Однажды, Велимир Хлебников, странный поэт, - похожий на грустную птицу без гнезда, равно чуждой небу и земле, словно из японской легенды про птицу без ног, всю жизнь летающей и дремлющей в синеве, лишь раз в жизни касающейся земли и цветов.. чтобы умереть, - пришёл к своему знакомому московскому художнику и застал его за странным занятием: в его руках была маленькая картина, похожая на сон влюблённого Тургенева (не то пейзаж, не то нежная греза женщины, не то ангел уснувший в цветах), которую он прикладывал к белой стене, но картина постоянно падала, не хотела держаться на стене. Хлебников спросил друга: что ты делаешь? На стене ведь нет даже гвоздика. Картину не за что повесить. Тебе помочь?
- Не надо, спасибо — был робкий ответ спины и словно бы грустно улыбнувшихся плечей художника. Просто.. я хотел создать картину, которая бы висела на стене, одной силой своей красоты, вне законов неба и земли.
У меня есть чудесный карий томик Тургенева с Дворянским гнездом, похожий цветом на глаза и волосы моей возлюбленной — ах, как сладостно было засыпать с ним, прижав его к груди! Просыпался я без томика. Его даже не было в постели: любимая часто подшучивает надо мной, слегка ревнуя, что я часто.. сплю с тургеневскими девушками.. не говоря уже о Тургеневе.
Читаю я медленно, наслаждаясь каждой страницей, как благородным вином или картиной Боттичелли: странно было бы пройти мимо картины Боттичелли, задержавшись у бессмертной красоты, всего на секунду, а тут ещё и с бокальчиком вина прохожу.. (потому я и не понимаю аудиокниг). И почему в музей не пускают с бокалом вина? В этом смысле мне больше нравится читать Тургенева. Итак. Четыре ночи подряд я засыпал с томиком Тургенева на груди, а просыпался без него. Иногда я просыпался посреди ночи от беспричинного ощущения счастья, равно заменявшего сон: я мог в ночи проснуться от простого прикосновения к плечу любимой, и это было бы не менее блаженным счастьем, равное счастью во сне.. Но я чуточку лукавлю: я иногда нарочно просыпаюсь среди ночи, просто чтобы коснуться каштановых, милых волос любимой, коснуться её милых ног или поцеловать в плечо: просто удостовериться, что это не сон, и она, счастье моё, в моей постели..
И вот, проснувшись среди ночи, я как-то крылато, блаженно, думал о красоте романа Тургенева, и о любимой моей, и мне одинаково сладостно было нежно прильнуть губами к сонному плечу любимой, и к карему томику Тургенева на столике рядом с постелью. Я нежно гладил то любимую, то книгу, радуясь как ребёнок в раю, что настанет утро, и мне даруется новое блаженство: целовать любимую в её карие глаза и снова читать Тургенева, нежно поглаживая томик с золотым абрисом силуэта женщины на обложке, лаская самую красоту строк, словно наматывая на палец, тёмный локон прекрасного. Боже.. я и не думал, что можно среди ночи проснуться и заплакать от счастья соприкосновения с чистой красотой, касаясь любимой моей, её улыбающегося тепла руки в моей руке, и смотря на томик Тургенева, так что синестетически, смещённо кажется, что я касаюсь чистой красоты. Я сплю с гением чистой красоты..
Но иногда, просыпаясь, я не видел томика Тургенева на столике возле постели, и тогда, нежно сжимая руку спящей любимой моей и жмурясь с улыбкой от счастья, как от солнца в ночи, я представлял, что томик Тургенева невесомо парит где-то надо мной, или в соседней комнате, словно лунатик: его красота не подвластна ни земным законам, ни небесным, как и любовь. Томик Тургенева обрёл гнездо… свой дом, в моей спальне. И утром, проснувшись рано-рано, я поцелую смуглое бедро любимой моей и пойду на кухню, и нежно замру с улыбкой на устах: томик Тургенева висит в воздухе, возле засиневшего окна и.. словно бы ждёт меня, милый, ждёт совсем как женщина после ссоры, почти обнажённая и прекрасная. Я подхожу к томику Тургенева, висящего в воздухе и целую в затылочек, в чудесные, карие, чуточку вьющиеся волоски строк на затылке. Мои губы шепчут сами собой, как лунатики: Лиза… И в этот миг входит моя любимая.
Если бы Джейн Остин лежала в голубых цветах в раю и ей снился сон о прекрасной любви на земле, невозможной, как рай и бог на земле, ей бы приснился роман Тургенева — Дворянское гнездо. Быть может, этот роман снится многим в раю.. Тургенев создал какой-то совершенный роман. Чистая красота.. чистая любовь. В романе нет шелухи политики и так называемых «больших идей», за которыми так часто писатели, да и читатели, прячут свою пошлость. Чего греха таить, многие ведь словно бы стыдятся романов о любви, как не совсем интеллектуальных, уступающих романам с «идеями». А разве любовь — не большая идея? Да только на ней одной всё и держится в этом глупом и безумном мире, и те самые «проклятые вопросы» Достоевского, и тайна бога, человека и далёких звёзд. Без любви, все большие идеи, пустота и тлен.
В этом смысле, красота напряжения чувств в романе Тургенева достигает такой силы, что напоминает те самые идеи Платона, где-то за 10000000 световых лет от земли: там, всё настоящее, именно туда, словно слепая трава на ночном ветру, тянутся все религии, политика, искусство… и не могут достигнуть. А тут — это уже сбылось. Роман похож на полупрозрачную и тихо сияющую душу в конце времён, сбросившую с себя всё лишнее. Боже мой.. каким маразмом жизни и скукой, веет после этого романа, от малейшего намёка на политику, войны, революции, в романах других писателей.. Впрочем, гений Тургенева всё же коснулся политики, но как то небесно. мимолётно, словно пролетающий ангел над Землёй, грустно обернувшийся на её тихое и беспричинное безумие и красоту, тоже, беспричинную. Всего на паре страниц, Тургенев очертил дивный и вечный образ.. Блудного Сына.
Тургенев мельком и красочно описывает прелестное и до боли знакомое «существо», которого томит и пустота души и маски добродетели. Потому что… своей добродетели, нет, лишь пустота — своя. Оттого и бессознательная жажда искреннего лакейства перед «большими идеями». Достоевский сказал бы, что это идеальный образ русского либерала, но образ более глубок и вненационален. Англомания отца Лаврецкого (звучит как священник.. нет, это отец нашего чудесного героя), лишь символ слепого преклонения и раболепия перед сытым счастьем чего-то внешнего, и не важно, по сути, истина ли это, или другие страны. Таким людям, томимых пустотой (а часто и государствам, чего уж там), жизненно необходимо что-то ненавидеть, чтобы бежать от себя, не смотреть в тлеющий лик своей гибельной пустоты: ненавидеть соседку ли, книгу, осень, истину и бога, любовь, Россию, несправедливость даже..
Вот и отец Лаврецкого был одержим «благородным порывом» очеловечить жизнь в своей деревне, на английский лад, а в итоге, изуродовал её и детство сына. И, наигравшись в Франкенштейна-либерала, столь же масочно и лживо, как раньше прикипал к «святой загранице», приник ко всему русскому, и ослеп, занемог, и даже былые слова его словно ослепли, и он умер в совершенном одиночестве с заикающимся, изуродованным словом и ядом на устах, умер на балконе.. не видя и не зная уже, что рядом светила весна и ласковый шелест природы, словно мать, прижимала к себе исстрадавшуюся душу своего заблудшего сына. Вот и всё, что можно сказать о таких людях, о политике и «больших идеях» в книгах. И всего на 2 страницах: идеально.. Маленький апокалипсис, на ладошке балкона.
