Читать книгу: «Идентичность народов Европы»

Yves Plasseraud

L’identité des peuples d’Europe

© Ив Плассеро, 2016

© А. Пондопуло, перевод, 2019

© Издательство ARMELINE, Crozon, 2016

© Издательство «Нестор-История», оформление, 2019

* * *

Несколько слов от издателей серии «Народы в опасности»

Вероятно, народам нравится, когда им угрожают смертельные опасности, если же таковых нет, они себе их создают.

Жозеф Жубер (1754–1824)

Каково в начале третьего тысячелетия положение этнических и национальных меньшинств, населяющих нашу планету? Книги этой серии рассказывают самым разным читателям о малоизвестных народах, прежде всего о тех, самому существованию которых угрожает исчезновение. Речь идёт не только о физической гибели в прямом смысле этого слова. Гораздо чаще народы исчезают в результате ассимиляции. Коварная и скрытая от глаз ассимиляция идёт своим ходом и приводит к непоправимым последствиям. В итоге многим этносам угрожает самое страшное: они обречены на незаметное исчезновение на протяжении долгих веков.

Каждая книга этой серии посвящена одному из народов, представляющему собой меньшинство. Это самые разные народы, несхожие по численности, по их месту в государстве и политике, по той роли, которую они играют в хронике современных событий. Некоторые из них совсем близки к исчезновению. Численность их населения катастрофически падает. На наших глазах они превращаются в реликт и всё дальше уходят в область воспоминаний, оставляя нам на память лишь призрачную тень прошлой жизни: последний затихающий голос минувшего богатства и разнообразия человеческих обществ.

Говоря об исчезающих народах Европы, вспомним чангошей Румынии и Молдавии – о них была первая книга этой серии, и ливов Курляндии: увы, они безмолвно уходят, стираются с карты, и что мы знаем о них, что помним?

Потому что, как и цивилизации, народы тоже смертны, и, возможно, им даже труднее выжить. Вряд ли такие народы, «народы в опасности»¹, смогут долго сохранять свою идентичность в эпоху растущей урбанизации, всеобщей стандартизации образа жизни и образа мысли постиндустриальных обществ и всех преимуществ, которыми современная цивилизация обладает в глазах новых поколений.

Да, ход глобализации, стремительно ускорившийся в последнее десятилетие XX в., поставил под угрозу ряд меньшинств. Но парадоксальным образом одновременно пробудились и оживились чувства идентитарной принадлежности многих народов на разных континентах.

Первые тома нашей серии были посвящены Европе, но мы будем рассказывать и о других континентах. В свете вышесказанного мы также решили, что было бы интересно посвятить отдельную книгу проблеме идентичности на европейском континенте в целом, во всём её многообразии, взглянув на неё с разных сторон и как бы вводя читателя в круг тем, связанных с конкретными меньшинствами, о каждом из которых повествует одно из изданий этой серии.

Мы будем считать, что достигли цели, если наши книги хоть в малой степени защитят от забвения следы культурного разнообразия, богатство языков и этносов разных континентов, прежде чем их унесут волны истории.

Издательство «Армелин»

Предисловие автора к русскому изданию

Эта книга впервые была опубликована во Франции три года тому назад. С тех пор в Европе произошли заметные изменения.

Некоторые государства продолжали удаляться от либеральной модели, как это и предсказывал Владимир Путин, и к власти по меньшей мере в половине европейских государств пришли режимы популистского свойства: так случилось в Австрии и в Италии, традиционно считавшихся оплотом либеральной и единой Европы.

Эта эволюция, вызванная главным образом европейским «миграционным кризисом» и теми реальными или мнимыми угрозами своей идентичности, которые ощутили европейские государства, привела к глубокому разрыву между Востоком и Западом нашего континента. В результате стало более уязвимым само будущее европейской интеграции.

Тема идентичности снова заявила о себе: повсеместно возросла напряжённость в отношениях между европейскими государствами и народами. Прискорбный спор между Грецией и Македонией в связи с названием Македонии, а также трения между киприотами по поводу проектов федерации продемонстрировали, насколько глубоко европейские общества переживают вопросы идентичности, которые опять с новой силой выходят на передний план, как это уже было в прошлом.

Что касается движений в защиту прав меньшинств, большинство из них продолжало медленно терять силы. Некоторые – их были единицы – выступили за независимость, но потерпели провал. Тем временем национальные государства упрочили свой нынешний статус, как, например, Бельгия.

Наконец, европейцам пришлось столкнуться с новыми вызовами. Развитие тенденций, аналогичных брекситу, в самой Европе, политика Дональда Трампа в США, движимая беспрецедентным национальным эгоизмом и отступившая от традиционного многостороннего подхода Вашингтона, рост влияния китайской державы ставят перед жителями Европы новые задачи. Откликаясь на них, многие европейцы ощутили мощный подъём проевропейских чувств и рост настроений солидарности.

Ив Плассеро

Благодарности

Автор выражает благодарность всем, кто помогал ему в ходе работы над книгой. Их знания в вопросах о меньшинствах и территориях помогли ему уточнить и детализировать многие её положения.

Особые слова благодарности автор адресует Сильви Лемассон и Сюзан Пуршье-Плассеро за внимательное и тщательное прочтение всей книги. Их замечания оказались чрезвычайно ценными.

Тем не менее автор подчёркивает, что он высказывает сугубо личное мнение по всем затронутым вопросам.

Введение

Чувство национальной принадлежности и его производное – национализм – снова уверенно шествуют по Европе. Разбуженные глобализацией, долгим экономическим спадом и миграционной волной, они возвращаются к жизни после долгого сна. Радикальные правые силы, уже пришедшие к власти или только на подступах к ней, повсюду выступают под знаменем национализма. Повсеместно слышны призывы к «защите идентичности»: её понимают как сумму культурных и цивилизационных черт народа, существованию которых якобы угрожает вторжение инородцев.

Впрочем, эмоциональное отношение к вопросам идентичности переходит границы собственно политической сферы: о чём бы ни шла речь, от кулинарии до европейской обороны, эти темы снова и снова муссируют обозреватели и журналисты. В свою очередь интеллигенция, по меньшей мере та её часть, которую ещё не захлестнула волна «новой реакции» (по выражению французского эссеиста Даниеля Линденберга), клеймит идентичность позором и видит в ней причину всех наших зол. Так, эссеист Марчела Якуб писала 18 октября 2015 г. в газете Либерасьон: «Прогрессивная общественность должна осознать, что этой идее нет места в азбуке демократии».

Итак, этот вечный демон – коллективная идентичность, как писал философ Людвиг Витгенштейн, – в силу своей подвижной, а потому легко поддающейся манипуляциям природы, постепенно приживается в сознании европейцев. Где же истина между этими непримиримыми позициями, за каждой из которых стоит арсенал, казалось бы, убедительных аргументов? Если взглянуть на суть вопроса, не ограничиваясь расхожими поверхностными мнениями, нашему взору предстанет очень непростая картина.

Прежде всего, само время, его неравномерный ход напоминают нам о том, что, казалось бы, вполне очевидно. В отличие от утверждений религиозных фанатиков и суверенистов всех мастей, ни один индивид не может быть упрощён до одной-единственной этнической, религиозной или национальной составляющей (Андре Зигфрид в 1950 г. писал о «душе народов»). Как это хорошо показал в своей небольшой книге «Идентичность и насилие» индийский социолог и нобелевский лауреат Амартия Сен, мы все являемся выразителями множества идентичностей. Каждый человек одновременно женщина или мужчина, гомо- или гетеросексуальной ориентации, чревоугодник или аскет, левых или правых политических взглядов, верующий или атеист. Так же можно быть американцем и французом, сардом и итальянцем или католиком и шведом. Эти множественные идентичности создают уникальную личность, которую, к счастью, невозможно замкнуть в исключающей всякую другую коллективной псевдопринадлежности.

В настоящей книге автор как раз намеревается обозначить границы понятий европейской(их) идентичности(ей), для того чтобы лучше понять, какой будет Европа завтрашнего дня.

Сначала речь пойдёт о генезисе феноменов национального самоутверждения. Затем мы рассмотрим, как в современных европейских обществах работает логика использования категорий идентичности и чем она опасна для сосуществования народов на нашем континенте. Попробуем яснее представить себе, как в Европе идёт строительство складывающихся национальных идентичностей (меньшинств, народов, борющихся за самоопределение, новых государств и т. д.). Мы заметим, что наиболее распространёнными являются три уровня идентичности, а именно: европейская, национальная и региональная. Наконец мы попробуем показать, что чувства идентичности, несмотря на их легковоспламеняющийся характер, обладают ценным потенциалом для развития общества и помогают в выборе пути при решении проблем, которые возникают в современном мире.

Астурийский – официальный язык (плакат в Астурии, 2012 г.)

Бретонский – официальный язык (надпись на стене в торговом порту, г. Брест, Бретань, Франция, 2013 г.)

Глава I. Усреднение против дифференциации

Отметим, казалось бы, парадоксальный факт: для того, чтобы понять истоки и современную значимость движений, выступающих «в защиту идентичности» повсюду в мире и особенно на европейском континенте, следует задуматься о том, что такое «глобализация» (которую также называют мондиализация).

