Цитаты из книги «Окаянные дни», страница 6

Как они оди­на­ковы, все эти рево­лю­ции! Во время фран­цуз­ской рево­лю­ции тоже сразу была соз­дана целая без­дна новых адми­нис­тра­тив­ных учреж­де­ний, хлы­нул целый потоп дек­ре­тов, цир­ку­ля­ров, чис­ло комис­са­ров — неп­ре­мен­но почему-то комис­са­ров — и вооб­ще вся­чес­ких влас­тей стало нес­мет­но, коми­теты, союзы, пар­тии рос­ли, как грибы, и все «пожи­рали друг друга», обра­зо­вал­ся сов­сем новый, осо­бый язык, «сплошь сос­то­я­щий из высо­ко­пар­ней­ших вос­кли­ца­ний впе­ре­меш­ку с самой пло­щад­ной бранью по адресу гряз­ных остат­ков изды­ха­ю­щей тира­нии…» Все это пов­то­ря­ет­ся потому преж­де всего, что одна из самых отли­чи­тель­ных черт рево­лю­ций — беше­ная жаж­да игры, лице­дей­ства, позы, бала­гана. В чело­веке про­сы­па­ет­ся обезь­яна.

На Твер­ской блед­ный ста­рик гене­рал в сереб­ря­ных очках и в чер­ной папахе что-то про­дает, стоит роб­ко, скром­но, как нищий…

Как пот­ря­са­юще быс­тро все сда­лись, пали духом!

Дама с муф­той на руке, баба со вздер­ну­тым носом. Дама гово­рит пос­пеш­но, от вол­не­ния крас­неет, пута­ет­ся.

— Это для меня вов­се не камень, — пос­пеш­но гово­рит дама, — этот монас­тырь для меня свя­щен­ный храм, а вы ста­ра­е­тесь дока­зать…

— Мне нечего ста­рать­ся, — пере­би­вает баба наг­ло, — для тебя он освя­щен, а для нас камень и камень! Знаем! Видали во Вла­ди­мире! Взял маляр дос­ку, нама­зал на ней, вот тебе и Бог. Ну, и молись ему сама.

Грузинскому рассказывал в трамвае солдат:

«Хожу без работы, пошел в Совет депутатов просить места – мест, говорят, нету, а вот тебе два ордера на право обыска, можешь отлично поживиться. Я их поспал куда подале, я честный человек…»

равнодушны были к народу во время войны, преступно врали об его патриотическом подъеме, даже тогда, когда уже и младенец не мог не видеть, что народу война осточертела. Откуда это равнодушие? Между прочим, и от ужасно присущей нам беспечности, легкомысленности

"Я как-то физически чувствую людей", записал однажды про себя Толстой. Вот и я тоже.

И все во имя "светлого будущего", которое будто бы должно родится именно из этого дьявольского мрака.

Все ужасались, один Шмелев не сдавался, все восклицал:

- Нет, я верю в русский народ!

Потом читал Ренана.

«L'homme fut des milliers d'annees un fou, apres avoir ete des milliers d'annees un animal» [Тысячелетиями человек был животным, чтобы потом еще тысячелетия провести в безумии – франц.].

Возвращались с Тихоновым. Он дорогой много, много рассказывал о большевистских главарях, как человек очень близкий им: Ленин и Троцкий решили держать Россию в накалении и не прекращать террора и гражданской войны до момента выступления на сцену европейского пролетариата. Их принадлежность к немецкому штабу? Нет, это вздор, они фанатики, верят в мировой пожар. И всего боятся, как огня, везде им снятся заговоры. До сих пор трепещут и за свою власть, и за свою жизнь. – Они, повторяю, никак не ожидали своей победы в октябре. После того, как пала Москва, страшно растерялись, прибежали к нам в «Новую Жизнь», умоляли быть министрами, предлагали портфели…