К слову, об этом персонаже, отце Лаврецкого (Лаврецкий.. какая прекрасная и роковая фамилия в контексте романа! Словно сама судьба Лаврецкого, его любовь, находится под сенью лавры церковной и сумерек неземных, ибо и любовь неземная, вспыхнет между ним и Лизой). Тургенев использовал почти.. набоковский приём, в некотором отношении став отцом Фёдора Лаврецкого. Это как пересадить трепетный цветок реальности, в чужеродную почву искусства, сделав её, почву, естественной и чуточку более реальной даже, чем сама реальность. Дело в том, что Тургенев описал в истории отца Лаврецкого — Иване, историю трагической судьбы своей юности. В романе, юный Ваня очаровывается чудными глазами крепостной девушки Маланьи... В реальности, всё было иначе и стоило Тургеневу шрамов на сердце. Это так странно, таинственно: входишь в любовь, словно в Эдемский сад, а выходишь из него, весь исцарапанный, израненный, словно этот сад уже давно одичал и зарос вечностью, тернием звёзд и в нём поселились чудовища.
В юности Тургенева было три увлечения горничными, которые так или иначе отразились в данном образе Маланьи из романа. Первое — самое таинственное, сиреническое. Это было после болезненной влюблённости 16-него Вани в более взрослую Катерину Шаховскую (Первая любовь), в которую был влюблён и отец. Мама Тургенева, чтобы залечить рану дитятки, подослала к нему, горничную. Женщина, словно нежный ангел, подошла в весеннем саду к юноше сзади, коснулась волос и тихо прошептала на ушко: пойдём со мной.. Тургенев до конца жизни помнил это прикосновение к волосам и этот тёплый, женский шёпот.. в самое сердце. По воспоминаниям Тургенева, это случилось в «эротический дождливый и солнечный день». Ах.. если бы так ко мне подошла моя любимая (боже, какие удивительные у неё глаза, цвета крыла ласточки! Такие и в раю будут снится!), и прошептала: пойдём со мной.. Пошёл бы на край света. На коленях. На луну бы пошёл. Тоже, на коленях. Лишь бы за ней, за ней одной.. Господи.. ну что за сердце у мужчин? За что? Пишу эти строчки утром. Ночью приснилось.. что я — Тургенев, и меня в саду совращает горничная и я.. покорно иду за ней, робко смотря на ласточек в небе. Почему мне не приснилась любимая? Хотя.. я нежно называю любимую — Тургенев. Значит я был с любимой во сне. Я был любимой! Я чист и невинен, как, как.. ласточки в синеве. Молодец, Саша, выкрутился. Как же стыдно… Может любимая в прошлой жизни была горничной в 19 веке и совратила Тургенева? И меня.. Мысленно вижу Тургенева. Он качает головой и грустно смотрит на меня.
Второе любовное приключение у Тургенева было с некой Лушей, которую родители, после «приключения», хотели сбагрить в дальнее село, но Тургенев вступился за девушку и спрятал её в амбар, и, словно Дубровский, защищал её чуть ли не с пистолетом, угрожая всем, кто подходил. В город было послано письмо о «буйном помещике Мценского уезда». Чем не сюжет для повести Лескова?
И, наконец, третья девушка, Дуняша: в романе её звали — Маланья. Это образ самой красоты и любви на земле, никому не нужной и одинокой. В реальности, Дуняшу, беременную от Вани, спровадили в город, выдали замуж, а родившуюся дочку — Пелагею, мать Тургенева, взяла к себе в горничные, где над ней издевались дворовые и дразнили «барыней». Тургенев потом забрал её во Францию и она воспитывалась у Полины Виардо. Этот трагический образ, дивно и странно, тоже проник на страницы романа, правда, с «чёрного входа». Маленькую, нежную и исхудавшую девочку Сашу, подобрала на улице одна из кузин Лаврецкого. Саша — эдакий домашний дух, озорной и ласковый.
Ах.. к чёрту, к чёрту художественный приём. Чисто по человечески жалко Тургенева и с болью в сердце понимаешь его желание, эту девочку в романе, удочерить всей тёплой красотой романа, дать её озябшему детству, с которым он был разлучён, всю отцовскую ласку.. И в этом плане, просто поразителен эпизод (хотя большинство читателей пройдут мимо него, как это бывает и в жизни с настоящим чудом, которое замечают лишь влюблённые с разбитым сердцем, дети или безумцы), когда Лаврецкий, вернувшийся из чистилища заграничной жизни и толком не оправившийся от трагедии любви, входит в сумрачную и уютную комнатку своей кузины: спрятавшись за шкафчик, на Лаврецкого любуется маленькая Саша.
Фактически, сын Тургенева, в парадигме творческого пространства (сын, о котором мечтал Тургенев, но которого у него не было), Лаврецкий, пересекается с реальной дочкой Тургенева. Разве это не чудо? Боже.. многое бы я отдал, чтобы из-за шкафчика в комнате Тургенева в его Спасском, посмотреть на счастливое, с блеском слёз на глазах, выражение лица Ивана Сергеевича, описывающую эту, по сути, трансцендентную и райскую сцену. Кстати, о райской сцене, или — апокалиптической (всегда путаю это написание слова: апокалиптическое или апокалипсическое? Впрочем.. для разбитого сердца это одно и тоже). Ведь если любовь невозможна, это локальный апокалипсис? Всё равно что мир и бог и жизнь и свет далёких ласковых звёзд — везде возможны, даже в глубине океана, в тёмном лесу и в безмолвных пространствах космоса. Везде.. кроме твоего сердца, где без любимого человека — пустота и ты не нужен никому. Тургенев словно бы создал роман о вселенском апокалипсисе любви.. в богом забытом уезде, в глубинке России.
Читая роман, на сердце пришло стихотворение Бунина: у зверя есть нора, у птицы есть гнездо, обыгрывающее строчку из Нового завета: и лишь Сыну человеческому негде преклонить свою голову.. Боже! Как бессмысленна, безумна и печальна жизнь без любви! Кажется, в мире всё молится о любви и страждет её: и травинка в поле и звезда в глубинах вселенной. В романе Тургенева — всё изнывает от любви, и все, все лишены своего «гнезда» — тотальная бесприютность всего и вся в романе, от людей, животных даже, и до неодушевлённых вещей, что делает роман почти невесомым и спиритуалистичным, словно красота поджала свои колени и воспарила с улыбкой над миром. Романы Тургенева вообще удивительны тем, что в них красота — кротко улыбается, как ребёнок в раю, или ангел, уснувший в цветах и что-то вспомнивший.