Как рождаются и умирают европейские нации

В мире одновременно действуют две противонаправленные силы – об этом законе диалектики много писал философ и литературовед Мишель Серр. Первая, энтропия, стремится к единообразию форм и к сглаживанию всех различий. Вторая, наоборот, дифференцирует предметы, воссоздаёт различия и противодействует «усредняющему» действию энтропии. Рождение наций происходит в русле действия энтропии.

У истоков зарождения наций

У истоков любой нации лежит этнос, определяющие признаки которого (язык, символика…) ускоряют появление у группы коллективного сознания (этническое сознание, или этнический национализм). Эволюционируя в этом направлении, этническая группа постепенно превращается в нацию и, при наличии государственных структур, может со временем оформиться в государство².

Исходная этническая группа может занимать центральное положение и доминировать, и тогда мы говорим о создании национального государства, как в случае Германии. Также этнос может быть первоначально частью меньшинства, которое проявляет себя активнее, чем большинство, – по терминологии британского социолога Энтони Д. Смита, такую группу можно назвать «побочной». В Европе примером может быть Пьемонт, с которого началось объединение Италии; но чаще всего подобную ситуацию можно видеть в странах третьего мира: белые поселенцы в бывшей Южной Африке, алавиты в Сирии, яванцы в Индонезии… В этом случае мы говорим о возникновении государства-нации, внутренняя ситуация в котором может быть более сложной и нестабильной.

В зависимости от того, была ли нация прародителем государства, как в Германии, или же государство способствовало формированию нации (как во Франции), акцент будет смещён в сторону этнических, т. е. родовых, генеалогических ценностей – значение имеет прежде всего этнос³, – или же в сторону гражданских ценностей – имеется в виду гражданский национализм – и тогда значение имеет демос – его архетип сформулировал Жан-Жак Руссо в «Проекте конституции для Корсики» и в «Размышлениях о правительстве Польши»⁴.

Как бы то ни было, все нации проходят в процессе формирования через ряд переходных этапов, которые можно схематично обозначить следующим образом:

– Первая фаза соответствует этническому происхождению, и в ходе неё происходит объединение кланов, племён, деревенских общин в союзы культурного или политического характера. Позднее этот период будет связан с распространением мифов и мифических рассказов о происхождении, миграциях, об освобождении и о других значимых событиях: как, например, в Риме, легенда о Ромуле и Реме, или в контексте истории России, эпопея Киевской Руси.

– Второй период, который позже назовут «золотым веком», является временем этнической консолидации. Он отмечен появлением (реальным или мифическим) героев, святых, мудрецов, под руководством которых были одержаны военные победы и расцвела этническая культура. Прекрасные примеры этого периода мы находим в Израильском царстве Давида и Соломона и в Ирландии святого Патрика.

– Следующей фазе соответствует время зрелости, но также разделений и упадка. Тогда как правящие классы монополизируют доступ к привилегиям и берут под контроль военные силы и аппарат подавления, общественные формы застывают в своём развитии и препятствуют обновлению. Во Франции при старом режиме приходящая в упадок знать мечтала о временах варваров эпохи начала монархии, а в России конца XIX в. дворяне с удовольствием примеривали костюмы XV в.

– Четвёртая фаза соответствует появлению у элиты устремлённости к «национальному подъёму», к обновлению нации. Представители интеллигенции, «просветители» выстраивают на основе разрозненных элементов истории национальный исторический нарратив, очищенный от «вредных» иностранных влияний. Формулируя многообещающее будущее нации, её особый путь, её историческую миссию, нарратив «фильтрует» прошлое и изымает из национальной истории неприятные и как бы бесполезные эпизоды. К этому периоду относится частое создание апокрифов или обнаружение исторических свидетельств, которые оказываются ложными⁵.

– Пятому периоду соответствует современная нация: общественный интерес фокусируется на функционировании конституционной системы, на экономических проблемах, на вопросах порядка и общественных свобод. В таком обществе развивается тенденция к поиску юридического равенства между его различными составляющими. Отныне мы можем говорить о возникновении «нации широких масс» в современном смысле этого слова.

Сформировавшееся коллективное сознание нации включает в себя ряд основополагающих элементов, которые можно систематизировать следующим образом:

– чувство постоянной принадлежности к нации, которое разделяется по крайней мере частью рассматриваемой группы;

– убеждённость в своей отличности от других и в своём единстве, разделяемая частью рассматриваемой группы;

– чувство преемственности по отношению к предшествующим поколениям, связанное с наличием коллективной памяти и основанное на общих мифах, традициях, символах;

– чувство общей судьбы и предназначения, символизируемое наличием общих надежд и выраженным стремлением жить вместе.

Процесс структурирования государств

Мы рассмотрели классический путь генезиса государств; теперь взглянем на то, каков механизм их структурирования. Как известно, с течением времени в природе возникают многие новые виды животных и растений, но многие и исчезают. Человек, в частности в сфере культуры и политики, не является исключением из этого общего закона. Структурирование обществ идёт разными путями. С начала времён становление новых групп всегда происходило на руинах предшествовавших обществ. Для того, чтобы вписаться в более крупную общность, им приходилось жертвовать частью своих особенностей. Так происходит смена одних цивилизаций другими.

Cujus regio, ejus lingua (чья земля, того и язык)

С начала второго тысячелетия европейские правители, порой даже неосознанно, стремились тем не менее к созданию централизованных государств на контролируемых территориях. С точки зрения логики передачи власти по наследству, которой они руководствовались, было важно превратить подвластное им «заповедное поле» в целостную и управляемую территорию. В 1646 г., в результате трудных переговоров, два вестфальских договора о мире положили конец Тридцатилетней войне. Так впервые были обозначены отношения между государствами в соответствии с принципом уважения суверенитета каждого. Отныне каждый монарх признавался хозяином на своей территории. На латыни этот принцип звучит как cujus regio, ejus religio, т. е. чья земля, того и вера: выше мы перефразировали его в приложении к лингвистике. Помимо декларативного уровня, уровня дискурса – политического, свойственного эпохе абсолютных монархий, а затем патриотического, распространённого в XIX в., когда на арену вышли государства-нации, экономические предпосылки становятся позднее всё более заметным фоном национального строительства.

Как показал британский антрополог и философ Эрнест Геллнер в книге «Нации и национализм», строительство и объединение государства предполагает создание армии и наличие населения, способного платить налоги центральной власти. Для этого нужен не просто налаженный контроль за всей совокупностью территории, но обладание единой и централизованной суверенной властью. В этом плане промежуточные структуры и всевозможные партикулярные учреждения воспринимаются как потенциально вредные: враждебные тенденции ассоциируются для начала с представителями территориальных, региональных, провинциальных суверенитетов, а также свободных городов, церковных институтов, которые в своих собственных интересах энергично взимают подати и налоги. Классической иллюстрацией этих процессов является Франция.

Позднее интересы развития промышленности и торговли продиктовали необходимость унификации норм, единиц измерения, порядков в целях обеспечения рентабельности экономических операций в масштабах каждой страны. Создание рамок для внутренних экономических отношений внутри государства в сочетании с протекционизмом во внешней политике способствовало закреплению населения внутри государственных границ⁶.

Указанная линия на разрушение «идентичностей исходного порядка», которую уже на ранних стадиях своего существования стали проводить западноевропейские государства, была позднее взята на вооружение государствами Центральной и Восточной Европы, руководствовавшимися политикой государственного национализма⁷. Так, например, Венгрия, которая до этого несколько веков подряд сопротивлялась немецкому языку, борясь за право пользоваться венгерским, в конце XIX в. начала политику насильственной «мадьяризации» в отношении хорватов, словаков и румын. Кампания искоренения различий с особым усердием коснулась идентичностей и даже скорее разнообразных культурных проявлений «инаковости», особенно на уровне меньшинств. Поэтому ключевым инструментом строителей государств-наций является «политика конкретного языка»⁸, направленная на превращение языка власти в идиому всей страны. Несмотря на живейший подъём чувств идентичности в XIX и особенно в XX в., в последнее время описанные процессы энтропии, как кажется, почти достигли своей цели. За исключением так называемых «национальных» языков, как, например, немецкий, датский и т. д., традиционные европейские языки так или иначе переживают плохие времена: их носители стареют, а их воля к жизни выдыхается⁹.

Франция является чемпионом в вопросах успешного искоренения местных языков: в её активе полное или частичное уничтожение по меньшей мере семи коренных языков и ещё большего числа диалектов. Можно ограничиться примером хотя бы окситанского языка, на котором ещё недавно говорило всё население юга Франции (напомним, что в XVII в. говоривший на французском языке великий драматург Расин, сосланный в Альби, жаловался, что местные жители не понимают его): в наши дни окситанский язык исчезает прямо у нас на глазах.

Погоня за единообразием

Склонность государств совершенствовать однородность общества, устраняя культурные различия в рамках контролируемой территории, долгое время рассматривалась как естественная и безобидная. По мере развития, со второй половины XIX в., национальных движений эта линия воспринимается меньшинствами как проявление в их отношении высокомерия или даже расизма.

