть хрипловатый от сигарет, но такой надёжный, что от него внутри зажигается маленький фонарь. «Когда земля уходит из‑под ног, – говорила она, – цепляйся за дыхание. Это твой якорь». И правда: пока я могу вдыхать и выдыхать, пока чувствую этот колючий воздух в лёгких – я существую.

– Я здесь, – произношу вслух, и собственный голос кажется мне одновременно чужим и удивительно родным. Он дрожит, но в нём звучит упрямая твёрдость – будто я сама себе доказываю: «Да, это я. Да, я реальна».

Поднимаю голову и вглядываюсь в переплетение стволов – этих мрачных, искривлённых великанов, сошедших со страниц готического романа. Между ними, словно нечаянная улыбка сквозь слёзы, пробивается свет. Не солнечный – нет, что‑то иное. Бледное, мерцающее, как далёкая звезда, которую случайно занесло в этот сырой, враждебный мир. Она не греет, но манит тихо инастойчиво.

– Что это?.. – шепчу, и внутри что‑то ёкает. Это любопытство? Да, наверное. Хрупкое, как мотылёк, бьющийся о стекло, но всё же живое. Оно пробивается сквозь толщу страха, словно говорит: «Посмотри. Попробуй понять».

Стоит ли идти туда? Вопрос повисает в воздухе, тяжёлый, как свинец. Оставаться на месте – значит сдаться. Значит признать, что я потерялась. Совсем. Навсегда. А я… я не хочу. Не могу. Потому что где‑то глубоко внутри теплится упрямая мысль, что я смогу вернуться.

Делаю шаг. Потом ещё один. Ноги дрожат, будто сделаны из желе, но я иду – медленно, но упорно. Каждый шаг становится маленьким бунтом против пустоты, молчаливым утверждением. Словно невидимые нити тянут меня вперёд, и я подчиняюсь этому тихому, но властному зову.

Свет становится ярче, льётся из небольшой поляны, окружённой папоротниками – высокими, почти человечьего роста. Их листья шелестят, будто шепчут что‑то на языке, которого я не понимаю. На незнакомом, древнем и давно забытом. Этот шёпот обволакивает, проникает под кожу, заставляет сердце биться чуть чаще.

В центре поляны – камень. Старый, покрытый мхом, будто укутанный в зелёный плед, который время вышивало веками. А на его поверхности… символы. Светящиеся бледно‑голубым светом – неярким, но отчётливым. Как звёзды, упавшие с неба и застрявшие здесь, на этой мокрой земле. Они пульсируют, дышат, складываясь в узор, который притягивает взгляд, завораживает, проникает в сознание, как тихий шёпот, который ты не можешь разобрать, но который всё равно слышишь.

– Это… – я замираю, и сердце пропускает удар, потом ещё один. – Не может быть настоящим.

Но оно здесь. Передо мной. Реально настолько, что хочется потрогать, убедиться, что это не игра уставшего разума, не обман зрения, не очередной провал в бездну безумия.

Я чувствую, как что‑то внутри меня отзывается на них – словно струна, случайно задетая рукой, начинает вибрировать в унисон. Это ощущение странное, почти забытое: будто я наконец нашла то, что давно искала, сама не зная об этом.

– Кто здесь? – кричу, и голос разносится по поляне, отражается от деревьев, возвращается ко мне эхом – слабым, искажённым, но всё ещё моим. – Ответьте!

Тишина. Только дождь. Только шелест папоротников. Только моё прерывистое дыхание, которое звучит громче всего в этой странной, застывшей вселенной.

И всё же… я делаю последний шаг. Протягиваю руку к камню. Пальцы дрожат – не от холода, нет. От странного, почти забытого чувства – любопытства. Оно растёт внутри, как цветок, пробивающийся сквозь асфальт, и я уже не могу ему сопротивляться.

В голове вихрь мыслей: «А что, если это ловушка? Что, если я коснусь этого камня – и всё, конец? Что, если я никогда не вернусь домой?» Но рядом с этими вопросами, словно тихий, но уверенный голос, звучит другое: «А что, если это – ключ? Что, если это то, что поможет мне вернуться домой? »

Кончики пальцев касаются холодной, влажной поверхности камня и мир снова меняется.