Достоевский, в своей пушкинской речи, назвал вслед за Татьяной Лариной — Лизу Калитину, главным идеалом русской женщины, правда, слово о Лизе почти никто не расслышал, от рукоплесканий (хотя тут бы я поспорил с Достоевским: странные идеалы.. безусловно, изумительные по своей душевной чистоте, но.. трагически-похожие: и та и та, словно оказались в плену: нежеланного брака и храма, словно мотылёк в тюрьме. Вот бы этому идеалу не подрезать крылья, дать им дышать и дать женщине.. возможность жить и ошибаться, а не просто возвести её на недосягаемую и холодную высоту и оставить там в совершенном одиночестве.. восхищаясь ею. Это жестоко, Фёдор Михайлович. Ваши идеальные женщины, похожи на мучениц любви в храме русской литературы. Если бы вы пожили нежным призраком рядом с Таней и Лизой хотя бы месяц, вы бы тихо заплакали, Фёдор Михайлович, от ада их жизни и тоски по распятой любви, опустились бы на колени перед ними и обняли и попросили прощения). Хотелось бы иметь этих же героинь как идеал, но счастливых. Чтобы сбылось их женское счастье). Лиза томится по чистой, небесной красоте, и не случайно, Лаврецкий, почти впав в любовный транс, ощутив прилив вдохновения, стал слагать стихи, где сравнивал звёзды небесные, с Лизой: вдохновение отступило, как волна, а чувство осталось.
На самом деле, эта сцена похожа на чудо любви, только акцент смещён и не очевиден. Вы только представьте, что обычный школьник, двоечник, или простая взрослая женщина — влюбились (не в друг друга, разумеется), и, оказавшись возле рояля (разумеется, в разное время), стали бы наигрывать ни с того ни с сего, первые аккорды Лунной сонаты. А играть они не умеют. Это было бы чудо, не так ли? Но такое же чудо свершается в груди влюблённых, но мы этого не замечаем. А Тургенев, смог робко подметить это чудо любви. Да, всё томится по любви в романе, начиная от заброшенного, сонного дома, куда вошёл Лаврецкий после приезда в Россию и впустил в него свет окон, и сонные мушки в сумерках спальни, с побелкой на спинках, словно невесты крылатые: ожили и протянулись к счастью, и образ бабушки Лаврецкого, изумителен в этом плане: в 70 лет вышла замуж за афериста, бывшего аббата, отписав ему всё имущество. Она умирала в совершенном одиночестве, с табакеркой (его подарок?) на своей груди. Боже! И в 6 лет, и в 20, и в 70, хочется любить! А значит — жить! Декарт… ты не ошибался, прости. Вот так должна звучать твоя цитата: люблю — следовательно, существую. А мыслить может и дрожащий тростник, а может и звёзды..
И даже Варвара, прелестная жена Лаврецкого, изменившая ему и потом пошедшая по наклонной, любя то того, то другого, убив этим, сердце Лаврецкого, вовсе не чудовище, как многие быть может думают. Это сложный и трагический образ в романе, почти зримый образ.. кровотечения любви: если бы страница в книге на миг стала запястьем и изогнулась, оно бы кровоточило чувствами этой женщины. Может потому я и поцеловал пару раз страницы романа.. Томление и боль нелюбви и тотального одиночества, рождает порыв, хоть и искажённый, надломленный — любить всех. По сути, во многом христианский порыв, но трагически смещённый. И трагически ощущается в романе, некая таинственная гравитация жизни, придавливающая любовь — к Земле, словно тела существуют на земле, а души, на таинственной и мрачной планете, и потому столь пронзителен, до слёз, образ Лизы, всем своим существом стремящейся к прекрасному, вечному: к красоте ли вечерней молитвы в храме, к стихам ли Пушкина, или к тёплому ощущению своей руки,в руке любимого.
И не случайно, ухаживающий за Лизой, очаровательный прохвост — Паншин (чудесная, фавнова фамилия), внутренне, фальшив, при всей своей игре в прекрасное, сочиняя прелестно-пошленькие романсы и играя на рояле, спустя рукава и.. крылья. Все мы чуточку играем: кто в жизнь, кто в искусство, кто в любовь… Кто-то назвал музыку — небом искусства (не помню, может даже это был я), и лейтмотив музыки в романе — как живое напоминание о вечной любви, которую мы все когда-то утратили и наши сердца стали бесприютными. Это так таинственно… полюбить. Словно вдруг разом вспоминаешь, что утрачен Эдем, распят бог и вновь воскрес, и Древо Жизни вновь зацвело, как яблоня по весне, и весь этот космос сосредоточен в любимом человеке и вокруг него. Читая Тургенева, это как-то обострённо понимаешь. А смотря на чудесное фото моей любимой в зелёной футболочке.. падаешь на колени перед ней, словно в храме опустевшем и заросшем травой и целуешь, целуешь его...
У Тургенева в романах есть скрытые и довольно плохо загримированные ангелы. Один из них — очаровательный учитель музыки, старый уже, лишённый своей родины (Германии), и чуточку влюблённый в Лизу: он чувствует её небесную природу. Романы Тургенева изумительны тем, что герои, в любовных страданиях, претерпевают превращения, похлеще чем в повести Кафки, только с той разницей, что они внутренне светятся и, кажется, в любовной муке они вот-вот сбросят своё тело, словно ненужную одежду, к своим ногам и ногам любимого человека, и превратятся в ангелов.
Если бы Ромео и Джульетта родились в России, то их любовь могла повторить бы трагедию героев Дворянского гнезда (если бы Пушкин не приволокнулся за Джульеттой и потом не стрелялся с Ромео. Потом бы Лермонтов приволокнулся. Потом, Тургенев.. Бедная Джульетта в России! Бедная и счастливая. Она бы написала изумительные мемуары..). Мне кажется, когда Шекспир умирал, он бредил именно о сюжете Тургенева, бредил на русском языке, и потому его служанка не понимала его и тихонько крестилась, и тень о веточки клёна на стене, словно бы тоже, крестилась.. Если бы был чуточку поумнее, эдаким интеллектуалом, я бы, заложив ногу на ногу и слегка прищурившись, затянувшись сигарой, рассказал бы о дивной пушкинской ноте в романе, о сквозной и крылатой теме игры на рояле и в карты, о Лизе, живущей под крылышком у старушки,об игре жизни и.. «Пиковой даме».
Умершая жена Лаврецкого, в которого влюблена Лиза, напомнила мне что-то из древнегреческого мотива. Это даже не la femme fatale, быть может даже что-то Шекспировское и Эмили-Бронтовское: фурия, призрак прошлого, с ребёнком на руках, с символичным именем — Ада. Тема сиротства в романе вообще, пронзительна. Ни Лаврецкий, ни Лиза (ни инфернальная жена Лаврецкого) не знали по сути родительской любви. Их души были искалечены, и, как комнатный цветок, прижавшийся бледным челом к синеве окна, потом, даже когда его выставить на свободу, он печально оставляет свою кривизну. И в этом плане, изувеченные души Лизы и Лаврецкого, похожи на две прямые, в геометрии Лобачевского: устремляясь в бесконечность, они всё же пересекаются, и.. навечно, безумно, трагично, отклоняются друг от друга, удаляясь в глубины вселенной.
Какая судьба ожидает Аду? (дочку Лаврецкого и его жены). Лиза это понимала. А Лаврецкий? Это милый, милый, тургеневский «Левин», не понимал ничего и постепенно превращался в грустного призрака (занимая место ложно-умершей жены: пожалуй, это самый трансцендентный и спиритуалистичный роман Тургенева). Вот, кстати, прелестное название для романа Тургенева: Призраки. И звёзды в ночи и ветер, в сумрачных и одиноких переулках, и цветы у окна и письмо от любимой, подхваченное ветром… всё, всё призраки. Боже! Это же чистое безумие! От этого хочется разрыдаться, упав на колени, выронив томик Тургенева: два человека, созданные быть вместе, две бессмертные души, чья любовь была словно бы задумана на небесах.. не могут быть вместе. Словно вечность распинается и рвётся на части, на большие и меньшие вечности, и т.д. Где возможно такое, там возможна и гибель бога, окончательная: невозможность любви на земле, как мучительная невозможность бытия бога на земле, а может и не только на земле.