Классический расизм, или расизм, представляющий собой форму нетерпимости к существованию другого, является давним феноменом. В Европе его жертвами издавна было чёрное население, евреи, выходцы из Магриба. Другой, т. е. тот, кто отличается от общности-референта по цвету, расе, языку, религии и т. д., исключается из полноценного участия в её жизни. В рамках колониальной политики в заморских территориях расизм функционировал как часть государственных механизмов. Увы, в наших современных обществах подобное отношение к человеку, которое в равной мере унижает и гонителя, и гонимого, всё более активно проявляет себя под разными личинами. Расизм стоит за отказом принимать в сообщество определённых индивидов (в частности, в плане доступа к рабочим местам); создавая гетто и препятствуя интеграции, он способствует нагнетанию напряжённости в отношениях между группами. Возникающие противоречия имеют скорее социальную, чем чисто культурную природу; они ещё больше увеличивают неравенство и провоцируют сегрегацию. Для тех, кто не похож на представителей главенствующей группы, единственным путём к признанию является ассимиляция или уподобление им (в причёске, одежде, языке).

Наряду с этой хорошо известной ситуацией в западных обществах встречается более лицемерная и одновременно менее заметная форма презрительного отношения к другому. Речь идёт о феномене, который в одной из наших предыдущих книг мы назвали «расизмом интеграции»¹⁰. В отличие от классического расиста, такой расист не проявляет открыто неприятие другого. Во имя «демократической» идеологии он просто отказывается признать и принять во внимание отличия, на которых настаивает его оппонент. Во Франции этот вид расизма особенно заметен. Якобинское государство впитало в свои структуры принципы равенства, основополагающие для французской нации, и на этом основании воспринимает своих граждан как взаимозаменяемых в культурном плане индивидов¹¹.

В свете этой установки различия между группами рассматриваются как пережитки: они должны исчезнуть под воздействием прогресса и модернизма, воплощением которых является республиканское государство. У региональных культур нет другого статуса кроме маргинального, а языки меньшинств безусловно заменит единый и неделимый «язык Республики». Перед лицом такого отношения властей, у защитников включённых в государство культурных групп мало аргументов, как раз в силу того, что они являются выразителями точки зрения меньшинств. Как добиться в Бретани всеобщего обучения бретонскому языку, на котором сегодня говорит всего лишь около 200 000 индивидов, тогда как в стране живут десятки миллионов других французских граждан, равнодушно относящихся к этому вопросу?

Современная глобализация

По окончании холодной войны и после исчезновения Советского Союза геополитическая обстановка на планете изменилась. Мир перестал быть монополярным (где Соединённые Штаты Америки играли роль единственной сверхдержавы) и вступил в эпоху транснациональных сетей, когда ряд мультинациональных компаний, обладающих самыми современными технологиями, контролируют львиную долю мировой экономики. Их цель состоит в оптимизации производственных затрат в разных географических точках производства. При опоре на разветвлённый и не имеющий территориальной привязки финансовый капитализм они имеют возможность глобального управления промышленными и финансовыми потоками. Краеугольным камнем этих сетей, находящихся в руках «глобального суперкласса»¹², являются информация и культура, т. е. те области, в которых Соединённые Штаты по-прежнему сохраняют мировое лидерство.

Для этих «суперструктур» мир представляет собой гигантские торговые ряды, где потребители, направляемые медиа, покупают и потребляют одни и те же вещи и продукты: покупают одинаковую одежду, едят одинаковые гамбургеры и смотрят одни и те же фильмы в любой точке земного шара. В этой перспективе национальные, таможенные, ценовые, социальные, нормативные и другие установления, естественно, выглядят как препятствия, которые следует ликвидировать с помощью «дерегламентации»¹³, используя которую мультинациональные компании попытались создать технически однородный рынок, т. е. нормализовать «полезный» мир в своих интересах.

Французский социолог Ален Турен справедливо назвал это разъединение экономических, социальных и культурных факторов, постепенно снимающее все преграды на пути свободно функционирующего рынка (возведённого в ранг великого регулятора), термином «демодернизация». В основе этих процессов лежит закат «модернистского» общества, в котором мы жили до середины 1980-х гг.: социальные рычаги для поддержки равновесия сочетались в нём с широкими жестами государства – гаранта социальных благ. В новом мировом порядке суверенитет государств – не помеха для деятельности мультинациональных компаний при условии отсутствия таможенных налогов. Создание единого рынка идёт рука об руку с негласной языковой политикой, которая продвигает упрощённый и скомканный вариант англо-американского языка, используемый в качестве всемирного лингва франка. Благодаря технологическому первенству Соединённых Штатов и мультинациональных компаний, живущих в симбиозе с американским государством, английский язык доминирует повсеместно. В соответствии с известным принципом «кто нарекает, тот и решает», Соединённые Штаты сохраняют приоритет в мировой экономике, хотя Китай всё больше и больше стремится их потеснить.

Бунт идентичностей

Безусловно, давняя эволюция в сторону размывания признаков культурного, лингвистического и социального разнообразия (процесс энтропии) не всегда проходила без сопротивления. Обращаясь к прошлому, мы видим примеры ожесточённой борьбы за сохранение особенностей социально-культурной принадлежности (войны, восстания, бунты, но также и переселение в Америку, в колонии…). Подобная общественная реакция обычно соответствует далеко зашедшим процессам разрушения идентичностей. Как если бы культуры – антрополог Луи Дюмон употребляет термин «коллективные индивидуальности» – проявляли особенно ярко всё своё своеобразие непосредственно перед уходом в небытие. В одной из предыдущих работ мы употребили по этому поводу сравнение с организмом, который при наступлении болезни активно вырабатывает антитела: в последнюю минуту «социальные антитела» изо всех сил мобилизуют отличительные признаки общности, пытаясь справиться с уравнительным действием «прогресса»¹⁴.

«Национальное пробуждение» в Европе

Этот феномен, который иногда называют «протонационализмом» (как реакцию на уравнивание), начинается в тот период, когда, с приходом индустриальной эпохи¹⁵, процесс искоренения региональных особенностей становится особенно агрессивным. Действительно, национальный подъём конца XVIII в. в Шотландии, Германии и в Италии совпадает с началом индустриальной эпохи и развитием потогонного фабричного производства в Манчестере. Ряд европейских государств становятся независимыми в период между 1850 и 1918 гг.

Вопреки ожиданиям тех, кто предвидел появление в конце XIX в. единообразного общества, всё заметнее становились многочисленные движения «национального», автономистского, индепендантистского и ирредентистского толка. В 1970-е гг. с подъёмом подобных движений связывались большие надежды¹⁶. Но они не привели к конкретным результатам, и о них стали мало-помалу забывать. Но вот в конце XX в., после долгого затишья, просыпаются чувства идентичности, и «во имя защиты культурного своеобразия и права индивидов жить по-своему в родной среде энергично выступают силы, выражающие коллективные идентичности и противостоящие продвижению мондиализации и космополитизма»¹⁷.

Одним из интересных выводов этого периода может быть кажущийся парадокс: продвигается мондиализация и растёт связанная с ней взаимозависимость народов, и при этом множатся «дифференции», энергично провозглашаются различия. Действительно, национальная идентичность отнюдь не есть выражение имманентного коллективного «я», затаённого в недрах группы (как считает культурология); она – производное взаимодействия со всем окружающим миром, и благодаря этому взаимодействию человечество превращается в «мировую деревню»¹⁸.

Стремительный рост партикуляризмов

Продолжая наше наблюдение за идентичностями (или коллективными личностями) в процессе становления, с присущим им обострённым чувством национализма, обратимся теперь к новым европейским обществам, возникшим в рамках государств, которые иногда называют «государствами прерывистого действия»¹⁹. В качестве примера возьмём особенно близкий нам регион Центральной и Восточной Европы.

Центральная Европа и её глубокие раны

Продолжая дело национального освобождения, до этого начатое в Испании, Греции, Пруссии и подготовленное немецкими философами-идеалистами и итогами наполеоновских войн, революции 1830, 1848 и 1918 гг. проложили путь к свободе ряду европейских народов.

В тридцатые годы, после потрясений Первой мировой войны, последовал резкий подъём националистических тенденций в разных странах (в частности, немецкого национализма), открывший дорогу Второй мировой войне. Советский режим, установленный по её итогам на значительной части нашего континента, вызвал разные формы сопротивления.

Когда в 1991 г. советский строй распался, реакцией на «свинцовые годы» обезличивающей политики стал повсеместный подъём проявлений национализма. Политический контекст бывшей «Восточной Европы» можно условно описать как противостояние двух традиций коллективной памяти: одной, сублимированной, но живой, связанной со многовековой историей, и другой, отмеченной свежим клеймом недавнего периода коммунизма. Оживая, старые противоречия сегодня приобретают особую остроту, поскольку чувства поражения и отчуждения, типичные для жителей этих территорий, создают почву для напряжённого переживания чувства идентичности (Косово, Сербия и т. д.). Национализмы меньшинств и особенно государственный национализм (в Греции, в России, в Сербии, в Турции) опять выходят на передний план и влекут за собой шлейф напряжённости и тягостных последствий²⁰.

В Румынии два миллиона мадьяр вынуждены переносить условия жизни, навязанные им государством, моделью которого является французская якобинская система. Со своей стороны румынский национализм с удовольствием обличает венгерское меньшинство, в котором он видит некую пятую колонну на службе венгерского государства, якобы вынашивающего планы по организации восстания и реванша. Отношения периодически накаляются под воздействием провокаций со стороны румынского ультранационалистического формирования Noua Drapta или венгерской националистической организации Jobbik.

В 1993 г. именно Словакия, национализм которой долгое время подавлялся, способствовала распаду государства, созданного политическими деятелями Бенешем и Масариком между двумя мировыми войнами. Дальше мы увидим, как сегодня некоторые словацкие националисты не гнушаются подчёркивать преемственность, связывающую их с клерикально-фашистским государством священника Йозефа Тисо. Можно привести и много других примеров зон потенциальных конфликтов в этом регионе.