Сначала Лиза показалась мне эдаким милых комнатным растением, ангелом-ребёнком, не знающей жизни и судящих всех, по своему чистому сердечку: наивно и прекрасно. Как цветы на ветру.. Если душа не будет верна себе, своим высшим порывам, даже.. ошибочным, мир сорвётся во тьму, станет безобразным — без образа: утратит до конца, образ и подобие бога. В этом смысле, пронзителен крылатый эпизод в романе, когда Лаврецкий, перед Лизой и её щеголеватым ухажёром — Паниным, говорил о смирении перед правдой народной, земной. У Лизы — смирение перед правдой небесной. В тот миг, словно бы вышло замирение двух правд, словно кто-то незримый в том вечернем саду, пропел аллилуйя, любви. А может кто-то и правда, пропел? Буквально? Милый старик, учитель музыки — Лемм (заметьте, все на Л.: Лаврецкий, Лиза, Лемм: это всё ангелы бесприютные). Каким-то евангельским светом веет от страниц, где Лемм сочиняет свою осанну любви (в одиночестве на вечернем чердачке: лишь музыка, словно крыло ангела сияет в окне), а в этот миг, Лаврецкий и Лиза, сближаются душами, телами, судьбами, надеждами на будущее.. и самые звёзды, шелест листвы, словно бы тоже соучаствуют в этом единении счастья, как и музыка. Кажется, ещё чуть-чуть, и в мире станет возможен бог..
Сердце Лизы.. сердце влюблённой женщины, похоже на поплавок, с блаженным и сладостным натяжением, ушедшим на глубину, в звёзды и вечность (я не люблю рыбалки — рыбы, как и все животные, мои друзья, но я люблю смотреть как поплавок уходит на глубину: я просто цепляю вместо крючка, гладкую железочку с кормом, и вечером иду с любимой на реку, садимся на берегу, и, как нежные лунатики-сумасшедшие на свидании, говорим о любви, Тургеневе, жизни на далёких звёздах, и сердца наши уходят на глубину, как и поплавки. Вот бы и в любви не было таких крючков и боли!!).
Боже мой! Как мне хотелось, чтобы Тургенев.. сошёл с ума, при написании романа, когда над деревьями ночного сада, где на лавочке, у ног Ви.. Лизы, на коленях стоял Лаврецкий: вдруг, просиял бы свет над садом и.. приземлились бы инопланетяне и забрали бы несчастных влюблённых на далёкую, сиреневую планету, оставив их там для любви вечного счастья. Боже! Ну невозможно же со спокойным сердце — оно у меня и так, разбито! — и без слёз, читать о том, какой ад уготован их любви! Иногда я не понимаю тех романтиков, которые просто плачут при чтении книг или просмотра фильмов. Им становится легче, и даже как-то.. приятнее на сердце. Если бы после просмотра фильмов «Мелочи жизни» (Клод Соте), «Воспоминание о прекрасном» (Брайтмана), или после прочтения Дворянского гнезда, у меня под рукой был револьвер — я бы не думая, приставил дуло к груди и выстрелил. Рядом было только телефон. Набрал номер любимой.. гудки, словно крутится «барабан». Приложил сначала к виску, как положено, а потом — к сердцу. Трубку не взяли и я зачем-то остался жить.. А жить без любимой, это порой хуже чем смерть, правда, Иван Сергеевич? Правда, Лиза?
Не знаю.. если существует ад любви, то в нём бесплатно, на входе, раздают этот роман Тургенева. И как же потрясающе Тургенев использует нравственную акустику ада, в доме Лизы, куда Лаврецкий сошёл, словно Орфей: тётушка хочет примирить его с женой.
- Я желаю, чтобы вы меня простили — проговорила Варвара Павловна.
- Она желает, чтобы вы её простили — повторила Марья Дитриевна.
- И не для себя, для Ады — кротко прошептала Варвара Дмитриевна.
- Не для неё, для вашей Ады — повторила Марья Дмитриевна.
Для нас, свободных людей 21 века уже во многом не понятны тем муки и непреодолимые стены обстоятельств, о которые разбивались в романе, сердца. А для людей 26 века, покажутся безумием и нелепостью — наши «свободы» и то, как мы глумимся над любовью, как порой дети глумятся над милыми животными, ангелами, посланными нам, людям, для красоты и милосердия. Есть лишь любовь в этом мире, а всё прочее — призраки и суета. Любовь - божий дар, и она даётся лишь раз в жизни, и то, не всем. И если сердце не отдаётся любви полностью, оглядываясь на что либо, словно Орфей, она становится призраком и утрачивает мир и себя и.. любимого человека.
Пожалуй, это самый экзистенциальный и трагичный роман Тургенева, со спиритуалистическим самоубийством: невозможность счастья и любви на земле, почти равна невозможности бога на земле: всё равно что приставить тёмный холодок револьвера, к виску неба: путь Лаврецкого. А Лиза? С одной стороны (…… тут должен был быть чудесный и умный абзац. Но его нет, простите. Просто я пишу рецензии от руки, в тетради. Сейчас стал переписывать в ноут и.. не смог разобрать свой почерк. Когда мне очень грустно, он странно меняется и словно бы пятится куда-то в «тёмный лес»). С другой стороны, эта тропка Лизы к покаянию и богу, словно бы заросла тернием звёзд. Лиза стала Карениной наоборот: бросилась бессмертной любовью, под несущийся поездом — храм. Интересно.. сознавал ли она, что её поступок станет цепной реакцией, к гибели многих людей? Потому что убить любовь, отречься от любви — ещё более тяжкий грех, чем убить человека: потому что любовь — бессмертна, а душу мы не убиваем в убийстве. По сути, выбор Лизы, был такой же нравственной ложью, как и у Лаврецкого: мог ли он уйти в монастырь вслед за любимой? Мог. Я бы ушёл. За любимой, хоть на край света, хоть на луну. Мягко говоря.. странный бы из меня вышел монах. Быть может меня и любимую, выгнали бы из монастыря.. А могла ли Лиза иначе? Со стороны то всё кажется лёгким. Это была её «маленькая смерть», т.к. она не могла жить без любимого.
Интересно, что снилось Лизе по ночам? Как её тело, тихо приподымается над постелью в своей маленькой келье, залитой лунным светом. Перед Лизой, расступается потолок, становясь блаженно-прозрачным, и ночной ветерок ласково целует её лицо, тихий свет звёзд, целует её бледные руки на груди.. Сама любовь покидает этот безумный мир, в котором любовь не нужна. Если бы Боттичелли жил в 19 веке в России, он бы написал нечто подобное, и это было бы ещё более величественно и прекрасно, чем Афродита, выходящая из пены морской.
Увидел в списке тегов к роману "школьная программа" и недоуменно выпятил нижнюю губу — хучь убей, но не помню этот роман в школьнолитературном списке . Может в списке дополнительной литературы был?.. Разве вспомнишь теперь по прошествии сорока с изрядным гаком лет. Ну, зато сюжет был внове, а язык знакомый, тургеневский, стихопрозный.
Интересные времена — сороковые годы XIX столетия: на троне Николай I, в государстве то ли перемены, то ли, наоборот, застой и регресс, внешняя политика построена на принципе "Россия — жандарм Европы". А в небольшом провинциальном городке грядут события местного масштаба — из-за границы вернулся в родные пенаты много лет отсутствовавший Лаврецкий. Вернулся человек, личность которого способна вызвать с среде разных дворянских кумушек шушуканье и сплетни — даже не сам Лаврецкий в центре внимания, а его беспутная супруга.
А тут своя история — как водится, подрастают в семействе Пестовых девушки возрастом "на выданье". И соответственно, заявляются в дом женихи — завидная партия, между прочим, этот самый Владимир Паншин. И, как и должно быть, потихоньку начинает образовываться треугольник, а затем ещё и ещё — просто тетраэдр какой-то.
А затем напряжение повышает градус сюжета до кипения, пока...
В общем, не знаю, как там в школьные годы воспринял бы я этот роман, но для человека взрослого интерес безусловный. Тем более, что саму сюжетную основу, с поправкой на времена и нравы, вполне можно наблюдать во все времена — и в дотургеневские, и в наши тоже.
Некоторая лихость и напускная бравада в интонации этого отзыва появилась только из стремления спрятать некоторую свою личную сентиментальность — как говорится "А счастье было так возможно..."
И какой великолепный литературный русский язык!
Из всего творчества Тургенева я читала только Муму, которая мне не понравилась. У нас всегда были собаки и для меня финал был зверством. Каждый раз при столкновении с автором в памяти всплывала несчастная собака и произведение благополучно исчезало из моего поля зрения. Дворянское гнездо это рассказ о людях, которые не смогли стать счастливыми. Поколение за поколением и у всех богатое, но жалкое существование. Каждый находил для себя утешение и мелкие радости, но по сути лишь создавал иллюзию. Из героев мне никто не понравился. Это не те персонажи, которыми можно восхищаться. Местное общество, настроения людей, характеры, образ и обстоятельства жизни описанные автором рисует полную картину событий. Закрыв книгу у меня не было вопросов, только лёгкая грусть из-за отсутствия счастливого конца. Осуждать никого не хочется, да и не стоит. Они жили в том, что дало им их гнездо. Семья играет основную роль в становлении личности. На что смотрели дети в детстве, тем и стали. На Лаврецкого повлиял отец с теткой, а на Лизу религиозная няня. Могли они изменить свою жизни? Нет, потому что не умели. Со временем возьмусь и за другие произведения Тургенева.
«Федя не любил никого из окружавших его… Горе сердцу, не любившему смолоду!» (И.С. Тургенев. «Дворянское гнездо»)
«Лизе и в голову не приходило, что она патриотка; но ей было по душе с русскими людьми; русский склад ума ее радовал …» (И.С. Тургенев. «Дворянское гнездо»)
«Вся проникнутая чувством долга, боязнью оскорбить кого бы то ни было, с сердцем добрым и кротким, она любила всех и никого в особенности; она любила одного бога восторженно, робко, нежно. Лаврецкий первый нарушил ее тихую внутреннюю жизнь.» (И.С. Тургенев. «Дворянское гнездо»)
Наверно, можно поспорить с поэтом, утверждавшим, что «Умом Россию не понять». Россия – это, прежде всего, – люди. А понять русского человека очень хочется. А если хочется, значит, можно. Разве не предпринимает попытки Тургенев Иван Сергеевич в «Дворянском гнезде» понять душу главного героя – Фёдора Ивановича Лаврецкого? Да и не только его. В каждом персонаже романа живёт частица русской души.
Интересный исторический период описывает автор: 30-40-е годы девятнадцатого столетия. Крестьянская реформа 1861 года ещё не состоялась, но уже витает дух предчувствия её неизбежности.
Закостенелость Российского общества, его дикие и жуткие обычаи, со временем нелепым образом деформирующиеся ввиду проникновения, не очень понимаемых и таких же нелепых для русских, веяний «просвещённой Европы», Тургенев показывает на примере семейной хроники главного героя – Лаврецкого, начиная с его прадеда.
Фёдор Лаврецкий – продукт своей эпохи. Его можно жалеть и восхищаться им одновременно. Он жертва и герой в одном лице. Я поражаюсь его гибкости и стрессоустойчивости, которые присущи, наверно, только русскому человеку, имеющему силу духа. Вот он – РУССКИЙ ДУХ.
Где берут истоки такой силы воли, как у Лаврецкого? – В смирении. В непротивлении злу насилием. Боже мой! Какое детство у него было! Нам и не снилось. Из Феди могла бы вырасти кривая карликовая берёзка: уж как только не корежили его до 12 лет.
А потом – после? После возвращения блудного отца – «англомана» Ивана Петровича из-за границы – и того хлеще. И снова – русское христианское долготерпение! Только оно помогает гнуться, но не даёт сломаться. Разве не подвиг над самим собой совершает взрослый Лаврецкий, выправляя самого себя: из кривого деревца вырастая в крепкое, жизнеспособное дерево?
Да. Что-то ему удалось поправить в себе. Да не всё. По-моему, очень символично в целом для России. Не только для Фёдора Ивановича.
И не только виной тому русские исторические корни. Запад. Европа. Её дыхание повсюду. Не всегда благоуханное и благотворное. Впрочем, сегодня эта тенденция только усиливается.
Эх, если бы нам не мешали жить и развиваться! Если бы не предавали нас – добрых и доверчивых, с душой нараспашку, умеющих прощать, терпеть и зла не помнить. Откуда это в русских? – Это ЛЮБОВЬ. Та, что завещана нам Богом.
О ней – о ЛЮБВИ терпеливой пишет Тургенев. Любви неоднозначной, а многогранной и всеобъемлющей. А уж с тем, что Лаврецкий – «лишний человек», как утверждают критики от литературы, я не соглашусь. Русский человек – не лишний. Да и вообще, лишних людей не бывает. Каждому Господь своё место определил. А иначе – можно договориться до «золотого миллиарда» …
У Лаврецкого, на мой взгляд, есть чему поучиться. И есть за что пожалеть. Жалость, милосердие – это тоже русские черты. И истоки их – в нашей многострадальной истории.
… Разве не символично, что первая любовь Фёдора была растоптана в Европе: Париже? Там Варвара, его горячо любимая жена, дочка обнищавшего генерала, опустилась до грязной, ничтожной интрижки с каким-то молоденьким хлыщом.
Ей было всего-то 17, когда состоялось знакомство с Лаврецким. Обнищавшая дворянская семья генерала Коробьина жалка. Вся надежда лишь на удачное замужество дочери.
Жалкие люди, дорвавшись до бесплатного, пускаются во все тяжкие: голова кружится от свалившегося счастья. Лаврецкий – богат. И влюблён. Слеп и неопытен. Его используют.
Варвара Павловна – девчонка. Пустышка. Европы она не выдержала. Но зато многому там научилась, усугубив свои природные пороки. После рождения сына и быстрого его угасания она не повзрослела: даже смерть ребёнка прошла как будто где-то рядом, лишь немного дохнув холодным мраком. Пустая душа Барбары в «Лондонах, Парижах» заполнилась до краёв блеском мишуры. В ней нет больше ничего, и ничего кроме ей не нужно. Блистать! Только блистать!