При этом должны ли мы считать, как часто дают понять, что в Восточной Европе проявления идентичности всегда связаны с болезненными обострениями ненависти между этническими группами?²¹ Действительно, в восточной и западной частях континента есть существенная разница в том, как переживаются вопросы принадлежности меньшинств. На Западе борьба «за дело» басков или корсиканцев, несмотря на всю остроту проблемы, привлекает внимание лишь небольшой, непосредственно затронутой части населения. Напротив, когда в Венгрии речь идёт о Трансильвании, или в Греции о Кипре, почти всё население чувствует свою сопричастность. Заметим, что в западной части континента конфликты по поводу идентичности больше не являются выражением этнических конфликтов. Но, например, в Москве, где под влиянием нагнетания великорусского шовинизма²² провоцируются антикавказские чувства, направленные против «чёрных» (кавказцев), или антилатышские настроения, или в Афинах, где с презрением смотрят на албанцев и турок, можно говорить о том, что этнический «другой» олицетворяет фигуру наследственного врага. Мы ещё вернёмся к этому вопросу.

В наши дни напряжённость порой достигает максимума и приводит к серьёзной деградации ситуации.

Распад бывшей Югославии стал одной из самых зловещих иллюстраций националистических всплесков, порождённых столкновением цивилизаций в духе Сэмюэла Хантингтона (1927–2008). Расчленение Югославской федерации и последовавшие за ним «гражданские» войны начались в тот момент, когда хорваты и словенцы, чьи требования большей автономии (сформулированные ещё в 1919 г.) постоянно оставались без ответа, воспользовались ситуацией конца коммунистической системы и вплотную приступили к одностороннему выходу из федерации. Для практически моноэтничной Словении всё обошлось без больших потрясений. Но Хорватия, где проживает много этносов, оказалась в состоянии открытой войны с Сербией. Ненависть между двумя этнически близкими нациями явила миру ужасное подтверждение «синдрома малого отличия», описанного Леоном Поляковым.

В 1998 г. вялотекущая гражданская война в Косово, которая началась между АОК²³ и сербскими силами по вопросу о будущем статусе провинции, привела в действие механизм, об опасных военных последствиях которого предупреждали все компетентные наблюдатели. В 1999 г. вмешательство военно-воздушных сил НАТО превратило по существу локальную проблему в региональную катастрофу огромного масштаба²⁴. Не только между косовскими албанцами и сербами, но и между другими народами региона война оставила злые семена будущих раздоров, которые глубоко изменили идентичности затронутых общностей.

Подъём религиозного фундаментализма и фанатизма

В эпоху падения влияния мессианских идей коммунизма и упадка идеологии третьего мира мы видим, как опять набирают силу всевозможные религии, в частности православие и ислам.

Православие, религия и нация

Когда в начале 1990-х гг. разразился кризис в Македонии, западные обыватели с удивлением узнали о том, что в Греции национализм и религия идут, если можно так сказать, «ноздря в ноздрю». В связи с войной в Косово весной 1999 г. тот же феномен был обнаружен в Сербии и, безусловно, в России. Православные нации (они включают в себя 250 миллионов верующих) демонстрируют большую солидарность друг с другом. Как понять эту особенность, которая нам на Западе кажется такой необычной?

Напомним для начала, что православные балканские народы в XIX и XX вв. освободились от мусульманского ига. Православие было инструментом этого освобождения, которое приобрело форму настоящей реконкисты. Тогда как, по общему мнению, в повседневной жизни обрядовая сторона религии соблюдается довольно мало, тем не менее сохраняется живая связь между религиозным чувством и национальной принадлежностью, и православие является основообразующим культурным элементом идентичности.

Эти идентичности, «независящие от памяти», воспринимаются как часть религиозного сакрального наследия, неизменного и существовавшего испокон веков (ne varietur), и которое, непременно в неизменном виде, должно быть передано новым поколениям. Так в Греции православная церковь, которая является настоящим государственным институтом, служит рупором национальных чувств, выражающих обеспокоенность по поводу европейской интеграции, наплыва беженцев… В России церковь также считает себя настоящим руководителем национального сознания (а может быть, даже всех православных христиан, проживающих на территории СНГ) и хранителем наследственных ценностей идентичности нации и её территории²⁵.

Сакрализация национально-православной идентичности (национальная душа) присутствует также в Сербии, где церковь, хранительница идентичности страны, позиционирует себя как опора «исторической территории нации».

Не будем забывать, что у народов, о которых идёт речь, не было такого феномена, как лаицизм, или светское государство французского типа, и сам принцип разделения церкви и государства здесь никогда не практиковался. Как и в странах ислама, национальный и религиозный фактор образуют здесь одно целое, создавая систему ментальности, в которой, по удачному выражению геополитика Франсуа Тю-аля, «религия освещает нацию, а нация защищает религию».

К сожалению, оборотной стороной медали является слабое развитие демократии. Как недавно писала белорусская писательница Светлана Алексеевич, лауреат нобелевской премии по литературе: «Русская православная церковь превратилась в орган власти и контроля, она воспитывает рабов»²⁶.

Глобализация исламского радикализма

Размах, с которым распространяется мусульманский интегризм, свидетельствует не столько о всплеске духовности, сколько о развитии идентитарных настроений (имитация национализма) в обществах, самоидентификация которых основана на религиозной принадлежности²⁷. Феномен интегризма в мусульманском мире, и особенно на Ближнем и Среднем Востоке, можно интерпретировать как видоизменённый вариант национализма, распространённого в третьем мире, или, что касается Ближнего Востока, как преломление арабского национализма 1950–1970-х гг.²⁸

Иранская революция 1979 г. и режим аятолл были производными десятилетий реформ в Персии, проводившихся ускоренными темпами под руководством шаха, по духу абсолютного европейца. Он не увидел и не понял, что «реальное» общество не поспевало за программой модернизации по западному образцу, начатой в 1963 г. Для многих простых иранцев религия долгое время заменяла национальную идентичность, которая в этом регионе всегда была слабо выражена²⁹.

Трагические события второго десятилетия XXI в. в Ираке и в Сирии отражают похожее развитие событий. Стремясь покончить с тоталитарными режимами и получить контроль над нефтяными месторождениями, американцы, британцы, французы грубо нарушили процессы государственного строительства в этих странах, которыми руководили лидеры, несомненно далёкие от демократии, но тем не менее ориентированные на светскую политику, унаследованную от партии Баас. Массированные бомбардировки способствовали тому, что население вернулось к старым, «дозападным» ценностям, в соответствии с которыми главным авторитетом является мусульманская община, или умма. Радикальные исламисты сумели использовать эту ситуацию в свою пользу. Возникшее в этом регионе под лозунгами джихада государство ИГИЛ (Daech) (запрещённое в России), объявившее себя «халифатом», воплотило тенденцию возврата к институтам прошлого, в которых видят местное, а главное, далёкое от западных влияний происхождение. Сегодня присутствие сторонников джихада даже в Косово и в Боснии перестаёт казаться не заслуживающим внимания курьёзом.

Западные наблюдатели в очередной раз столкнулись с манипуляциями. При этом ещё двадцать лет тому назад египетский журналист Абдель Хуссейн³⁰ писал: «Ислам – это религия, но это и основа нашей идентичности, которой в XX в. нас лишила гегемония Запада. На мой взгляд, исламские движения завершают последний этап национального освобождения. Любой здравомыслящий наблюдатель вынужден признать, что будущее этого региона будет исламским»³¹. Понятно, что эти тенденции находят продолжение в мусульманских иммигрантских общинах европейских государств; мы ещё вернёмся к этому вопросу.

Но, помимо описанных процессов «набора веса» телом православия или «взрывной волны» роста исламизма, все религии оказываются так или иначе затронуты новым феноменом, который напоминает о пророчестве Андре Мальро, утверждавшего, что XXI век будет веком религий, или его не будет вообще. Приведённые примеры демонстрируют универсальный характер самоутверждения этнической и национальной принадлежности и разнообразие форм, которые оно способно принимать в зависимости от местных условий и эпох.

Но формы, в которых происходит самоутверждение идентичностей, могут по-разному выглядеть и в плане национальных и государственных образований.

Политическое поведение меньшинств

Уже стало банальностью утверждение, что Франция начала XXI в. (как, впрочем, и другие страны Западной Европы) выглядит совсем иначе, чем та страна, к которой мы привыкли. За последние десятилетия во Франции ускоренными темпами происходили изменения, начавшиеся по окончании Первой мировой войны.

Прежде всего, за время жизни трёх поколений, благодаря индустриализации и последующему экономическому рывку тридцати «славных» послевоенных лет, из сельской нации, глубоко приверженной региональным и религиозным традициям и погружённой в привычный, формировавшийся веками уклад, Франция превратилась в страну преимущественно городского населения, потерявшего связь с местными корнями. С начала 1970-х гг., под влиянием экономического кризиса общество вступает в фазу дезиндустриализации и массовой безработицы, и в нём приходят в действие неизвестные ранее процессы расщепления социальных связей и возникают новые виды противоречий. Именно в этом контексте и в условиях окончательного исчезновения последних остатков старинных верований и умений в обществе начинают говорить об идентичностях.