Фёдор не бросил свою беременную жену-изменщицу без средств к существованию: назначил ей пансион. Он даже не развёлся с ней, ибо были они ВЕНЧАНЫ перед Богом! Благородство – категория русская. Богобоязнь, как и любовь, – основа русской христианской морали. Вот он каков – Лаврецкий!
*** Лиза Калитина. Любовная сюжетная линия. Она начинает развиваться с середины романа. Лизе – 19 лет. Фёдору Ивановичу – 35. Взрослый. Немаленькая разница в возрасте. И такие разные … К тому же родня: дядя с племянницей.
«Недаром она сказала мне, что я ей страшен.»
Лиза – набожная девушка: любовь к Богу привита её няней с самого раннего возраста: с 3-х лет, когда ребёнок начинает осознавать себя в мире и сохранять воспоминания. Она верит в Бога искренно, трепетно, нежно и преданно. Он – единственная её любовь, пока Фёдор не смутил её душу: пробудил новое, доселе неведомое, чувство.
Лаврецкий – давно в церкви не был. Первое благотворное влияние Лизы (читаем, любви) на Фёдора: он пришел в церковь на службу.
«Он взглянул на Лизу… "Ты меня сюда привела, – подумал он, – коснись же меня, коснись моей души".»
Лиза, почувствовав в Лаврецком родственную душу, видя, что он отошел от Бога, надеялась снова вернуть его к Нему.
«В одном только они расходились; но Лиза втайне надеялась привести его к богу.»
Хотя, справедливости ради, следовало бы заметить, что Тургенев вовсе не показывает нам именно уход от Бога – разуверившегося человека, подвергшегося нравственной деградации. Уход от церкви – это да. Заграница немало тому способствовала.
Но он, в отличие от Лизы, НИКОГО не любил с самого раннего детства. Более того, в нём пытались вытравить самоё понятие о любви, которое начинается с женщины – матери.
Развратить ребёнка можно по-разному. Тургенев показывает самый изуверский, беспощадный, деспотичный способ. Нет любви к матери – нет любви к Богу. Нет любви к себе. А Бог – это Любовь.
Каким же долгим и трудным был путь Лаврецкого к самому себе. Какое милосердие явил к нему Всевышний, позволив прозреть наконец.
Вера, душа … Особенно, душа. Прозрение. Возвращение к истокам. Это так по-русски.
… А дальше читатель может включить логику и поразмышлять над дальнейшим развитием отношений между Лизой и Лаврецким: автор подготовил «почву», в которую бросил известные «семена».
Всегда любопытно сравнить собственное видение развития событий с задумкой автора. К тому же, если автор тебе известен. В общем, приятно должно быть в любом случае: при совпадении и несовпадении представлений. Какой я умный, что всё предвидел. Как интересно: неожиданно.
Неприкаянность как невозможность свить своего гнезда была проклятием тётки Лаврецкого – Глафиры Петровны. Кстати, Глафира – яркий образ русской помещицы с характерными чертами своенравия и упёртости (своебышности) играет немаловажную роль в понимании становления характера главного персонажа – Лаврецкого.
«… знаю, кто меня отсюда гонит, с родового моего гнезда. Только ты помяни мое слово, племянник: не свить же и тебе гнезда нигде, скитаться тебе век. Вот тебе мой завет.»
«Завет» – дело серьёзное: его не объедешь, не обойдёшь. Всё предопределено. Фатум. Судьба. И очень по-русски: верить в знаки, предсказания, проклятия … А, уж если завещано, то так тому и быть.
Как сложится судьба главных героев, сумеет ли Лаврецкий противостоять завету своей тётки-ведьмы и ещё многое-многое другое, уважаемый читатель, ты найдёшь в «Дворянском гнезде».
У тебя будет прекрасная возможность для рассуждений и построений своих версий развития сюжета, анализа и оценки русской души, русского характера: корней, протянувшихся из самой исторической сути нашей Родины – дворянства, помещичества – дворянского гнезда. Того, что крепко-накрепко угнездилось в русском характере. Это будет твоя оценка. Свою я уже сделала.
Единственное, чего нельзя придумать нам, простым читателям, – это восхитительно поэтическая, бесподобно лирическая Тургеневская проза. Кажется, что она проникает и в душу, и в сердце, и в разум. Она тревожит и лелеет тебя одновременно, обволакивая такими чувствами, которые и не снились. От этого и грустно, и светло. И даже завидно, что кто-то смог постичь такую глубину чувств. Чудесно ...
«Дворянское гнездо» я бы осмелилась сравнить с энциклопедией русского характера. Черты этого характера рассыпаны повсюду, в каждом персонаже. Например, Агафья – няня Елизаветы Калитиной – воплощение смирения и достоинства русской женщины. За таким смирением чувства собственного достоинства не видать. А оно есть, да ещё какое!
«Русский человек боится и привязывается легко; но уважение его заслужить трудно: дается оно не скоро и не всякому. Агафью все в доме очень уважали; никто и не вспоминал о прежних грехах, словно их вместе с старым барином в землю похоронили.»
*** Перевёрнута последняя страница: до точки дочитан эпилог, а меня всё ещё покачивает на волнах романа. И какой-то комок в горле. И чувство неудовлетворённости. Или сочувствия героям.
Неизбежность ощущения, что вся жизнь вдребезги, и что ты в сорок лет – старик, и тебе впереди ничего не светит, и всё потому, что центральной осью твоей жизни была выбрана любовь?!
А что любовь? – Она мираж, воспоминания … А две жизни разрушены. Понятно почему. Но факт остаётся фактом. Трагедия.
Счастье рождается не где-нибудь, не с кем-нибудь, не благодаря кому-то, а наоборот: вопреки. Человек обязан быть счастливым. Счастье – в его голове!
Лиза счастливее Лаврецкого. У неё была и осталась главная любовь в жизни. Она сумела не сотворить себе кумира из любви к мужчине. Любовное томление сердца пережила, как болезнь. Воля, основанная на вере, – спасательный круг для сильных и цельных личностей.
Лаврецкий сокрушен, разрушен: любовь мирская выпотрошила его, опустошила. А другой Любви он не знал в отличие от Лизы. Он не внял важнейшей заповеди: «Не сотвори себе кумира». Лишенный любви в детстве, обретя её в молодости, он одержим ею. В этом трагедия героя: не вина его, а беда … И как бы это сейчас странно не прозвучало, но, в первую очередь, Лаврецкий – сам для себя кумир. Впрочем, как и все мы.
Но это уже тема для отдельного разговора.