С появлением новых видов различий между людьми, которые были «завезены» вместе с иммиграцией, категория «идентичность» стала непременным атрибутом понятийного аппарата аналитиков: как писал социолог Жан-Клод Рюано-Борбалан в предисловии к коллективному труду Идентичность, «определение идентичности находится в самом сердце понимания современных социальных пертурбаций»³².

Оставляя пока в стороне анализ французской национальной идентичности, о которой после публикации знаменитой книги Фернана Броделя (1902–1985)³³ говорилось очень много, сосредоточимся на двух типах идентичности меньшинств, каждая из которых на свой лад переживает период утверждения, а именно: национальные меньшинства и новые меньшинства.

«Региональные национализмы»³⁴

Позиции и мнения по этому поводу эволюционируют медленно, а полномочные инстанции (прежде всего административные органы) во Франции всегда смотрели на национальные движения меньшинств без особой симпатии, считая их по сути проявлениями коммунитаристских и центробежных тенденций. Простое предоставление чуть большей свободы местным народным избранникам в коммунах или в регионах повлечёт за собой, с их точки зрения, развитие «феодальных вотчин» и форм «местного эгоизма» в ущерб общенациональным интересам, а также будет способствовать необоснованному распределению ресурсов и коррупции. Поэтому, и несмотря на всеобщие призывы дать больше свободы регионам, областям и коммунам, приходится признать, что Франция – при том, что она является одним из самых многоэтничных государств Европы, – по-прежнему отводит минимальное место «региональным» культурам и языкам, а также культурам и языкам этнических диаспор.

В последнее время общий рост идентитарного сознания, а также определённый прогресс в вопросах коммунитарной интеграции на уровне европейского сообщества, которое критикует Францию за её позицию, и наконец большая социальная активность в странах Южной Европы – всё это способствует изменению указанной ситуации. Сегодня защитники таких языков, как эльзасский, бретонский, корсиканский, каталанский, идиш, и других языков меньшинств, в том числе языков заморских департаментов и территорий Франции, смотрят на будущее с большей надеждой. Но прежде всего в свете экономического веса Германии и динамизма, с которым развивается Южная Каталония, стала заметнее возможная «полезность» языков сопредельных регионов Франции. Таким образом, в броне заскорузлого французского подхода к языкам наметилась небольшая брешь.

Помимо безусловной привязанности к конкретной культуре, почему и за что борются автономисты – мы сознательно используем этот термин в широком смысле слова, – действия которых кажутся такими странными и малопонятными, глядя из Парижа, Мадрида или Лондона? Их главным общим врагом является ползучая гомогенизация, навязанное народам приведение всей жизни к единым стандартам в интересах доминирующих экономических структур. Безусловно, во Франции, за исключением Корсики, автономистов сравнительно мало, и в целом в стране безразличных к этим вопросам граждан значительно больше. Тем не менее они выражают тенденцию, значимость которой ни в коем случае нельзя недооценить – во избежание серьёзных осложнений.

Недавняя эволюция Франции в «идентитарной» области была ускоренной, и тем не менее она прошла через несколько конкретных фаз.

В 1968 г. лингвист и писатель Робер Лафон (1923–2009) делает достоянием широкой публики тему «борьбы за окситанскую самобытность» и разрабатывает концепции «революций регионального значения» и «колоний внутри страны»³⁵. За какие-то несколько лет, в обстановке массового ухода в города и покинутых сельских районов, возможно, родилась новая Франция: она больше не хочет, как в прошлом, ориентироваться прежде всего на Париж. Итальянский политолог Рикардо Петрелла писал: полным ходом идёт культурная революция, она утверждает значимость регионов³⁶. За прошедшие годы произошли сдвиги в сознании новых слоёв населения. Волнения под автономистскими, антимилитаристскими лозунгами и под лозунгами борьбы за экологию соединяются в призывах gardarem lou Larzac или volem viure al païs, которые, по сути, являясь продолжением студенческих городских волнений мая 1968 г., привлекают множество молодых людей.

Это народное движение, как ни парадоксально, осталось маргинальным по отношению к «живым силам» страны, особенно экономическим, тогда как автономизм (отметим многозначность этого слова, которое одновременно употребляется и в отношении корсиканских активистов, и по поводу бьющих витрины хулиганов из Нантера), добившись ряда скромных успехов, сошёл на нет в конце семидесятых годов. Поборники централизации и якобинцы всех мастей могли откровенно ликовать³⁷.

Хотя автономизм потерял зрелищность и утратил схожесть с народным гулянием, за эти годы он углубил теоретическую обоснованность своего движения и заинтересовал новые слои населения. В начале 1990-х гг. он снова вышел на свет, затронув на этот раз всё европейское пространство. От Шотландии до Сардинии разные по культуре регионы, имеющие в некоторых случаях солидный экономический потенциал, заставляют говорить о себе и привлекают внимание к своим возможностям. Народный энтузиазм на местах стимулирует развитие политической линии, направленной на децентрализацию.

Не стоит обманываться: новые движения не являются простым продолжением предшествовавшего активизма. Они вписаны в современность и являются несомненно её производными; они совершенно осознанно сами творят идентичность, отказываясь быть её пассивными носителями. Как и всех творцов, их довольно мало, зато они творчески активны и изобретательны.

Мы наблюдали за тем, как партикуляристские движения прорастают, казалось, из самой почвы наших областей. Посмотрим теперь в другом направлении, на население, которое, на первый взгляд, кажется полной противоположностью рассмотренного случая, а именно на жителей иммигрантских кварталов. Но и в этих «бетонных джунглях», таких далёких от наших милых старинных уголков «малой родины», идентичность парадоксальным образом играет ключевую роль.

«Новые меньшинства», выходцы из иммиграции

Тогда как региональные движения, возникающие где-то на «периферии», сравнительно мало заметны для большинства наших соотечественников, иначе обстоят дела с другим типом утверждения идентичностей: он заявляет о себе голосами детей иммигрантов, «молодёжи», живущей в «кварталах». Действительно, начиная с 1970-х гг. рабочие кварталы и пригороды наполнились выходцами из стран третьего мира, и их население стало цветным. Ушли в прошлое те времена, когда в шестидесятые годы свои «местные парни в чёрных куртках» наводили ужас на тихие уютные предместья с домиками и садиками. За прошедшие годы в некоторых слоях второго поколения иммигрантов социальные отношения наполнились этническим содержанием³⁸.

Действительно, агломерации урбанизированных предместий на периферии городов, которые стало привычным называть «кварталами», всё чаще становятся территорией разгула насилия и грабежа, физических столкновений между бандами потерянной молодёжи³⁹, выброшенной из школьной системы, живущей в бедности и в обстановке культурной нищеты, обезличивания, потери корней. Чувствуя себя чужими в обществе, которому принадлежит власть, они находят единственный выход в наркотиках и стихийном насилии, разрушая предметы и ценности, имеющие значение для властей, для трудовой части общества, и уничтожая всё то, что «выражает идею республики» (по выражению французского социолога Мишеля Вьевьёрки⁴⁰). В обществе, где для неё нет места, эта молодёжь стихийным образом создаёт себе, по принципу компенсации, особый порядок. Происходит своеобразная перестройка социальных связей, с учётом внутренних разделений – они не видны со стороны, но тем не менее абсолютно непреодолимы⁴¹. В силу непонятности этих процессов внешнему наблюдателю, их скрытого течения и грубого насилия, которым они сопровождаются, остальная часть общества, все «другие» воспринимают их прежде всего как дикую и агрессивную форму разрыва связей с цивилизацией⁴².

В национальной идентичности и в идеалах гражданства эта молодёжь видит историю унижений, которым подвергались их родители: она ведёт себя с вызовом, презирает ассимиляцию и терроризирует своё окружение. Её представления формирует «культура насилия», которая переполняет рэп, видеоигры и фильмы. Отказ от интеграции и «неотрайбалистский» культ символического потребления породили особую форму «культуры», основанную на приёмах и ритуалах, поддерживающих внутреннюю связь группы. Практика группового насилия и уличное искусство являются символами этой настоящей «негативной» культурной идентичности⁴³, которая (как всякая идентичность в период формирования) утверждает себя, отрицая существующий порядок⁴⁴. Как водится, производными этой идентичности являются язык, одежда (специфические марки и форма джинсов, куртки и т. д.), символы и территория.

Разрыв с обществом, отрицание авторитета родителей, культ лёгких денег (роль наркодилера возведена в идеал) – всё это способствует экзальтации чувства гордости за членство в группе, у которой есть и свои герои, и свои козлы отпущения. Так рождается «неонационализм» банды и квартала. Рэкет и торговля наркотиками пронизывают ткань социальных отношений между группами молодёжи кварталов и порождают перманентную конфликтную атмосферу. Распространяются и укрепляются антифранцузские чувства расистского характера: они являются производным от «автоэтницизации», т. е. процесса, в ходе которого группа сама превращает себя в этнос. В обстановке всеобщего молчания разрушается система общения между этими группами и большинством жителей предместий (что касается жителей центра, то они знают об этой молодёжи больше понаслышке).

Исламизация и разрыв гражданских связей

В 2000-е гг. главным образом среди выходцев из Северной Африки и Ближнего Востока (но не только) распространяется салафистское радикальное течение ислама, или исламистский интегризм. В кварталах складывается практика организации населения по этническому признаку и распространяются тенденции этнической сегрегации. Если раньше североафриканцы называли себя «бёрами» (неологизм для названия детей магрибинских иммигрантов во Франции), то теперь они говорят о себе как об «арабах» и о «мусульманах», придавая этим словам дополнительную эмоциональную нагрузку. Эти же названия, но со знаком минус, используют и крайне правые. Подобное подчёркивание и обострение различий не может не беспокоить: оно привлекает внимание молодёжи, которая с интересом слушает радикальных исламистских проповедников, чьи идеи имеют вполне определённую направленность⁴⁵. Итак, чем больше группу отдаляют от всего сообщества, подчёркивая её маргинальность (например, препятствуя строительству мест отправления культа или нагнетая излишнюю напряжённость вокруг вопроса о ношении мусульманского платка), тем больше значимости приобретают жесты и поступки, изначально носившие преходящий, случайный или просто провокационный характер. Другими словами, создавая помехи традиционным проявлениям местных культур, мы косвенным образом помогаем формированию их новых проявлений, которые могут быть неконтролируемыми и агрессивными.

Как это наглядно показал политолог Фред Констан⁴⁶, за этими способами утверждения идентичности часто скрываются требования равенства, понимаемого как признание различий, – их отвергает лаицизм, но зато культивирует коммунитаризм. Действительно, сегодня борьбу за признание инаковости, за равенство и достоинство у нас приходится вести «представляя социальные конфликты как культурные феномены». Парадоксально, но уход в коммунитаризм, возможно, выражает потребность в интеграции. Мусульманская принадлежность часто вызывает у нас в обществе критическое отношение – быть мусульманином в наши дни становится всё труднее – но мусульмане превращают свои стигматы в достоинства, в соответствии с хорошо известным приёмом, и с гордостью демонстрируют свою идентичность: подчёркивая своё отличие, они делают его инструментом интеграции. В этих условиях недифференцированная политика социальной интеграции – которую, впрочем, многие отвергают – не достигает своей цели, тогда как разнообразные формы фундаментализма (прежде всего мусульманского, но также в меньшей степени фундаментализма в иудейских общинах) привлекают новых последователей. Как видно, столкнувшись с этой новой проблемой, философия власти французского толка, со всей своей якобинской прямолинейностью, оказывается не во всеоружии⁴⁷.

Французский историк Робер Мюшембле писал несколько лет тому назад по этому поводу:

«Поиск новой формы гражданства на этих основах выводит нас на узкую дорожку давних противоречий между центром и периферией, причём путь по ней отклоняется всё больше в сторону периферии. При этом надо опасаться диктата местных культур и слишком большого уклона в сторону мультикультурализма, который будет предвестником конца той французской идентичности, которая известна своей терпимостью, открытостью миру и при этом своей прочностью»⁴⁸.

Рома: самое многочисленное этническое меньшинство в Европе

Рома⁴⁹, которые, по официальной версии, мигрировали из Раджастана на севере Индии около 1000 г.⁵⁰, являются одним из самых древних этнических меньшинств нашего континента. Всегда сохраняясь в форме меньшинств, они веками вели более или менее спокойную жизнь, занимая социальные «ниши», на которые не претендовало мажоритарное население. В Западной Европе, где их группы были незначительны, они не привлекали особого внимания и, казалось, довольствовались своей судьбой.

В Восточной Европе до Первой мировой войны цыгане были профессионально интегрированы в общество: они имели профессии жестянщиков, ювелиров, музыкантов или дрессировщиков медведей, которых они водили за собой и показывали публике, и их социальное положение было вполне достойным, если не сказать завидным. Начиная с XX в. навязанный им переход к оседлому образу жизни и к сельскохозяйственному труду привел к их маргинализации или, как в Румынии, превратил их в настоящих изгоев. Следствием этой потери идентичности стал негативный сдвиг в коллективной ментальности группы. Подвергнувшись массовому истреблению нацистами (более 500 000 жертв), которые считали их «недолюдьми» и «асоциальной» группой, подлежащей уничтожению наряду с евреями, уцелевшие рома оказались в послевоенное время ввергнуты в состояние кризиса коллективных структур и охвачены чувством глубокой опустошённости⁵¹.

В советские времена, отмеченные вмешательством государственных структур в жизнь граждан, положение цыган не улучшилось. По крайней мере, официально декларируемый интернационализм и показное братство, а также запрещение на государственном уровне расизма гарантировали им защиту от крайних злоупотреблений в их отношении.

В конце XX в. разнообразные перипетии, последовавшие за падением железного занавеса, стимулировали значительные миграции цыган в Западную Европу. Местное население встретило их враждебно, и в большинстве европейских государств их восприняли как угрозу социальному порядку, в частности ввиду их заметной численности. Казалось бы: вечные странники, не знающие границ, именно они являются прототипом настоящих европейцев, и было бы естественно, если бы единая Европа восприняла их именно в таком качестве. Увы, ничего подобного не произошло. Как же возникла эта ситуация отчуждения, тем более что с 2005 г. официально было объявлено о «десятилетней программе по интеграции рома» в новую Европу и о соответственной политике в области образования, занятости, здравоохранения?.. Но сначала рассмотрим некоторые факты.

По оценкам, сейчас во всей Европе насчитывается от 6 до 12 миллионов рома. То есть речь идёт о численно значительном меньшинстве. Часто задают вопрос о географической территориальной привязке этого населения. В общих чертах можно сказать, что до распада социалистического лагеря рома вели кочевой образ жизни на западе и оседлый – на востоке континента. С 1991 г. большая часть сотен тысяч цыган, покинувших балканские страны, перебрались именно в страны Западной Европы (от Венгрии до Франции).

В наши дни большинство рома ведут нищенскую жизнь во временных, стихийно возникающих поселениях, без всяких удобств и санитарных условий. Не имея школьного образования и в большинстве случаев без работы и документов⁵², они стали мишенью для всевозможных обвинений и превратились в своеобразную касту европейских «неприкасаемых»⁵³. Бедность, ряд дурных привычек, оставшихся от жизни в другом окружении, предрассудки по их поводу – всё это ещё больше усугубляет их изоляцию и неприязненное к ним отношение и ещё больше затрудняет их интеграцию, трудоустройство, сколяризацию детей и, вообще, включённость в окружающее общество. С их стороны реакцией на это является потеря веры в свои силы, чувства обиды и покинутости, которые ведут к беспорядочному образу жизни и к отказу от гражданских ценностей. В Западной Европе рома, пришедшие с востока, часто живут на специально выделенных территориях, отдельно от остального населения, и, таким образом, разрыв между ними с одной стороны и «нормой» и «современностью» с другой углубляется, но отнюдь не сокращается. Административные меры против «иностранных цыган», а именно бесконечные проверки и высылки, порождают непонимание и озлобление.

В восточной части Европы дела обстоят ещё хуже: в условиях распространения либерализма и национализма рома оказываются жертвами всевозможных злоупотреблений. Их дети, которых часто определяют в интернаты для «трудновоспитуемых» или «отсталых», всё больше замыкаются в изоляции и возводят её в систему. Другой серьёзной проблемой, вытекающей из бедности и недостатка информации, является неиспользование женщинами рома противозачаточных средств, что ведёт к росту детской смертности, абортам и при этом к стремительно растущей демографии, которая ещё больше усугубляет их бедственное положение⁵⁴.

Тем не менее каждое государство Европейского союза пытается, в принципе, найти своё решение проблемы рома. Увы, чаще всего это решение заключается в депортации, которую, в угоду всё более враждебному общественному мнению, широко освещают в средствах массовой информации. К сожалению, пока ничто не говорит о совместной готовности наших государств серьёзно отнестись к решению этого вопроса, координируя усилия в рамках Европейского союза!

Европейские инстанции также отдают себе отчёт в драматизме ситуации и пытаются заниматься её урегулированием. Усилия в этом плане проявляют ОБСЕ и Совет Европы. Помимо этого, такие неправительственные организации, как Open Society Fund (OSF), уделяют этому вопросу значительные средства. Действительно, масштаб проблемы велик, и, несмотря на добрые намерения, пока трудно предсказать, каким будет итог происходящих процессов. Но в настоящий момент наблюдатели соглашаются в том, что положение рома в Европе становится всё хуже!⁵⁵

За последние десять лет произошёл сдвиг в идентитарном и практически в национальном сознании немногочисленных элит сообщества рома в Европе. В июле 2000 г. на Международном съезде, заседавшем в Праге, было объявлено о принадлежности рома к «нации рома»⁵⁶. Под влиянием этих процессов самоидентификации, группы рома всё больше воспринимаются как культурная целостность. В этом контексте то обстоятельство, что в последние годы к ним всё чаще применяют название «самого крупного этнического меньшинства Европы», способствует утверждению чувства коллективного достоинства представителей этой группы.

В этом признании есть, к сожалению, и негативный аспект. Поскольку концепция «нации рома» ещё достаточно расплывчата, повсеместное отношение к ним как к «одному целому» может усложнить проведение специфической локальной политики в отношении их групп. К тому же, под предлогом необходимости выработки общего подхода, территориальная администрация в некоторых регионах способна уклоняться от реализации целевых программ социального развития. В этой связи не будем забывать, что проблема цыган поднимает изо дня в день не столько этнический, сколько социальный вопрос!⁵⁷

Противостояние энтропии и дифференциации, на котором мы остановились, может показаться неискушённому наблюдателю чем-то схожим с беспорядочным броуновским движением, лишённым смысла и направленности. В действительности это не так: просто возникновение нового мира, свидетелями которого мы являемся, проходит через разнообразные фазы большей или меньшей интенсивности. На какой же стадии находятся в наше время европейские идентичности? Обратимся теперь к рассмотрению этого вопроса.