Эта трогательная история начинается в городе О…, в который после долгого отсутствия возвращается наш главный герой – Федор Иванович Лаврецкий, человек с разбитым сердцем и истерзанной душой. Но судьбе было угодно, чтобы в доме своей кузины Марьи Дмитриевны Калитиной он повстречал её дочь Лизу, которая из ребёнка превратилась в миловидную взрослую девушку. С первого взгляда, с первого слова Лаврецкий и Лиза понимают, что любовь коснулась их сердец, и они окрылённые своими чувствами уже готовы отдаться её власти. Но судьба-злодейка имеет свои коварные планы на жизнь наших героев. Книга прекрасна! Сначала может показаться, что история, описанная в ней банальна и обыденна, но как это обманчиво, насколько она глубока и драматична. Тургенев мастерски описывает не только душевные метания и терзания героев романа, но и повседневный быт, манеры присущие дворянству. Слог автора завораживает, он играет разнообразными красками и оттенками, и книга читается на одном дыхании. Читателю даётся возможность поднять завесу прошлого и проследить весь путь взросления и становления героев, их образы проработаны до мелочей. Ощущение, как будто испытываешь те же чувства, которые переживают герои романа на страницах книги. Итоговая сцена, на мой взгляд, как нельзя лучше демонстрирует яркий контраст между беззаботностью и счастьем одних и печалью и обречённостью других. Так же немало места отведено в романе музицированию. Всё это вместе взятое создаёт картину полнейшего погружения в эпоху 19-го века. Конечно, в реалиях современного мира похожая история совершенно невозможна. Произведения подобные этому не могут не оставить определённый след в сознании человека, обязательно затронув лирические струны в душе читателя. Это потрясающая, великолепная книга! Её стоит читать каждому, но желательно в более осознанном зрелом возрасте.
И снова тянет на классику. В школе не читала это произведение, да и могла бы я его понять в те годы!? Слушала в аудиоформате, начало как-то не зашло, было скучновато, не понимала в чём изюминка, но потом стало интереснее. Концовку ожидала, затаив дыхание. О Лаврецких Во главе сюжета стоит семья строгого дворянина Петра Андреевича Лаврецкого, следящего за соблюдением всех приличий. Мы видим барина, загнавшего своего сына Ивана Петровича Лаврецкого в жёсткие рамки, затем и самого Ивана Петровича, который не занимался воспитанием сына Фёдора, и то, чем это всё обернулось. Судьба разных поколений показана через представителей мужской половины. Отчётливо изображены все недостатки семейных взаимоотношений. Деспотизм, эгоизм, равнодушие, стремление решить всё за другого, отсутствие любви – всё это сказывается на становлении личности и характера.
– Ты эгоист, вот что! – гремел он час спустя, – ты желал самонаслажденья, ты желал счастья в жизни, ты хотел жить только для себя…
А перенос ответственности в воспитании на других – тотальная ошибка, приводящая к нездоровым взаимоотношениям среди родственников. Ведь порой настолько необходима отцовская и материнская забота и поддержка. Хотелось ткнуть героев, заставить их отбросить традиционные взгляды, но увы и ах – 19 век. Без этого не было бы конфликта отцов и детей. Разница в миропонимании и во взглядах на семейные ценности образует пропасть между родными длиною в годы. И то, какими жертвами даётся сохранение семьи – довольно тяжёлый момент. Да, раньше многие женились не по любви, редко случались разводы, это считалось позорным клеймом на семействе, но всё могло быть иначе. О любовных линиях Отношения Ивана Петровича Лаврецкого и горничной Маланьи Сергеевны нельзя назвать полноценными, но юношеская влюблённость и максимализм, поспешность, дают о себе знать. А Пётр Андреевич своими словами и поступками лишь подливал масла в огонь, настраивал против себя сына. Фёдор Иванович Лаврецкий также становится заложником своих чувств. Не разобравшись в человеке, он просит руки у прекрасной, но легкомысленной кокетки Варвары Павловны. И снова стремительное развитие отношений, но помогло ли оно герою лучше понимать себя и других? Стать счастливее? Ведь, очевидно, что у Варвары Павловны иные в приоритете светская жизнь, салоны, нежели традиционная семья. Знакомство с Лаврецкого с Лизой Калитиной и вспыхнувшие эмоции оказываются подавлены суровыми нравами, общественными устоями и нежной душой, не желающей быть виновницей распада чужой семьи. И всё же настоящая любовь есть, пусть и приходит далеко не сразу.
В другой раз Лаврецкий, сидя в гостиной и слушая вкрадчивые, но тяжелые разглагольствования Гедеоновского, внезапно, сам не зная почему, оборотился и уловил глубокий, внимательный, вопросительный взгляд в глазах Лизы… Он был устремлен на него, этот загадочный взгляд. Лаврецкий целую ночь потом о нем думал. Он любил не как мальчик, не к лицу ему было вздыхать и томиться, да и сама Лиза не такого рода чувство возбуждала; но любовь на всякий возраст имеет свои страданья, – и он испытал их вполне.
Впечатления от сюжета Герои страдают от собственных решений, поскольку не могут поступить иначе в силу традиций, порядков, моральных качеств и других причин. В романе все слишком зациклены на чувствах. Много психологии, это несомненный плюс, но выбор Лизы я могу понять и не желаю принимать одновременно. В этой истории ты либо получаешь всё, либо – ничего.
– Мне кажется, Федор Иваныч, – произнесла, понизив голос, Лиза (когда она не соглашалась с своим собеседником, она всегда понижала голос; притом она чувствовала большое волнение), – счастье на земле зависит не от нас… – От нас, от нас, поверьте мне (он схватил ее за обе руки; Лиза побледнела и почти с испугом, но внимательно глядела на него), лишь бы мы не портили сами своей жизни. Для иных людей брак по любви может быть несчастьем; но не для вас, с вашим спокойным нравом, с вашей ясной душой!
В реалиях нынешнего времени есть и золотая середина. Я ожидала от тургеневской девушки какой-то нравственной борьбы, больше поступков, но, как у Рудина, покорность Лизы выводит из себя, а поведение Лаврецкого не оставляет просвета. Нет той решимости, независимости, упорства. Нет искры, она потухла. Герои произведений И.С. Тургенева так похожи, и так отличаются. Но в целом их роднит невозможность жить так, как хочешь, быть счастливыми. Итог Почитать однозначно советую. Попробуйте несколько глав, быть может, вы не сможете оторваться. Язык прекрасен, есть психологизм, герои непримечательные, но ситуации непростые. Произведение сильное, затрагивает множество социальных проблем. Заставляет задуматься об отношениях с близкими людьми, об адекватном воспитании детей, об искренней любви, о семейном благополучии и о личном счастье.
Новым чувствам всем сердцем отдался, Как ребенок душою я стал: И я сжег всё, чему поклонялся, Поклонился всему, что сжигал.
Бедная Лиза
Пережив неудачный брак и покинув Италию, в русскую деревню к себе в имение возвращается Лаврецкий. Ему бы тут хотелось вздохнуть, зализать раны, да в поле пахать. По пути Федор Иваныч Лаврецкий приезжает к своей кузине и влюбляется там в ее дочь Лизу.
Не помню как мы обсуждали это произведение в классе, *дцать лет назад, но наверняка мы говорили о нравах и «тургеневских» девушках. Вот почему-то трудно мне читать Тургенева. Однако низкий поклон за краткость. Был бы Диккенс, он бы не ограничился таким скудным эпилогом. Может читается со «скрыпом» потому что время не то. Все-таки иностранную классику мы читаем в более или менее современном переводе. А тут никакой адаптации, все как есть.