Указатель на двух языках: ирландском (гэльском) и английском

Автор сфотографировал этот рисунок, изображённый на грузовом фургоне, в г. Конкарно (Франция, департамент Финистер, август 2015). На нём фигурируют главные символы Бретани: знамя Gwenn ha Du, кельтский трискелион, горностай… Левая и правая стороны поменялись местами, т. к. на рисунок надо смотреть в зеркало заднего вида

Глава II. Разнообразие европейских наций

Национальная идентичность (или личность) может быть описана как процесс выстраивания коллективных смыслов, на основе одной из черт культуры или их комплекса. Причём эти черты как бы абсолютизируются, и им отдаётся явное предпочтение по сравнению со всем остальным культурным и историческим фондом⁵⁸. Антрополог Клод Леви-Стросс видит в национальной идентичности «невидимый родной дом, к семейному очагу которого, в поисках ответов на разные вопросы, нам постоянно хочется возвращаться, и при этом в реальной жизни этот дом никогда не существовал». Что касается геополитики, то в основе идентичности лежит идеологическая конструкция, созданная с помощью ряда более или менее объективно существующих элементов. Среди них, как правило, фигурирует один или несколько предков-основателей, общая история с её значимыми героями, особые качества, которые приписываются нации, памятники, пейзажи, любовно приведённый в систему язык и, наконец, подвергшийся обработке фольклор. Здесь мы выделим этнические, национальные и государственные формы идентичности.

Как мы знаем, исторической основой большинства коллективных идентичностей, о которых здесь пойдёт речь, является этничность, традиционный элемент идентификации, в основе которой лежит, как правило, язык. Однако необходимо признать, что, несмотря на сходства, все народы и нации Европы различаются по своей организации. При первом приближении их можно разделить на две группы: народы, имеющие собственное государство, и те, которые находятся в положении меньшинства по отношению к одному или к нескольким государствам.

Большое многообразие форм

При ближайшем рассмотрении ситуация усложняется. Действительно, редко встретишь государства одного народа (однородные государства или национальные государства). В наши дни большинство государств полиэтничны и имеют меньшинства, стремящиеся к признанию в качестве народов или наций. При этом большинство государств выбрало один из языков, как правило, язык господствующего этноса, в качестве национального. Таким образом, кастильский стал государственным языком Испании, тогда как баскский, каталанский или галисийский имеют статус официальных языков и сосуществуют с неофициальными языками, такими как андалузский, канарский или мурсийский.

Отметим при этом, что не все меньшинства считают себя нациями или народами, но лишь те общности, у которых присутствует национальное сознание и которые выдвигают в этом плане соответствующие требования. Мы будем рассматривать именно эту достаточно размытую и многообразную категорию.

Государства

Они имеют разнообразную форму и структуру. Условно мы объединим их в следующие категории.

Государства «традиционного» типа

Германия, Испания, Швеция являются классическими примерами. В Европе таких государств большинство. Чаще всего это давно сформировавшиеся структуры, и хотя они представляют себя как «государства-нации»⁵⁹, их население, как правило, включает в себя множество этносов. Меньшинства в таких государствах обычно ведут себя пассивно или стоят на пути к ассимиляции или к эмиграции, как, например, романши в Швейцарии, сорбы в Германии, окситанцы во Франции, немцы в Румынии. При этом у них иногда оживляется этническое самосознание и растёт потребность в социальных выступлениях: так проявляют себя тирольцы в Италии или каталонцы в Испании. Известно и множество как бы промежуточных ситуаций между этим типами поведения.

Малые государства «классического» типа

Хорватия, Эстония, Литва, Латвия, Македония, Черногория, Словакия, Словения – вот некоторые из малых государств, которые после 1991 г. впервые появились на карте Европы или возникли на ней вновь. Каждое из них, чаще всего на вполне законном основании, отстаивает своё национальное своеобразие и своё отличие от соседей. Все они организованы в соответствии с европейскими нормами и функционируют более или менее удовлетворительным образом. Добавим, что имеются в виду государства, официально признанные международным сообществом.

Наряду с этими малыми государствами, которые можно назвать «классическими», встречаются также совсем крохотные страны, которые тем не менее во многих отношениях являются настоящими государствами.

Микрогосударства

В наши дни эти мельчайшие суверенные образования, свидетели ушедших эпох, часто попадают на страницы прессы. Причём пропорции связанных с ними налоговых скандалов значительно превосходят их скромные размеры. Со своими непосредственными крупными соседями их связывают особые отношения; тем не менее такие государства, как Андорра, Лихтенштейн, Мальта, Монако, Сан-Марино⁶⁰, Ватикан и, конечно, Люксембург, – полноправные юридические члены сообщества европейских наций. Одно из них, Андорра, даже может гордиться тем, что является единственным европейским государством, официальным языком которого признан каталанский язык, язык меньшинства⁶¹.

Можно также упомянуть англо-нормандские острова Джерси, Гернси, Сарк, которые, хотя и находятся под юрисдикцией британской монархии, пользуются широкой автономией и осовремененными феодальными правами.

Империи

Изначально и вплоть до XX в. империи были кузницей многоэтничных государственных образований, в которых династический принцип доминировал над этническим. Они как бы олицетворяли собой Европу старых режимов (Германию, Австро-Венгрию, Османскую империю, Россию) и просуществовали до конца Первой мировой войны повсюду, кроме России, которая, несмотря на многочисленные изменения, по-прежнему может считаться империей. Руководствуясь принципом целесообразности и несмотря на заявления о сосуществовании множества культур, все эти государства пользовались языком доминирующей группы в качестве коммуникационного: немецким в Австро-Венгрии, турецким в Османской империи и т. д.

Во время Первой мировой войны, под влиянием «14 пунктов Президента Вильсона» о праве народов на самоопределение, империи Центральной Европы подверглись критике со стороны ведущих деятелей государств Антанты (Клемансо, Ллойд Джорджа…): они поддержали планы националистических лидеров Центральной Европы (Бенеша, Масарика, Пилсудского…), направленные на разрушение империй. Процесс распада охватил в том числе и Российскую империю, участницу Антанты.

Более необычными являются возникшие сравнительно недавно образования, которые называют квазигосударствами, или зависимыми государствами.

Несостоявшиеся государства, или квазигосударства

Их часто описывают английским термином failed states: в отличие от микрогосударств, для современной Европы они – новое явление: с недавнего времени они существуют на территории бывшей Югославии и на окраинах Российской Федерации. В данном случае Москва стремится оказывать на них влияние, опираясь на русские меньшинства. Абхазия, Гагаузия, Верхний Карабах, Южная Осетия, Республика Сербская Краина, а также Приднестровская Молдавская Республика и Турецкая Республика на Кипре – эти государства, как правило, незначительны по размерам, являются самопровозглашёнными образованиями и имеют ограниченное признание на мировом уровне. Они возникли и выжили благодаря стратегическим интересам крупных соседей. Их «идентичность» – чаще всего следствие факторов геополитического порядка, как в случае с Приднестровской Молдавской Республикой, но иногда, наоборот, они имеют заметную этническую принадлежность, ощутимую в повседневной жизни.

Косово, провозгласившее свою независимость в 2008 г. и всё ещё не признанное Сербией и рядом европейских государств, в том числе Испанией, являет собой смешанный случай. Население встретило создание этого государства с энтузиазмом, но надежды, связанные с независимостью, не реализовались, и страна остаётся расколотой и коррумпированной.

Проблематичное присутствие на европейской сцене этих государств является одной из особенностей современной Европы⁶².

А сейчас скажем несколько слов о ещё более необычных образованиях, которые называют псевдогосударствами.

Псевдогосударства

Речь идёт об образованиях, которые как бы вообразили себя государствами, придумали свою государственность, но в действительности слабо организованы и не признаны международным сообществом. Эти так называемые «государства» бывают самой разной природы⁶³.

Как правило, большинство этих многочисленных и странных «комнатных суверенитетов» мало кому известны, за исключением их создателей, которые страстно привязаны к своему детищу. Это, например, Республика Соже, или Согезы, на территории французского департамента Ду (провинция Франш-Конте), или Свободная республика за рекой Маас (Мёз) в Бельгии (по названию квартала и острова в городе Льеже), или Республика Данциг в Польше.

Одним из наиболее «настоящих» среди этих виртуальных созданий является княжество Себорга в итальянской провинции Лигурия: его права на независимость закреплены в средневековых документах.

То, с какой быстротой сегодня растёт число выдуманных государств, красноречиво говорит о неудовлетворённости наших современников существующими государственными образованиями. Их появление свидетельствует о глубинных настроениях многих европейцев, и потому не будем их игнорировать или относиться к ним с иронией.

Меньшинства

В международных правовых документах меньшинство обычно определяется как группа лиц, тяготеющих друг к другу на основе религиозных, лингвистических или этнических признаков, и входящая в состав более крупного населения государства, отличного по языку, этносу, религии. Традиционно выделяют несколько категорий. Вначале мы расскажем о той, которую признали раньше других, а именно о религиозных меньшинствах.

Религиозные меньшинства

Казалось бы, эти меньшинства легче всего поддаются определению. Так, в Греции мусульмане являются религиозным меньшинством, как и протестанты во Франции. Но на практике выделить эти меньшинства оказывается значительно труднее, и анализ осложняется многочисленными нюансами. Например, в Венгрии евреи не хотят, чтобы их считали меньшинством, а в соседней Украине на юге от Карпат они требуют признания за ними этого статуса. Многие европейцы возмущены записью «еврей», часто указываемой в официальных паспортных данных некоторых государств Восточной Европы, тогда как эту пометку хотят получить жители тех регионов, где евреи рассматриваются как нация.

Другая проблема связана с религиозными сектами. Например, если считать меньшинствами менонитов и бахаи, следует ли считать ими свидетелей Иеговы или адвентистов, которые во многих странах подвергаются дискриминации (в Германии, в Латвии…)?

Чем объяснить разницу в отношении к этим сектам? Их древностью, симпатией, которую они вызывают? В этом плане среди организаций, защищающих права меньшинств, нет единства. Некоторые (в основном в англоговорящих странах) считают, что надо отказаться от дискриминационных мер в отношении «новых религий», тогда как другие ссылаются на тот факт, что есть «секты», которые нарушают права человека, и что поэтому с ними следует бороться.

Лингвистические меньшинства

Подобным же образом может показаться несложным определение лингвистических меньшинств. Действительно, на их существование давно обратили внимание и давно выделили их в отдельную группу⁶⁴. Речь идёт о сообществах, говорящих на языках, отличных от языка большинства членов социума. Галисийцы в Испании, кашубы в Польше или фризы в Нидерландах являются, к примеру, лингвистическими меньшинствами. Но и здесь при ближайшем рассмотрении ситуация усложняется. Как быть, например, с часто встречающимися ситуациями диглоссии, когда исходный язык постепенно утрачивается? Если носители языка ассимилируются и в процессе ассимиляции постепенно теряют язык, перестают ли они при этом быть членами своей группы? Сорабы, утратившие свой первоначальный язык, продолжают ли они принадлежать к сорабскому меньшинству?

Другая проблема связана с трактовкой диалектов и языков, близких к доминантному. Жители Савойи (которые долгое время говорили на арпитанском, или на франкопровансальском, языке), норманны (говорящие на диалекте северофранцузского языка) или пикардийцы, чей язык явно отличается от французского, – являются ли они лингвистическими меньшинствами Франции, как утверждают некоторые? Эти трудности говорят о том, что даже в случае лингвистических меньшинств достаточно сложно сформулировать их определение.

Национальные меньшинства

Термином «национальное меньшинство» сегодня широко пользуются международные организации. Многие согласны с определением французского юриста Ги Эро: национальное меньшинство – это общность, проживающая на территории какого-либо государства, но не принадлежащая к коренной этничности, чьё имя фигурирует в названии нации; его члены испытывают «чувство принадлежности к другой нации, чем та, на которую опирается государство». Член национального меньшинства по определению чувствует себя чужим в государстве проживания и стремится к отделению для создания собственного государства или к соединению с уже существующими государствами, где его общность доминирует (мадьяры в Румынии). В некоторых случаях национальные меньшинства допускают возможность выделения их в автономии: вспомним пример шведов в Финляндии.

Международные организации употребляют этот термин, в частности, в отношении меньшинств Центральной Европы, которым они гарантируют минимальную защиту.

Этнические меньшинства

Для лучшего понимания термина «этническое меньшинство» следует вначале обратиться к понятию «этнос». После Первой мировой войны им широко пользовались для описания социальных параметров меньшинств. Позднее его взяли на вооружение и исказили антропологи фашистских взглядов. Но до этого этот термин, как правило, служил для обозначения понятий, которые в XIX в. объединялись словом «раса». В 1963 г. в своём труде «Европа этносов» Ги Эро ввёл его в оборот для широкой публики, а в 70-е гг., несмотря на звучащие в нём отголоски расовых теорий, этот термин полностью вошёл в обиход.

По мнению лингвиста Ролана Бретона, в наши дни сосуществуют два определения этого понятия. Во-первых, в узком смысле, речь идёт о «группе индивидов, имеющих общий родной язык», которую лингвисты иногда обозначают термином GLM, или по-русски ГРЯ (группа родного языка). Таким образом, все говорящие на русинском языке могут быть отнесены к этнической группе русинов. Учитывая постоянное сокращение числа носителей этого языка, можно предположить, что существование этого меньшинства под угрозой. Однако это далеко не так; наоборот, члены этого сообщества переживают национальный подъём.

Во-вторых, поскольку этнос может совпадать с лингвистическим меньшинством, некоторые дают ему более широкую трактовку. В соответствии с ней, этнос может быть определён как «группа индивидов, связанных друг с другом комплексом общих черт – антропологических, лингвистических, политико-исторических и т. д., соединение которых образует особую систему <…>, т. е. “культуру”». Из этого определения следует, что утрата родного языка не означает конец принадлежности к этнической группе: ассимилированный окситанец продолжает, таким образом, оставаться окситанцем. Эти разночтения способствовали тому, что термин «этнос» вышел из употребления; при этом мы потеряли удобное для широкого пользования обозначение.

Понятие этнического меньшинства, оказавшееся более устойчивым, чем этнос, основано на существовании языка, отождествляемого с группой, пусть даже в форме пережитка, как это случилось в Ирландии с гэльским языком. Группа может считаться этническим меньшинством, если по факту она – меньшинство, но при этом не имеет развитого национального сознания. Наличие такого сознания делает меньшинство «национальным».

Распространённой подгруппой этнических меньшинств является «этнос без государств», которую А. Л. Сангин удачно определил как «малую общность, которая живёт как изолят и держится за свой язык, на котором, кроме неё, никто не говорит». К этой подгруппе могут быть отнесены такие разные общности, как фриулы, саамы (лапландцы), лужичане (сербы Лужицы), помаки Болгарии, чамиды греческого Эпира или, например, марийцы Урала. Это понятие близко к термину «рассеянного меньшинства», о котором мы расскажем ниже.

Культурные меньшинства

Этот несколько туманный и деликатный для употребления термин возник в начале 60-х гг. в среде межправительственных организаций, которые применяли его за неимением более подходящего понятия. Действительно, существовавший понятийный аппарат не позволял найти категорию для такой группы, как рома, живущей в форме диаспоры, не имеющей ни общего языка (они говорят на нескольких диалектах цыганского языка и на языках народностей, среди которых живут), ни общего вероисповедания. Тем не менее, как известно, они существуют как общность, осознают свою коллективную идентичность и выражают связанные с ней требования. Поэтому была создана новая категория, в которую могут быть включены группы, с трудом поддающиеся описанию с помощью известных терминов: помимо цыган, к ней, среди прочих, можно отнести бахаев и евреев.

Ни в коем случае не следует смешивать термин «культурного меньшинства» с подходом, который распространился в русле «культурализма», введённого в обиход североамериканскими антропологами. Как отмечает Ж. Ф. Байар, «культурализм» абсолютизирует специфику культурных черт, присущих этническим группам, видя в ней сущности, «неколебимо сохраняющиеся в веках». Такое понимание «культуры» предполагает, что в ней присутствует замкнутая на себя постоянная основа, включающая представления, верования, символы. Позднее мы вернёмся к обсуждению этого вопроса.

Меньшинства-призраки

Этим неологизмом мы обозначаем меньшинства, которые не найдёшь в современных справочниках и на картах. Давно исчезнувшие группы, они тем не менее присутствуют в памяти и воображении современных народов.

Здесь уместно вспомнить о жертвах Холокоста, евреях Центральной Европы. Коллективная память и культура сегодняшнего польского общества не могут расстаться с мыслью о трёх миллионах евреев, живших на территории Польши до войны, воспоминание о которых, как призрак, бередит сознание современных поляков.

Помимо этого особенного примера, можно упомянуть и другие исчезнувшие меньшинства. История судетских немцев, изгнанных из Чехословакии декретами Бенеша 1945 г., до сих пор омрачает германо-чешские отношения. Другим примером исчезнувших, но по-прежнему влиятельных групп немцев являются германо-балты Эстонии и Латвии.

Здесь можно было бы также назвать греков Турции и Северного Кипра и турок Греции и Южного Кипра, высланных в соответствии с Лозаннским соглашением 1923 г. и прекращением военных действий между обоими кипрскими государствами в 1974 г.

В список тех, «чьё прошлое не проходит», можно включить и карелов России. В отличие от многих других исчезнувших общностей, эти группы оставили о себе память и не растворились в обстановке коллективного безмолвия и безразличия…

Коренные народы

Понятие «коренной народ» появилось позднее, чем понятие «меньшинство», и оно является ещё более расплывчатым. Тем не менее между этими терминами существует большая разница. «Коренной народ» подразумевает народности, населяющие с незапамятных времён какой-либо район (являющиеся аборигенами) и, в силу различных обстоятельств, сохранившие основные черты традиционного образа жизни. Часто живущие компактными изолированными группами, коренные народы существуют благодаря архаичным видам деятельности (охота, собирательство…), тогда как их интеграция в «современные» общества сопряжена с трудностями или с их нежеланием. По оценкам, сегодня численность индивидов, относящихся к коренным народам, достигает почти 300 миллионов. Что касается Европы, то на её территории только лишь саамы (лапландцы) считаются относящимися к коренным народам.