Самым приятным образом Тургенев описывает своих персонажей. Четкие, яркие и ясные портреты лиц. Описание манер и характеров позволяет увидеть героя как в киноленте или наяву. Заглавные персонажи меня не тронули. Безразличен был Лаврецкий, его страдания и так далее. Лиза духовно очень просвещенная, однако совершено неопытная девушка без «своих слов». Печально, что она выбрала себе эту дорогу и даже немного жаль, но это ее собственный выбор. Арканом ее никто не тянул. Хотя, наверное, замыслом автора было обратить внимание на глупых людей, которые портят жизнь. Не было бы «козьего племени» - злой жены и этой глупой женщины Марьи Дмитриевны, может быть тогда…
Одно неоспоримо – настроение автора черно и пессимистично. Поэтому я уверена, что куда бы не пошли в результате Лиза и Федор Иванович, им не было бы спокойно. Оба они подвержены меланхолии, доверчивы и покорны. Пусть «цынык, скептык и байбак» может хоть чуть опираться на свой опыт, то Лиза… Бедная Лиза!
Очень интересными мне показались второстепенные персонажи – немецкий музыкант Лемм и тетушка Марфа Тимофеевна. Они похожи друг на друга и в то же время они похожи на главных героев Лаврецкого и Лизу. Однако с высоты своего возраста и опыта старшее поколение более приспособлено, не подвержено самопожертвованию и душевным мукам.
Обожаю Тургенева, со всеми его метаниями, попытками сидеть на двух-трёх креслах одновременно и прочей необязательной атрибутикой. Иван Сергеевич для меня - танцующий, вальсирующий писатель и книги его – лёгкие, насыщенные, под завязку набитые воздухом.
«Дворянское гнездо» я начал читать чуть ли не с чувством праведного гнева, ну, мол, я этому плагиатору…! Я не нашёл «Обрыва» в тексте. Схожие любовные треугольники? Ну, схожие. Но Райский «Обрыва» - это Паншин «Дворянского гнезда» и то, лишь отдалённо, а Волохов и Лаврецкий – уникальные персонажи, и Волохов – эпизодический, а Лаврецкий – главный. Да, оба романа – о невозможности счастья в личных отношениях для честной женщины честно любящей честно любящего её честного мужчину… при определённых обстоятельствах, фуф. Но, обстоятельства – разного свойства. В «Обрыве» - конфликт мировоззрений, в «ДГ» - любовь к «женатому» мужчине. Развязки в романах, опять же, разные. Интересен уход в монастырь Лизы у Тургенева, напоминает идентичную развязку в «Некуда» у Лескова. Меня зацепила именно достоверность ухода, и там и там. Но самое главное, что делает для меня «Дворянское гнездо» - это детали. Гончаров – мастер густых мазков и все гончаровские детали густо прописаны, Тургенев цепляет на ходу, мимолётно, упомянув, например, что старый слуга усадьбы Лаврецких источал запах древности, столетнего лавра – это не только красивый и точный образ, это ещё и аллюзия на фамилию главного героя. Или о том как Апраксея старую курицу, пойманную Антоном, тщательно стирала, как бельё… - мелочь, а создаёт что-то такое в воздухе чтения, что расширяет расширения…
Хотя, признаюсь, Тургенев сильно меня надул в начале. Мне кажется, изображая Паншина, Иван Сергеевич подтрунивал над ещё ненаписанным «Обрывом» Гончарова, Паншин просто должен был стать главным героем, ан нет, он был недовыписанным брошен, отставлен в сторону... Нет, ну, так-то, есть, конечно совпадения – Марфа Дмитриевна вполне себе консервативная старушка, весьма напоминающая Татьяну Марковну. При всей непохожести эпизодические колоритные персонажи – Лемм у Тургенева и Волохов у Гончарова, одинаково ювелирно выписаны мастерами, аж дух захватывает. Старый немец музыкант Лемм, живя в чуждой ему России (хотя, какой же старый, во время происходящих событий ему всего 50 лет), с раздавленной мечтой разбогатеть и богатым вернуться на родину, уже не способный на творчество, под впечатлением своего чувства к Лизе и отношений Лизы и Лаврецкого пишет гениальную вещь и трепещет… Это умопомрачительно красиво – самое сильное впечатление в романе на меня произвёл именно этот образ и этот эпизод.
Да, девушки Тургенева… Насколько мне не нравятся женские образы Льва Николаевича, настолько же для меня притягательны женские образы Ивана Сергеевича. Тургенев, любил, знал, понимал и умел изображать женщин. Этого я не нашёл у Толстого, уж простите.
Ещё одно отличие романа Тургенева от романа Гончарова – «Дворянское гнездо» - это не антинигилистическая проза даже при самых сильных натяжках, а у Гончарова антинигилистическая составляющая - важный движитель романа.
Я получил огромное удовольствие от чтения. Меня поражает талант автора описывать детали, созидающие атмосферу происходящего. Читая Толстого, я – сторонний наблюдатель, читая Тургенева – я участник, если и не герой, то – статист, но – участник.
Конечно же, как и все, я в первый раз это произведение читала в школе. И тогда оно мне казалось безбожно скучным. Долго не решалась взять перечитать (хотя какое там перечитать - скорее это читалось осмысленно в первый раз, школу здесь ну никак нельзя считать. Кстати, это школа на долгое время отбила охоту читать классические произведения.). Решилась, и нисколько не пожалела.
Какое же удовольствие я получила от манеры написания. Наслаждалась, несмотря на то, что история-то печальная.
Очень жаль Фёдора Лаврецкого и Лизу Калитину. Лаврецкий, настрадавшись с первой женой, только на миг задумался о том, что для него не все потеряно, что он еще способен любить, а главное - верить. Лиза, несмотря на уговоры матери выйти за Паншина, всем своим чистым сердцем выбирает Лаврицкого, любит его искренно, тем сильнее для нее был удар при возвращении Варвары Павловны Лаврицкой. Вот уж у кого ни стыда, ни совести.
Как человек великодушный, Лаврицкий выделил первой жене с дочерью дом и положил содержание. Понятное дело, жить он с ними не мог, но и бросить не мог. Разводиться в дореволюционной России было не принято. Да и Лиза не смогла бы быть с Лаврицким. Воспитанная набожной Агафьей, она бы никогда не приняла человека, разрушившего церковный брак.
Несмотря на всю испытанную боль, и Лаврицкий, и Лиза не пали духом, каждый из них пошел своей дорогой.
Что же вы, Иван Сергеевич, с душами людскими делаете? Легкий, музыкальный слог завораживает, переносит в тишину деревни, и вот я уже чувствую запахи травы, дерева, слышу ночные трели соловья, а вечерний свежий ветерок как будто касается моего собственного лица. Нам рассказана безусловно трагическая история очередного (в русской литературе) лишнего человека. Всё пошло не так с самого начала: воспитание, незнание, что есть любовь и неспособность испытывать чувства по молодости лет. Изменившая красавица-жена как следствие. И только в возрасте тридцати пяти в душе Лаврецкого поселилось То Самое Чувство. И виной этому - Лиза Калитина, настоящая тургеневская девушка, воплощение всех добродетелей, несовершенная, может, не писанная красавица, не виртуозный музыкант, но в этом тоже ее прелесть. А вот жена Лаврецкого, Варвара Петровна, та и красавица, и изящная, и на фортепиано умеет, и поговорить, а вот чувствуется в ней что-то такое... злобно-хитрая червоточинка, и она не вызывает и десятой доли той симпатии, что Лиза. До самого конца я надеялась, что всё получится, что любовь окажется сильнее жизненных преград, но нет... Душа вывернулась наизнанку, но не осталось никаких негативных эмоций, только светлая грусть, пение соловья, легкий запах ладана и еле слышный перестук четок в сжатых пальцах.
Отзывы на книгу «Накануне», страница 2, 105 отзывов